1/13 января 1898. Четверг.

С девяти часов Литургия, в соборнем совершении которой участвовало нас трое и четыре японских священника. Проповедь говорил о. Павел Сато. После Литургии обычные поздравления; обед у отцов Сергия и Андроника с кандидатами и другими, говорящими по–русски. Поздравления русских: о. Глебова, Янжула и Чагина, князя Лобанова с супругой. С четырех часов «Симбокквай» в женской школе, с угощением, речами Надежды Такахаси и учениц, «кото» Евфимии Ито и учениц ее.

Сущность речей была — радость прибытия новых миссионеров и приветствие им.

Георгий Мацуно, катихизатор в Хацивоодзи, был; говорил:

— В Обуци просят проповеди.

— Так как в Хацивоодзи теперь новых слушателей нет, то отправьтесь в Обуци и преподайте там учение желающим, но для этого нужно жить там месяц или больше беспрерывно; редкие же посещения бесполезны; а по дальности расстояния (семь ри) часто посещать трудно.

Петр Мисима, катихизатор в Оота, вечером был, — на перепутье в Атами, к больному из Оота, слушателю христианского учения; говорил, что «в Оонума и окрестностях нужен проповедник». Пусть, при досуге, проповедует там.

2/14 января 1898. Пятница.

В шесть часов прозвонил колокольчик встать, и начались обычные занятия по школам, а у нас с Павлом Накаи по исправлению перевода Нового Завета. Только мешали сегодня: во–первых, Петр Мисима привел своего знакомого и слушателя веры в Оота — богатого купца, бывшего «сизоку» (в войне против Сайго потерявшего палец), у которого вчера на станции железной дороги мазурик вытащил сто ен; подарил ему книжек и иконку, ибо очень близок к крещению; во–вторых, некто Александр Филлипович Rowers с супругой Прасковьей Николаевной, родом из Гижиги; оба юные, воспитанные в Владивостоке, заводящие торговое рыбное дело от своей компании в Кобе; едущие по делу рыбному в Хакодате; проезжая чрез Токио и имея несколько часов до отхода чугунки, заехали с чемоданами сюда; показана им Миссия о. Андроником, угощены обедом и отправлены на станцию к трем часам.

Была, в четыре с половиною часа, с новогодним визитом посланница Елисавета Алексеевна Розен, за себя и мужа, который очень был занят и болен простудой.

С шести часов в Семинарии был «Симбокквай», по случаю приезда отцов Сергия и Андроника. Почти до девяти мы втроем просидели там в столовой. Вяло тянулись речи, — наполовину по японскому звучанию, патриотические, наполовину религиозные; было и пение, светское и духовное, — то и другое плохое. Оживили несколько шарады с подарками по жребиям; жребий «необходимое на заре» — выдается мыло; жребий «принадлежность лицемера» — выдается «раппа» (труба)…

3/15 января 1898. Суббота.

Утром в шесть часов — к Обедне, потом обычные занятия.

В двенадцать часов у отцов архимандрита и Андроника собрались к обеду господа Накаи, Хорие, Исикава и прочие — переводчики и редакторы церковных изданий.

Вечером за всенощной на левом клиросе так зарознили, что я позвал в алтарь Дмитрия Константиновича Львовского и велел ему отправить туда Алексея Обара, после чего до конца службы пели отлично; регент левого хора, Иннокентий Кису, — и малоспособный, и лентяй.

О. Андроник сегодня начал изучение японского языка с учителем; первою учебною книгою служит молитвослов (сёокитоосё), учителя диакона Стефана Кугимия.

4/16 января 1898. Воскресенье.

Проливной дождь, когда звонили к Обедне, оттого христиан в Церкви, кроме учащихся, совсем мало было.

После Обедни о. Фаддей Осозава зашел и говорил, что исповедал и приобщил святых тайн больного при смерти Павла Оои (Кенторо); болен тифом, и врачи говорят, что жизнь в опасности. Жена у него сошла с ума, и он взял наложницу, от которой имеет уже двух детей, — старшего крещенного; приобщаться поэтому ему не следовало в обыкновенном состоянии; но смертная опасность извиняет допущение к таинству. О. Фаддей говорит, что приносил покаяние он так искренно, что от слез и плача почти не мог говорить. Сказано о. Фаддею, что если Оои выздоровеет, то тем не менее должен подлежать отлучению от Святого Причастия еще по крайней мере на семь лет. Собственно, оказать снисхождение ему и можно бы: жена в неизлечимом умопомешательстве; но пример его послужил бы к соблазну других, тем более, что он такое заметное лицо, известное на всю Японию.

Отцы архимандрит Сергий и Андроник и сегодня разделили хлеб–соль с гостями: о. Алексеем Савабе, диаконом Павлом Такахаси, иподиаконами, регентами и прочими. Потом в библиотеке выбрали книги, необходимые для первоначальных занятий здесь. —

Вечером обычные занятия.

5/17 января 1898. Понедельник.

Из Одавара христианин Михаил Кометани был; увидел я его в канцелярии:

— Не имеет ли что сказать мне? — спрашиваю.

— Как же; говорить о Церкви.

— Пожалуйте ко мне. — Привел его к себе, усадил. Начинает:

— Христиане никак не могут примириться с о. Петром, а еще больше удаляются от него, потому что он христиан ненавидит, злословит, к ним не идет…

— Несколько раз был у меня о. Петр по поводу своей размолвки с христианами и никогда не хулил христиан, не выражал к ним ненависти, а только печалился.

— Нет, он ненавидит нас. — И так далее. Видя, что чем дальше в лес, тем больше дров, я перестал говорить о сем предмете.

[Пропуск в оригинале]

7/19 января 1898. Среда.

В три часа назначена была свадьба катихизатора в Хондзё Иоанна Ямагуци с Юнией Моки, молодой христианкой из того же прихода; но собравшиеся в Собор христиане и родные приобщали их до пяти часов; в первый раз такая неаккуратность в сем деле; какая причина, еще не знаю.

О. Алексей Савабе был; просил квартирные для прихода Ёцуя, в то же время говорил, что приход этот, лучший из его приходов, опускается, ибо Иоанн Като, считающийся ныне катихизатором сего прихода, молод и слаб для него.

— Я вам давно велел поместить в этом приходе Фому Исида, лучшего из ваших катихизаторов, живущего теперь в загоне у вас, на окраине города; отчего же вы не слушаетесь?

— Христиане в Иоцуя говорили, чтобы оставить там Като.

— Вы должны руководить христианами, а не слушаться их в сем деле; и зачем же вы слушаетесь христиан, а не слушаетесь меня? — И так далее. Он уверял сначала со смехом, потом как будто собираясь плакать, что не слушается меня. Но ничего путного из всяких разговоров с такими людьми не выходит; пусть себе служат, насколько позволяет им их своенравие; могли бы работать на все пять талантов; коли четыре в землю зарывают, не слушаясь никаких резонов, — их дело; можно терпеть их за службу хоть на один, ибо лучших людей нет.

8/20 января 1898. Четверг.

В час пополудни была свадьба смотрителя «Сингакко» Иоанна Сенума, кандидата богословия, с Еленой Ямада, воспитанницей и потом учительницей нашей женской школы. Но в Собор, на богослужение бракосочетания, из женской школы пришли для пения только ученицы второго и третьего класса, и то потому сии присланы были, что я вчера просил Анну Кванно прислать певчих; больше — ни учительниц, ни старших учениц, ни младших. И никого из женской школы не было. Это — протест женской школы против неодобрительного поведения Елены Ямада; больших проступков за ней нет, девушка она честная, в смысле девственности (иначе и не то было бы!), но кокетка порядочная, — к счастью, единственная в сем роде между христианками; многие за нее сватались (я знаю восемь человек; некоторым она прямо отказывала, иных водила за нос и потом отказывала, особенно возмутителен последний ее поступок с братом учительницы Надежды Такахаси, Григорием, переводчиком у русского морского агента; совсем дала обещание выйти за него; долго была с Надеждой — точно родная сестра; и вдруг, когда посватался Иоанн Сенума, отказала. Извиняют ей даже и это, но зачем солгала при сем? «Родители не позволяют, — отец говорит, что я должна выйти за приемыша в дом», — и так далее. И вознегодовали все, и правы! Очень жаль, что все это так!

9/21 января 1898. Пятница.

Игнатий Мацумото, два года бесплодно проживший в Курури, своем родном городе (где обещал успехи), перемещается в Омигава, где был Яков Томизава, воспитанник Семинарии, немало лет без всякого плода состоявший катихизатором и, к счастью, недавно освободивший Миссию от непроизводительных расходов на него. — Был, чтобы получить благословение на перемещение (заранее условленное у нас с о. Фаддеем), принес в подарок сушеные «каки» от своей матери, предложил купить у него две русские книги, приобретенные им где–то в лавке за пятьдесят сен, — получил за все это от меня три ены; завтра придет, чтобы попрощаться и взять брошюрки для перевода с русского на японский во благо Церкви.

Илья Накагава, катихизатор в Каннари и прочих, прибывший с разрешения своего священника сюда на свадьбу сестры своей жены, Юнии Моки с Иоанном Ямагуци; был; чтобы попросить прибавку к содержанию. Но получает пятнадцать ен; прибавил я только одну ену, и пятьдесят сен на квартиру; больше — было бы в обиду всем прочим катихизаторам, а всем прибавить нельзя.

10/22 января 1898. Суббота.

Заштатный священник о. Оно из Оосака пишет в частном письме секретарю Сергию Нумабе, что Церковь там совсем пришла в упадок; на праздник Рождества Христова в Церкви было не более двадцати человек. — Священник Сергий Судзуки, значит, не годится для Оосака, и его непременно нужно убрать оттуда; недаром христиане давно уже просят переменить его; совершенный ребенок он, совсем неспособный к управлению церковию; «никакого совета и никакого руководства от него по церковным делам», как выражаются христиане, хотя он отличный проповедник с кафедры. Но кого туда? Мучительный вопрос! Совсем нет людей для поставления во священники…

Мирон Сео, гувернер семинаристов, сегодня приходит и заявляет:

— Иоанн Момосе выходит из Семинарии.

— Он поступает в приемыши, и ему нужно научиться «дзицугёо» (практическому занятию, или ремеслу).

— Ладно! — ответил я.

И что мог ответить иначе? И отец, и сын бессовестно надувают; отец просил шесть лет тому назад принять сына в Семинарию и дал письменное свидетельство, что вполне отдает его на служение Церкви; сын, поступив дрянным, крайне хилым, сопляком, был воспитан и взращен за счет Церкви; молоком отпаивал я его годами, ибо был он такой худой и мозглявый. Мои заботы увенчались успехом: юноша вышел крепкий и здоровый; в будущем году кончил был курс; учился порядочно, вел себя хорошо; и наперед радовался я, что вот выйдет хороший слушатель Церкви. Но и отец, и родные, как видно, обрадовались, что церковные хлеба возымели чаянное действие — и прощай все честные обещания! Украли сына, украли у себя доброе имя, пресекли, быть может, себе путь ко спасению! Но неправ и сын; он в летах; он мог возразить и настоять, чтобы честно было поступлено относительно его. Куда! Та же мякина, ветром воздымается с поля Христова! Сотвори, Господи, милость, чтобы не унесена была она мирским дуновением в ад!

Но вот тут и находи служителей Церкви! Самая последняя дрянь ползет в наши школы; и лишь только из этой дряни начинает возникать, под влиянием христианских попечений, что–нибудь надежное, как его и украдут.

А можно ли защититься против этой бессовестности? Никак! Деньги за воспитание потребовать? Скажут «хе» и, отвернувшись, зальются хохотом. Жаловаться? Одному Богу только! Ему и жалуюсь.

11/23 января 1898. Воскресенье.

Целый день дождь; в Обедне было совсем мало, хотя мы служили ее большим собором; и почти беспримерный случай — проповеди не было. Вчера вечером Петр Исигаме приносил мне для просмотра свою приготовленную проповедь, но на неделю Закхея, а она будет лишь в следующее воскресенье. К сожалению, во время чтения вошел иподиакон Моисей Кавамура и заметил, что проповедь не на завтрашнее Евангелие; Исигаме ошибся в расчете недель. Если б не Кавамура, то проповедь сегодня сказана была бы, хотя и не на чтенное Евангелие; и кто бы взял во внимание несообразность? Ныне же, благодаря неуместной аккуратности одного и неаккуратности другого, Церковь осталась без проповеди. Оно бы и не беда, но этой Церкви подражают другие, — пожалуй, и везде станут небречь проповедью в Церкви, — ныне же пока этого нет. Потому Петру Исигаме, явившемуся после Обедни с извинением, сделан выговор с замечанием, чтобы вперед такой неаккуратности не случалось.

Ныне день рождения о. архимандрита Сергия, о чем он упомянул за обедом. Кажется, и он, и о. Андроник будут именно теми хозяевами и господами дела, которых так долго ожидал.

[Пропуск в оригинале]

…он, при своих талантах, как можно скорей овладел письменным японско–китайским языком и вышел на писательскую арену здесь — в защиту истинной христианской веры и в проповедь и распространение ее. Като и прочие сего рода писатели–атеисты ныне блядословят с апломбом; пусть о. Сергий станет против них и заградит им уста… Словом, надежд на будущее много, нужно поскорей добыть высокой учености наставника японско–китайского языка о. Сергию; с о. Романом Циба, с которым он читает Служебник, ему положительно нечего делать.

15/21 января 1898. Четверг.

Моисей Касай, катихизатор в Акуцу, пишет, что христиане Акуцуку справляли десятилетие своей Церкви: сотворили молитву (и о. Тит был там), говорили много хороших речей, угостились, чем Бог послал: по слышанным речам он начертывает, как началась и развивалась Церковь; первым христианином, потерпевшим много гонений от язычников, был Иноуе (так настойчиво ныне просящий принять дочь его в Женскую школу); другие христиане тоже немало потерпели неприятностей, но благодать Божия помогла им стоять крепко, и они, наконец, приобрели уважение от окружающих язычников, и так далее. Все это так, и очень хорошо; но как же эти самые христиане, по словам Моисея Касай, оказываются совершенными невеждами в вероучении? Скверная черта у катихизатора, коли он старается обругать своих предшественников, несмотря на видимые заслуги их.

Даниил Хироока, катихизатора в Токусима, пишет прежалостное письмо: отец чуть жив, жена лежит, сам болен; как тут выключить его из катихизаторов, когда добрый человек посовестится и собаку больную выбросить со двора? Ровно ничего не делает для Церкви, без всяких предварительных заслуг — а содержание получает; написал я было о. Павлу Косуги: «пусть–де Даниил ищет другой службы» — и вот ответ. Поди тут разбирай, что должен делать: и церковных денег, идущих именно на проповедь, жаль, и страдающего человека жаль. Э, на бедных и сирых Господь, наверное, поможет! Пусть Даниил останется катихизатором.

16/28 января 1898. Пятница.

Из «Иннай», в Акита, просят непременно послать им для проповеди Илью Накагава. К счастью, сей еще здесь. Сегодня я призвал его и советовался, что он, откровенно, по душе, находит более сообразным с волею Божией: оставить (на время) свою Церковь и идти для основания (если Бог поможет) новой, или наоборот? Он, не долго думая, ответил, что находит более желательным идти. На этом и порешили. Пусть сосед его, катихизатор в Вакаяма, Ефрем Ямазаки позавидует его христианам в Каннари, Эбидзима и Ивагасаки, — Илья же отправится в Иннай и будет там все время, пока селянам есть совсем свободное время слушать проповедь; в продолжение сего он может преподать желающим все вероучение и, если в результате окажутся желающие крещения, призвать священника преподать оное; так и будет — Богу изволяющему — положено основание новой Церкви, о которой уже будет попечение на следующем Соборе.

Из Оцу Судзуки и Николай Гундзи прислали прошение (согласно моему внушению при недавнем свидании с Судзуки), чтобы Гундзи, пока окончательно выздоровеет, был назначен помощником проповеди Иоанна Судзуки, что даст ему возможность и лечиться родным воздухом, и быть полезным Церкви, ибо не настолько болен, чтобы не мог проповедовать. В ответ послано содержание Гундзи на второй месяц.

17/29 января 1898. Суббота.

Послано письмо о. Иову Мидзуяма, в ведении которого состоит Илья Накагава, чтобы он опустил Илью в Иннай, а также, чтобы написал Ефрему Ямазаки заведовать временно приходом Ильи. Письмо о сем Ефрему от меня вложено в пакет к о. Иову, чтобы он переслал вместе с своим письмом ему; ибо писано о. Иову вообще, что сделаны вышеозначенные распоряжения касательно Ильи и «Иннай» в предположении, что о. Иов не найдет ничего против сего; если же бы, сверх чаяния, у о. Иова нашлись очень серьезные препятствия к тому, то распоряжения могут быть и отменены.

О. Павел Савабе принес прочитанные им, как цензором, тетради Емильяна Хигуци — толкование на Послание к Коринфянам — лекции в Семинарии, приготовленные для печати. И раскритиковал же о. Павел их! На двух тетрадях налеплено больше сотни бумажек. Кстати случился здесь и Емильян, я позвал его, чтобы о. Павел лично объяснил ему свои замечания. Как ни скромно говорил о. Павел, но критика для ученого профессора выходила очень тяжелая, а сердиться он не мог, ибо очень уж справедлива. Я сам следил за замечаниями и дивился только мягкости о. Павла и дерзости Емильяна, хотевшего пуститься в печать с таким несообразным сочинением. Обещался он исправить.

О. Павел Савабе спрашивал, если ему служить здесь, то где стоять? Я ответил, что «после о. архимандрита Сергия, пред о. Андроником, ибо хотя и есть правило имеющим ученые степени иереям стоять выше не имеющих, но здесь исключение; я уже говорил о. Андронику, что о. Савабе будет стоять выше его»…

После всенощной о. Семен Юкава приходил изъяснить:

— Общество «Дзикиу» («самосодержания» — церковного, основанного самим о. Семеном) покупает дом, в котором я ныне имею квартиру (на которую выдает ему Миссия шесть с половиною ен в месяц).

— Поздравляю! Вот, значит, общество и достигло в некоторой степени своей цели: теперь квартира у вас будет своя — церковная, и Миссия освободится от платы за нее.

— К–ха, к–ха! Не так. Обществу нужно собрать две тысячи, чтобы обнаружить деятельность в пользу Церкви; теперь же у него только триста ен, за которые и покупается этот дом.

— Но он будет церковным; стало быть, его употребление под квартиру священника — самое прямое его назначение.

— Но он может быть употреблен и под квартиру кого–либо другого за плату в пользу «Дзикиу–квайся»; только мне в таком случае пришлось бы искать другую квартиру и расходоваться на переборку; так не лучше ли мне оставаться на сей квартире, как бы в чужом доме, и получать две уплаты за нее, тоже шесть с половиною ен, что ныне идут от Миссии?

— Господь с вами, получайте! Только не распространяйтесь об этом в разговоре с другими, чтобы не послужило это соблазном для других…

18/30 января 1898. Воскресенье.

Проговорили мы сегодня втроем — о. архимандрит Сергий, о. Андроник и я — почти полдня: за обедом, с двенадцати часов, потом у меня за чаем и на прогулке до шести часов. Я расспрашивал их, как состоялось их определение в Миссию; оказалось, что о. Сергию в Грецию совсем не писали, как я просил Победоносцева, и не спрашивали его согласия, а приехал он в Россию случайно, и тут в Синоде Саблер сказал ему, что желательно его в Японию. Он принял предложение и отрекомендовал еще о. Андроника, которого прямо и назначили по его указанию. Видно, что Промысл Божий все строил. Да будет же благодарение Господу, и да соделает Он в них истинных делателей нивы Его здесь!

19/31 января 1898. Понедельник.

Расчетный день, унесший почти ровно три тысячи ен, — такая ныне дороговизна на все!

Для о. архимандрита Сергия наняли учителя японского языка, кончившего курс в Университете по литературному факультету, чтобы учил о. Сергия правильному японскому словосочинению.

20 января/1 февраля 1898. Вторник.

Был из Хакодате Евграф Кураока (рожденный и возращенный на миссийских хлебах, ибо сын миссийского дворника в Хакодате, и учился здесь в Семинарии, пока взяли в солдаты), и уж он–то честил Хакодатскую Церковь! «Дошла она до последней степени упадка; о. Петр — невозможный из подлецов, ибо–де с плутом Симода утаил для себя две рыбные ловли, добытые на Сахалине; никто не ходит в Церковь из–за него», и так далее. Я молча слушал. Отчитавши Церковь, он начал отпевать Иосифа Окудани, служившего там учителем церковного пения и ушедшего с церковной службы именно из–за Евграфа, как сам же Евграф и говорит. Потребовал Евграф, чтобы Окудани ввел четырехголосное пение в Церкви. «Не могу», — говорил Окудани. «Можешь, только по скромности так говоришь», — твердил ему Евграф, и своим преследованием и ругательствами довел того до бегства с церковной службы. Слышал я об этом отчасти и прежде, но ныне Евграф сам все это выложил предо мною в собственно личном долго длившемся и весьма самодовольном рассказе, — Что ему ответить было? Что он негодяй? К стене горох! Одно религиозное воспитание сдерживает его, иначе давно уже вышел бы из сего человека кандидат на тюремную стипендию. Такого грубого и злого японца редко можно встретить. Все бы ему ругать и в прах разбивать!.. Хотел он еще и дальше что–то злословить, но я, налив ему стакан чаю и поставив коробку бисквитов, молча ушел в другую комнату и занялся чтением…

Между тем этот Евграф прибыл сюда главное затем, чтобы жениться на воспитаннице нашей Женской школы Матроне Хиротате, которую когда–то маленькой, почти голой от бедности, девчонкой я взял в Сендае для воспитания здесь, и воспитывалась она на полном церковном содержании, кончила курс в прошлом году и ныне состоит учительницей в школе. Жаль эту кроткую девушку отдавать такому грубому человеку, но сговорился он уже и с матерью ее, и с ней: все и они в полном согласии на то, — я ничего другого сделать не могу, как дать благословение. Дал еще сегодня и двадцать ен на платье невесте; в будущее воскресенье будет венчание, и да пошлет им Господь счастье, смягчив сего грубого человека скромностью его юной сопутницы жизни!

21 января/2 февраля 1898. Среда.

О. Тит Комацу, из Уцуномия, спрашивает, можно ли повенчать свадьбу в мясопустное воскресенье, двадцатого февраля? Молодой христианин из Хоккайдо ныне там выбрал невесту–язычницу; ее готовят к принятию христианства, и раньше трудно приготовить, оставить же свадьбу до после Пасхи нельзя — ему нужно спешить к своему делу в Хоккайдо.

Отвечаю: «Нельзя, ибо с вечера сего воскресенья уже начинается пост; пусть устроят бракосочетание в один из дозволенных Церковью до сего воскресенья».

Ученик Семинарии второго класса, Лука Ватанабе, отправлен, по болезни, домой.

22 января/3 февраля 1898. Четверг.

Положительно нечем отметить день, кроме того, что все идет своим порядком: у меня — монотонное дело — поверка одинаковости перевода по всему Новому Завету; дошли до слова «вера»; у о. архимандрита Сергия занятия с новым учителем — «бунгакуси», кажется, очень удачно найденным; у о. Андроника занятия по языку с диаконом Кугимия и прилежное заучивание слов. Из Церквей замечательных писем нет.

23 января/4 февраля 1898. Пятница.

То же, что вчера. Отметить разве замечание Павла Накаи (во время нашего стакана чая на середине занятого времени), что против Иоанна Сенума возбуждается все более и более негодовательных речей.

— За что?

— Что женился на Елене Ямада.

— Да чем же он виноват? Он полюбил ее, посватался, она согласилась, он взял законным браком, — что тут дурного?

— Если бы в лавке вещь, сторгованную одним, взял другой, то хорошо ли это?

— Не хорошо; впрочем, не со стороны берущего, а со стороны отдающих. Но брак — не покупка сапог или платья; брак имеет значение не только на всю жизнь, но и на вечность, — на детей, дальнейшее потомство — в века; как же можно тут мешать свободному выбору? — И так далее, — резоны понятные и высказанные, пока выпит был стакан чая; но мне странным показалось, что даже Накаи смотрит на брак, как на покупку платья…

24 января/5 февраля 1898. Суббота.

Катихизатор в Маебаси, Александр Кураока, прибывший на имеющую быть завтра здесь свадьбу своего брата Евграфа, рассказывал про Церковь в Маебаси, что — в цветущем состоянии; новых слушателей только трое, но христиане все блюдут веру, охладевших (будто бы) нет; о. Морита каждое воскресенье служит Обедню; христиан бывает человек шестьдесят; Павел Оонума, учитель пения, занимается и проповедью, жена его Лукина (хорошая воспитанница нашей Женской школы) очень помогает мужу по Церкви — и в пении, и в женских собраниях, и в обращении с христианами. Протестанты, сравнительно с нашей Церковью, совсем слабы там, несмотря на то, что и иностранные миссионеры там, и школу завели. Католиков почти совсем не видно; у них, быть может, до десятка христиан всего.

25 января/6 февраля 1898.

Воскресенье мытаря и фарисея.

До Литургии было крещение пяти взрослых, слушавших учение у Иоанна Катаока. О. Фаддей засвидетельствовал, что приготовлены они отлично. Значит, Катаока, почти уже исключенный из катихизаторов за бездеятельность, когда был в провинции, за глазами, может хорошо служить Церкви, если за ним присматривать. Вероятно, то же можно сказать о большей части наших катихизаторов, рассеянных по Японии и пребывающих без призора, а потому почти совсем бесплодных (ибо какой же призор со стороны слабых японских священников, самих нуждающихся в призоре не меньше катихизаторов?!).

После Литургии была у меня, между другими, из Уцуномия жена умершего часовщика Якова Нагасава, с ребенком на руках, родившимся уже после смерти мужа, в сопровождении шестнадцатилетней дочери — старшей из детей, которых всего семеро; торговлю часами она не опустила; кроме детей, пять человек у нее часовых мастеров и приказчиков; при всем том женщина, видимо, благочестивая, обыкшей рукой творящая крестное знамение; «сегодня была на настоящей церковной службе», — выразилась она о Литургии, за которой не опустила приобщить своего ребенка. О Церкви в Уцуномия не скрыла, что в упадке.

