К стр. 59 и друг.«Мне надо возмездие, иначе ведь я истреблю себя…» «Свобода, свободный ум и наука заведут их в такие дебри, что одни из них, непокорные и свирепые, истребят себя…» Теория такого «самоистребления» изложена была Достоевским в 1876 году, в окт. нумере «Дневника писателя»:

«…В самом деле: какое право имела эта природа производить меня на свет, вследствие каких-то там своих вечных законов? Я создан с сознанием и эту природусознал:какое право она имела производить меня, без воли моей на то, сознающего? Сознающего — стало быть, страдающего: но я не хочу страдать — ибодля чего бы я согласился страдать?Природа чрез сознание мое возвещает мне о какой-тогармонии в целом.Человеческоесознание наделало из этого возвещения[164]религий.Она говорит мне, что я, — хоть и знаю вполне, что в «гармонии целого» участвовать не могу и никогда не буду, да ине пойму ее вовсе, что она такое значит[165], -но что я все-таки долженподчинитьсяэтому возвещению, долженсмириться, принять страданиеввиду гармонии в целом и согласиться жить. Но если выбирать сознательно, то уж, разумеется, я скореепожелаю быть счастливым лишь в то мгновение, пока я существую, а до целого и его гармонии мне ровно нет никакого дела после того, как я уничтожусь[166]— останется ли это целое с гармонией на свете, после меня, или уничтожится сейчас же вместе со мною.И для чего бы я должен был так заботиться о его сохранении после меня[167], -вот вопрос? Пусть уж лучше я был бы создан как все животные, т. е. живущим, но не сознавающим себя разумно;сознание мое[168]естьименно не гармония, а, напротив, —дисгармония: потому что я с ним несчастлив.Посмотрите,кто счастлив на свете и какие люди соглашаются жить?[169]Как раз те, которые похожи на животных и ближе подходят под их тип по малому развитию их сознания. Онисоглашаются житьохотно, но именнопод условиемжитькак животные,то есть —есть, пить, спать, устраивать гнезда и выводить детей.Есть, пить и спать по-человеческому значит наживаться и грабить.Возразятмне, пожалуй,что можно устроиться и устроить гнездо на основаниях разумных, на научно верных социальных началах,а не грабежом, как было доныне.Пусть, а я спрошу: для чего? Для чего устраиваться и употреблять столько стараний устроиться в обществе людей правильно, разумно и нравственно-праведно? На этоуж, конечно,никто не сможетмнедать ответа.Все, что оне могли бы ответить, это:«чтоб получить наслаждение».Да,если б я был цветок или корова — я бы и получил наслаждение.Но, задавая, как теперь, себе беспрерывно вопросы,я не могу быть счастлив,дажеи при самом высшем и непосредственном счастии любви к ближнему и любви ко мне человечества: ибо знаю, что завтра же все это будет уничтожено, — и я, и все счастье это, и вся любовь, и все человечество обратимся в ничто, в прежний хаос.А под таким условием я ни за что не могу принять никакого счастья, — не от нежелания согласиться принять его, не от упрямства какого из-за принципа, а просто потому, чтоне буду и не могу быть счастлив под условием грозящего завтра нуля.Это — чувство, этонепосредственное чувство, и я не могу побороть его.Ну, пусть бы я умер, а только человечество оставалось бы вместо меня вечно — тогда, может быть, я все же был бы утешен. Но ведьпланетанашане вечна и человечеству срок —такой же миг, как и мне. И как быразумно, радостно, праведно и святони устроилось на земле человечество, — всеэтотожеприравняется завтрак тому женулю.И хоть это почему-то там и необходимо, по каким-то там всесильным, вечным и мертвым законам природы, но поверьте, что в этой мысли заключается какое-то глубочайшее неуважение к человечеству, глубоко мне оскорбительное, и тем более невыносимое, что тут нет никого виноватого[170].

И, наконец,если б даже[171]предположить эту сказку об устроенном наконец-то на земле человеке на разумных и научных основаниях — возможною, и поверить ей, поверить грядущему наконец-то счастью людей, —то ужодна мысль о том, что природе необходимо было, по каким-то там косным законам ее, истязать человека тысячелетия, прежде чем довести его до этого счастья, одна мысль об этом уже невыносимо возмутительна.Теперь прибавьте к тому, что той же природе, допустившей человека наконец-то до счастья, почему-то необходимо обратить все это завтра в нуль, несмотря на все страдание, которым заплатило человечество за это счастье, и, главное, нисколько не скрывая этого от меня и моего сознанья, как скрыла она от коровы, — то невольно приходит в голову одна чрезвычайно забавная, ноневыносимо грустная мысль: «Ну что, если человек был пущен на землю в виде какой-то наглой пробы, чтоб только посмотреть, уживется ли подобное существо на земле или — нет?»[172]Грусть этой мысли, главное — в том, что опять-такинет виноватого, никто пробы не делал, некого проклясть, а просто все произошло по мертвым законам природы[173], мне совсем непонятным, с которыми сознанию моему никак нельзя согласиться.Ergo: Так как на вопросы мои о счастьеячерез мое же сознание получаю от природы лишь ответ, чтомогу быть счастлив не иначе, как в гармонии целого, которой я не понимаю и, очевидно для меня, и понять никогда не в силах— Так какприродане тольконе признает за мной права спрашивать у нееотчета, но дажеи не отвечаетмне вовсе —и не потому что не хочет, а потому что и не может ответить —Так как я убедился, чтоприрода, чтоб отвечать мнена мои вопросы,предназначиламне (бессознательно)меня же самогои отвечает мне моим же сознанием (потому что я сам это все говорю себе), — Так как, наконец, при таком порядке,япринимаю на себя в одно и то же время рольистца и ответчика, подсудимого и судьи,и нахожу эту комедию, со стороны природы, совершенно глупою, а переносить эту комедию, с моей стороны, считаю даже унизительным — То, в моем несомненном качестве истца и ответчика, судьи и подсудимого, яприсуждаю эту природу,которая так бесцеремонно и нагло произвела меня на страдание, —вместе со мною к уничтожению… А так как природу истребить я не могу, то истребляю себя одного,единственно от скуки сносить тиранию, в которой нет виноватого».

— Там же, 1876, октябрь. «Приговор».

Достоевскому казалось, что в переданном отрывке им доказано бессмертие души человеческой («если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а коли так, то и самое бессмертие души человеческойсуществует несомненно»,там же, декабрь, курсив авт.). К счастью, идея бессмертия не относится к числу доказуемых, т. е. для нас внешних, нами усматриваемых идей; но благодатно она дается или не дается человеку, как и вера, как и любовь. Нельзя доказать любовь к ближнему, к ребенку своему или — основательность своей радости; еще менее можно, выслушав доказательство, действительно полюбить, начать радоваться. Доказуемо для человека лишь второстепенное, «прочее», чтотакилииначесуществует, — ему безразлично, истина их существования есть для него предмет любопытства. Чтонужноему, чемживон — дано ему с жизнью, как легкие с дыханием, сердце с кровообращением. Есть люди, предназначенные к жизни, — они чувствуют бессмертие души, знают о нем; есть обреченные, без Бога, без любви — они темны к нему. И, кажется, между первыми и вторыми нет общения, и доказательства как средства такого общения — исключены, ненужны. «Я жив, бессмертен; ты этого не знаешь о себе? Итак — умри, мне остается только похоронить тебя!»

1894