В три часа было в Соборе бракосочетание Евграфа Кураока с Матроной Хиротате; пел полный хор, ибо невеста — учительница и лучшая доселе из дискантов в хоре; он — когда–то ученик Семинарии; народу в Церкви — христиан и язычников — полсобора; хорошо, если бы на другие службы собиралось столько же.

Вечером Иоанн Сенума, инспектор Семинарии, вернулся из свадебного путешествия с своей супругой Еленой, бывшей Ямада.

26 января/7 февраля 1898. Понедельник.

Иоанн Катаока отправился в деревню на проповедь; говорил: «Обещал это некоему Судзуки (в Кисарадзу), человеку влюбленному в свою местность». О. Фаддей представил и просил о сем. Пусть. Но едва ли из Катаока за глазами будет что–либо путное.

Николай Абе, катихизатор в городе, поселился опять здесь, в школе, на хлеба; просил вчера прибавки содержания, — не хватает–де и на добрую пищу; лицо его, похудевшее после того, как он вышел после прошлых каникул на проповедь, возбудило жалость; и я сказал, чтобы, если о. Фаддей, его священник, не находит к тому препятствий, поселился он здесь и питался, получая восемь ен своего катихизаторской) жалованья. О. Фаддей препятствий не нашел.

Какая–то Mrs Macdonald, — 4 Tsukiji, Tokio, — просит позволения для каких–то двух ladies–путешественниц осмотреть нашу Церковь и школы. Отвечено: милости просим с часу до пяти в какой угодно день.

27 января/8 февраля 1898. Вторник.

Иоанн Ямагуци, катихизатор из Хондзё, в Токио, приходил просить на квартиру, — христиане–де не в состоянии платить; обязан я прибавку на столько, сколько они не в состоянии. Жаловался он также, что христиане обязались давать ему ежемесячно от себя сорок сен, но вот уже пять месяцев не дают ни сена; возместил я ему неоплаченное христианами. Жаль бедных катихизаторов! И без того скудно их содержание, а тут и из этого тянут! И пусть бы не могли христиане! «Могут», — говорит он.

Вечером я приостановил занятия с Накаем по исправлению перевода Нового Завета, чтобы справить отчеты в Россию.

28 января/9 февраля 1898. Среда.

Стрех утра до половины одиннадцатого ночи — исключительное дело — перевод расписок и переложение японских цен на русские.

29 января/10 февраля 1898. Четверг.

То же занятие. — Выпал большой снег, так что вид из окон сделался совсем русским. — Вечером была всенощная, по случаю завтрашнего японского праздника «Киген–сецу».

30 января/11 февраля 1898. Пятница.

С восьми часов Литургия, после которой благодарственный молебен с о. архимандритом Сергием во главе, читавшим Евангелие по–японски. Я, боясь простуды, сидел дома за отчетами.

После обеда был Павел Наканиси, из Вакканай в Хоккайдо, — лучший из тамошних христиан; говорил, что наша Церковь, состоящая из семнадцати домов, стоит крепко; катихизатор трудится; у протестантов — почти нет ничего; у католиков — совсем ничего. Наканиси получил позволение разрабатывать каменный уголь в горе, шести ри от Вакканай.

31 января/12 февраля 1898. Суббота.

Днем был из Саппоро Александр Абе, младший брат умершего бывшего катихизатора Якова Саваде; приходил вместе с сыном последнего, Павлом, ныне катихизатором в Коодзимаци. Александр — очень усердный христианин, о чем я слышал и прежде, когда он жил в Сиробеси и просил туда проповедника. Ныне он перешел в Саппоро и там открыл свое кузнечное производство; ревностно помогает там и Церкви; недавно Церковь в Саппоро выписала гробный покров, а ныне еще заказала Андрею Аменомия выносной крест; на то и другое издержано пятьдесят ен, и половина сей суммы — пожертвование Александра. С ними приходил Яков Насукава, здешний христианин, живущий в Синагава, чиновник по званию, тоже усердный верующий; недавно в Синагава окрещено одно семейство, им наученное христианству; И он очень занят мыслью основать Церковь в Синагава; я снабдил его книгами.

Всенощную служил сегодня о. Андроник — первая его служба на японском языке, очень тщательно приготовленная им: почти нигде никакой ошибки в произношении, только очень скоро говорил и читал, что со временем исправится, и голос слабый, вероятно, не достигающий и половины собора; должно быть, тоже исправится. По всему видно, что человек сей — великая надежда Японской Церкви. Помоги Бог ему!

1/13 февраля 1898. Воскресенье сына.

После Обедни Матвей Нива, бывший катихизатор, привел учителя математики из Эцинго, на вид невзрачного старика, но сделавшего какие–то математические изобретения, одобренные Министерством просвещения, предлагающим ему якобы прямо за оные степень «хакасе» (магистра нации); но он не желает этой награды, а хочет только популяризации своего изобретения, для напечатания которого и живет ныне в Токио. Учится у Якова Тоохей вере, которую намерен распространять между учениками, а оных у него, по словам Матфея Нива, шесть тысяч. Может, во всем этом велеречии и есть что–либо путное. Дал учителю Катехизис; обещал, по усвоении им его, дать и другие книги.

Дал много книг тоже зашедшему от Обедни вчерашнему посетителю Александру Абе; у этого, вероятно, не будут бесполезны.

В два часа было в Соборе венчание катихизатора Ильи Яманоуци с Марией Фукуда, девушкой из города, внучкой престарелой бабушки, сиротой. Благослови их Бог!

Пред вечерней были русские посетители — служащие на пароходе Добровольного флота «Воронеж», ныне в Иокохаме, зафрахтованном для доставки угля на наши военные суда в Порт–Артур. Некоторые из них потом были на всенощной.

2/14 февраля 1898. Понедельник.

Праздник Сретения Господня.

На Литургии в Соборе были какие–то русские; должно быть, с парохода «Воронеж». Не поспели к ней, но после просили о. Андроника отслужить им молебен в Соборе люди из команды «Воронежа».

После Литургии были у меня «гиюу» — старосты Церкви Канеда; двенадцать их вновь избрано; десять было налицо. Я угостил их чаем в классной внизу; жаловались, что Церковь в упадке; спрашивали, нет ли средств поднять ее? О. архимандрит Сергий обещался посетить в сопровождении старост каждого в его округе всех христиан прихода Канеда, всего около восьмидесяти домов; старосты уверяют, что это оживит христиан. Дай Бог!

Mr. Macdonald с другой американкой были: показал им Церковь, школы и библиотеку.

Петру Исикава толковал составить окружное письмо к священникам, катихизаторам и всем христианам, чтобы доставили сведения о начале своих Церквей и всем интересном в них для предполагаемой книги истории Православной Церкви в Японии, имеющей появиться, если Бог поможет, к концу сего столетия.

3/15 февраля 1898. Вторник.

Илья Сато из Одавара пишет, что о. Петр Кано вновь раздражил христиан по поводу погребения сестры Михаила Кометани: добивался, чтобы сам Кометани просил его погребать, отказываясь на зов посланцев его. Если это правда, что о. Петр глуп и зол, и нельзя защитить его от нападок христиан, — и не знаю я, что с ним делать? Куда его? И кого в Одавара? Вразуми и помоги, Господи!

4/16 февраля 1898. Среда.

Из «Нагано–кен Такай–гоори Хотака мура» два язычника просятся в школу; «желают–де потом и распространять христианскую веру». Послано письмо их к Титу Накасима, катихизатору в Нагано, а им написано, что до поступления в школу они должны сделаться христианами, и приложен адрес катихизатора.

Игнатию Мацумото, ныне катихизатору в Омигава, недавно дано пять избранных религиозных брошюр для перевода. Просит лучших.

Японская привередливость! Написано, — пусть переводит это; брошюры весьма назидательные.

Был с визитом капитан парохода Добровольного флота «Воронеж» Константин Иванович Шишмарев и привез огромный ржаной хлеб в подарок, — мол, «русская пища на чужбине — редкость». Верно!

5/17 февраля 1898. Четверг.

Писанье отчета. Рассылка содержания служащим. — Из Одавара был христианин (крещенный мною двадцать три года тому назад) — не из очень немирных, но тоже не одобряет о. Петра за бездеятельность, враждебность к людям и прочее. Недавний отказ о. Петра идти к Кометани отпеть сестру без письменной просьбы его подлил масла в огонь вражды к нему христиан.

6/18 февраля 1898. Пятница.

Счеты и отчеты: пасмурная погода; домашние разговоры, из которых, между прочим, явствует, что о. Сергий обладает отличными способностями к изучению японских знаков; уже свободно читает служебник на японском.

7/19 февраля 1898. Суббота.

Рано утром получена была телеграмма из Асикага: «Опасный больной, скорей священника». Так как о. Тит, которому подведомо Асикага, в путешествии по Церквям, — и где его искать, — то немедленно отправлен отсюда о. Роман Циба, который, по прибытии, дал телеграмму: «Никакого опасного больного нет; просят разрешения на браковенчание». Странное обстоятельство: обман или недоразумение? Во всяком случае, так как здесь известно было заранее, что в Асикага свадьба затевается, то разрешение послано.

Фома Михара, кончивший к прошлым каникулам курс в Семинарии и болевший дома, в Вакуя, доселе, явился выздоровевшим и готовым на службу. Пошлем его в Хамамацу. Если окажется действительно здоровым, то, вероятно, будет хорошим служителем Церкви: умен и развит, по нравственности — беззазорен. О Церкви в Вакуя говорил, что не в цветущем положении она. Катихизатор Ераст Миясина — «всем бы хорош, только не любит говорить». (Проповедник–то?)

[Пропуск в оригинале]

10/22 февраля 1898. Понедельник/

За ночь выпал снег. Целый день был сильный ветер с дождем.

Из Гундоо Павел Курибара был; говорил, что христиане там верно хранят христианство, но жаловался, что нет катихизатора расширить пределы Церкви; язычники же, желающие слушать учение, есть. Кстати, тут же случился и катихизатор, которому подчинено Гундо, Георгий Мацуро, вернувшийся из Каназава, по погребении своего отца, христианина, умершего на пятый день по его прибытии на известие о болезни отца; живет он все время в Хацивоодзи, изредка только и на самое короткое время посещая Гундоо. Наказывал я ему сегодня — на время, пока сельским жителям совершенно свободно слушать проповедь (а такого времени, то есть до начала сельских работ, теперь еще месяца два) поселиться в Гундо и оттуда повременно посещать Хацивоодзи, где теперь желающих слушать учение у него не имеется.

11/23 февраля 1898. Среда.

Построечный отчет с нескончаемыми счетами, пересчетами и проверками и все–таки неразрешенным недоумением — куда подевались сорок сен? — Окончание рассылки содержания. — По обычаю, с завтрашнего дня Масленский отдых учащимся. — Отцы Сергий и Андроник продолжают посещать христиан.

12/24 февраля 1898. Четверг.

Утром был из Хигата молодой христианин Лука Ватанабе; говорил, что «катихизатор Павел Оокава болен глазами ныне, вообще же трудится, христианами любим; но мало его для тех мест: Хигата, Казава и Вакуцу. В Хигата хорошо поместить Моисея Касай, отца и предков которого очень уважали и до сих пор уважают там». Об этом нужно подумать на Соборе. При речи о том, что у Оокава, кроме двух дочек здесь в школе, дома еще четверо детей, я стал убеждать Луку помогать ему и чтобы прочие христиане делали тоже; но он и договорить мне не дал: «Помогаем, — всякий, кто чем может, помогает; об этом нам и о. Борис всегда толкует»… Стало быть, мои письма к священникам, чтобы убеждали христиан помогать катихизаторам в содержании, не совсем тщетны.

О. Павел Косуги пишет, что хорошо поместить Игнатия Канан в Маругаме; он был там, нашел одного христианина и желающих слушать учение, которые очень просят его туда; в Инеда же, где ныне Канан не имеет ни одного слушателя, перевести Даниила Хироока; быть может, новый катихизатор, пришедший с новою ревностью, возбудит ревность; Даниил очень просится туда, равно как Игнатий — в Маругаме. Я ответил согласием и послал обоим деньги на дорогу.

Роман Фукуи из Маебаси пишет, что Исикава, сделавший, что мы вот посылаем катихизатора туда, сам едва ли воспользуется сим случаем ко спасению; его там давно уже нет; он в Токио, но здесь его не слышно и не видно.

Из деревни Уено, округа Накагоори, недалеко от Мито, пишет язычник: «Отец мой умер: он был вашей веры; как хоронить его по ней? Скорей известите». Письмецо его тотчас же послано к Фоме Оно, катихизатору Мито, чтобы поспешил в ту деревню, узнал имя умершего и помолился о нем, а также известил сюда, чтобы отпеть его, или же о. Титу (путешествующему ныне по Церквам), чтобы он отпел. Пишущий упоминает, что и сам желает последовать вере отца. Дай Бог, чтобы это совершилось во спасение его и дома!.. Так–то разбросаны наши христиане, точно овцы по дебрям! А что делать? И кого винить? Мы здесь впервой узнаем о существовании сей деревни в Накагоори; и по картам никак не могли найти ее, даже и не знаем, ближе ли она к Мито, или к Оцу, а что в этом захолустном селении жил наш христианин, кто ж знал это? Отчего он не дал вести о себе? И что это: холодность? Но как же он сыну успел внушить ревность к своей вере? Не исповедимы пути промышления Божия в людях!

О. Симеон Мии пишет, что тринадцатого числа освятил оконченный постройкою церковный дом в Нагоя, хвалит его умелое устройство и расположение; при освящении крестил двоих и исповедовал до тридцати христиан. Но, будучи там, получил внезапное извещение, что сын его, шестилетний Филарет, в дифтерите и при смерти. Поспешно вернувшись, нашел его в госпитале, где употреблены были все средства к его излечению, и с помощью Божиею не безуспешно; ныне он опять здоров. Но дифтерит продолжает губить детей в Кёото: третьего дня о. Семен похоронил там восьмилетнего мальчика.

13/25 февраля 1898. Пятница.

Отцы Сергий и Андроник, кроме ревностного изучения японского языка, каждый день после обеда посещают домы христиан прихода Канда, руководимые церковными старшинами (гиюу). Я все время занят отчетами.

14/26 февраля 1898. Суббота.

Все трое мы были в двенадцать часов у посланника Романа Романовича Розена на блинах, согласно приглашению его третьего дня, когда он был здесь с супругою и когда я, между прочим, показал им нашу ризницу с великолепным сосудом для святого мира и прочими прекрасными вещами.

Сделано, по обычаю, распределение службы на первую неделю: в шесть часов — Утреня, в десять часов — Часы или Литургия, в пять с половиною — вечерня.

За всенощной был и после нее о. Федором Мидзуно представлен мне христианин из Тоогане — единственный тамошний христианин, и тот перешедший из католиков.

15/27 февраля 1898. Воскресенье — сыропустное.

Пред Литургией крещен один из Эцинго, из селения в трех ри от Симоямада, откуда Илья Танака катихизатор; новокрещенный Иоанн прибыл в Токио лечиться от глазной болезни, живет в соседней с Миссией глазной лечебнице Иноуе, стал ходить в Собор и слушать учение от о. Феодора Мидзуно и также от ближнего катихизатора Симеона Томии; по–видимому, нашел большое утешение в духовном свете, узренном его душою. Казался сегодня после крещения и приобщения святых тайн необыкновенно радостным; он — молодой человек, бывший школьный учитель; восприемным отцом его был отец Ильи Танака, уважаемый тамошний гражданин (член губернского правления), по делам ныне находящийся в Токио.

В пять с половиною часов были вечерня и Повечерие с прощанием в конце, предваренным от меня кратким поучением.

16/28 февраля 1898. Понедельник

первой седмицы Великого поста.

Церковные службы обычные; чтение внятное, пение прекрасное (хотя очень уж длинное: Великое повечерие продолжалось два с четвертью часа); но молящихся, кроме учеников и учениц, никого — ни из учащих, ни из городских христиан, что делало день очень грустным, так как сегодня последнее число месяца, и день расчетный, что мешало употребить промежуточное между церковными службами время на что–либо дельное, то день вышел чрезвычайно тягостным.

17 февраля/1 марта 1898. Вторник

второй седмицы Великого поста.

Судили о. Андронику отправиться после Пасхи — когда уже тепло будет — жить в Оосака, где он скорей может изучить японский язык, один находясь среди японцев; сам он желает этого. О. Сергий (архимандрит) поедет водворять его там; дорогой могут посетить Церкви.

18 февраля/2 марта 1898. Среда.

Обычные службы. За Обедней был русский — лейтенант Владимиров (Лев Львович); возвращается в Россию из Порт–Артура; зять Александра Александровича Колокольцева, известного адмирала.

19 февраля/3 марта 1898. Четверг.

Был христианин из Готемба, Конон Такеноуци; говорил, между прочим, что в одном ри от Готемба строится бумажная фабрика, на которой будут работать три тысячи человек, а со временем шесть тысяч; один из начальников фабрики наш христианин, прибывший откуда–то из другого места; один из строителей тоже наш хороший христианин, житель Готемба, служивший прежде по полиции, Иоанн Мория. Я послал сему последнему две иконки и книжку. Говорил еще Конон, что в Готемба живет аптекарем младший брат о. Петра Кано, Андрей, женатый на происходящей из той же местности, два ри от Готемба, и очень несчастливый своей женитьбой, — жена совсем нехорошего нрава; есть уже и ребенок у них. Нужно не допустить до развода по японскому обычаю.

Была одна несчастная христианка с малюткой сыном; муж служил прежде полицейским, но испортился поведением, и ныне неизвестно где; вызвал ее из Куроиси в Токио; прибыла она сюда и нигде не могла найти его; ныне — без средств и без возможности вернуться к родным в Куроиси; осталась бы где на месте здесь, но ребенок мешает; женщина, видимо, хорошая. Дал ей пять ен на дорогу.

Был с визитом американец–богач Thomas Walsh, знакомый по Хакодате тридцать шесть лет тому назад. Севастопольский герой — капитан «Посадника», флигель–адъютант Николай Алексеевич Берюлев, пикник его с офицерами на вулкане «Комагатаке», — в которой и я был приглашен, — Mr Walsh, тогда случившийся в Хакодате, также; ночлег в деревне Оно; приглашение «гейся» вечером и их танцы; мой уезд по сему поводу в Хакодате в глубокую темную ночь и прочее, — все это живо припомнилось при виде Вольша.

20 февраля/4 марта 1898. Пятница

Первой недели Великого поста.

О. Петр Кано пишет: муж и жена христиане, охладевши к вере, девятнадцать лет тому назад развелись, и муж женился на язычнице, жена вышла за язычника; в Церкви никогда не были и жили как язычники; но ныне жена язычника — христианка — больна при смерти и со слезами просит разрешить ее от грехов и приобщить святых тайн. Спрашивает о. Петр: «Можно ли?». Тотчас же отвечено, что в смертной опасности всякому искренно кающемуся, какие бы грехи ни были у него, преподаются таинства покаяния и приобщения святых таин. — Пишет в другом письме о. Петр Кано, что из немирных в Одавара четыре семьи помирились с ним, что катихизатор Илья Сато тайно на стороне врагов о. Петра, что он — о. Петр — прилежно проповедует и пять человек наученных им на днях будут крещены, что в Церкви на богослужении бывает человек сорок. Все это ладно. Но вместе пришло и со стороны врагов о. Петра прошение за коллективною печатью: пишут, что он не хотел пойти на погребение сестры Михаила Кометани без письменного приглашения от него, что поэтому вперед, если кто умрет у них, будут телеграфировать сюда о присылке священника для отпевания, и прочее.

О. Петр Кавано, из Янагава, пишет, что повенчал перед Масленой тамошнего катихизатора Виссариона Такахаси с некоей Аоки — девицей, бывшей протестанткой, учительницей в детском саду, обращенной Виссарионом в православие. Что же, мир да любовь! Нужно послать десять ен, обычную помощь катихизаторам на семейную жизнь. Больше — где же взять?

Пишет еще о. Кавано, что Симеон Оото, катихизатор в Карацу, такой же плохой, каким был Илья Яманоуци и так же негоден для Карацу, как был тот, поэтому водворить там Павла Сибанай; в Янагава–де и Виссариона Такахаси довольно; а Оото пусть проповедует по окрестностям Карацу. Ладно!

Стефана Камой о. Петр хвалит; недавно крестил у него семь человек, приготовленных им в Кокура и в Вакамацу.

О. Андрей Метоки, из Нагаока, пишет, что у него на праздник Рождества Христова при богослужении было, кроме христиан, человек тридцать язычников. Хорошо. Но пишет еще, что лежал больной грудью. Плохо.

Безымянный пишет из Мацусиро, что катихизатор там Игнатий Такаку дурно ведет себя. Невероятно; он живет у отца. Впрочем, письмо препровождено к о. Андрею для расследования.

21 февраля/5 марта 1898. Суббота

первой недели Великого поста.

С восьми часов началось богослужение; по звону собрались все учащиеся, других причастников не было; прочтены были о. Федором Мидзуно утренние молитвы и правило ко причащению; потом часы и Литургия, священнодействованные о. архимандритом Сергием, о. Андроником (которые вчера после всенощной поисповедовались у меня) и о. Романом Циба. Вместо причастна я сказал краткое поучение. Приобщение совершилось в полном порядке; только кто–то, крестясь, подтолкнул Святую чашу снизу, так что чуть не выплеснулись Святые дары. Нужно чашу держать крепко прижатою к груди, чтобы этого не могло случиться.

После всенощной я исповедовался у о. Андроника. Да спасет Господь моего духовного отца и меня вместе с ним!

Последние дни замечательно холодные и пасмурные; оттого, должно быть, голова болит, что мешает занятиям.

22 февраля/6 марта 1898. Воскресенье.

После Обедни была толпа христиан из разных Церквей; между прочим, из Исиномаки Ватанабе с женой. Потом отцы Сергий, Андроник и Симеон Юкава; последний просил их посетить и его приход; условились во времени и порядке обхождения христиан.

23 февраля/7 марта 1898. Понедельник.

По школам начались обычные занятия. Я еще не кончил с отчетами. После обеда Анна, старуха, приходила: учительница Надежда Намеда оказалась мошенницей: у одной богатой тоокейской ученицы мало–помалу отобрала все платья и передала матери; деньги, сколько могла, тоже; начала было обирать и другую, но эта пожаловалась Анне, и все вышло наружу. Мать ее, вероятно, все позаложила; постараются разыскать, что можно, но для школы немалый позор. Надежду отошлем к дяде Иоанну Фукузава, в Маебаси.

А в Женскую школу все больше и больше просятся; сегодня — прошения из двух мест, — между прочим, из Фукуока, на Киусиу, откуда непременно надо будет принять в девятом месяце, ибо оттуда никого еще нет в наших школах.

24 февраля/8 марта 1898. Вторник.

Савва Сакурада, катихизатор в Иокояма, оказавший было такую ревность там, пишет, что и на Рождество Христово не был в своей Церкви, а в Исиномаки. Плох, значит!

Георгий Оно, катихазатор в Кумамото, пишет, что католики скупают там земли; уже шесть–семь дорогих участков купили, чтобы дома на них отдавать в наем. — Да они так и везде делают. В Иокохаме у них — лучшая часть города с домами — приносит огромный доход (захватили это место, когда Иокохама еще была пустырем, — помню это, когда был с Гошкевичем у Аббэ Жерара в 1865 году). Везде, где могут, они делают эту афёру, чтобы, по возможности, содержаться местными средствами. Народ практический, нечего сказать!

25 февраля/9 марта 1898. Среда.

Анна Кванно на девять ен, вчера взятые у меня, выкупила из залога почти все вещи, отобранные Надеждой Намеда у ученицы и заложенные ее матерью. Пять–шесть незначительных вещей пропадут — урок ученице, которая могла бы быть догадливее, ибо уже четырнадцать лет ей.

Отцы Сергий и Андроник со вчерашнего дня посещают приход о. Семена Юкава, который сам предложил им сделать это, и находят сей приход лучшим, чем Канда, принадлежащее о. Павлу Сато.

Отец архимандрита Сергий сказал мне сегодня, что о. Андроник слаб сердцем; его дед и мать померли от разрыва сердца; о. Андроник сегодня в приходе чувствовал себя очень нехорошо, прежде недавно с ним было то же.

Вот беда–то! Нужно ему японский чай совсем не пить и воздержаться от всяких волнений.

26 февраля/10 марта 1898. Четверг.

Симеон Мацубара, из Аомори, спрашивает: «Были ли на Флорентийском Соборе Марк Ефесский и русский митрополит Исидор? Вопрошал–де о сем священника (о. Бориса Ямамура), но он отозвался неведением». Хороши оба, и старый катихизатор, и священник; «Церковная история» Рудакова, где, хотя и краткие, но все же определенные, сведения о сих материях есть, у обоих пред глазами, и хоть бы развернули! Какой–то французский патер лжет там Семену Мацубара какую–то свою чепуху. Послал я указание страниц в Истории.

Простудил горло в пятницу на прошлой неделе на службах в Соборе, и до сих пор мучает проклятая болезнь.

27 февраля/11 марта 1898. Пятница.

Писание донесений Святейшему Синоду, к миссийскому отчету. Прочее исправление корреспонденции в Россию. — Болезнь горла, не позволяющая выходить, отчего тяжесть головы. — Неприятные телеграммы по поводу Китая и Порт–Артура, и Кореи, и наших русских служащих там…

28 февраля/12 марта 1898. Суббота.

То же, что выше. Во время всенощной о. архимандрита Сергия обокрали; вор взял ключ из–под мата, отворил квартиру, замкнул ее изнутри, нашел ключ от железного сундука в кармане старого подрясника, скинутого о. Сергием пред всенощной и, отворив ящик, украл все деньги, которые нашел там, то есть ен семьдесят японскими бумажками и долларов пятьсот золота разных стран.

1/13 марта 1898. Воскресенье.

Выпал ночью снег и утром глубокий снег. Болезнь горла помешала мне служить; о. архимандрит Сергий служил соборне с четырьмя иереями.

Вечером он и о. Андроник были на церковном собрании в катихизаторской квартире «Кандаквай».

Видно, что идет оживление Церкви благодаря их посещениям домов христиан.

2/14 марта 1898. Понедельник.

Отправил сегодня большую почту: донесения, приходно–расходные отчеты за 1897 год в Святейший Синод и Совет Миссионерского общества и прочие.

Полиция разыскивает пропажу о. Сергия, но едва ли будет успех. Кажется, дело рук И. Но указать на него значило бы погубить его. Господь с ним! А может, и не он.

3/15 марта 1898. Вторник.

Забыл вчера записать жалкую фигуру жены катихизатора в Одавара, Ильи Сато, с ребенком на руках, пришедшей просить прибавки ежемесячного содержания. Бедная — больная глазами — с синими очками на них; говорит: «Зарабатывала шитьем несколько, но теперь не могу; трое детей; христиане ничем не помогают; муж запретил мне просить, но я не вытерпела»… Ответил я ей, как и другим: «Напишу к местным христианам, чтобы они помогали; Миссия же не может; муж получает двенадцать ен; многие по восемь или по десять; надбавить вам — нужно надбавить и другим, чего Миссия решительно не в состоянии».

Пошел сейчас же при ней в канцелярию, сказал секретарю написать к христианам Одавара; но вернувшись в комнату, нашел ее с ребенком сидящей на том же месте. Сказал: «Сегодня почта, — спешу приготовить к отсылке, и потому не имею ничего больше сказать ей, а буду заниматься своим делом». Думал, после этого она уйдет; но она остается по–прежнему. Я стал писать письмо; больше полчаса прошло; ребенок — позади меня, на руках матери — то хныкал, то лепетал, мать ни с места. Наконец, приходит секретарь Нумабе, — «где, мол, делась жена Сато?» Я вновь стал наказывать ему убедительно написать христианам Одавара помогать своему катихизатору. Тогда, наконец, бедная госпожа Сато, поднялась и поплелась молча с своей ношей из комнаты. Крайне жаль мне стало ее, и я пошел к ней в канцелярию и сказал, что прибавлю по одной ене в месяц им на содержание, кроме того, что христиане, вероятно, дадут вследствие письма отсюда (если только дадут! Написано, чтобы помогали чем могут — углем, солью, соей, зеленью и прочим).

О. Игнатий Мукояма пишет, что в Фукуяма (в Циукоку) начинает зарождаться Церковь. Есть серьезно слушающие учение у Василия Хираи; между прочим один протестант, Сакамото, которого особенно пленило то, что православные молятся за умерших. «Почему у нас нет сего?» — добивался он у своих учителей и получил в ответ: «Потому что сказано: предоставь мертвым погребать своих мертвецов». Оригинальное объяснение! Я впервой слышу его. Похоже на католическое в другом вопросе: «Мол, ключи даны Петру, — и сам Христос не мог войти в Рай без Петра», — так учил католический проповедник в Кумамото. — Нашелся один и православный в Фукуяма; протестанты было завлекли его, но он оживился ныне.

В Ономици также есть православные; между прочим, Матфей Мурадзуми, без одной ноги что. И подвижной же человек сей безногий! Учился в Катихизаторской школе, потом проектировал мост чрез реку в Исиномаки, потом резал печати в Хакодате, ныне в Ономици, а родом из Сендая.

4/16 марта 1898. Среда.

Составил Построечный приходно–расходный отчет за 1897 год, — переписать и послать.

Из Церквей скучнейшие письма; видно, что нечего делать и потому пишут убийственно длинно и водянисто. По окончания чтения всегда такая тоска нападет, что не знаешь, куда деться.

Куда свечей, куда стихарей, куда икону, куда книг, куда помогут на бедность или погорелье, — вот крупицы дела в огромных чашках пустой воды. Все тотчас же исполняется, насколько возможно.

Из Саппоро катихизатор Моисей Симотомае пишет, что там есть русский, учитель русского языка, женатый; недавно у них дочь родилась, которую тотчас же и крестили, нарекши Валентиной; очень благочестивы, — всегда ходят в Церковь. Спасибо хоть за это!

5/17 марта 1898. Четверг.

Отцы Сергий и Андроник продолжают посещать христиан, что очень полезно, — каковую пользу я именно ожидал от новоприбудущих. Оживят они Церковь! О. Сергий, вернувшись сегодня, говорил, что хорошо бы всенощные служить в молитвенном доме «Хонго», очень приличном. Хорошо! Пусть будет!

6/18 марта 1898. Пятница.

О. архимандрит Сергий вчера простудился и ныне болен. День был очень теплый, а он отправился в город в теплом суконном платье. О. Семен Юкава после обхода христиан угощал их у себя японской лапшой (соба), потом шли они около пруда у Уено, из которого веяло холодом и сыростью; «тогда же я почувствовал озноб», говорил о. Сергий, ну и болен! Жаль!

Вчера я настаивал, чтобы они, отцы Сергий и Андроник, завели у себя сотрудников, в России, между своими товарищами, служащими в Петербурге и Москве, наподобие того, как у меня есть о. Федор Быстров. Очень это было бы полезно для них и для будущего Японской Церкви. Сегодня еще внушал, чтобы они приглашали сюда на службу, кого знают, надежных для сего людей, между своими знакомыми академистами. Двоих назвали они, и будут писать к тем. Я же буду у обер–прокурора просить еще сюда для Хакодате, Сендая, Киусиу — по миссионеру. Помоги Бог!

7/19 марта 1898. Суббота.

Написал донесение в сопутствие к построечному отчету; при нем пойдут семь фотографий построек Семинарии и прочих. Пишу, между прочим, о необходимости постройки «вдовьего дома» для вдов и сирот священников и катихизаторов.

8/20 марта 1898. Воскресенье

Крестопоклонное.

Служил я, хотя и с большим кашлем по временам; о. же Сергий совсем болен, хуже, чем вчера, — в Церкви не был.

Херувимскую запели на левом клиросе, но так зарознили, что сами сконфузились и стали; долго было молчание, пока начали петь на правом — с начала херувимскую. Иннокентий Кису и лентяй, и бездарный; не может даже и тон занять. Недавно бранил его за леность и что срамит и себя, и левый хор пред всеми, как с гуся вода!

После Обедни был Матфей Уеда; говорил, что Симода, прожектер, плут рыбных ловель, из Хакодате три раза писал ему, — просил отправиться с ним переводчиком на ловли, на Сахалине. Матфей просил позволения отправиться. Я не позволил и запретил думать о том; надует Симода и погубит его, как погубил о. Петра Ямагаки.

Был Мураками седобородый, из Асакуса, с женою и сыном, прощаться: едут в Нагоя открыть лавку новоизобретенных одним нашим христианином в Токио машин обтолкать рис; цель торговли — выплатить церковный долг, сделанный христианами в Нагоя на покупку земли под церковный дом. Лавку открывает фотограф Илья Миясита на свои средства; Мураками едет лишь на послуги ему. Восемнадцать ен ежемесячно должна расходовать Церковь, на проценты и на разное, говорит Мураками. Расход этот почти весь — на плечах Ильи Миясита. С продажи каждой машины будет получаться десять ен прибыли, которые, однако, должны делиться на три части, из которых только одна будет идти на Церковь. Как выплатится долг — непонятно.

9/21 марта 1898. Понедельник.

Совсем приготовил к отсылке в Миссионерское общество и к обер–прокурору Построечный отчет за 1897 год, донесения к ним, с приложением семи листов фотографий.

Иосиф Ициномия, бывший катихизатор, пристает и просится опять на службу. Нельзя. Был катихизатором, ровно ничего не сделал, ни одного не обратил, а потом произвольно бежал со службы.

10/22 марта 1898. Вторник.

Илья Накагава, из Иннай, в Акита, пишет, что человек десять приготовлены им к крещению, — чтобы о. Павел Кагета прислан был окрестить их, и тем положить основание Церкви там, — что утверждение там необходимо, ибо бонзы Монтосиу очень настойчиво творят свою проповедь. Написано к о. Кагета отправиться крестить и пробыть там не менее недели для утверждения новых верующих; препровождено письмо Ильи и посланы семь ен на дорогу. Илье же написано, что по его просьбе сделано, но чтобы он сам там оставался до начала сельских работ и прилежал дальнейшей проповеди. Посланы, по его просьбе, иконы для молельни, в дома христиан, богослужебные книги и прочее.

11/23 марта 1898. Среда.

Написаны письма к обер–прокурору Константину Петровичу Победоносцеву и его товарищу Владимиру Карловичу Саблеру о том, что непременно нужны здесь еще два миссионера; один для Хакодате и северных Церквей, другой для Киусиу. Отцы архимандрит Сергий и Андроник между своими знакомыми усматривают двух достойных для сего иеромонахов: Николая (Орлова), ныне помощника инспектора в Новгородской Духовной Семинарии, и Владимира, студента четвертого курса в Казанской Духовной Семинарии. Я указал на них о. Феодору Быстрову и просил его, узнав от них, принимают ли предложение отцов Сергия и Андроника проситься сюда в миссионеры, уведомить о том Победоносцева и Саблера.

12/24 марта 1898. Четверг.

Павел Исии, катихизатор из Татебаяси, был, говорил, что на днях о. Тит совершил крещение у него шестнадцати человек, — все почти возрастные, хорошо усвоившие вероучение, из тринадцати домов, бывших доселе языческими. Упомянул еще, между прочим, что младшая сестра его, бывшая здесь в женской школе и вышедшая по болезни, хворала и дома очень тяжко; но пожелала причаститься и, когда о. Тит Комацу причастил ее, внезапно выздоровела. «Удивительно это и страшно!» — промолвил он весьма просто. Видно, что для простецов–нововерующих дело есть, как оно есть: тело и кровь Христовы — и суть истинные тело и кровь Христовы; принимают они так их и пользуются от них так, как должно: приобщились всеблагому и всемогущему Богочеловеку, с которым не может быть, там где Он, болезнь и немощь, и бежит болезнь, совершается исцеление; и не удивляется этому нисколько верующий японец и рассказывает о сем так, в конце разговора, истощивши другие материи.

13/25 марта 1898. Пятница.

Сегодня мы с Павлом Накаи опять принялись за исправление перевода Нового Завета.

Из Коофу, в Яманаси кен, пишут два католика, — будто бы от лица больше тридцати католических домов; просят принять их в православие, — «патер–де надул их, — обещался построить Церковь и не строит, катихизаторы — плохие». — Вероятно, и они хотят надуть нас; оттуда не в первый раз уже такие письма. Впрочем, о. Мидзуно завтра отправится туда и увидит, в чем дело. Кстати, там есть два семейства православных: Иоанна Хасуике и Мисима, брата катихизатора Мисима; о. Мидзуно снесет им, христианам, утешение, — исповедует и приобщит их.

Вечером, когда я сидел за переводом, Давид, младший секретарь, пришел сказать, что один христианин из прихода о. Матфея Кагета, находясь ныне в Токио, хочет приобщиться у одного из здешних священников и просит на то разрешение. Я сказал, чтобы он, если не к спеху, письмом, если к спеху, телеграммой, испросил позволения на то о. Матфея, или известия сюда, что со стороны его нет к тому препятствий.

14/26 марта 1898. Суббота.

Павел Оонума, певец и вместе катихизатор в Маебаси, длинным письмом описывает цветущее состояние Церкви там: и слушатели учения есть, и в Церковь хорошо ходят христиане, и собрания с назидательным «энзецу» производятся. Дай Бог!

Из тюрьмы один язычник просит назидательных книг. Посланы три.

Из Оотавара один балбес христианин грубейшим письмом просится в школу: «Разве я не сын Божий? Разве для меня нет места в школе?» — и тому подобных ряд вопросов; письмо, являющее, что человек почти совсем не учился доселе, а ему девятнадцать лет; в какую же миссийскую школу его? Ни в какую не годен; так и отвечено.

Кашель мучает нестерпимо. Быть осторожным вперед, особенно после ванны.

15/27 марта 1898. Воскресенье.

Был «Николай Гаврилович Матюнин, Поверенный в делах и Генеральный Консул в Корее», говорил об о. Амбросии, начальнике Корейской духовной миссии, его дьяконе, двадцатитрехлетнем монахе из светских, и причетнике — из орловских семинаристов. Телеграммой из Петербурга велено остановить о. Амбросия в Нагасаки, — должно быть, по поводу отставки от корейской службы финансиста Алексеева и военных инструкторов; но Матюнин направляет его — на том же судне Добровольного флота, «Тамбове», на котором он ныне следует там священником — в Владивосток с тем, чтобы он там ожидал инструкции из Петербурга — отправиться к месту назначения. Хотелось бы, чтобы о. архимандрит Амбросий, на пути из Владивостока в Корею, посетил нашу Миссию. Отцы архимандрит Сергий и Андроник, его знакомые, будут звать его.

16/28 марта 1898. Понедельник.

О. архимандрит Сергий еще болен, поэтому сегодня о. Андроник один с о. Семеном Юкава ходил по приходу его; восемь домов посетил, везде говорил христианам наставления, и (говорит он) понимали его, по крайней мере, отзывались, что понимают; только он их не понимал, когда они говорили к нему; да и куда же еще! Рано!

О. архимандрит Сергий, пользуясь днями своей болезни, не позволявшими ему никуда выходить или заниматься с учителем, исправил свое сочинение «О спасении» и посылает его в Россию для напечатания вторым изданием.

17/29 марта 1898. Вторник.

Был в Иокохаме, чтобы разменять пришедший из Синода на содержание Миссии вексель и исправить другие дела. Вероятно, вследствие моей прошлогодней просьбы в письме к Владимиру Карловичу Саблеру, товарищу обер–прокурора, чтобы все суммы на содержание Миссии высылались золотом, теперь вместо 2250 долларов, каковою суммою высылались 3000 рублей из Синода, получено 316 фунтов стерлингов 11 шиллингов 2 пенни, каковая сумма сегодня, по размене, дала: 3100 ен 98 сен. Слава Богу!

18/30 марта 1898. Среда.

Матфей Нива — усердно служивший когда–то катихизатором, потом сбившийся с пути, много, кажется, благодаря своей невозможно ссорливой жене, почему и бросивший ее, хотя от нее имеет сына, и женившийся по–язычески на другой, которая, впрочем, ныне уже христианка — пишет экстатически религиозное и покаянное письмо. Догадываются секретари, что собирается проситься опять на церковную службу. Но это нельзя. Впрочем, быть может, и не притворное благочестие.

Яков Ивата, из Фукурои, пишет доброе письмо: были крещения, есть и новые слушатели. Дай Бог!

Но Акилу Ивата, катихизатора в Иокохаме, сам Павел Сато находит ни к чему не годным, о чем сегодня и говорил: никогда ни малейшего успеха.

19/31 марта 1898. Четверг.

Кандидат богословия Емильян Хигуци сколько ни готовит к печати свои лекции по толкованию Посланий к Коринфинам и к Галатам, не годятся для печати. Павел Накаи сегодня, как о. Савабе прежде, отозвался, что слог невозможный для печати, в иероглифах множество погрешностей; господин Емильян только что принес лекции после исправления их каким–то «бунсёока», по шесть сен за лист. Вернул я сегодня лекции Емильяна, сказав, что при всем моем сильном желании напечатать книгу, написанную настоящим японским языком, не переводным, не могу иметь сего утешения в его лекциях. Рассердился Емильян, не взял даже денег за исправление текста и переписку, — а что будешь делать? Зачем так беспечен и нерадив насчет своего детища?

20 марта/1 апреля 1898. Пятница.

О. Феодор Мидзуно из Коофу извещает кратко насчет просящихся к нам католиков, что совсем не так, как мы было подумали, — просятся искренно, и дело будто бы с их стороны вполне правое. Подробности расскажет по возвращении, а вернется, по его известию, завтра. — Но тогда — кого же послать для катихизации католиков?

21 марта/2 апреля 1898. Суббота.

О. Феодор Мидзуно вернулся и рассказал: дело, однако, не совсем приятное. Один из старых католических христиан рассорился — Бог весь когда — с своим катихизатором, укоряя его в блуде, лености и прочем (мало ль что в таком случае можно насказать!); другой, плотник, рассорился с патером из–за того, что он, обещав сначала сему плотнику постройку костела в Коофу, сошелся потом с другим подрядчиком, которого рекомендовали катихизатор и его отец, главное же — какой–то богач–христианин ихний в селении близ Коофу. За сими двумя последовали все наученные (будто бы) именно ими (не катихизатором) христианству и крещенные — домов восемь, и столько же расположенных к слушанию христианства. Все они собирались трактовать с о. Мидзуно, — наговорили кучу обвинений на своего священника и епископа, которые, конечно, не без причины бранили их, махнув на них рукой, — мол, «ступайте, куда хотите, — нам вы не нужны»! Чтобы так сказали патеры и бискуп, нужно быть слишком плохими христианами. Таковы, должно быть, и есть звавшие нас. Но и как не отозваться на зов. Человек восемьдесят собиралось; не может быть, чтобы между ними не было и хороших людей.

22 марта/3 апреля 1898. Вторник.

Сегодня утром тридцать четыре человека крещено, и больше семидесяти было исповедников, так что приобщились Святых тайн больше ста человек, и Церковь, несмотря на дождь, рубивший все утро, была почти полна христианами. Оживление это нужно в значительной степени приписать действию новоприезжих миссионеров — отцов архимандрита Сергия и Андроника: посещают христиан, убеждают ходить в Церковь, воспитываться Святыми таинствами, возрастать в вере и христианских делах, — христиане и отзываются на пастырский зов. Помоги, Господи, и вперед так, и прогрессивно так!

Священник в Оосака, о. Сергий Судзуки, спрашивает, может ли он преподать Святые таинства покаяния и причащения русским — семейству нашего консула в Кобе, господина Васильева: жена его осведомилась, «может ли говеть и приобщаться в Оосака»? Отвечено, что, конечно, нет никаких препятствий к тому и даны некоторые наставления, как обращаться с русскими христианами.

23 марта/4 апреля 1898. Понедельник.

С двух часов было заседание в моей гостиной всех тоокейских священников; отцы архимандрит Сергий и Андроник также участвовали. Предложено было рассудить: как поступить с прошением католиков в Коофу? Все единогласно решили, что оставить без внимания его нельзя, — послать для научения их православию и принятия потом достойных в лоно Церкви нужно. Но кого послать? Долго об этом рассуждали и остановились на Иоанне Судзуки, что ныне проповедником в Оцу.

Если о. Тит Комацу не представит каких–либо невозможных препятствий к изъятию его оттуда на время, то он и отправится; на место же его в Оцу пойдет Николай Гундзи, один из катихизаторов в Коодзимаци, родом из Сакура, близ Оцу.

24 марта/5 апреля 1898. Вторник.

Илья Накагава из Иннай пишет, что, в ожидании прибытия о. Павла Кагета, отправился в Масудамаци повидать Сато Циёмацу, письмо которого в Миссию препровождено было к нему; нашел Сато очень хорошим человеком, тридцати двух лет, местным чиновником, живущим с матерью и женой в своем весьма приличном доме, ибо родом тамошний же. Сато — глубоко религиозного расположения, но потерял веру в буддизм и потому стал искать христианства; очень обрадовался прибытию Ильи Накагава; собрал слушать его чиновников, врачей, купцов — человек сорок; Илья сказал им две проповеди; просили еще, по крайней мере, неделю побыть у них, но Илья не мог, ибо ждал со дня на день священника в Иннай (семь ри от Масуда). Пишет ныне Илья, вернувшись в Иннай, что по прибытии о. Павла и крещении подготовленных в Иннай, отправится к себе домой, в Каннари, и к Вербному воскресенью хочет быть там. Но сейчас же отвечено ему, чтобы оставался там, как для укрепления в вере тех, которые крестятся в Иннай, так и для основания Церкви в Масуда. Если и в Масуда до Собора крещены будут несколько человек, то на Соборе непременно будет назначен катихизатор для сих двух мест; он же, Илья, будет иметь похвалу пред Богом и людьми основателя Церкви в них. Иначе, то есть если в Иннай только будут несколько крещенных, едва ли можно надеяться на назначение катихизатора для сего места, по малочисленности катихизаторов; и светильник в Иннае, едва зажженный, может погаснуть. — На дорогу в Масуда и прожитие там послано в экстренную помощь семь ен.

25 марта/6 апреля 1898. Среда.

Праздник Благовещения.

Дождливый день и сегодня был, как вчера, потому в Церковь к богослужению как на всенощную вчера, так и на Литургию сегодня пришло совсем мало христиан.

После полдня была Елена Сакай, вдова о. Иоанна Сакай, прибывшая из Хакодате; говорила о Хакодатской Церкви, что «она не в упадке; все там идет обычным порядком и по Церкви, и по школе, которая, впрочем, очень мала. О. Петра христиане терпят; мирно теперь все относятся к нему и в Церковь ходят; катихизатор Александр Хосокава трудится и по проповеди, и в школе». Все эти речи в разряд идут с тем, что недавно говорил Евграф Кураока: «Церковь в таком упадке, что уж больше упасть нельзя: к богослужению никто не приходит, о. Петра христиане до того ненавидят, что хотят бежать от него в иноверия». Кто прав? Разумеется, больше права Елена. Но во всяком случае в Хакодате до Собора побыть нужно, чтобы решить на месте, может ли там быть священником о. Петр Ямагаке или нет?

26 марта/7апреля 1898. Четверг.

Вчера ночью получена телеграмма от о. Тита Комацу: «Судзуки–о аге–масу». Поэтому сегодня написаны письма к Иоанну Судзуки и христианам в Ооцу, первому, чтобы отправлялся в Коофу, согласно избранию его здесь общим советом; вторым, чтобы не удерживали его; на замену его–де прибудет Николай Гундзи, письма — престранные и убедительные; в письме к Судзуки вложено марок на пятнадцать сен, чтобы, по решении там дела, поспешил ответить телеграммою.

С Афона получена благолепнейшая большая икона Богоматери.

Вечером мы с Накаем прекратили занятие в половине восьмого, полтора часа не досидев термина. Слышу — что–то стучит в такт.

— Что это? — спрашиваю.

— Дверца письменного стола, — говорит он по исследовании.

— Отчего?

— Платье мое прикасается к ней.

— А с платьем что?

— Оно дрожит в такт пульсу, который возбужден от небольшого горячечного состояния.

— Так ступайте домой, примите лекарство и постарайтесь возбудить испарину.

— Ничего, как–нибудь досижу.

Но я его отправил, а сам пошел в ванну; и у меня еще не совсем прошла простуда первой недели поста.

27 марта/8 апреля 1898. Пятница.

Занятием до полдня мы с Накаем закончили предпасхальную занятную треть. Кончили словом «дом» по лексикону Гильтебрандта производящуюся проверку одинаковости перевода слов в Новом Завете.

В школах кончены занятия послеобеденными классами.

Вчера служил, в первый раз самостоятельно, о. Андроник и отслужил прекрасно, — приготовился весьма тщательно.

За службой были все учащиеся; пели причетники; служба была в правом приделе.

Из Церкви в Наканиеда прекрасное письмо катихизатора Саввы Ямазаки: Церковь оживлена, было двенадцать крещений, производятся «симбокквай» и прочее. Письмо послано в «Сейкёо–Симпо» для напечатания.

28 марта/9 апреля 1898. Суббота Лазарева.

С шести часов Литургия, отслуженная о. Андроником, отлично приготовившимся и весьма правильно произносившим все по–японски. Были школы; пели причетники; человек двадцать было причастников. Служба была в правом приделе. По окончании все перешли на середину Собора, пред главный алтарь, ибо объявлено было вчера, что будет соборне совершена панихида по благодетеле Миссии, митрополите Московском Сергии, скончавшемся одиннадцатого февраля старого стиля. Я сказал, остановившись на амвоне, несколько слов о благотворениях Высокопреосвященного Сергия Миссии: «Две тысячи ен ежегодно жертвовал от митрополии Московской; есть здесь прекрасные два архиерейские облачения, пожертвованные им; всегда употребляющиеся при богослужении дикирий и трикирий — его пожертвование; панагия, которую я всегда ношу (и я показал) — его дар. Последнее его благодеяние Миссии — участие его, как члена Святейшего Синода, в назначении сюда недавно прибывших миссионеров — архимандрита Сергия и иеромонаха Андроника. С ними он прислал слова благословения и привета всей нашей Церкви и в видимый знак его благоволения к ней — сосуд священного мира. Все это — видимые его благодеяния; но он, как глубоко благочестивый пастырь и молитвенник за христиан, сколько еще невидимой благодати Божией испросил и излил на нашу Церковь! Помолимся же, чтобы Господь воздал ему за все это в Царствии небесном».

Вечером, на всенощной, было много в Церкви, но, — вероятно, по причине дождя, — меньше, чем в прошлом году: я успел сегодня помазать святым елеем всех к эктении после ирмосов. Из города почти все пришли с своими вербами, и многие зажгли свечи во время «Хвалите», видя священников с свечами. Освящены кроплением святой водой только те вербы, что лежали в куче для раздачи учащимся. О. Андроник заметил, что следовало пройти потом с святой водой по Церкви и окропить вербы, что в руках у христиан, — так делается в России: так и нужно будет делать отныне.

Иоанн Судзуки, из Оцу, — по письму к нему о. Тита (здешнее еще не получил), — пишет, что «готов отправиться в Коофу; говорил в Ооцу с главными христианами, — те отпускают его, — только чтобы вместо него скорей прибыл туда обещанный им Николай Гундзи». — Сейчас же написано к Гундзи, чтобы явился в Миссию; завтра утром, вероятно, явится, — и сказано будет ему — немедленно отправиться в Оцу.

29 марта/10 апреля 1898. Вербное воскресенье.

До Литургии было крещение восьми детей и возрастных. За Литургией было много христиан, человек шестьдесят приобщилось Святых тайн; было много и язычников, ибо сегодня празднуется в городе тридцатилетие перенесения столицы в Токио, и бездна пришлого из провинций народа. Целый день потом беспрерывная толпа осматривающих Собор и Миссию.

Иоанн Судзуки из Оцу прибыл, чтобы отправиться в Коофу, но просится пробыть здесь дня три, — мол, платье справит, с женой повидаться, которая здесь обучается швейному искусству; спросить также двойных дорожных для больших расходов там, в Коофу. И вот такие у нас лучшие катихизаторы! Пальцем коснись — точно пружинная выскакивает рука: «Дай сверх обычного». Правда, бедно у них содержание, но никто же и не принуждал их взять на себя это идеальнейшее из служений — проповедь Евангелия, при каковом служении эти столь часто выскакивающие наголо металлические пружины действий куда как безобразны!

Николай Гундзи был утром, говорил, что у него есть семь слушателей, что бросать их жаль, а на родину идти для проповедничества бесполезно, — никто не слушает. Но своих слушателей он должен не бросить, а сдать другим катихизаторам, — на родину же пойдет на короткое время, пока будет в отсутствии Иоанн Судзуки. Он пойдет.

30 марта/11 апреля 1898. Великий Понедельник.

Службы обычные: Утреня с шести до половины восьмого, Преждеосвященная Литургия с десяти почти до одного часу пополудни, Великое Повечерие с шести до семи вечера.

После обеда был христианин из Накамурахора, близ Одавара, Григорий Тада, земледел; в доме у него все христиане, кроме младшего сына, которому семь лет от роду, но который еще не крещен, по небрежению священника Петра Кано, хотя отец просил крестить. «Приведи сына в Одавара, когда там бывает крещение, а для одного в Накамурахора не пойду», — говорит ленивый пастырь. Григорию же недосуг водить сына в Одавара; так и остается некрещенным. Этот пример внушительно показывает, как нужно смотреть за японскими священниками и как на них одних Церковь оставлять нельзя.

Пред Повечерием были баронесса посланница с адмиральшей Дуба–совой. И разумная же мать эта адмиральша! Пять человек детей у них, — как тщательно она их воспитывает. И вместе какая образованная супруга! Дай Бог им дальнейшего счастья и успеха во всем! Порт–Артур окончательно занят нами. Адмирал Дубасов там полным хозяином. Однако же китайский флаг висит наравне с русским, и сами русские подняли его. Барон Розен уверяет, впрочем, что скоро перестанут это делать. Адмиральша говорит, что русские военные суда отныне не будут стоять в портах Японии: «Свои–де порта нужно обогащать стояночными расходами, а не чужие». Ее бы устами мед пить! Но едва ли моряки расстанутся с Нагасаки. Недаром моряки, по ее словам, крайне ропщут, ибо их держат в Порт–Артуре: «Ничего–де там нет, никаких развлечений». Но они еще имеют утешение, что — «пионеры», а последующие за ними еще больше завопят, что нужно менять русское золотое здоровье на сифилис. Ведь и муж адмиральши когда–то страдал этою болезнию, вероятно, в Нагасаки же полученною; тридцать два — тридцать три года тому назад он списан был с военного судна и оставлен в Хакодате, чтобы вылечиться от сей болезни; тогда я и познакомился с ним, еще очень юным, стройным военным, бледнолицым гардемарином. Сказать бы теперь адмиральше: «А что, вы, сударыня, страдали венерической болезнию, вами самими законтрактованною, прежде чем вышли замуж?». Не поняла бы, бедная, а понявши, пришла бы в ужас от неслыханной дерзости вопроса. Но почему же к мужу неприложима мерка жен? Откуда это варварство? И не попирается ли до сих пор женщина у христиан не менее, чем у язычников, или магометан? А в результате для детей — разные последствия первородного греха, — уж совсем не Адамова, потому что тогда Нагасаки и в помине не было.

31 марта/12 апреля 1898. Великий Вторник.

Петр Ямада, катихизатор в Мияно, полуторасаженным письмом, отлично, впрочем, написанным, изъясняет состояние своей Церкви, что у него крещено недавно шесть человек, крестилось бы и больше, но бонзы очень мешают, — злословят, спорят, отговаривают, так что еще пять человек, совсем приготовленные к крещению, удержались именно смущенные нахальством бонз и прочее. Предлагает потом следующие свои соображения: 1. «Так как наши катихизаторы недостаточно образованы, то пусть печатаются лекции профессоров Семинарии и рассылаются им для прочтения и усвоения». По более общему соображению это и мое искреннее желание. Но как их печатать, когда их нет, или если и есть, то негодны для печати. Вон мы хотели отпечатать толкования к Коринфянам и Галатам, — лекции Емильяна Хигуци; целый год я твердил ему о сем, и целый год он возился с исправлением их, — все–таки они так плохи по изложению и языку, что сами же японцы (о. Павел Савабе, Павел Накаи) находят их невозможными для печати. 2. «Не переменять катихизаторов на Соборах, ибо христиане сживаются с ними», и прочее. Но мы же и не делаем этого; переменяются только те, которых не терпят, или которые сами настоятельно просятся в другие места. 3. «Не делать больших Соборов, а деньги, идущие на это, употреблять на катихизаторов; Соборы ограничить собранием священнослужащих». Старая песня! 4. «Уменьшить число катихизаторов, но возвысить им содержание». И при возвышенном будут так же плохи, как теперь, а Церкви многие исчезнут от сокращения числа катихизаторов. Впрочем, написано к Петру Ямада, чтобы он свои соображения представил на усмотрение будущего Собора.

1/13 апреля 1898. Великая Среда.

Из Ханамаки, вслед за возвращением оттуда Петра Ока (который должен готовиться здесь к экзамену, чтобы быть выпущенным в катихизаторы), пишут, что непременно нужен там катихизатор, и чтобы поспешили вернуть туда Ока. Уж не раз повторяется это. Там катихизатор — почти бесполезно живет он, уходит катихизатор, — кричат: «Давай назад, — будет великая польза Церкви». Отвечено, чтобы просили катихизатора у будущего Собора.

О. Сергий Судзуки пишет, между прочим, в своем описании поездки по Церквам, что Яков Адаци, устыдясь своей бесплодности в Химедзи и Какогава, просится на проповедь на остров Формозу. Как бы не так! Там у него отец при каком–то мелком деле, — так хочет на церковный счет прогуляться к нему и пожить там. Везде будет бесплоден сей дрянной катихизатор, и тратиться на него Церкви ни в каком случае не следует.

Иоанн Судзуки отправился в Коофу, а Николай Гундзи в Оцу.

Посланник барон Роман Романович Розен написал: «Позволите ли вы мне, по примеру прежних лет, исповедоваться у вас?» Я не имел ничего против, и потому он в шесть часов был и исповедался.

2/14 апреля 1898. Великий Четверг.

Литургия с восьми часов. По большому звону учащиеся собрались в Собор в восемь часов и прослушали правило ко Причащению, вслед за чем начались часы и прочее. Служили соборне о. архимандрит Сергий, о. Андроник и о. Павел Сато. На причастие я сказал причащающимся небольшое поучение. Заготовлен агнец для Запасных Святых Даров, сегодня раздробленный и напоенный Кровию, — завтра высушат.

О. Симеон Мии пишет, что был в Нагоя, троим преподал Святое крещение; хвалит усердие христиан. При нем они делали собрание, на котором решили просить священника для Нагоя; только сами они не могут теперь содержать его, так как выплачивают долг, сделанный на покупку церковной земли и постройку церковного дома, и удерживают ежемесячно восемнадцать ен на церковные нужды. Просит о. Симеон поставить им священником теперешнего их катихизатора Петра Сибаяма, ибо они очень любят его. Хорошо бы, только сам же о. Симеон пишет, Сибаяма — человек больной, — страдает «нообёо», по каковой болезни не мог теперь сопровождать его в Иокосука, не может говорить катихизации пяти–шести имеющимся у него новым слушателям. Еще — правда ли, что его все любят? Он много заявлял себя [как] человек страсти (гнева и не мира — с о. Матфеем) и пристрастия. Нужно хорошенько опросить Церковь. О. Симеон — человек слишком доверчивый, на одно его заявление положиться — можно сделать ошибку. Нужно и Собор спросить.

За всенощной первым служащим был о. архимандрит Сергий; с ним служили пять японских священников. Первое, шестое и двенадцатое Евангелие читал о. Сергий, и прочитал, особенно первое, такое большое, превосходно: громко, ясно, раздельно, без запинаний.

3/15 апреля 1898. Великая Пятница.

Службы совершены в полном порядке: Часы с девяти, вечерня с трех, всенощная с шести. Статьи читали отцы Павел Сато и Роман Циба, — по полстатьи первый и второй. Плащаница обнесена вокруг Собора при такой тишине, что ни у кого в руках свеча не загасла. Жать, что христиан мало бывает при всех страстных службах, единственных в году и столь трогательных и назидательных, — не знают еще они всей важности и привлекательности сих служб; священник и катихизаторы должны объяснить им, или лучше привести на службы — по крайней мере — по одному из дома, тогда узнают и оценят они по непосредственному впечатлению и чувству. Впрочем, о. архимандрит Сергий находит, что ныне несравненно больше христиан при службах, чем прежде, когда он был здесь в первый раз.

Был один бонза, которого я сначала принял за несколько помешанного, так как он запел песню почти с первых же слов; потом оказалось, что просто пройдоха, — умный и красноречивый, но ничему не верующий и не могущий, должно быть, веровать. Возвращаясь с формозы, утишил молитвою бурю, трепавшую судно, за что имел даровой проезд, и пять ен получил от благодарных пассажиров, и прочие речи в подобном роде…

4/16 апреля 1898. Великая Суббота.

С девяти часов Литургию совершили о. архимандрит Сергий, о. Андроник и о. Роман Циба. Я сказал поучение.

С двух часов был гром и потом сильный дождь. Впрочем, вечером погода прояснела, лужи, кажется, исчезнут к полночи, и крестный ход вокруг Собора совершить можно. Теперь десять часов вечера; я только что вернулся из Собора, по исповедовавши отцов архимандрита Сергия, Андроника, трех японских священников и двух диаконов, из которых один русский; в доме гул и шум, особенно от детей; в верхней классной семинаристы говорят праздничные речи и показывают священные картины волшебным фонарем под руководством своего «Коочёо» Ивана Акимовича Сенума; толпа сплошною массою заняла комнату; в прочих комнатах тоже много народа.

5/17 апреля 1898.

Светлое Христово Воскресенье.

С двенадцати часов ночи обычная Пасхальная служба. Совершили ее со мною отцы архимандрит Сергий и иеромонах Андроник, Роман Циба и Симеон Юкава, Фаддей Осозава и Федор Мидзуно, диаконы Стефан Кугимия и Яков Мацуда, три иподиакона и прочие. В первый раз, кажется, в Пасху такое большое число служащих; прежде было разбирали священников по ближайшим провинциальным Церквам; ныне только о. Павел Сато отправился совершать Пасхальную службу в своем тощем приходе в Иокохаме. Певчие пели стройно, но медленно; вся служба кончилась в половине четвертого утра; прежде, бывало, отходила скорей. Собор поразительно сиял своим полным освещением. Христиан было много, но не полный Собор. Я роздал, христосуясь с христианами у себя, после службы, больше тысячи яиц, — столько было, стало быть, христиан, кроме школ. Русских и иностранцев никого не было; только после службы нашел я у себя в комнате доктора Рафаила Густавовича Кёбера, бывшего в Церкви в Посольстве, уже разговевшегося там и заехавшего поздравить. — Потом обычные поздравления целый день. После обеда и мы съездили поздравить Посольство, но, когда прибыли туда, в два часа, у них уже готовы были экипажи ехать с поздравлениями к нам; мы, поздравив, поспешили к себе, чтобы принять их, заехав на пути лишь к о. Сергию Глебову, но оставив до завтра предположенный визит Кёберу. Посольские все и были у нас. — Потом, с пяти часов, соборне отслужили мы Пасхальную вечерню. День был наполовину ясный, наполовину хмурый и ветреный, но без дождя. Из провинциальных Церквей (цихоо–кёоквай) было до двадцати пяти прибывших нарочно на праздник, или же случившихся в Токио и пришедших помолиться. Им была отведена отдельная комната в доме для отдыха и ожидания.

6/18 апреля 1898. Понедельник

Светлой Седьмицы.

С семи часов Пасхальная служба — Полунощница, Утреня и Литургия без перерыва. Служили со мной отцы архимандрит Сергий, Андроник и Феодор с диаконом Кугимия. Прочие священники заняты христославленьем в городе. Много приобщено за Литургией. Потом — славленье у меня и у отцов Сергия и Андроника — обоих хоров наших, о. Алексея Савабе с своим хором, который ныне пел так хорошо, что только чис–ленностию отличался от наших; не снимая эпитрахили, о. Алексей прославил еще с хором детей воскресной школы в Коодзимаци; дети пели в один голос и тоже очень стройно. Обычное угощение; много других поздравителей. После обеда мы съездили к господину Кёберу поздравить, но он еще не вернулся из Университета. Затем — до вечера — дружеская беседа нас троих, отчасти прерываемая визитами. Говорили, между прочим, что хорошо бы учредить Миссию в новозанятой с Портом Артуром Манчжурии. Но как сделать это?

7/19 апреля 1898. Вторник

Светлой Седьмицы.

С семи часов такое же богослужение, как вчера, и те же служили, только христиан, кроме учащихся, весьма мало было. По окончании службы церковные старосты, заботящиеся о порядке в Соборе, во время службы, со стороны приходящих, — угощены были чаем, яйцами и куличом. — Потом мы втроем поехали в Иокохаму отдать праздничный визит бывшим у нас в первый день и вчера соотечественникам, и были у консула князя Лобанова, у военного агента генерала Николая Ивановича Янжула, жена которого Марья Николаевна прислала нам к Пасхе такие великолепные куличи собственного печения (один — фута в два вышины, — малороссийская «баба»), и морского агента Ивана Ивановича Чагина. От них заехали на кладбище, помолились за русских, погребенных там и нашли могилы их содержанными в отличном порядке.

8/20 апреля 1898. Среда

Светлой Седьмицы.

Утром мы втроем, — отцы архимандрит Сергий и Андроник и я, — отправились в Тоносава с тем, чтобы им оттуда ехать в Оосака и Кёото, а мне вернуться домой. Цель их поездки: о. Андронику несколько познакомиться с Церковью в Оосака и, если не найдет в себе никаких воспя–щающих мыслей и чувств к поселению там, велеть ремонтировать для себя квартиру в церковном доме; познакомятся они, кстати, и с Церквами в Кёото и Кобе.

Сегодня, по обычаю, Женская школа отправилась гулять в Оодзи; Анна — старуха–начальница — говорила, что ученицы несколько дней умильно посматривают на небо и молят, чтобы погода была сегодня такая, какая им нужна, то есть совсем солнечная и тихая. Кажется, и вымолили.

Отпустивши их, Анна, полубольная, притащилась ко мне с последним номером «Уранисики», обложка которого исписана была карандашом: «прочитайте», говорит, «что здесь написано». Читаю — поношение журналу и запрет вперед присылать его в Семинарию. Я подумал, что это дело начальника в Семинарии, «Коочёо» Сенума, удивился поступку, но, торопясь в дорогу, ничего не мог сделать, кроме — велеть Анне запросить «Коочёо», «за что поносится „Уранисики”? Пусть укажет пункты».

В Гоносава мы нашли все в порядке, кроме того, что шесть–семь больших деревьев были срублены вновь, вопреки моему запрещению Михею делать это; рубит, очевидно, на продажу, то есть ворует, а оправдывается тем, что деревья сломало ветром, или это — сосны, опасные для пожара, и подобное; сказал ему, что вперед за каждое срубленное дерево буду вычитать у него по пять ен из его жалованья.

Обедали в гостинице японским обедом, спали дома на занятых японских «фтонах». Ночью был сильный дождь.

9/21 апреля 1898. Четверг

Светлой Седьмицы.

В Тоносава утром гуляли по лесу, взбирались к кумирне и даже до пещеры, где молился о. Иоанн Сакай. Сделавши распоряжения по ремонту, ввиду прибытия сюда на каникулы учеников Семинарии, и пообедавши у Фудзия, в один час мы отправились в Коодзу и оттуда в два часа тридцать минут я — в Токио, отцы Сергий и Андроник, в три часа — в Оосака. Прибывши домой, нашел здесь на столе, между прочим, письмо Василия Романовича Лебедева из Ханькоу с 300 долларами на Миссию.

10/22 апреля 1898. Пятница

Светлой Седьмицы.

Утром явился Хакодатский прожектёр — рыбник Симода — и объявил, что «все готово к начатию эксплуатации данных им рыбных ловель на Сахалине и что в нынешнем году на тридцать тысяч ен прибыли можно рассчитывать». Это пролог к просьбе, которая заключалась в том, чтобы дать им из служащих Церкви знающего по–русски: «Как же–де мы будем объясняться с русскими в шести местах ловель на Сахалине?». Я все выслушал — не без труда, ибо мутило негодование, — и кратко ответил: «Если третья часть прибыли от ловель не будет доставлена Миссии (каковое условие вы сами выдумали, и каковым добыли ловли от русских властей), то я извещу на Сахалин, что вы обманули тамошние власти.

Переводчика же вам Миссия не даст, — довольно того, что вы втянули в дело и обезглавили о. Петра Ямагаке; другому навредить вам не дастся».

Иван Акимович Сенума пришел с тем самым номером «Уранисики», что вчера приносила Анна, и говорит:

— Вам пожаловались, что это я такую дерзость Женской школе написал на обложке журнала, но это неправда; написал это один ученик, которого я узнал по руке, и за это я ему сделаю выговор пред всеми учениками. Он это сделал совершенно произвольно; и это, действительно, непростительная и двойная дерзость и относительно Женской школы, и относительно Семинарии, именем которой распорядился, не имея на то права.

— Но нет ли в «Уранисики» чего–либо, к чему могла бы прицепиться его блажь?

— Ничего здесь такого нет.

— Сделайте строгий выговор ученику и скажите ему и всем, что если вперед повторится подобный поступок, то виновный будет исключен из Семинарии.

Иоанн Судзуки пишет из Коофу: посетил католиков, призвавших нас; все — видимо любимы и благодетельствуемы были своим патером; у каждого книг по десять и икон по пять в доме, полученных от патера, который лично сам — человек богатый; главные же возмутители двое получали деньги, один девять или десять ен, другой три–четыре ены в месяц за то, что находили слушателей. Не по испорченности католического учения и не по жажде истинного христианского учения они призвали нас, а по ссоре и дрязгам, выросшим, как грибы из навоза, из своекорыстия, — это, кажется, несомненно. Но искусны патеры употреблять все средства, чтобы избежать такого афронта, как уход от них нескольких десятков учеников в «схизму», по ихнему, — и будет потом нам афронт, если поспешим, или другую глупость учиним. Потому–то сказано было Судзуки, чтобы шел, как в новое место, где учение нужно преподавать с аза. А он вон пишет, что «церковный дом новый нужно сейчас же строить, — и берутся, мол, выстроить такой, какой нам угодно»; это, верно, тот же подрядчик, что поссорился с патером, берется. Как бы не так! Написано Судзуки, чтобы нашел квартиру, но не свыше шести ен, — больше чтобы в этом направлении ничего не предпринимал. Пишет еще, что нужно три ены дать в месяц тому «санъяку дайгенин», который получал от патера плату, вот выдумал! Ни–ни! — Пишет, наконец, чтобы ему — Судзуки — прибавлено было геппи в месяц пять ен. Вечно этот человек лишь денег просит сверх обычного, лишь только коснись его! Крайне возмутило это меня. И велел я написать ему прямо и коротко; чтобы уходил со службы, если мало для него содержание. Вдвоем с женой, а получает двенадцать ен и добавочных две ены, кроме квартирных и дорожных, и это ему мало, тогда как многие и с семействами не получают столько!

11/23 апреля 1898. Суббота

Светлой Седьмицы.

С семи часов Пасхальная утреня и обедня; служили соборне: отцы Павел Сато, Роман Циба и Феодор Мидзуно; кончилось в десять часов; при целовании креста роздан артос. — Потом я был в женской школе, чтобы уговорить учительниц примириться с Еленой Сенума (бывшая Ямада), на которую Надежда Такахаси, а за нею и другие, питают до сих пор зло за то, что она, дав слово выйти за Григория, брата Надежды, изменила его и вышла за Сенума, когда сей посватался. Но нашел их еще до того заряженными враждой, что изумился; пытался уговорить, — к стене горох! Нужно им до конца унизить Елену, — требуют, чтобы она явилась к ним с повинной. «Простите, мол, сударыни, что вышла замуж за теперешнего моего мужа». — Только бабье может не понимать всю нелепость подобного! А ничем не убедишь, потому у бабы часто дважды два не четыре, а пять. Довели до того, что рассердился и я сам, назвал их «акума–но су» и ушел.

(Вечером). Однако делос «Уранисики» не так просто, как казалось до сих пор. Приходит сегодня Сенума, — во время моего занятия с Нумабе по рассылке содержания служащим, — подает пакет и два номера «Уранисики» и говорит:

— Вот письмо учеников, в котором говорится, что не один виновен в надписи на «Уранисики», а все они возмущены неприличием статей в «Уранисики», злословящих коочёо Семинарии, и прочее.

— Оставьте у меня, после посмотрю, — ответил я.

Кончивши с Нумабе, я прочитал объяснение семинаристов, умно и сдержанно написанное; потом номер — не тот, что приносила Анна, на котором надпись семинаристов, а предыдущий (от пятнадцатого марта), в котором одна статья исчерчена красными отметками семинаристов. Действительно, статья до крайности возмутительная: Елена — без ее имени, но с яснейшим описанием ее, — прямо называется «инпу» (блудницею) за то, что вышла не за Такахаси — того, за которого прежде была просватана, а за того, который после посватался (и к которому влекло ее сердце); Иван же Акимович обозван вором, похитившим чужое имущество; и преступление обоих их поставлено наравне с Адамовым, Каиновым; словом, уж и не имеется больше выражений, которыми бы поносить их. — Я надписал на статье, что она — «мерзкая, — ложь и софизма», на письме же семинаристов, что они «правы, но чтобы этим и кончили; разводить вражду неприлично духовным воспитанникам» и прочее.

12/24 апреля 1898. Фомино воскресенье.

Богослужение соборне совершено мною с четырьмя иереями. Христиан совсем мало было в Церкви, должно быть потому, что дождь рубил с раннего утра (и рубит до сих пор, — восьмой час вечера).

Часа в три я пошел в Женскую школу с шестьдесят пятым номером «Уранисики», где неприличная статья касательно Сенума, и письмом семинаристов по поводу ее. В комнате Анны старухи, больной и лежащей в постели, нашел трех учительниц: Елисавету Котама, Надежду Такахаси и Евфимию Ито. Сказал им следующее:

— Вчера я говорил с вами, думая, что у вас вражда только в сердце; но, прочитав эту статью (указывая на развернутую, исчерченную красным статью в «Уранисики»), нашел, что вражда имеет отношение не только к сердцу, но и к голове; вы в заблуждении, не понимаете, или извратили истину; оттого вам кажется, что вы стоите за правду, но вы — за неправду; думаете, что служите Богу, но противитесь Богу и его Закону. Поняв это, я пришел объяснить вам истину, — это моя обязанность как учителя вашего. Итак, слушайте и хорошенько вникните в мои слова. В деле брака что важнее: обещание или любовь? Редко, но случается, что эти два нравственные элемента сталкиваются; тогда чему следовать? Положим, у вас (обращаясь к Елисавете) сын; высватал он невесту; вы и родители ее согласны, и все дали обещание праздновать свадьбу. Но вдруг ваш сын приходит к вам и говорит: «Я поторопился сватовством и обещанием; ныне я встретил другую девушку, к которой почувствовал глубокую любовь, и чувствую, что должен жениться на ней; не могу быть счастлив с другой, хотя и дал ей обещание, ибо не люблю ее; прошу взять назад обещание, хотя это тягостно, и женить меня на той, которую полюбил и которая также любит меня». Что бы вы сказали сыну и что бы сделали?

Молчит Елисавета, сколько ни добиваюсь ответа; обращаюсь к Надежде, — молчит и она; Евфимия тоже. К Анне:

— По старому японскому обычаю нужно держать обещание, — отвечает старуха, видимо, натверженное ей, ибо ослабела сама и телом, и душой, к глубокому сожалению.

Тогда и Елисавета начала путать в том же роде, но и туда, и сюда, — мысли, точно спутанные нитки.

Я продолжал:

— Не японский только обычай крепко держать обещание касательно брака, но еще более — европейский; тем более, что в Европе брак не так легко расторжим, как в Японии; поэтому и обещания заключаются со всевозможною осторожностию, а потому и расторгать обещания приходится чрезвычайно редко. Однако же приходится. И это потому, что основание брака — любовь, а не обещание. Обещание заключается людьми и иногда бывает ошибочное; любовь дана Богом как закон брака. Закону Божию нужно повиноваться, иначе человек будет наказан за нарушение. Положим, человек женится не на той, которую полюбил, а на той, которую не любит, но дал обещание жениться. Что дальше? Взаимная нелюбовь мужа и жены, отсюда — ссоры и всякий разлад, часто прелюбодеяние с той, которую любит, иногда и убийства. В Японии же самое обычное явление разводы — отчего главное, как не от браков по Закону Божию. Возьмем с другой точки зрения. «Обещание нужно хранить и ни в каком случае не изменять ему», говорят. Но вот я взял обещание у Елисаветы «исполнить одну мою просьбу», не подозревая ничего дурного, она дала его. А я потом: «пожалуйста, убей Надежду», скажу. Исполнит ли она обещание? Едва ли. Отчего? Скажет: «Бог не велит это, — заповедь Божию не могу нарушить из–за данного обещания»; стало быть обещание нужно нарушить, когда оно становится вразрез с Божиим Законом. В браке то же. —

Взглянем и с новой точки. Исполнил бы человек обещание, женился на нелюбимой, а не на той, которой отдал (невольно, положим) сердце. Что бы он принес в брак? Одно тело, не душу: стало быть, это не был бы настоящий человеческий брак, Богом определенный людям, в котором «два в плоть едину»; души человека тогда не было бы. Это–то и было бы прелюбодеянием (в котором вы несправедливо ныне укоряете Елену, называя ее в статье «инпу»). Но таких браков по обещанию — одних телесных — к несчастью, много совершается; и в Токио есть Ёсивара, где женщины, по обещанию, отдают свои тела мужчинам, не участвуя в этом душой. Браки кошек, собак и всех животных — в том же роде.

Итак, если сталкиваются, к несчастию, данное обещание и после возникшая любовь, то нужно следовать внушению любви и нарушить легкомысленно данное обещание. Конечно, это — несчастие и большая печаль для обеих сторон, но тем не менее нужно перенести это временное несчастие, а не нарушить Божий Закон и чрез то испортить свою жизнь временную, а может и вечную, да еще и не свою только, а своего потомства.

Прилагая это рассуждение к нашему обстоятельству — браку Сенума и Елены, последняя правильно поступила, отказавшись от прежде обещанного брака с твоим младшим братом (обращаясь к Надежде) и выйдя за Сенума, к которому повлекла ее любовь. Нехорошо она поступила только в том, что не сказала этого прямо, — что по любви выходит за Сенума, а приплела «ёоси», родителей и прочее. Но это до некоторой степени извиняется стыдливостию молодой девицы. Вы же теперь еще больше виноваты против нее вашими грубыми писаньями, названьями ее блудницей, ее мужа вором и прочее. Правы и семинаристы, возмутившись против ваших писаний, бесчестящих их коочёо; вот прочтите их письмо и посмотрите, что я надписал на нем на вашей статье…

В шесть часов была всенощная, которую пели причетники.

13/25 апреля 1898. Понедельник.

С семи часов Литургия заупокойная, потом панихида; пели ту и другую оба хора; чашек с кутьей было на четыре столика и четыре классных длинных стола из школы; христиан в Церкви много; стояли за панихидой с купленными свечами; поминовение имен было разделено между всеми дьяконами, на все эктении; таким образом каждое имя произнесено было вслух молившихся; священники же на возгласах громко произносили столько имен, сколько осталось от тайного чтения после диаконов тех списков, которые иподиакон Кавамура передавал им. После службы священнослужащие с христианами отправились на кладбища, распределив служение на два дня, так как сегодня задень не успеть. К сожалению, дождь, не переставая, идет все время: день и ночь.

Иван Акимович Сенума пришел и говорит:

— Ученики не перестают волноваться и хотят, чтобы публично нанесенное оскорбление коочёо Семинарии было публично и снято.

— Что ж, и в этом они правы. Только публичность не должна простираться дальше малого круга читателей «Уранисики». Напишите статью, исправляющую ложный взгляд на основание брака, заключающийся в № 65. (И продиктовал ему вышеизложенные мысли, вчера толкованные учительницам). Этого и довольно; статью поместить в следующем номере «Уранисики»; личных намеков в ней никаких не должно быть; тон — спокойный, учительный. Это и будет то, чего желают ученики, и что, действительно, хорошо сделать.

— Не поговорите ли сами с учениками, чтобы успокоить их?

— Довольно пока и вашего авторитета. Разъясните им все, что я сказал, и скажите, чтобы были благоразумны.

Секретарь Нумабе потом изумил меня известием, что, тогда как другие учительницы приняли вчерашнее мое вразумление, Надежда Такахаси, напротив, еще больше ожесточилась; упорно отстаивает свою статью (она под псевдонимом, но теперь выяснилось, что Надежда писала ее) и со злости и упорства слегла в постель. Нумабе, слыша все это от Анны — начальницы, сказал, как свое мнение, что, вероятно, Надежде придется оставить школу, если она противится в деле учения епископу. Вот уж неожиданность! Двенадцати лет взятая в школу и уже двенадцать лет служащая учительницею в ней; отказавшая многим женихам из желания посвятить себя на служение Богу; всегда примерная в поведении, очень любящая учениц и нежно заботящаяся о них; никогда дурного слова от меня не слышавшая, напротив, всегда уважаемая и приветствуемая, всегда ставимая в пример другим и служившая предметом похвалы и доброго слова пред русскими христианами; бывшая такою смиренницею, такою благочестивою, — эта девушка — ныне точно помешавшаяся от злобы к бывшей подруге — Елене, и от упорства в своей неправде! Думал я, что это — разлад их временный, легкий, — скоро все пройдет и станет по–прежнему; Анна–старуха говорила: «Предоставьте мне, — я помирю их, — не входите сами в это дело». Оказывается, что наше с ней знание людей — гроша не стоит! Век живи, век учись. Надежда Такахаси — новый вид, о который сокрушилась наша опытность и наша самоуверенность.

Посмотрим, что дальше с нею будет. Щадить ее постараемся всячески. Быть может, Господь и изженет из нее духа злобы и гордости. — Э–эх, и женский монастырь здесь нужен! Вот таких бы под начало строгим подвижницам, чтобы умертвить их ветхого человека, их собственную греховную волю. Мы–то сделали ли это? И как могли сделать? Учения ли им мало? Куда! На память все знают, и других учат, и поют, — вечно в устах их и в головах их, но — в волю–то не перешло, в поведении не испробовано и не осуществляемо, оттого, как что–либо необычное, — какой–нибудь камешек на гладкой дотоле дороге их, — и спотыкаются, и падают, и в бессилии лежат и ноют, как теперь Надежда на своей постели.

14/26 апреля 1898. Вторник.

Начались классы у учащихся, а у нас с Накаем исправление перевода Священного Писания.

Прочитано после обеда множество писем из провинциальных Церквей.

В Хамамацу доктор Моисей Оота отдал свой дом для церковного употребления, почему о. Матфей просит написать Моисею благодарственное письмо и послать большую икону для церковного дома.

Для Ханамаки о. Борис просит опять послать скорее Петра Ока (едва ли возможно). — Лука Хироока, катихизатор в Суцу, несправедливо обвиняется Елисеем Эндо в запущении церковного дома, — пишет о. Николай Сакурай; «Эндо — плохой христианин, уже известный своею неуживчивостию и дрязгами». —

В Одавара сто пятьдесят человек было на пасхальном богослужении, в Катаока сорок, — пишет о. Петр Кано (хорошо, если правда). И прочее, и прочее.

В школах от часу не легче. Утром Сенума пришел сказать, что семинаристы не успокаиваются, и показал их писание, требующее, чтобы он подал в отставку, если не будет Женскою школою восстановлена его честь. Я его прогнал, сказав внушить ученикам, чтобы они не мешали делу, что справедливое их желание защитить своего коочёо будет вполне удовлетворено. В Женскую школу послал, чрез Сергея Нумабе, ультиматум из двух пунктов: 1. Чтобы приняли мое внушение, сделанное им касательно основания брака; 2. Чтобы написали извинительное письмо Семинарии за оскорбление коочёо и его супруги. Нумабе трактовал там все утро и пришел после обеда с длиннейшими периодами, трехсаженными словами в них и неиссякаемыми «а–а-» и молчаниями. Чрез десять минут мне надоело, — с первыхже слов понял я, что ультиматум не принят, и я молча отправился к ящику и достал месячное жалованье Надежды Такахаси.

— Так Надежда не принимает моих наставлений?

— A–а, э–э…

— Говорите одним словом — «нет»?

— Да. Но, мол, вдруг не может, нужно подумать…

— Ладно. Извинения пред Семинариею не делает?

— Но она говорит, что в статье не было имени коочёо и его жены.

— Вот жалованье ее за текущий месяц. Пусть оставит школу. Впрочем, если раскается после и сделает, что от нее требуют, может опять войти в школу.

— Но ведь нужно и жалованье Елисавете Котама, — она тоже не уступает ни в чем.

— Вот и ее жалованье. Пусть получат, дадут расписку и уйдут из школы. Трудно будет на первый раз без них, — они хорошие учительницы; но они — старые девы, — вот подняли какую сумятицу, — вперед не обещают быть лучше, — опасны для благоустройства и благоведения школы. Господь с ними! Пусть идут!

По отпуске Нумабе, мне, однако, стало жаль и их, и школы, в которой по учительству пока некому заменить их, и я, призвав опять Нумабе, смягчил ультиматум, отказавшись с своей стороны от непосредственного принятия ими объяснений (после, размягчившись, они, конечно, примут), и сказав, что для Семинарии достаточно будет, если они напишут, как уже проговорились, что «не имели в виду в статье лично Сенума и его жены, и что семинаристы ошибаются, если приняли статью на их счет». — Ложь будет самая наглая, но в чем люди не лгут, коли желают затереть свой поступок, еще более скверный, чем ложь? — Чтобы было дело верней, мы призвали Сенума и спросили у него, будет ли Семинария удовлетворена, если Надежда Такахаси откажется от смысла своей статьи, — «не имела–де в мыслях господина коочёо и его жены, а писала на воздух?» Он нашел, что этого будет достаточно; присовокупил только, что в письме должен быть помещен еще один пункт, именно что брак его не был беззаконным в том смысле, что как будто бы отбивал невесту от Григория Такахаси, о чем всем уши просвищали обитательницы Женской школы, так что и семинаристы смущены до того, что сегодня он должен был просить своих товарищей и сватов Ивасава и Исигаме объяснять семинаристам, как состоялось его сватовство. С этими условиями, — но и с жалованьем за пазухой, — пошел опять Нумабе в Женскую школу и вернулся уже в восемь часов, когда я сидел за переводом; зашедши в мою комнату, чтобы взять ключ от своей, сказал только, что «завтра будет приготовлено письмо».

В двенадцать часов утра были сегодня добрые знакомые из Владивостока: полковник, инженер Василий Васильевич Иванов, строитель дока в Владивостоке, с женой Александрой Сергеевной, — справившие для Миссии митру № 1–й; едут совсем в Россию, чрез Америку; по обычаю, привезли ящик русских гостинцев. С ними «Черногорец» с женой, — писатель очень бойких статей в «Дальнем Востоке», — помещик, возвращающийся в Россию.

15/27 апреля 1898. Среда.

Утром Надежда Такахаси принесла объяснение на два вышеозначенных пункта, написанное очень кратко, грубо и по лисичьи: «я–де не прямо указала в статье на Сенума», «толки о беззаконности брака не из Женской школы вышли». Нумабе принес мне прочитать, когда я прогуливался у Собора; я сказал, что объяснение недостаточно; но что если в Семинарии удовлетворятся им, ладно, нет, — должно будет поправить его. Нумабе понес его к Сенума, который карандашом сделал исправление, впрочем, очень снисходительно: в первом пункте зачеркнул «прямо», во втором означил, что должно быть написано «толки о беззаконии брака не имеют никакого отношения к Женской школе». Надежда Такахаси сделала эти исправления. И затем на сегодний день, кажется, этим кончилось. Что будет дальше, увидим.

О. архимандрит Сергий и о. Андроник вернулись из своей поездки в Оосака и Кёото. Нашли Церкви там в порядочном состоянии (лучше, чем Церковь в Канда). О. Андроник велел ремонтировать для себя комнаты в церковном доме в Оосака, и когда известят, что ремонт кончен, поедет туда на жительство. В Кёото купленное нами место, по отзыву о. Сергия, не хорошо для постройки на нем храма. Что ж, и еще можно купить, а это все–таки пригодится. В Оосака, по их соображению, теперь нужно только произвести ремонт церковных зданий, строить же храм рано. Ремонт должен быть основательный, в несколько сот ен. Но об этом нужно будет сообразить на месте. После Собора, во время каникул, мы отправимся туда все вместе и решим.

Из Коофу Иоанн Судзуки извещает, что слушают у него учение домов сорок (дай Бог, чтобы половина), что нанял квартиру за шесть ен в месяц; требует икону для нее и плату с двадцатого числа сего месяца. Завтра будет послано все.

16/28 апреля 1898. Четверг.

Утром обычное дело исправления перевода Нового Завета. Дошли до слова «дух», труднейшее из слов во всем Новом Завете, и не знаешь, что делать; употребить ли старое, давно вышедшее из употребления начертание «син», которого не найти ни в каких лексиконах, кроме «коодзикзен», — как советует Исайя Мидзусима; но это значило бы посадить мумию среди живых; сочинить ли новый иероглиф, как тоже советует Мидзусима, если первое не будет принято, но это значило бы посадить самодельную куклу среди живых. Кажется, самое лучшее — употребить тоже «син», но с кружком, который бы обозначал, что разумеется «дух» (син), а не Бог (ками).

После обеда мы с о. архимандритом Сергием были в Иокохаме и провели вечер в Hotel Wright у полковника Василия Васильевича Иванова и Александры Сергеевны, вместе с их спутниками — черногорцем Степаном Лукичем Иванович и его женой Надеждой Яковлевной. Александра Сергеевна пожертвовала в Собор две пелены своего вышиванья, которые мы употребим для аналоев.

Среди истинно добрых русских людей вечер провели очень приятно; только ехать туда и обратно было неладно — дождь все время.

17/29 апреля 1898. Пятница.

В одиннадцать с половиною часов путешественный молебен в Соборе вышеозначенным четырем гостям, приехавшим для того. Служили мы соборне — отец архимандрит Сергий и я, с диаконом Кугимия и полным хором певчих. Потом предложили гостям завтрак японский, так как они вчера выражали желание отведать японской пищи, потом наш — постный (японский, впрочем, тоже был постный). Показали затем Семинарию, Женскую школу, библиотеку. Уходя Василий Васильевич и Александра Сергеевна дали на певчих пятьдесят ен и на Церковь пятьдесят. Я обещал эти деньги послать о. Феодору для доставления там, в Петербурге, Василию Васильевичу, вместе с двумястами десятью енами, пожертвованными им в прошлом году на заказ панагии для Миссии. Он спрашивал, что прислать из Петербурга? Пусть пришлет добрую панагию, в вечную память здесь себе и доброй его супруги. Пятьдесят ен я передал Обара и Надежде Такахаси для разделения всем в такой пропорции: часть каждому из певчих, учеников и учениц, две части — певчим учителям и учительницам, три части двум регентам — Обара и Кису (хор стоял, впрочем, вместе), иподиакону Кавамура и диакону Кугимия.

Был сборщик, какой–то сириец, по виду духовный; дал три доллара. Пришел во время нашего с гостями завтрака и ждал до конца. Следовало дать больше. Но после пришло на ум. Каково самому было собирать и ждать? Так же и всякому. Чего желаешь себе, делай другим.

18/30 апреля 1898. Суббота.

Были другие сборщики, священник и причетник «из Месопотамии», — говорили. Получили восемь долларов; стали просить платье, — дали кое–что; угостили чаем и яичницей.

Был консул наш в Нагасаки, Василий Яковлевич Костылев; не видались мы с ним больше десяти лет; у обоих оказались лысины, и оба удивились постарелости друг друга; впрочем, весьма приятно было поговорить с старым знакомым, тем более, что он только что вернулся из Петербурга и рассказывал много нового.

Вновь привязалась небольшая простуда; к тому же и желудок вчера испортил смешением японских и русских кушаний; целый день не по себе, хотя шли обычные занятия. Молодость, — где ты? На каждом шагу нужно беречься, чтобы не оступиться — то желудком, то головой, то и ногами, где сидит ревматизм. Все мельче и мельче море жизни. Берег недалеко!

19 апреля/1 мая 1898. Воскресенье.

В Иннай, в Акита, по письмам о. Павла Кагета и Ильи Накагава, положено основание Церкви: семь человек удостоено святого крещения; было гораздо более приготовленных, но бонзы или семьи желавших креститься помешали. Илья спрашивает, идти ли ему там еще на проповедь в город Масуда, куда зовут его? Конечно! В тех краях столько закоснелых еще в буддизме, нужно пользоваться всяким случаем к насаждению учения Христова. Завтра пошлется ему помощь для сего, ибо пишет, что очень дорого жить в Масуда.

Был Кир Алексеевич Алексеев («Agent of the Imperial Russia Ministry of Finance», как значится на карточке), переведенный сюда на службу из Кореи в Японию, и его секретарь Степан Александрович Гарфильд. Алексеев передал поклон от Николая Павловича Забугина, который был в этих краях три года назад; оба рассказывали много интересного про Корею; например, что «в Корее первый мошенник (sic), окрадывающий государство, сам Король; бывает в восхищении, когда чиновник ловко украдет из казны». Когда Алексеев управлял там финансами и министрам нельзя стало красть, некоторые жаловались Королю на это, и он сам наставлял, как выманить у Алексеева деньги, и прочее. Есть в Корее между чиновниками и между купечеством партия за японцев; первым японцам нисколько не мешали красть, — это не касалось их интересов; вторые отлично торгуют с японцами. Торговлю у японцев никто там не может отбить, так как никто не может продавать так дешево, как японцы; например, сотня папирос в коробке стоит два сен. — Военные инструкторы наши там отлично образовали батальон гвардии; эти гвардейцы слезно рыдали, расставаясь с инструкторами, и просили только позволения, чтобы разнести всех противников русским. Впрочем, по следующему рассказу можно заключить, что инструкторы не без орудий дисциплины вводили там дисциплину: унтер–офицер один говорил: «Чудное дерево у корейцев есть, называется „бамбук“; кореец тебя им ударит, — ничего, ты его ударишь, — переломится».

20 апреля/2 мая 1898. Понедельник.

Болезнь наполовину мешала заниматься. И досада же! То же. К тому же погода убийственная: дождь, сырость и холод; за дверь выйти нельзя, отчего к расстройству желудка прибавилась головная боль.

22 апреля/4 мая 1898. Среда.

Прояснилась погода, наступает и выздоровление, слава Богу! Учащиеся мужских школ отпросили рекреацию и пошли с флагом своим в Акасаки гулять на целый день; обед отправлен за ними; на кваси дал пять ен. Вечером все благополучно вернулись домой.

23 апреля/5 мая 1898. Четверг.

Погода тоже прекрасная; почти полное выздоровление. Женская школа сегодня имеет рекреацию. Полдня писал письма, полдня читал японские письма из разных Церквей. Из Вакаяма катихизатор Фома Танака в длиннейшем послании описывает свое публичное состязание с католическими катихизаторами — местным и выписанным для того нарочно из Кёото; хорошо отразил их и заставил замолчать; три наиболее усердные там наши христиане также пишут о сем — очень радостное письмо. Письмо Танака отдано в «Сейкёо Симпо». — Певец Павел Оонума описывает все службы страстной и Пасхальной Седьмицы в Маебаси. О. Павел Морита достоин похвалы за свое усердие. На Пасхальном богослужении в Маебаси было двести тридцать пять человек. Вечерню служить о. Морита ездил в Такасаки, — Из Кагосима тоже очень хорошее письмо: на Пасху было восемьдесят христиан в Церкви, — гораздо больше, чем в прошлом году. Вообще, в этом году Церкви оживленнее, чем в прошлом в это время.

24 апреля/6 мая 1898. Пятница.

До полдня и вечером писал в Россию, — новому сотруднику Миссии в Москве, Николаю Васильевичу Благоразумову, и прочим.

После полдня читал японские письма; из них замечательное — Фомы Такеока, катихизатора в Цуяма; описывает, как Иоанн Фукасе очень сильно захворал пред самой Пасхой, а жена его Ирина слегла, вернувшись после Пасхального богослужения; и оба в сильном жару, как пласт, пролежали, не могли ничего есть, сильно ослабели; но пожелали непременно исповедаться и приобщиться; дали телеграмму о сем о. Игнатию Мукояма; он прибыл девятнадцатого числа (Пасха была семнадцатого апреля); прямо к ним в дом, исповедал и причастил их, и тотчас же они почувствовали себя хорошо, приняли пищу, а двадцать первого числа оба уже занимались своими обычными делами, не переставая восхвалять Господа за чудное исцеление.

25 апреля/7 мая 1898. Суббота.

Утром был в Иокохаме по делам в банке, — пересылке денег в Владивосток на церковные свечи и прочее.

Сделал там визит нашему финансисту Киру Алексеевичу Алексееву, который уже нанял дом на Bluff, N. 166 и поместился там с секретарем и с дочерью, которую выписал к себе, спасая от гонений мачехи. Он — положительно феномен: может сказать на память всю финансовую роспись на год, может диктовать бумаги разом трем писцам, разговаривая в то же время с посторонним лицом, может на память играть на двух шахматных досках, нисколько не перепутывая ходов. В то же время человек очень симпатичный, увлекательный в разговоре, говорящий, как книга, откровенный.

Вернувшись домой, прочитал с Иваном Акимовичем Сенума составленную им статью для «Уранисики» в опровержение путаницы о браке в статье Надежды Такахаси. Призвал потом Павла Накаи и отдал статью для помещения в выходящем пятнадцатого числа номере, что он, прочитавши статью, беспрекословно обещался сделать.

На вопрос Ивану Акимовичу, исправно ли ходят учителя в класс? Не скрыл он, что Петр Исигаме часто запаздывает или совсем не приходит в последнее время. Посоветовал я «судить его судом товарищей–кандидатов и потребовать, чтобы он не бесчестил своей корпорации, исправно служил, если же не исправится, открыто сказать мне». Но едва ли сей человек долго прослужит, — нравственно, кажется, он опускается все ниже и ниже.

26 апреля/8 мая 1898. Воскресенье.

О. Фаддей Осозава, вернувшись из Тега, говорил, что крестил там пять человек.

О. Тит Комацу хвалит состояние Церкви в Комацу в Карасуяма, — крестил трех, и новые слушатели есть; просит письмом похвалить усердие «гиюу» — старшин Церкви. Сделано.

Илья Накагава, из Масуда, между прочим пишет: у ревностного слушателя Христова учения, Сато — чиновника, есть товарищ Абе, противник христианства; но сколько он ни спорил с Сато, не мог переспорить его касательно христианской веры; огорченный сим, Абе написал к своему приятелю Сато вежливое письмо, которым предлагает ни более ни менее, как кулачный бой в разрешении спора о христианстве. Новое явление!

О. Петр Кавано пишет: в Накацу теперь слушает наше учение бывший протестантский христианин–методист, бросивший христианство и сделавшийся буддистом и бонзою, бросивший сие звание и поступивший в юридическую школу, провалившийся здесь на экзамене, и ныне изучающий православие с целию, кажется, сделаться катихизатором; по крайней мере, о. Петр Кавано спрашивает, можно ли ему сие? Отвечено: ни в каком случае! И в Церковь он может быть принят не иначе, как по двухлетнем испытании его искренности.

О. Андроник собрался, чтобы завтра отправиться в Оосака, на житие там. Помоги ему Бог! Я провожу его.

27 апреля/9 мая 1898. Понедельник.

На дороге в Оосака.

С поездом в двенадцать с половиною часов мы с о. Андроником отправились в Оосака, — он, чтобы поселиться там, я, чтобы распорядиться насчет ремонта церковного дома.

28 апреля/10 мая 1898. Вторник.

В Оосака.

Утром прибыли в Оосака. Призваны были мастеровые: штукатуры, кровельщики и плотник; показано им, что и как ремонтировать, и заключены условия: с плотником на четыреста четырнадцать ен, кровельщиком на девяносто восемь с половиною ен, штукатуром на пятьдесят восемь ен. — Две комнатки для о. Андроника оказались довольно чистенько приготовленными. Приняты меры поскорей найти для него учителя и повара–слугу.

29 апреля/11 мая 1898. Среда.

Из Оосака в Кёото и Нагоя.

Утром я отправился из Оосака. В Кёото на станции встретил о. Симеон Мии, с которым прибыли в церковный дом. В первый раз я видел наше церковное место, купленное в прошлом году. Оно хорошо; недалеко от Дворца; на спокойной улице; жаль, что мало и узко. Японский дом на нем — хоть куда; наверху — место для богослужений, внизу помещается о. Симеон Мии с семьей. Но Церковь в Кёото совсем обескуражила меня: у катихизатора слушателя два–три, да и те ненадежные; о. Симеон проповедию не занимается, да и не считает себя, кажется, обязанным к тому; словом, почти полное ничтожество. А письма пишет о. Мии такие хорошие, и думал я, что елейный и благодарный он и на деле! — Как поднять Церковь? Одно средство: поселиться здесь о. Архимандриту Сергию, и когда не путешествует по Церквам (каковая деятельность предположена для него), — трудиться для Церкви в Кёото. — Угощенный матушкою Харитою Анатольевной Мии обедом, в первом часу я отправился из Кёото и пред заходом солнца прибыл в Нагоя. На станции встретили катихизатор Петр Сибаяма, староста Илья Миясита и немало христиан. Прибыли в церковный дом. Место, купленное христианами, — немного в сторону от довольно людной улицы. Построили они уже на нем церковный дом, — временный, как говорят они, — ибо намерены строить настоящую Церковь, но в сорок цубо; половина дома для общественного употребления и собрания христиан, половина для обитания катихизатора с семьей. Устроен и маленький алтарик, и все так чисто, порядочно; я очень был обрадован. Держал речь к христианам, чтобы продолжили усердие, поскорей выплатили церковный дом, в который вошли покупкой и постройкой: тысяча шестьсот ен. Чтобы не показаться проповедующим только устами, тут же предложил пожертвование от себя, в уплату долга, сто ен, или — ежемесячную уплату платимого ими процента за долг: шестнадцать ен; пусть изберут, что лучше для них, и я или тотчас вышлю сто ен, или ежемесячно стану высылать шестнадцать ен, только пусть поскорей поусердствуют очистить свой долг.

В девятом часу христиане проводили меня на станцию железной дороги.

30 апреля/12 мая 1898. Четверг.

В Тоносава и Токио.

Утром заехал в Тоносава, чтобы поговорить с плотником о перестройке молитвенного дома здесь, построенного о. Владимиром и очень обветшавшего. Застал здесь, за пристройкой для ученической, во время каникул, кухни, именно того плотника, которого хотел видеть, участвовавшего когда–то в постройке о. Владимира; условился с ним на триста двадцать ен за перестройку.

Вечером прибыл домой в Токио. О. архимандрит Сергий с первого же слова согласился поселиться в Кёото для оживления церковного дела там.

1/13 мая 1898. Пятница.

В Токио.

Заняты были мы с о. архимандритом Сергием составлением планов: временного церковного дома в Кёото и дома для миссионера там же, на церковной земле. Первый составили скоро, второй еще не готов, — трудится над ним и до сих пор (десятый час вечера) о. Сергий.

Роман Фукуи, катихизатор в Уцуномия, приходил, — во–первых, чтобы сказать, что в Макабе, провинции Мито, совсем не такое хорошее место для проповеди, как представлялось сначала, что Исикава, звавший проповедника, оказывается ищущим только польз мира сего; во–вторых, чтобы представить просьбу о. Тита Комацу — заплатить его долги — сто пятьдесят ен. На первое отвечено: пусть Фукуи вперед и не ходит в Макабе, если не будут оттуда призывать, на второе, что Миссия долги о. Тита уплатить не может; послал я лично от себя о. Титу десять ен и совет получше управлять домом, ибо получает в месяц тридцать ен — вполне достаточно для его семьи, если разумно распоряжаться.

2/14 мая 1898. Суббота.

Иоанн Судзуки из Коофу пишет, что католический епископ вызывал тамошнего патера в Токио, после чего началось деятельное старание возвратить уходящих от них католиков. «Что ж? Они полено дров в огонь, мы другое», заключает Судзуки это известие и прибавляет, что «дело становится занимательным».

О. Иоанн Катакура извещает, что уволил со службы катихизатора в Ямада Якова Яманоуци: под суд попал он; торговал на имя жены, взял большое количество материй на кредит; но приглашенный им в компаньоны Яков Юза, из Санума, к несчастию, поставил своим приказчиком (банто) сына своего, который прокутил товар. Если Яманоуци хорошо выйдет из–под суда, то опять может поступить на службу; ныне же не оставить его, было бы нехорошо для репутации Церкви; он и сам подал прошение о временной отставке (киусёку). Христиане прислали прошение дать им другого катихизатора; но до Собора — некого. Находящиеся там: Симон Тоокайрин (бывший катихизатор) и Феодор Минато (бывший учитель пения) пусть отправляют общественные молитвословия.

В Санума окончили постройкой и освятили церковный дом, рисунок которого приложен к письму. Видно усердие христиан. Письмо отдано в «Сейкёо Симпо».

Илья Накагава пишет, что «чиновник Сайто, в Масуда, очень просит крещения, но так как для одного его нельзя вызвать священника из большой дали, то предложено ему удовольствоваться пока оглашением». И спрашивает Илья, «может ли он преподать ему оглашение?» Если может, то «пришлите крестик», и прочее. Пусть преподает. Посланы крестик, молитвенник и небольшая икона в нем.

Составленные нами с о. архимандритом Сергием проекты церковного дома и дома для миссионера в Кёото переданы плотнику Василию Окамото для подробного начерчения планов постройки.

3/15 мая 1898. Воскресенье.

После Литургии христиане прихода Ситая снимались фотографической группою во дворе Семинарии; попросили и нас с о. архимандритом Сергием участвовать. Потом фотограф–сосед просил меня сняться, — спрашивают–де карточку; кстати, и у меня многие спрашивают, пошел к нему и снялся.

Христиане–ревнители просят о. архимандрита Сергия «поднять Церковь, — в упадке–де она»; жалуются на о. Семена Юкава и о. Фаддея Осозава; советуют «почаще менять священников» и так далее. Это так называемые «нытики», тоску наводящие, но дело не подвигающие.

4/16 мая 1898. Понедельник.

Написал Высокопреосвященному Владимиру, митрополиту Московскому, приветствие с поступлением на Московскую кафедру и просил той же помощи Миссии, какую оказывали его предшественники. — Послал о. Феодору Быстрову доверенность на получение денег и выдачи их полковнику Василию Васильевичу Иванову на заказ панагии (деньги — бывшее пожертвование здесь его же, Василия Васильевича Иванова). — Написал о. архимандриту Иннокентию в Пекин приглашение к нам на Собор, с двадцать девятого июня.

О. архимандрит Сергий посещал сегодня христианские дома в Асакуса с катихизатором Мануилом Китамура. Некоторых христиан хвалит; иконы во всех домах есть; посетил четырнадцать домов.

5/17 мая 1898. Вторник.

О. Андроник прислал из Оосака первое письмо. Опечалило его, что христиане невнимательно отнеслись к его поселению там: на первое его богослужение, в воскресенье, собралось всего пятнадцать человек, но в то же время он находит в этом нерадостном начале предвестие радостного будущего: энергию прямо это будит, — все силы поднимает на борьбу, тогда как «приятное на первых порах» может усыпить. Таковы его мысли. Видно, что человек с энергией. Благослови его Бог на доброе начинание и большие успехи!

6/18 мая 1898. Среда.

По случаю сегодняшнего праздника Рождения нашего Государя Императора, мы с о. архимандритом Сергием ездили в Посольство на служение молебна (к чему приглашал вчера приезжавший посланник), потом завтракали там.

— Ужели вы здесь посты храните? — спросил умный финансист Алексеев, когда мы садились за стол.

— Нам здесь не дано право отменять уставы Вселенской Церкви, — ответил я.

Но, увы! Светское общество совсем попрало эти уставы! Странно и мучительно видеть, как нам, духовным, подают одно блюдо, светским другое…

7/19 мая 1898. Четверг.

Из семинаристов: Яков Накакоодзи, слабый и больной, отправился для поправления в Тоносава — хворый сын хворого отца–катихизатора, некогда возмущавшегося против Церкви, кончившего хорошо, на проповеди; Георгий Ногива совсем отправился домой, и сказано ему, чтобы не приходил больше в Семинарию; и в прошлом году наполовину болел, и в нынешнем тоже — чахоточный. — Из катихизаторов Мануил Китамура ушел со службы; в торговлю пустился — мебель поставляет на железную дорогу. Жаль, умный был, но семейные обстоятельства его таковы, что, пожалуй, лучше, что ушел со службы: мать гонит жену и не позволяет ей жить с мужем, а он такой молодой — долго ли до греха!

8/20 мая 1898. Пятница.

Вчера один семинарист, Лин Юмура, приходил рассказать, что жена его брата была при смерти, — врачи отказались лечить ее; брат призвал катихизатора, в Токио, Павла Кацумато и попросил окрестить ее; за священником посылать было далеко; по случаю смертной опасности, катихизатор преподал ей святое крещение, думая вслед за тем похоронить ее по–христиански. Но, вопреки ожиданию всех, она после таинства тотчас же почувствовала себя лучше, а чрез неделю совсем была здорова, к изумлению лечивших ее врачей. И муж, и она приняли это за чудо благости Божией и просят воздать благодарение Господу. Я дал Лину иконку, крестик и молитвенник для посылки его сестре и обещал помянуть ее на проскомидии в следующую Литургию.

Подобное же чудо, хоть с другим окончанием, рассказал сегодня о. архимандрит Сергий, по возвращении из города. Посещал он с о. Семионом Юкава прихожан Церкви в Асакуса. В первом же доме случилось ему быть свидетелем христианской кончины одной старушки. Очень она мучилась в болезни, но как только приобщилась святых тайн несколько дней тому назад, тотчас же как рукой сняло ее страдания, — она больше не имела их. Сегодня о. Семен преподал ей таинство Елеосвящения, и она мирно почила, без всякого признака на каких–либо предсмертных туг; ожидала она посещения о. Сергия, но уже отходила, когда он пришел, покойно сложив руки на груди. Отцы Сергий и Симеон приняли ее последний вздох и отслужили литию за упокой ее души.

По случаю завтрашнего праздника, была всенощная. Служил о. Роман Циба с диаконом Кугимия. Пели оба хора.

9/21 мая 1898. Суббота.

Святителя Николая Чудотворца.

С семи часов Литургия, которую служили со мной: о. архимандрит Сергий и три японских священника. По молебне — многолетие, в первый раз здесь провозглашенное Святейшему Синоду и Епископу. — Чай — для иподиаконов и причетников; завтрак для священников и диаконов, — Поздравления членов Посольства и прочих русских. Маденокоодзи и прочих. Так до всенощной.

10/22 мая 1898. Воскресенье.

После Литургии был Родион Яманобе, когда–то катихизатор, ныне довольно богатый человек — по собственному сознанию — на Эзо, дочь которого, Вера, взятая на воспитание бывшим здесь миссионером о. Арсением, ныне здесь в Женской школе, однако на церковном содержании.

В двенадцать часов завтрак вчерашним поздравителям меня с Ангелом, наставником Семинарии, кандидатом, и прочих, — всего, со мною, четырнадцать человек. В средине завтрака мы с о. Сергием, по просьбе о. Семена Юкава, вышли минут на десять, чтобы сняться в группе с христианами из Ситая.

О. Петр Кавано пишет, что катихизатор в Карацу, Симеон Оото, ушел в Нагасаки самопроизвольно проводить кого–то в Америку и там захворал. Христиане Карацу просят убрать его оттуда, ибо от него не польза, а вред Церкви. О. Петр просит денег для него на дорогу из Янагава в Токио; и как заявится он в Янагава, отправлен будет сюда. Завтра дорожные пошлются. По прибытии же сюда он будет отправлен домой, в Мито, и исключен из числа катихизаторов, ибо до сих пор ни на йоту пользы не принес своей службой, только трата на его содержание.

11/23 мая 1898. Понедельник.

Василий Ивама, катихизатор в Такасимидзу, просит дать на дорогу в Камаиси денег его племяннику, мальчику в Семинарии, которого родители погибли от наводнения в запрошлом году; «родные–де будут справлять там поминки по погибшим, так и ему нужно быть там». Но зачем же? Он может отслужить панихиду по родителям и здесь. Отрывать ученика от занятий, да еще в самое важное для него время, когда он готовится к экзаменам, — не дело. Впрочем, пусть делают это родные, если непременно хотят; но денег на дорогу я не дам; пусть сами дают, коли богаты.

Вечером сегодня и занятия по переводу не было; Накаи не пришел; значит запоздал вернуться от Фукуба, придворного поэта, к которому отправился переговорить и условиться, когда я могу преподавать ему христианское учение, слушать которое он, по–видимому, желает.

12/24 мая 1898. Вторник.

Павел Накаи, пришедши сегодня утром, рассказал о вчерашнем свидании с Фукуба. Известие не особенно приятное. — Желает Фукуба встретиться со мною у Моисея Хамано. Я отказался. Хамано не живет по–христиански, — держит любовницу; быть мне у него было бы безмолвным снисхождением к его дурному поведению, было бы соблазном для других и для самого же Фукуба, — Желает Фукуба узнать христианство только потому, что считает его полезным для государства; ни малейшего побуждения слушать учение для пользы души. Я отказался и видеться с ним для того: ни малейшей пользы ни ему, ни Церкви, — только трата времени и слов, как я знаю по сотням примеров! А советовал Накаю предварительно убедить Фукуба слушать учение, как спасительное для души; пусть Накаи введет к Фукуба и о. Павла Савабе (который принимает участие в сем деле) и пусть оба подготовят почву для сеяния Слова Божия. Накаи согласился. Увидим, что Бог даст дальше.

[Пропуск в оригинале]

17/29 мая 1898. Воскресенье.

После обедни были у меня Иоанн и Ирина Фукасе, из Цуяма. Ирина в благодарном чувстве за недавнее исцеление ее от болезни купила напрестольное Евангелие для Церкви в Цуяма. Иоанну я сказал понаведываться, нельзя ли прикупить к церковному месту в Кёото, с той или другой стороны, от соседей, ибо наше довольно узко для постройки на нем Церкви; теперь, конечно, и его достаточно, но лет чрез пять, вероятно, Бог даст подумать о постройке настоящего христианского храма; к тому бы времени и совершить сделку.

Были еще два русские техника, возвращающиеся из Манчжурии, с работ по железнодорожным разведкам, в Россию: Петр Фаддеевич Лобза, смоленский родом, и Виктор Васильевич Сысоев, тверяк; позавтракали с нами, осмотрели школы, говорили много, что в Манчжурию нужны теперь миссионеры, — христианства там желают. Я советовал им представить об этом Миссионерскому обществу в Москве.

Была Евфросиния Оота, дочь Моисея Оота, врача в Хамамацу. Церковь в Хамамацу в застое, ибо катихизаторы часто меняются; теперешний — Хисимото — по молодости не в состоянии поднять ее. — Дай Бог на грядущем соборе выгадать хорошего катихизатора для Хамамацу! При усердии Моисея Оота там можно надеяться на успех.

18/30 мая 1898. Понедельник.

Из Оцу, в Мито, в продолжение месяца вот уже второй раз требуют отсюда причетника для отпевания умершего; в первый раз требовали и священника, хотя свой, о. Тит Комацу, есть; но отозвался он тогда, что свадьбу нужно венчать, поэтому не может отправиться на отпевание в Оцу; теперь идет, но певца и гробный покров оттуда требуют. — Не пора ли установить, чтобы каждый священник имел при себе причетника–певца? Внушал я священникам требовать отсюда для своих Церквей постоянного причетника — учителя пения, — «для того–де и Причетническая школа здесь существует»; но поставлял в обязанность священникам снискивать содержание для причетников местное. Куда! Никогда не было исполнено это! Если иногда и брались исполнять, то вскорости же отказывались, готовые уморить голодом несчастного певца. — Нечего делать — нужно и для причетников установить содержание от Миссии и приставить по одному к каждому священнику, с поставлением в обязанность причетникам учить пению во всех Церквах, подведомых священникам, при которых они состоят. Тогда и требования вроде нынешних из Оцу перестанут повторяться.

19/31 мая 1898. Вторник.

О. Тит Комацу пишет, советует «не делать в нынешнем году Собор, ибо–де на нем непременно произойдут беспорядки; с начала существования Японии до сего времени никогда не было такой дороговизны на все, как ныне; катихизаторам жить трудно на их маленькое жалованье; на Соборе запросят прибавки „немирные” (фухей–но моно) наговорят грубостей. Итак, лучше ограничиться ныне совещанием с теми священнослужителями только, которые в Токио, и написать окружное письмо к христианам, чтобы помогали своим катихизаторам; мы же (священники) постараемся, чтобы письмо произвело действие». Совет добрый и от доброго сердца; но едва ли можно воспользоваться им. Я и прежде думал об этом; думал даже разделить две тысячи ен, которые уйдут на Собор между катихизаторами, как единовременное пособие; но пособие сие было бы водой, брызнутой на раскаленный камень, а Собор ныне действительно нужен, — преимущественно для того, чтобы дать о. архимандриту Сергию и о. Андронику случай несколько познакомиться с служащими Церкви, равно как последним случай познакомиться с ними. Что до «прибавки», то сделано будет все, что возможно (и что давно уже положено у меня на сердце); затем: «Мало? Церковь не может дать больше, ищите светской службы»…

20 мая/1 июня 1898. Среда.

Иоанн Судзуки [пишет] из Коофу, что из католиков, просящихся в православие, только Нитта, Найто и Мацуда знают христианское учение, но бросают католичество не для истины, а для личных побуждений, не имеющих ничего общего с исканием истины; прочие все почти ничего не понимают в христианском учении и для них вопрос об истинности того или другого учения безразличен. Старается ныне Судзуки уяснить им христианские догматы; но народ — они, черным трудом добывающие себе пропитание, целую неделю заняты; только по воскресеньям имеет он возможность побеседовать с ними. Итак, на многое рассчитывать нельзя. Но человек семь думает приготовить к крещению до собора, — из язычников и нескольких католиков ко вступлению в Церковь из просящихся. — Ответил я ему, чрез о. Феодора Мидзуно (к которому было письмо его): пусть трудится, но не решает непременно до Собора крестить и присоединить; со всею тщательностию должны быть приготовлены первоначально вступающие в Церковь, чтобы было положено прочное основание Церкви в Коофу.

Пишет еще Судзуки, что католические катихизаторы в Коофу с ног сбились, хлопоча об удержании уходящих от них, а патер–француз захворал и уехал на воды лечиться. Пусть бы удержали и успокоились.

21 мая/2 июня 1898. Четверг.

Протестантская миссионерка Престон, из Коофу, в Яманаси кен, пишет: «Так как употребление в причащении вина может порождать у причащающихся наклонность к пьянству, то нужно причащать виноградным соком»; и предлагает покупать оный по тридцать копеек бутылка. Титотализм, доведенный до нелепости и кощунства. Напоминает того благочестивого пастора, который предлагал совершать евхаристию на чае, так как–де если бы Иисус Христос явился в Китае, то он непременно установил бы причащение на чае.

О. Петр Кано пишет, что пять человек крестил, наставленных в вере им самим; надеется и еще человек семь приготовить ко времени собора; про катихизатора же Сато пишет, что он совсем сделался его врагом; впрочем, из вражеского стана некоторые перешли к нему, о. Петру. Успокоительного мало!

22 мая/3 июня 1898. Пятница.

Василий Окамото, плотник, принес заказанные ему планы; временной Церкви и миссионерского дома в Кёото. Но раздумье берет: на что строить миссийский дом, если о. архимандрит Сергий будет — или путешествовать по Церквам, или (в зимнее время) жить в Токио? На что молитвенный дом, если христиане не наполняют и половину того помещения, которое отведено ныне для Церкви в существующем на церковной земле японском доме?

23 мая/4 июня 1898. Суббота.

После обедни сегодня утром следовало служить Вселенскую панихиду; но было всего две кутьи и почти никого христиан в Церкви. Священник отслужил простую панихиду. Не знают еще христиане, — внушить им нужно, а после внушения ходить в Церковь привыкнуть им нужно.

Вот и на всенощной, пред таким торжественным праздником, как Сошествие Святого Духа, христиан, кроме учащихся, совсем мало было, особенно мужчин, — почти никого.

Господи, скоро ли образуется здесь хоть подобие истинной Христовой Церкви?

Утром, один за другим, были два чиновника–христианина, — из Иси–номаки и из Тооно; первый женат на дочери катихизатора Спиридона Оосима, выпускной из здешней школы; оба, видимо, порядочные христиане; благословил их иконками — для них и их жен и детей — и книжками.

24 мая/5 июня 1898. Воскресенье.

Праздник Сошествия Святого Духа.

Начиная с ночи и во весь день проливной дождь. Потому в Церкви христиан было мало, язычников никого. Богослужение было очень торжественное. Пред Литургией крещены два взрослых и два младенца, один из коих — дочь профессора Емильяна Хигуци.

После обедни был у меня Иоанн Фукасе и рассказал, что несколько дней назад ехали они с Ириной на ранний поезд, чтобы отправиться в Цуяма, и пред самым вокзалом дзинрикися вывалил Ирину наземь, стукнувшись о которую она не могла встать, почему и отвезена в госпиталь: перелома бедра, кажется нету нее, но боль в ноге до сих пор не позволяет встать, почему и он Иоанн, ныне еще здесь, ожидая поправления жены. Испытание им: лишь только видели над собою в Цуяма проявление благости Божией во внезапном исцелении Ирины после приобщения Святых тайн, как ныне опять болезнь. Я убеждал его смотреть на это как на испытание их веры и случай укрепить и закалить ее.

Вечернее богослужение совершил о. Роман. В Соборе, кроме учащихся, никого не было, ибо дождь — как из ведра. По собору разостланы тряпки и промасленная бумага: купол местах в двадцати протек, особенно с восточной стороны, откуда к вечеру поднялся ветер.

25 мая/6 июня 1898. Понедельник.

День Святой Троицы.

Литургия с восьми часов; служил о. архимандрит Сергий с тремя японскими священниками.

Сегодня еще русский гражданский праздник — Рождение Государыни, но посланник болен и со всей семьей на даче, и потому мы с о. архимандритом на Царский молебен не ездили в Посольство.

День, в противоположность вчерашнему, был чудно хороший.

Фома Танака, катихизатор в Вакаяма, заранее просится в другое место, чтобы на Соборе–де был назначен к переводу, — по преимуществу хочет в Оосака, ибо жена больна, а там есть у кого лечиться. Но он восемь лет в Вакаяма, христиане его любят; и потому перевести его, не спрашивая их, было бы крайним для них огорчением. Потому отвечено Фоме: пусть наперед переговорит с христианами, убедит их, что ему нужно перейти оттуда, и пусть христиане напишут Собору, что они не удерживают Фому Танака, а просят другого хорошего катихизатора взамен его.

Архитектор Кондер пишет, — просит дозволения явиться вместе с американским епископом MacKim’om, чтобы показать ему нашу вновь отстроенную Семинарию, — MacKim–де хочет, чтобы он, Кондер, построил ему нечто в подобном роде (something of the same kind). Отвечено, что я буду рад видеть его и MacKim’a с сим намерением. —

26 мая/7 июня1898. Вторник.

Семинаристы, после двенадцати часов, пожелали отслужить панихиду по умершем год тому назад товарище Николае Такахаси; кстати, помянули и других умерших товарищей (а их немало, ибо поступают к нам в школу больше люди с изъяном; приготовили четыре кутьи; о. Феодор Мидзуно отслужил им; я, узнавши от кочёо о панихиде, пошел помолиться вместе с ними; но пели так плохо, что я должен был, по окончании, заметить, чтобы вперед готовились дома к служению при подобных обстоятельствах.

27 мая/8 июня 1898. Среда.

Утром были два американских бишопа: McKim, Тоокейский, Graves, Шанхайский, едущий в Америку на епископальный митинг. Их сопровождал архитектор Кондер. Я показал им нашу Семинарию, по образцу которой Макким хочет выстроить для своей Миссии в Цукидзи. Потом показал Библиотеку и Собор. Макким пожелал узнать наши правила о браке: «готовимся–де издать для своих христиан брачные установления, так для соображения»; я ему дал для сведений о сем наше церковное законоведение, переведенное на японский (хоогаку); послал также церковный обиход, который он, увидев в библиотеке, пожелал иметь. Bishop Graves был у меня с визитом семнадцать лет тому назад, будучи тогда еще простым миссионером, направлявшимся в Китай, о чем сегодня и вспоминал.

28 мая/9 июня 1898. Четверг.

Иоанн Судзуки, из Коофу, описывает подробно состояние дела там: из католиков, просившихся в православие, едва в шести домах есть нечто надежное; из язычников, участвовавших в их просьбе, только один дом несколько надежен. Судзуки, видимо, упал духом, просит туда о. Феодора Мидзуно, который и отправится, но не принимать в православие и не крестить, как ждет Судзуки, а помочь ему в проповеди. Надежда на основание Церкви там очень слабая.

29 мая/10 июня 1898. Пятница.

О. Андроник описывает свое богослужение в Духов День в Кобе и посещение Церквей в Акаси, Какогава и Химедзи. Грусть навело письмо. В Какогава, когда я посещал Церковь в 1882 году, при катихизаторе Павле Накаи, нынешнем моем сотруднике в переводе, было семь христианских домов; ныне только девять и три дома совсем охладевших к Церкви; а катихизатор беспрерывно все эти годы был там. Но что поделаешь с такими духовными мертвецами, как нынешний катихизатор там — Яков Адаци? — Отличился и наш консул в Кобе Федор Васильев; по приглашению о. Андроника (который, вероятно, простодушно принял их слова «когда, мол, служба будет у вас, дайте знать нам») был он с женой на всенощной, «но стоял совсем небрежно, как бы стыдясь своей ошибки, что пошел в Церковь», а назавтра, за завтраком, к которому пригласил о. Андроника, предложил ему вопрос: «Вчера бывшие в Церкви все получают ен по восемь?». — «От кого?» — (спросил о. Андроник). — «Да разумеется, от епископа Николая»… «После завтрака я попросился уехать: душно было оставаться в этой предубежденной и не желающей слушать и вникать среде. Вот они, наши–то интеллигенты», и так далее, — пишет о. Андроник. Там еще случился, вместе с ним за завтраком, Хакодатский консул Устинов, возвращающийся с семьей из Нагасаки; человек, который «сразу же сообщил, что не любит японцев»… Что «поторопился уехать» от «наших интеллигентов», — это очень рекомендует о. Андроника, равно как все письмо его заставляет только благодарить Бога, что попал сюда, наконец, такой человек!

Катихизатор Василий Сугаи телеграммой известил, что умерла его жена, и просил помощи на погребение. Послано десять ен. Покойница была полусумасшедшая и немало причиняла огорчений мужу, хотя и родила ему детей. Упокой, Господи, ее душу!

30 мая/11 июня 1898. Суббота.

Утром послал десять ен — содержание за шестой месяц — причетнику Марку Райкубо и написал, что это — последнее, — больше посылать не буду, если не явится на службу; почти целый год живет дома, чтобы ухаживать за больным отцом; но это может делать его мать; во всяком случае, церковные деньги на содержание служащим Церкви…

Что за инвалидный сброд в наших мужских школах! Некоторые отправились по домам для излечения болезней, некоторые живут в Тоносава для того же; один здесь в госпитале — у доктора Сато — выдержал трудную операцию, другой — завтра ляжет в университетский госпиталь для трудной операции; иные сидят здесь на молоке по слабости, и прочее, и прочее. Господи, скоро ли Ты дашь добрую Семинарию Миссии для воспитания Тебе служащих?

31 мая/12 июня 1898. Воскресенье.

Пред Литургией о. Симеон Юкава преподал Святое Крещение двум женщинам и двум младенцам из города Оояма, научения катихизатора Павла Соно, о котором я думал, когда он был в школе, что ни к чему не будет годен; оказывается усердным катихизатором. Не угадаешь человека, особенно в его отношении к Богу.

После Литургии была Лидия Оота с своим мужем, протестантским катихизатором, служащим у американского епископа Mac’Kim’a; принес он мне поклон от Маккима и Новый Завет от епископа Шершевского, его перевода. Сей последний по происхождению русский еврей, по вере епископал–протестант, китайский миссионер, в каковом качестве посетил меня двадцать пять лет тому назад здесь, на Суругадае, — епископ в Шанхае, за болезнию потом живший на покое и занимавшийся переводом Священного Писания на китайский; чтобы напечатать перевод, он прибыл в Токио, и ныне Новый Завет отпечатан, Ветхий печатается. Я очень обрадовался получению сего подарка. Вероятно, будет полезен нам при нашем переводе.

Был некто Елисей Ёсида, военный инженер–архитектор, возводивший военные постройки в Вейхавее, ныне, по сдаче сего порта англичанам, вернувшийся в числе прочей военной команды оттуда и опять занявший свой прежний служебный пост воинского архитектора в Хоккайдо; ныне он в Токио для отчетов по своей части. Родом он из Акита, земляк Саваде, отчего и роста почти такого, как я; давно переселился в Хоккайдо, где в Саппоро — место жительства его семьи; он был строителем и нашего церковного дома в Саппоро. Человек очень простодушный и симпатичный; кажется, и христианин хороший.

1/13 июня 1898. Понедельник.

О. Феодор Мидзуно отправился в Коофу помочь Иоанну Судзуки по проповеди; взял с собою облачение, чтобы совершать богослужения; но крестить или принимать кого–либо в православие пока еще не будет, хотя бы просились.

Фома Такеока, катихизатор в Цуяма, прислал огромное письмо, в начале которого говорит: «Исцеление Ирины Фукасе было здесь чудесным явлением помощи Божией; но и еще есть не менее явное обнаружение благодатной силы Божией». И описывает обращение ко Христу и блаженную кончину одного старика, бывшего гонителя своих родных, принявших христианство. Письмо, видимо, предназначено для «Сейкёо Симпо»; туда и отослано.

В Соборе спущены большое и три малых паникадила для чистки их. Три года тому назад чищены и очень почернели. Чистка сдана одному сих дел мастеру; за большое паникадило шестнадцать ен, за малые по семь ен, за двадцать подсвечников (в том числе три седьмисвещника, что за престолами) по две ены тридцать сен. Чистить самим дешевле стало бы, но немало было бы и порчи от неопытности, или небрежения и потери винтов, которых не перечтешь, и тому подобное. — Для спуска большого паникадила были устроены небольшие леса, три малые спущены при помощи лестницы.

2/14 июня 1898. Вторник.

Утром, за переводом, Павел Накаи опечалил рассказом, что здесь, в приходе Канда, прилегающем к Миссии, один бедный христианин, восьмидесятилетний старик, от неимения чем жить бросился в реку; вытащен был, но после того все–таки исчез, и с месяц об нем ни слуху, ни духу; вероятно, опять бросился в воду и погиб. Ни о. Павел Сато, ни катихизатор Симеон Томии не заботятся о своем приходе — до такой степени! Мать Павла Накаи посетила это семейство, живущее в крайней бедности, и рассказала об этом. И меня совесть сильно корит за недосмотр!

После полдня посетил посланника Розена, лежащего в кресле от болезни седалищного нерва; может поднять только с помощию костылей; чувствует беспрерывную боль, — следствие инфлюенции, которой только что был болен и лечением которой пренебрег. Ныне лечит его доктор Бельц.

Был Иоанн Хитоми, в 1887 году бежавший из здешней Причетнической школы в Америку, — без копейки денег, понадеясь на графиню Ольгу Евфимовну Путятину, которая и покрыла его, когда он оказался на судне без билета (хотя и роптала она потом на эту японскую бесцеремонность). Семь лет служил в одном доме, в Сан–Франциско, слугой; скопил денег и начал маленькую торговлю в Чикаго, которую и продолжает пятый год; имеет ныне в лавке японского товара на пять тысяч. Приехал сюда за новыми покупками для своей торговли. Завел, кроме того, мастерскую плетеной бамбуковой мебели. Словом, поднялся на ноги человек, — и дай Бог ему! Снабдил японскими христианскими книгами, молитвенником и иконками.

3/15 июня 1898. Среда.

В половину Церквей разослано содержание за седьмой месяц. — Мы с о. архимандритом Сергием приготовились завтра отправиться в Хакодате, чтобы узнать, может ли там остаться священником о. Петр Ямагаке, или нужно другого туда.

От о. Андроника опять очень хорошее письмо. Эх, если бы этот человек не охладел да прослужил бы здесь лет сорок, — вот это точно был бы апостол Японии!

4/16 июня 1898. Четверг.

На дороге в Хакодате.

В семь часов утра отправились из станции в Уено с сквозным поездом вплоть до Аомори. В вагоне первого класса к вечеру остался один пассажир, назвавшийся Ямагате, купец из Неморо, родом из Хирадо, на юге; разговорились с ним; звал к себе, когда случится быть в Неморо, где у него младший брат содержит гостиницу; говорили о вере, но — из желающих христианства для пользы государства.

5/17 июня 1898. Пятница.

На дороге и в Хакодате.

В восемь с половиною часов утра прибыли в Аомори; на станции встретил катихизатор Симеон Мацубара с одним христианином — портным Павлом. Так как в десять часов должен был сняться пароход в Хакодате, то в церковный дом, отстоящий далеко от пристани, некогда было идти, а зашли в гостиницу, пообедали все четверо японским обедом и отправились мы с о. архимандритом на пароход, обещавшись Симеону посетить его на обратном пути.

В четвертом часу пополудни стали на якорь в Хакодате. О. Петр Яма–гаки с христианами приняли нас с парохода на лодку; много других христиан и детей с цветами встретили на пристани. Все собрались в Церковь; о. Петр в облачении с крестом встретил меня на паперти; певчие довольно стройно пропели входное. О. Петр отслужил литию, после которой я в эпитрахили и малом омофоре сказал краткое поучение; в заключении которого объявил цель своего прибытия, именно: узнать окончательно от христиан, желают ли они иметь своим священником о. Петра Ямагаки, или нет? Желательно мне, чтобы покрыли они любовью все, что прежде случилось неприятного, и об этом прошу их, но не настаиваю, чтобы они непременно оставили его здесь, а пусть будет это свободным их решением. Если большинство не желает, — он будет перемещен отсюда; если наоборот, — будет оставлен здесь.

Вечером, в девятом часу, пришли ко мне «гиюу» — пять человек (всех их больше десяти), и просидели до половины первого часа, доказывая все время, что о. Петр должен быть удален отсюда. Ораторствовали «гиюу–чёо» Фукухора и просто «гиюу» Канеко; оба ни к чему не годные христиане, никогда не ходящие в Церковь, но бойкие на речь и самолюбивые.

— Какие причины, что о. Петр должен быть удален?

— Что он солгал два раза: раз — написал мне, что христиане Хакодате все согласны на то, чтобы он съездил на Сахалин, тогда как они и не знали о том, что он туда отправился; другой — представил на Сахалине Игнатия Симода как «гиюучёо», тогда как он был только простым «гиюу», не уполномоченным от их общества занимать там рыбные ловли.

— Ложь действительно — большой грех, особенно в священнике; к облегчению вины о. Петра может служить только то, что она произошла по его слабости; он был игралищем в руках Симода, в котором источник лжи о. Петра.

— Еще что?

— Мать не живет с ними в ладу и жалуется на него, что он бранит ее.

— Это — несчастие о. Петра, а не вина; а мать его — одна из тех неисправимых свекровей, от которых нередко жены мужей топятся; ведь вы же сами когда–то встревожены были, не бросилась ли в колодезь Марина, жена о. Петра, от злостных преследований ее матери его. Но так как она, жалуясь на о. Петра, говорит, что ушла бы от него, но нечем жить, то пусть будет по ее желанию. Я ручаюсь, что она будет получать достаточно для ее содержания, где бы она ни жила вне дома о. Петра. Еще что?

— Школа здесь упала от нерадения о. Петра.

— Неправда. Она упала оттого, что правительственные школы размножились и пришли в цветущее состояние; да, кроме того, потому что ныне по всей Японии поветрие антихристианское, узко националистическое. Везде христианские школы ныне жалуются на недостаток учеников; у нас в Токио в Семинарии ныне только пятьдесят семь учеников во всех пяти классах; в других миссионерских подобных заведениях не лучше. Хакодатская школа наша была благотворительным заведением для бедных. Ныне перестали нуждаться в нашем благодеянии, и слава Богу! Мы обратили средства, шедшие на это благотворение, к другим делам. Еще что?

— Ленив для проповеди; Церковь не растет здесь, а остается в том же виде.

— Очень жаль. Это правда, что он вял и малодеятелен. Но другой священник будет ли лучше? Где у нас очень деятельные священники? Еще что?

Больше не нашлось ничего против о. Петра. Я обещал им сделать строгий выговор о. Петру по всем основательным их обвинениям и, по возможности, наблюсти, чтобы он вперед не подавал повод к нареканиям на него, и просил, чтобы они, «гиюу», ныне покрыли все бывшее забвением и любовию и приняли о. Петра по–прежнему. Но они ушли с тою же злобою, с которою пришли.

6/18 июня 1898. Суббота.

В Хакодате.

Вчера, в шесть часов вечера, была всенощная, пропетая очень хорошо; о. Петр служит истово и благовечно. После — я сказал поучение и заключил опять объяснением цели моего прибытия, — для не слышавших меня прежде. Из старшин (гиюу) никого не было в Церкви.

Сегодня утром, с шести часов, Литургия и потом панихида. Вся служба — весьма истово и во всех отношениях хорошо. Забыл отметить вчера, что, по окончании благословения христиан в Церкви, мы с о. архимандритом Сергием осмотрели престол, жертвенник и всю Церковь и колокольню с библиотекой и нашли все в образцовой чистоте и порядке. Вокруг Церкви и везде — по стану и домов — также чисто и в порядке.

Так как вчера «гиюу» жаловались, что при опросе христиан сторонники о. Петра будут вымогать мнения в его пользу, то я придумал следующий способ собрать мнения так, чтобы потом не было никаких нареканий: пусть «тоохёо» (листки, в которых должно быть отмечено «желаю» или «не желаю» о. Петра здесь) разнесут по домам по двое: один — противник о. Петра, как нынешние «гиюу», другой — сторонник, как нынешние катихизаторы Исайя Метоки и Александр Хосокава. Вручая «тоохёо» хозяину дома, они коротко объяснят, что в нем должно быть вписано искреннее желание христиан дома — в пользу–то или нет о. Петра, — вписано одним единственным словом. Предмет известен всем до крайности, объяснять долго не нужно; тем же, которые в Церкви от меня слышали, и совсем не нужно, а передать только «тоохёо». Вручатели будут взаимно контролировать себя и не допускать никакого усиленного давления ни в ту, ни в другую сторону. Листки должны быть, по вписании, запечатаны и вручены лично мне. Когда все они соберутся, то я при всех христианах буду вскрывать пакеты и никому не позволяя засматривать в ту половину листка, где адрес, буду только читать вписанное, а другой кто отмечать — «за» или «против». По вскрытии всех пакетов и обнаружится, на которой стороне большинство, — той беспрекословно и должно быть последовано. — Здесь ныне всех христиан домов восемьдесят два. Когда надписаны были адресы всех на листках и последние вложены в конверты, тогда мы разделили их на четыре части, чтобы в четыре руки разнести их по домам. Призвал я Канеко, объяснил все это и просил, чтобы из «гиюу» четверо взялись с четырьмя заведомыми сторонниками о. Петра разнести «тоохёо»; очень неохотно взялся он объяснить это своим товарищам, но говорил, что вечером «гиюу» непременно придут ко мне еще говорить. До всенощной мы с о. Сергием тщетно прождали разносчиков со стороны противников о. Петра, тогда как четыре сторонника были налицо сего дела. Ко всенощной и после всенощной также «гиюу» не появились. После всенощной о. архимандрит Сергий сказал поучение «О призвании и последовании Христу». Затем я находившимся в Церкви вновь объяснил цель своего прибытия и раздал пакеты с выборными листками (тоохёо), объяснив их употребление.

В продолжение дня мы с о. Сергием осмотрели школы. Нашли в школе мальчиков и девочек, в одном классе семь детей, в другом четырнадцать; из всех только трое мальчиков. Учат катихизаторы Метоки и Хосокава. В школе шитья сорок учениц; учит одна учительница — шитью и вязанию, и о. Петр читает им христианские уроки, так как почти все ученицы язычницы. Школу мальчиков и девочек придется, кажется, закрыть; но школу шитья нужно оставить в видах благотворения как для бедных, так и для тех, которые хотят своих дочерей предотвратить от дурного нравственного веяния, на что жалуются в языческих школах, и в каких видах многие, и не бедные, посылают своих дочерей к нам.

7/19 июня 1898. Воскресенье.

В Хакодате.

Утром «гиюу» прислали с одним из своих членов (Александром Сайто, учившимся когда–то в Катихизаторской школе, дрянной души мальчиком) бумагу ко мне, в которой пространно доказывается, что «тоохёо» не послужит к обнаружению истинных чувств христиан к о. Петру, ибо в них (тоохёо) из лести ко мне все пожелают о. Петра и потому они «не должны быть употребляемы». Я ответил, что «тоохёо» будут употреблены; лести в них не окажется, потому что они будут совсем закрыты; в них будет прочтено только одно слово «желаю», или «не желаю»; но кто этот «желающий» или «нет», ни я и никто не узнает, ибо та часть листка, где надписан адрес, будет закрыта при чтении, а после чтения всех «тоохёо» они будут сожжены; в этом же, что «гиюу» так упорно настаивают на отменении этого единственного способа узнать отношение христиан к священнику, я вижу только страх их обнаружиться самим в очень недобром свете.

С девяти часов Литургия. За ней приобщены крещенные о. Петром до Литургии трое детей и все другие дети, бывшие в Церкви. Пели в четыре голоса; управляет хором Конон, сын дворника Никиты Кураока; мальчик–пономарь служит в алтаре преисправно. Все обнаруживает, что о. Петр по храму и службе в нем очень ревностен. На причастие я сказал поучение о служении Богу во всяком звании, в каком бы кто ни был поставлен, посвящая дела своего звания Богу и освящая начало и конец всякого дела молитвой. — По окончании Литургии, когда стали подходить к кресту, я сказал, что имею еще говорить с христианами, и потому чтоб не выходили. И говорил то же, что и прежде — «о цели своего приезда сюда (для тех, которые еще не слышали), о „тоохёо“, их употреблении о том, что „тоохёо“ непременно завтра до полдня должны быть доставлены ко мне; вечером же завтра — в продолжении получаса по заходе солнца прошу христиан собраться в Церковь для открытия и прочтения „тоохёо"; спустя час по заходе солнца пред собравшимися будет это сделано, и вопрос о том, останется здесь о. Петр или нет, будет решен бесповоротно; меньшинство должно будет подчиниться большинству без всякого ропота и неудовольствия, потому что это дело Божие, дело спасения душ» и прочее. Бывшим в Церкви, не получившим прежде «тоохёо», оные были розданы. С Павлом Фукухора «гиюучёо», единственным из «гиюу», оказавшимся в Церкви, говорил особо и убеждал не противиться делу, а мирно все кончить, — дать двух товарищей для разноски оставшихся двадцати пяти «тоохёо» по домам вместе с двумя заведомыми сторонниками о. Петра. Но к стене горох, — волком смотрит, — таким и остался, по–видимому, несмотря на то, что из Церкви потом пришел ко мне в комнату, и я часа два толковал с ним в том же роде. — В продолжение дня затем много христиан перебывало — приносили запечатанные «тоохёо», или так — в гости; Ольга Таира два раза приводила гостей, в первый раз своих знакомых, недавно крещенных, во второй — служащих своих по кир–пично и черепично делам; в числе их был старик из Акита — Аикава, отец жены катихизатора Иоанна Судзуки, что ныне в Коофу.

Сказал я Павлу Фукухора, что «вчера день мы тщетно прождали с их стороны разносчиков для „тоохёо“, сегодня будем ждать таковых до двух часов; если не придет никто, то — нечего делать — мы сами разнесем, но тогда они — противники о. Петра — не будут иметь никакого повода говорить, что „разносчики внушали, что вписывать”». Прождали почти до трех; пришел сам Фукухора, но разносить не пошел, а предоставил это заведомым сторонникам о. Петра, говоря, что все равно «желания окажутся на стороне о. Петра». — «Почему так?» — «Потому что участники рыбной (на Сахалине) ловли (гёогёо) желают его». Сам же он, однако, пред тем говорил, что из восьмидесяти домов христиан только десять участвуют в «гёогёо», а все прочие желают участвовать, но им не дают этого, и потому они обижены, и, стало быть, должны быть, по его теории, против о. Петра. — Разнесли «тоохёо» два катихизатора с двумя христианами. К десяти часам вечера у меня собралось уже возвращенных «тоохёо» тридцать шесть.

Вечером, когда уже начинало темнеть, мы с архимандритом Сергием прошлись по загородью, где некогда был пустырь, ныне же все застроено. Прежнего Хакодате узнать нельзя, — так он разросся! В «Сёоконся» на пригорке застали праздник, — фонари, народ. — Холодно в Хакодате так, что приходится очень зябнуть, особенно ночью, что причинило мне ревматизм шейных позвонков, — большое неудобство.

8/20 июня 1898. Понедельник.

В Хакодате.

Утром мы втроем (о. архимандрит Сергий, о. Петр и я) сходили на кладбище; содержится не особенно чисто; о. Петр обещал вперед присмотреть лучше; японское православное кладбище тоже осмотрели. Возвратились по главной улице города, чтобы показать о. Сергию город.

К полдню «тоохёо» не все собрались, как я и догадывался вчера; потому с часу катихизаторы пошли в город собрать недоставленные. К вечеру число «тоохёо» оказалось пятьдесят три; не доставлено шестнадцать, ибо домов, по тщательном исчислении, оказалось всего шестьдесят девять. Не доставлены по разным причинам: большая часть «гиюу» — по упорству и вражде к о. Петру, прочие, должно быть, просто по небрежности; одно и доставлено было, но в нем написано, что пишущий не хочет подать своего мнения, потому оно не взято в счет.

Так как приняты были все возможные меры, чтобы «тоохёо» были написаны и доставлены, то мы, не обратив внимания на уклонившихся от церковного дела, в котором, как здесь же было заявлено, отныне не имеют права никакого голоса, стали вскрывать «тоохёо». Я разрезал пакеты и, не взглянув на имя подателя, отрезал ту часть листка, где написано его мнение, подавал о. Сергию, он передавал сидевшим за столиком катихизаторам, которые читали и вносили на приготовленную бумагу род мнения. Оказалось, что из пятидесяти трех мнений в пользу о. Петра сорок восемь, не в пользу только пять. Я перед всеми воздал благодарность Богу за то, что Он вразумил меня прибыть сюда, чтобы лично убедиться, действительно ли нужно переводить о. Петра из Хакодате. Оказывается, что подавляющее большинство его любит и желает; а если бы он был переведен, то — по интриге нескольких негодных крикунов, в обиду всем прочим.

Я с радостью объявил, что, значит, о. Петр остается по–прежнему здесь; сказал, что он не повторит своих ошибок вроде участия в деле «гёогёо» и происшедших оттуда погрешностей в словах и тому подобное; что мать его будет устроена, согласно ее желанию, вне его дома, что это — несчастие о. Петра — неуживчивый характер его матери; что отныне школа мальчиков и девочек закрывается, — по проповеди же о. Петр трудится и вперед будет трудиться еще ревностнее, и так далее.

Кончив этот предмет, я объявил, что имеется еще на рассуждении другое дело, тоже очень важное для Церкви; это — пересмотр правил общества «гиюу», перемена некоторых из них, оказавшихся крайне неудобными для Церкви, и перемена самого состава общества «гиюу». Здесь же прочитаны были правила, указано, что в них изменяется, наказано строго сообразовываться с ними при избрании «гиюу». Главные перемены: «Отныне „гиюучёо“ будет сам священник; число членов будет только четыре, но избираться на общем собрании восемь, и из них, по представлении мне священником, я буду утверждать четырех, известных по усердию к храму и прочее. Если, при рассуждении о делах, члены будут не согласны с священником, то должны будут представлены епископу оба мнения и, по утверждении его, приниматься к утверждению одно из них».

В следующее воскресенье должно быть произведено общее собрание христиан. Об этом сказано здесь же бывшим в Церкви христианам; не бывшим катихизаторы оповестят. На нем о. архимандрит Сергий, который для того и останется здесь, объявит новые правила и наблюдет за выбором в «гиюу» сообразно с ними. Выбранных он и утвердит вместо меня. Правила потом пришлются ко мне для подписания и печати.

В Церкви было немного христиан, — именно те, которые постоянно ходят в Церковь. В половине девятого мы начали вскрывать пакеты, в половине одиннадцатого вышли из Церкви, все окончив.

О. Петру я, в присутствии о. Сергия, сделал строгие замечания насчет его проступков, на которые жаловались «гиюу», — он обещался не повторить их; это было днем у меня в комнате.

Завтра я должен уезжать, оставив о. Сергия здесь для вышеозначенного.

9/21 июня 1898. Вторник.

На пути из Хакодате в Токио.

Утром, в семь часов, о. архимандрит Сергий, христиане, живущие в Миссии и несколько других, узнавших о моем отъезде, проводили меня до пристани и парохода «Цуруга мару», и в восемь часов пароход снялся с Хакодатского рейда для следования в Аомори. Ныне вот и чертится сие на оном пароходе, после японского обеда в двенадцать часов и по написании письма о. Сергию с некоторыми указаниями касательно имеющего произвесться там, в Хакодате, в следующее воскресенье общего собрания христиан (сооквай), на котором объявятся измененные правила попечительства (гиюуквай) и произведен будет выбор нового состава попечительства.

Погода ясная, море тихое, плавание приятное. Дай, Господи, тишину и Хакодатской Церкви!

В половине третьего часа пришли в Аомори. На пристани встретил катихизатор Симеон Мацубара с христианами. Пришли в церковный дом, построенный усердием катихизатора; он занял клочок земли, купил продававшееся сходно небольшое здание школы, перенес, поставил, и ныне очень приличный церковный дом, с достаточным для небольшого числа христиан помещением для совершения богослужений и для жилья катихизатору с семьей из жены и трех детей (четвертая здесь в Женском училище). Так как времени до отправления поезда железной дороги было почти три часа, то мы отслужили вечерню, которую пели очень бойко дети и подростки; после нее поучение о служении Богу словом и делом; рассматривание метрики, причем видно было, что проповедь в Аомори идет очень туго; в нынешнем году только один крестился. Всех христианских домов девять; половина христиан рассеялась по разным местностям. Мать семинариста Георгия Ногива, по болезни оставившего Семинарию, принесла подарок и очень благодарила за сына; тоже — отец больного семинариста Секи (ныне «Кенквай гиин» в Аомори). Видел я в городе отлично построенные здания Миссий католической, епископальной, методистской; немало живет там и иностранных деятелей сих Миссий; но успех и у них незначителен.

Около шести часов христиане проводили меня на станцию Урамаци, ближайшую к церковному дому, и я распрощался с ними и с Аомори.

В три часа ночи, когда я спал в вагоне, вдруг просыпаюсь в Ициносеки от возгласов у окна остановившегося поезда: «Здесь, здесь!». Отворив дверь, вижу человек двадцать христиан и христианок с катихизатором Василием Усуи во главе. Это они ночь не спали, чтобы дождаться поезда и принять епископское благословенье! Меня истинно тронуло это усердие. Здесь были: Моисей Ямада, богач из Церкви Яманоме, с двумя сынами, некоторые христианки с малыми детьми за плечами, малыши — дети катихизатора и прочие. Я благословил их, благодарил за усердие, но отказался посетить их, спеша в Токио, а после пожалел об этом; следовало посетить, отслужить у них Утреню, сказать поучение и чрез три часа вновь пуститься в путь. Сказал им, что попрошу о. архимандрита Сергия, когда будет возвращаться из Хакодате, остановиться у них (и ныне уже написал о. Сергию о том).

10/22 июня 1898. Среда.

На пути в Токио.

В семь часов вечера прибыл в Токио и нашел здесь все благополучно. Секретарь Сергий Нумабе рассказал, что были здесь о. Петр Кано, которому я наказывал Нумабе вызвать частно и посоветовать подать прошение о переводе его в другую должность. Прежде чем Нумабе высказал это, он горячо стал говорить, что «только некоторые — весьма немногие — не желают его в Одавара, все же прочие христиане за него, что он просит перевести его из Одавара, но не выводить из нынешнего прихода, а поселить в какой–либо другой Церкви его, что он отказывается только от Одавара». Итак, мне нужно побыть и в Одавара для той же цели, как в Хакодате.

11/23 июня 1898. Четверг.

Токио.

Алексей Сасагава в газете показал объявление, что Судзуки, переводчик Посольства, оставляет свою службу при Посольстве, а на его место поступает Исигаме. Призвал коочёо Иоанна Акимовича Сенума и спрашиваю:

— Правда ли?

— Правда. Исигаме говорит, что два часа он будет заниматься в Семинарии, а прочее время служить в Посольстве.

— Скажите Петру Исигаме, что если он хочет быть таким же обманщиком Церкви, каким оказались Сёодзи и Кониси, то может, — Церковь связать его не может. Если нет, то пусть и не думает о переводческой службе в Посольстве; эта служба никак не может быть совмещена с его теперешней службой. Или там, или здесь, — пусть выбирает одно.

Таковы–то люди, на воспитание которых Церковь потратила тысячи здесь и в России!

Итак — не посылать в Академии, а довольствоваться здешним образованием. Учителями Семинарии могут быть и кончившие хорошо курс в той же Семинарии.

Вечером приходил один христианин из Одавара ходатайствовать за о. Петра Кано. Я не вышел к нему, чтобы не подать повода к подозрению в пристрастии, а сказал чрез Нумабе, что завтра отправляюсь в Одавара по сему делу.

12/24 июня 1898. Пятница.

Утром из Посольства был студент Григорий Александрович Козаков спросить от имени посланника, могут ли они принять на службу в переводчики Петра Исигаме, просящегося на сию должность. Я сказал, что «препятствия не сделаю и буду рад, если он будет служить там хорошо; но от службы при Миссии он будет отставлен, потому что эти две службы совместить нельзя; он говорит, что до одиннадцати утра будет на службе здесь, потом весь день в Посольстве, но он нужен здесь не только до одиннадцати, а и в Посольстве может понадобиться до одиннадцати.

И без того он ленив и крайне неаккуратен в хождении на классы, а тогда будет и совсем ни к чему не годен», — «мол, меня задержали в Посольстве», в Посольстве же, — «мол, меня задержал епископ»; словом, или здесь, или там; но так как здесь он уже надоел своею леностью и бездельничеством, то охотно уступается Посольству, где он может своим знанием русского языка быть очень полезен. Потом я призвал Ивана Акимовича Сенума и спросил: «Удерживать Исигаме на службе или нет? Потому что посланник не возьмет его, если мы скажем, что он нужен здесь». Сенума колебался ответом, и потому я послал его посоветоваться с Арсением Ивасава, старшим из кандидатов. Тот посоветовал удержать. Я сказал Сенума «посоветоваться всем кандидатам вместе, и если все будут того же мнения, то сказать Петру Исигаме, что он может (если только хочет, — предполагается, что у него есть еще остаток совести) остаться на службе Миссии, но под тем условием, чтобы вперед не ленился и вел себя хорошо, то есть не входил в долги и подобное. Если не захочет, то пусть уходит». И, вероятно, уйдет. В Посольстве сорок ен в месяц и квартира, у нас же только тридцать.

В двенадцать часов отправился из Миссии, в четыре прибыл в Одавара. Алтарь и всю Церковь нашел в чистоте и полном порядке. Севши в Церкви с о. Петром Кано, катихизатором Ильей Сато и собравшимися немногими христианами рассмотрел метрику, которую о. Петр держит в отличном порядке, отмечая умерших, выбывших, охладевших. Первые христиане крещены мною в 1877 году. Всех крещенных по метрике 565 человек, из которых 187 крещены до о. Петра. 378 крещено им. Он священником в Одавара с 1882 года. Из числа крещеных умерло: 111, выбыло в другие места 112, охладело 41, в католичество ушли пять; ныне налицо всех христиан в Одавара с пригородными селениями: 246 человек в 62 домах. С Собора прошедшего года крещено двадцать четыре, наученных о. Петром и катихизатором. К богослужению приходят в субботу вечером человек двадцать, в воскресенье сорок. В пятницу вечером и в субботу утром службы здесь не совершается.

Ровно в шесть часов собрались служить вечерню; христиан и христианок с детьми нашло человек пятьдесят; певчих девиц и подростков с десяток. О. Петр, как оказалось, никогда не служит Вечерни отдельно, и не знал, где кончается Вечерня и начинается Утреня, хотя Служебник в руках. Вообще в церковной службе он далеко не так исправен, как о. Петр Ямагаки в Хакодате. Певчие пели в один голос очень хорошо. Когда кончилась вечерня, я в эпитрахили и малом омофоре сел у амвона сказать поучение и потом объяснить цель моего приезда сюда. В поучении возможно простым языком объяснил наше сыновство Отцу Небесному, и отсюда, что мы должны привлекать к сему сыновству еще не познавших Отца Небесного; каждый день молитвой «Да святится Имя твое» мы напоминаем себе эту обязанность и прочее. Сказавши потом, что один из драгоценных благодатных даров, данных нам Спасителем, есть «мир», я перешел к «немиру», возникшему в сей Церкви между христианами и священником, и что я ныне прибыл окончательно узнать от всех лично, желают ли они удержать у себя о. Петра, или хотят перевода его в другое место? .

Когда я говорил это, Михаил Кометани, главный из врагов о. Петра, порывался что–то заговорить, но я остановил его, сказавши, что во время проповеди не позволительно это; притом же и нечего ему, или кому другому говорить что–либо о сем деле: уже все до излишества переговорено было еще когда о. Павел Савабе приезжал сюда по поводу их разлада с священником; вновь повторять то же было растравлять старые раны, которые я прибыл, по возможности, залечить, если Бог поможет. Когда я совсем кончил говорить, закричал что–то трясущийся от гнева Петр Дзимбо, но я сказал, что в храме Божием должно говорить мирно и благоговейно; гневные же речи не подобают здесь. Хорошо понявшие все, что я толковал, его же сторонники — немирные — остановили его и увели из Церкви. Прощаясь со всеми, я просил прийти завтра в шесть часов утра помолиться вместе и пригласить с собою побольше не бывших сегодня.

Во время богослужения начался дождь, который и теперь, десять часов вечера, льет, не переставая. Я остался ночевать у о. Петра Кано, где и чертится сие.

13/25 июня 1898. Суббота.

В Одавара.

К Обеднице в шесть часов пришло человек пятнадцать. По окончании службы я стал говорить о «тоохёо», наподобие хакодатских, и неразумный о. Петр Кано первый же с гневом опрокинулся на меня, главный его сторонник тоже горячо восстал против. Насилу убедил их выслушать и понять; наконец, когда поняли, приняли с удовольствием, ибо увидели, что верно будет в их пользу. Но противников о. Петра никого не было в Церкви. Послали за главным из них — Михаилом Кометани; здесь же в Церкви я разъяснил ему, — принял и он и обещал выставить трех разносчиков «тоохёо», вместе с тремя стороны о. Петра стали готовить «тоохёо». При исчислении по метрике домов насчитали 68, тогда как вчера о. Петр говорил, что всего 62 христианских дома; это, значит, Кометани успел подсунуть домов шесть совсем негодных христиан, не ходящих в Церковь, но которых надеется иметь на своей стороне. О. Петр был тут же и позволил сделать это, не спросив у меня, хотя я нарочно не уходил из Церкви, чтобы быть в помощь ему; а катихизатор Илья Сато, видимо, мирволит врагам мира.

Когда совсем приготовили «тоохёо», и три разносчика со стороны о. Петра стали ждать трех со стороны Кометани, я, видя, что нечего больше делать, вздумал отправиться в Тоносава, чтобы посмотреть там работы по перестройке молитвенного дома. Взял двух «дзинрикися» за одну ену шестьдесят сен туда и обратно; но, доехавши до Тоносава, отдал им эту плату и отпустил, и стоило: все время лил дождь, а дорога — если в аду есть дороги, то именно такие.

Отдохнувши и пообедавши в гостинице Фудзия и осмотрев работы, к шести часам вернулся в Одавара по конке. Здесь на вопрос, разнесли ли «тоохёо», о. Петр ответил: «Нет». — «Почему?» — «Они хотят смириться». — «Это лучше всего!» — обрадовался я и после всенощной сказал слово о христианской любви и мире, порадовался, что мир в Церкви возобновился, — Но оказалось, радость была на ветер. Кометани и его дружина вовсе и не думали мириться, а тут же, в Церкви, заговорили до того грубо и беспорядочно, что я попросил их выйти, по крайней мере, на паперть. «Тоохёо» оттягивают просто, кажется, для того, чтобы набрать побольше себе партию. И потому я объявил, что завтра непременно «тоохёо» будут розданы; если противники не дадут разносчиков, то и одни сторонники о. Петра могут это сделать.

Всенощная поется здесь без ирмосов. Служит о. Петр плохо. Читает Илья Сато небрежно и спешно.

14/26 июня 1898. Воскресенье.

В Одавара.

С девяти часов о. Петр Кано служил Обедницу. — «Почему не Обедню?» — спросил его вчера. — «Просфор не заготовлено, так как собирался в это воскресенье быть в отлучке, по Церквам». Просфоры ныне печет сам о. Петр, ибо его «квайя» Лука Мацуо, прежде исполнявший это, сделался врагом о. Петра, расстроемый своим родственником Михаилом Кометани. После службы и креста я сказал поучение о беспрерывном служении Богу на текст из сегодняшнего Евангелия «Не можете двум господинам работати». Кончивши, хотел приступить к раздаче «тоохёо» бывшим в Церкви. Но тут выступили один за другим: Петр Дзимбо, трясущийся от гнева и волнения, Михаил Кометани, у которого, несмотря на все мои старания умягчить его, лицо все больше и больше портилось, и ныне явилось таким ожесточенно злобным, что я изумился и потерял всякую надежду на него, Лука Мацуо, которого я в первый раз ныне видел в Церкви, Илья Камеи, земледел, с лицом чисто разбойничьим, которого я и совсем в первый раз видел и еще два–три с ними, и разговаривали так грубо, гневно, неприлично храму Божию, что я старался только успокоить и утишить их. Все они, впрочем, сказали немного, — нынешние «тоохёо» пристрастны, и потому они не примут их, а отныне уходят, чтобы всем вместе умереть. Я сначала подумал, что и в самом деле этот гневный Дзимбо, или разбойник Камеи бросятся в колодезь или распорют себе брюхо; это меня не остановило сказать им: «Делайте, что хотите», — да и что бы я мог в отвращение их безумства? Подчинить Церковь и себя их капризу? То есть убить Церковь в угоду им? Избави Бог! Промелькнуло у меня в голове, что неприятно будет следствие и возня с японскими чиновниками, — но что делать! Я сказал громко: «Так как явные противники о. Петра отказываются от участия в раздаче „тоохёо”, то мы сами это сделаем, и они уже не имеют права что–либо сказать потом в нарекание нам», — и стал вызывать к себе трех, которые вчера были избраны из сторонников о. Петра для разнесения «тоохёо», чтобы передать им оставшиеся от раздачи мною находящимся в Церкви «тоохёо»; но едва–едва, побуждаемые другими, они выползли из толпы и приблизились ко мне; можно было судить поэтому как слабы духом сторонники о. Петра и как, напротив, наглы и способны запугивать его противники. — Скоро я, впрочем, догадался, что их «иду умереть» значит «выхожу из Церкви». Что ж! Господь с ними! Это значит только, что для них не дело Божие, не спасение души дорого, а каприз их и своеволие дороги им больше всего. — Между тем я передал оставшиеся «тоохёо» трем, наказал им строго при разноске и раздаче отнюдь не употреблять уговоров и убеждений написать то в них, что им — разносчикам — нравится, а только то, что получающий «тоохёо» считает в глубине своей совести, пред Богом, справедливым и желательным, и вернулся в комнату. Здесь скоро стали подавать мне запечатанные пакетики с «тоохёо» — те, которым я роздал, и их до полдня набралось двадцать четыре; но восемь и потом из деревни Мацида, где Петр Камия, пять принесли не принятых, — что же будешь делать с людьми, которые на простой вопрос не хотят ответить ни «да», ни «нет»! Тем они только сами себя лишают права участвовать отныне в деле священника. Пришли ко мне в комнату и некоторые благочестивые христиане, рады, что дело о священнике принимает благоприятный оборот; между прочими тот старикашка, о котором с таким восхищением рассказывал о. Павел Савабе: «И восьмидесятилетний старик встал “кирицу”, “ёй–амбай”, говорит, “как легко теперь стало, когда решили «переменить» священника”». Ныне он говорил наоборот: «Как радуюсь я, что останется о. Петр в Одавара». (Хоть еще совсем неизвестно). Мария Такахаси, получившая крещение от меня в Токио двадцать лет назад тому (Мейдзи 9 нен) вчера и сегодня долго рассказывала, как шли здесь дела и дошло до нынешнего расстройства. Сидевшие здесь старики дополняли и подтверждали ее рассказ. Эта христианка, кажется, лучшая по уму и благочестию из всего здешнего стада мужчин и женщин.

Сходили с о. Петром в первом часу пообедать в гостиницу, где готовят по–иностранному. Вернувшись, застал еще шесть «тоохёо» на столе. В пятом часу приехал из Токио, по пути в Тоносава, для наблюдения за постройкой, Моисей Кавамура и опечалил известием, что вчера, в восемь часов утра, в Семинарии произошел пожар, к счастию, усмотренный весьма скоро и несколько испортивший только одну комнату: дрянной семинарист Павел Юусе положил в комод незагашенную папироску, или трубку, отчего и затеялось. Беда с этим дрянным народом!

15/27 июня 1898. Понедельник.

В Одавара.

Утром, в восемь часов, сходили к больному часовщику Фоме и отслужили молебен Пресвятой Богородице о его выздоровлении. Потом были в доме покойника Гедеона Накацугава у его вдовы; зять еще язычник, потому и двое детей не крещены, но, по–видимому, расположен к христианству, и потому я обещал ему прислать христианских книг из Токио; производство «таби» (носков), кажется, он не опустил после Гедеона.

До полдня не доставили «тоохёо» из тринадцати домов, и потому я отправил разносчиков собрать их, а сам отправился в Тоносава, пообедал у Фудзия и потом на своем месте с Моисеем Кавамура подробно осматривал ремонтные работы по молитвенному дому. Потом задумали мы из остающегося старого леса построить небольшое здание (3 + 5 кен) у дома для столовой учащихся, когда они бывают здесь на каникулах. — Михей раздосадовал, отзываясь недосугом на мое приказание высушить в ясный день и выбить татами, очистив их от множества блох, на которых жалуются тут же лежащие два больных ученика. Велел Моисею Кавамура присмотреть, чтобы в три дня, если будет хорошая погода, Михей непременно это сделал, иначе пусть уходит, — на место его будет другой; главной своей обязанности не хочет исполнять, отзываясь недосугом, — что может быть глупей этого!

Вернувшись в шесть часов в Одавара, нашел, что «тоохёо» все собраны, кроме двух, так как получивших оные отыскать не могли. Сорок один «тоохёо» запечатан; двадцать шесть возвращены без отметок и незапечатанными; между прочим, и из дома, где мы служили сегодня молебен; это все мутители Церкви или запуганные ими.

Так как сказано было мною, чтобы с заходом солнца (час, всякому видный) шли в Церковь, а чрез час после захода будет открытие «тоохёо», то, по мере стемнения, стали собираться в Церковь. Тут же один из противников о. Петра, бывший «сооси» Хироисе, вытащил Иоанна Инаба из церковного двора и побил. Это достаточно обнаружило характер противников. В половине девятого часа я вышел в Церковь; было человек пятьдесят с детьми и певчими–подростками. Совершили краткое молитвословие, как бывает пред открытием заседаний; после чего я снял эпитрахиль и омофор, сел к столу, отдал катихизатору Илье Сато, расположившемуся около меня с японским столиком и письменными принадлежностями, «тоохёо» пересчитать, что он и сделал и провозгласил: «Сорок один». Я стал открывать конверты и передавать Илье для отметок то, что в них означено, откладывая в сторону части бумажки с именами надписавших, не читая их сам и никому не давая взглянуть на них. Два «тоохёо» оказались обманными, — запечатаны без всякой надписи, — их мы отложили в сторону, как негодные. Из других тридцати девяти только один пакет дал надпись «каеру», все тридцать восемь единогласно были за оставление о. Петра Кано по–прежнему в Одавара. Он и провозглашен остающимся здесь священником, по единогласному почти желанию благонамеренных христиан. Враги его со всеми завлеченными ими — всего двадцать восемь домов, — если бы и подали «тоохёо» в пользу изгнания его из Одавара, все же были бы в значительном меньшинстве. Но так как они и того не сделали, а просто отказались отвечать на простой и прямой вопрос епископа «желают или нет о. Кано священником в Одавара», — поступок, судя по–светски, очень невежливый, по–церковному, — составляющий противление церковной законной власти, — то их нерасположение к о. Петру совсем не принимается во внимание, как будто ничего такого не было на свете, и отныне они лишаются всякого права голоса в деле, касающемся священника. — Все присутствующие в Церкви были очень рады, что дело так блистательно кончилось в пользу о. Петра; только катихизатор Илья Сато, видимо, был смущен и опечален. Я дал несколько наставлений, как, по Христовой заповеди, обращаться с противляющимися Церкви, — отнюдь не отвечать на их злословие, а кротостию и тихостию стараться вразумить их. Так, наверное, можно возвратить Церкви увлеченных, из коих иные прямо говорили, возвращая пустые «тоохёо»: «Мы не против о. Петра, но нам так велят», — Что до вчинателей смуты, то у них подкладка, по уверению всех, весьма черная: удалить священника, на имя которого записана церковная земля, чтобы потом храм перенести в трущобу, а церковную землю, находящуюся на столь видном месте, продать весьма дорого в свою пользу. Таковы, как видно, замыслы Михаила Кометани, Иова Уеда, старого плута, хотевшего надуть Церковь еще при постройке храма, Ильи Мацуо, Хироисе и других. Этих едва ли возможно вразумить. И Господь с ними! Благодарение Богу за то, что на этот раз не удалось им наложить узы на Церковь.

16/28 июня 1898. Вторник.

В Одавара и Токио.

Утром оказалось, что Лука Такахаси, один из лучших приверженцев Петра, ночевал в доме о. Петра, чтобы охранять меня от могущих быть нападений со стороны раздраженных ныне противников о. Петра. Очень нужен! Как будто мы не под Богом ходим, коли Божие дело тщимся делать! Тем не менее о. Петр Кано и тот же Такахаси проводили меня до Кодзу, — в тех же видах охранения.

В Токио домой прибыл в десятом часу утра. Нашел все благополучно, кроме маленького пожара в Семинарии. Велел ученику Юусе выселиться в город, — буду давать ему по четыре ены на содержание, чтобы не держать такого дрянного в здании Семинарии, — это будет и наказанием ему. Петр Исигаме переходит на службу в Посольство, но хочет удержать и жалованье, получаемое здесь, — это ему не удастся; довольно тех тысяч, что доселе издержала Миссия на воспитание и содержание сего дрянного человека.

Перечитал множество накопившихся церковных писем; ничего нет, кроме просьб прибавить — то на квартиру, то на содержание.

О. Феодор Мидзуно рассказал о своем посещении города Коофу: катихизатор Иоанн Судзуки захворал «какке» и ушел домой в Идзу. О. Феодор остался вместо него на проповеди; но проповедывать некому было, — почти никто не приходил; даже и на священническое его богослужение собралось всего шесть человек, несмотря на широкий зов. Впрочем, хорошо бы послать туда катихизатора после Собора; быть может, Господь и даст на сей раз стать там.

17/29 июня 1898. Среда.

Токио.

Ездил в Иокохаму разменять вексель пришедшей части миссийского содержания и узнать о трех ящиках с церковными вещами, пришедших от о. Феодора из Петербурга. На обратном пути в Токио заехал к посланнику спросить об ожидаемом сюда визите нашего Великого князя Кирилла Владимировича. — Зашедши к Козакову, застал там читающего ему газету в качестве переводчика Петра Исигаме. Переговорив о «permit’e» для ящиков с Козаковым, обратился к Исигаме:

— С миром отпускаем вас из Миссии, — служите хорошо здесь.

— Вы не видались с господином Ивасава? — спрашивает.

— Нет.

— Он будет просить вас.

— Вероятно, о том, чтобы вам остаться и при Миссии?

— Да.

— Это невозможно; двух служб совместить нельзя.

— Но два часа я могу служить при Миссии, состоя здесь переводчиком.

— И за два часа определенного времени вы не можете ручаться, состоя здесь в должности переводчика. Но Духовной Миссии нужно от вас более, чем два часа, то есть два класса; ныне набирается новый курс, нужно и с ним заниматься. Кроме того, вы состоите редактором «Синкай»; и хотя в последние месяцы ничего не делали по этой должности, равно как весьма неаккуратно ходили даже на два класса, — но должны делать, чего не можете, обязавшись службой в Посольстве.

Когда я вернулся домой, действительно Арсений Ивасава явился ходатаем за Исигаме:

— Он–де обязан Миссии; когда воспитывался в России, даже его мать содержалась от Миссии (то есть от меня лично; миссийские деньги я не смел тратить на это); так он хочет платить долг благодарности — служить Церкви.

— В таком случае ему не следовало бы уходить на другую службу, — и так далее. Словом, отказ держать Исигаме на службе Миссии, коль скоро он обязался службой в Посольстве. И прежде он преплохо служил: или опаздывал на классы, или совсем не приходил; вперед было бы и подавно то же. Ему нужны только деньги Миссии, а вовсе не служба при ней.

Вместе с Ивасава приходил Сенума ходатайствовать, чтобы ученик Семион Юасе, чуть не произведший пожар в Семинарии, оставлен был в ней, так как я сказал ему выселиться на квартиру. «Если товарищи просят за него, я также прошу», — говорил Сенума. — Я сказал: «Если Юасе даст крепкое обещание вперед не курить и если товарищи его и вы поручитесь, что он, действительно, бросит курить, то пусть останется». Сенума заверил, что Юасе уже пред всеми дал это обещание, но что он возьмет с него письменное уверение в том же, за ручательством товарищей… Ладно!

18/30 июня 1898. Четверг.

Утром был на экзаменах в Семинарии, по Догматике — в шестом курсе и Толкованию Евангелия — в пятом. Отвечали хорошо. Учеников — мало, в шестом курсе — одиннадцать человек, в пятом — только пять, и особенно даровитых между ними нет; но и особенно глупых или ленивых нет. Хорошо, если бы и это количество вышло на службу Церкви; но едва ли и это будет; первый ученик в шестом классе экзамен не держал — кровью харкает, другой — в отсутствии, — быть может, в солдаты возьмут. Остальное время дня — счеты и расчеты. Три тысячи ен вчера взято было из банка, и к девяти часам вечера сегодня осталось только десять ен. Вот какой месячный расход Миссии только в Токио!

Савва Хорие рассказал о печальной кончине своей племянницы Софии (жены Иоанна, что был в Университете), в последнем периоде чахотки бросившейся в колодезь и там умершей, даже не захлебнувшись.

19 июня/1 июля 1898. Пятница.

Был на экзамене по Священному Писанию в Катихизаторской школе и по Священной истории в первом классе Семинарии. Ничего себе, — везли.

Три ящика с церковными вещами из России получены и откупорены: парча для трех престолов и трех жертвенников в Соборе, иконы в серебряных ризах и крестики золотые и серебряные с эмалью — позолоченные; последние удивили нас своей дешевизной: по шестьдесят копеек, тогда как мы здесь по одной ене платили за серебряные с эмалью без позолоты и плохой работы; вперед будем выписывать из России.

Граф Евгений Евфимович Путятин прислал: литой барельефный крест для Собора, в память Ольги Евфимовны Путятиной, но где же поместить его в Соборе? И старую и плохую копию из одной, должно быть, Рафаэлевской Мадонны для Тоносава, — это мы туда отправим и поместим в комнате, где жила графиня.

20 июня/2 июля 1898. Суббота.

После Обедни зашел о. Павел Сато и стал проситься уволить его от должности приходского священника в Канда.

— Хотите на покой? Но чем же вы будете жить? Я не могу дать вам пенсии больше половины нынешнего содержания.

— Нет, нет, — совсем не в «инкё», — я буду заниматься сочинениями.

— Почти вся духовная литература в России состоит из сочинений священников, но никто из них не просился для того об увольнении от приходской службы.

— Но я устарел и ослабел.

— Вы моложе меня и чуть ли не здоровее. Притом же весь приход ваш на протяжении нескольких чё от вашего дома.

— Но у меня нет времени, — я буду заниматься сочинениями для Церкви.

— Нет времени для исполнения первейшей вашей обязанности! И как будто нельзя совместить эти два дела! У вас есть помощники: о. Роман Циба, диакон Стефан Кугимия.

— Но поступления денег от христиан делаются все меньше и меньше, — мне трудно жить.

— Это оттого, что вы приход запускаете все больше и больше, — христиане не видят, за что они будут давать свои кровные деньги, коли вы совсем не заботитесь о них. Во всяком случае, Миссия вам больше нынешних ежемесячных двадцати девяти ен давать не будет. — И так далее.

На экзамене в Семинарии, между прочим, отвечал четвертый курс, состоящий всего из двух учеников, — еще два в отсутствии; придется его присоединить или вверх, или вниз; не содержать же для глупого Моки и пегого Метоки штат учителей!

Погода начинает быть летнею, и напоминает изречение о. Моисея, когда–то удостоившего служить Миссии: «Так жарко, что не до Царства Небесного».

21 июня/3 июля 1898. Воскресенье.

До Литургии было крещение взрослых и младенцев — человек десять.

Часа в четыре был посланник Роман Романович Розен, — все еще на костылях от болезни своего седалищного нерва; приезжал сказать, что Великий князь Кирилл Владимирович прибудет в следующую пятницу; утром отсюда нам ехать встречать его в Иокохаме на пристани; оттуда он прибудет в приготовленный для него Дворец в Сиба, потом к посланнику завтракать, затем сюда — в нашу Миссию. В воскресенье Великий Князь будет здесь на Обедне и так далее.

Вечером пришли о. Симеон Мии, катихизатор в Нагоя Петр Сибаяма и депутат оттуда — учитель Акакий [?] Баба; последний с уполномочением от христиан просить: 1. «Чтобы Петр Сибаяма был поставлен священником для Церкви в Нагоя». Я ответил: «Просьба будет исполнена». 2. Чтобы мне «платить шестнадцать ен процента на их долг ежемесячно полтора года». Я ответил, поморщившись: «Исполню и это, хотя я предполагал, вызвавшись в помощь Церкви платить их процент, когда заезжал из Оосака в Нагоя, что придется платить не более года»; 3. «Так как христиане, пока выплачен будет церковный долг, не в состоянии содержать священника, то просят меня делать это за них, то есть оставить Петру Сибаяма теперешнее его катихизаторское жалованье двенадцать ен да давать еще по пять ен в месяц, обещанных мною, когда был в Нагоя; но так как семнадцать ен для священника мало, то просят прибавить еще три ены, чтобы уж ровно его содержание от Миссии было двадцать ен в месяц, — до того времени, когда они выплатят церковный долг и будут в состоянии сами озаботиться содержанием священника». — Я, очень уж поморщившись, согласился и на это. Что иначе? Отказать в трех енах? Станут бесконечно клянчить, изведут душу больше, чем на три ены.

Сибаяма и Баба ушли, а о. Симеон остался, чтобы объявить, что его катихизатор в Кёото, Афонасий Такай «дооситемо хочет в Россию».

— То есть бросает церковную службу?

— Да.

— Что ж вы не убедили его, что это дело нехорошее, что он обманывает Церковь, которая весьма много издержалась на него, воспитав его с детства, что ему скоро следовало бы быть диаконом, потом священником, что он, так поступая, лишается благословения Божия, ибо оставляя Бога, идет на зов Мамоны, подражая Иуде? — И так далее.

Но о. Мии, напротив, изъявил сожаление, что я так неблагоприятно смотрю на уход Афанасия Такай…

Три дня уже, как прибыл катихизатор Моисей Мори; говорил, что головные боли у него; оказывается помешанным. Вот комиссия–то? То глупые, то безумные!

22 июня/4 июля 1898. Понедельник.

Утром был на экзамене в Женской школе; маленькие по Закону Божию отвечали отлично.

Отправив Моисея Кавамура в Тоносава с малярами, которым он укажет окрасить снаружи и внутри построенный молельный дом, и к плотникам, которым закажет строить из оставшегося старого леса зданьице, 3 + 5 кен, для столовой учащихся, когда они бывают там во время каникул.

Часов в одиннадцать утра прибыл из Оосака о. Андроник на Собор, имеющий скоро здесь открыться.

Начинают собираться и катихизаторы на Собор. Сегодня выслушал некоторых: Павла Цуда, из Тоёхаси, с большим удовольствием, Василием Хираи, из Фукуяма, с большим неудовольствием, и тому подобное.

23 июня/5 июля 1898. Вторник.

Был в Иокохаме по банковым делам. На экзамене в Семинарии по русскому языку был о. Андроник.

О. архимандрит Сергий вернулся из Хакодате, посетив по дороге Церкви в Аомори, Мориока, Ициносеки и Яманоме и Сендая. Церковь в Мориока нашел в упадке более, чем другие.

24 июня/6 июля 1898. Среда.

Перечитал до обеда статистические листы (кейкёо–хёо) для составления общего статистического отчета по Церкви.

Отцы архимандрит Сергий и Андроник были на экзамене в Женской школе.

Посетил посланника, который почти совсем выздоровел; опасается какого–нибудь несчастного случая здесь с нашим Великим князем, хотя японские власти уверяют, что приняты будут всевозможные меры для его охранения; но от безумцев можно ли оградиться обычными мерами? Говорит посланник, что на Бога вся надежда, — так он и в донесении в Петербург пишет. И надежда не посрамит!

25 июня/7июля 1898. Четверг.

В девять часов был в Семинарии и Катихизаторской школе — отпускной акт, на котором были мы все трое — о. архимандрит Сергий, Андроник и я; из Семинарии ныне выпуска нет; из Катихизаторской школы только четверо выходят на службу. Начато и кончено молитвой; на симбокквай дал четыре ены.

В десять часов был такой же акт в Женской школе, где ныне довольно большой выпуск. После раздачи дипломов и книг выпускных и наградных книг первым по классам, Юлия Саваде прочитала благодарственный адрес, потом стали петь остающиеся выходящим; пели прекрасно, Кису аккомпанировал на фисгармонии; половина выпускных расплакалась; затем стали петь они, — и остающиеся все расплакались. Когда кончили, я сказал выпускным несколько слов, главная мысль которых — чтобы оставались всю жизнь подобными мудрым евангельским девам, — не угашали уносимый ныне отсюда светильник веры и чистой нравственности… На симбокквай дал пять ен.

Вечером был симбокквай в Семинарии, на котором присутствовали и о. архимандрит Сергий с о. Андроником; говорили они, что очень занятно было. Я дома надписывал фотографии для Великого Князя.

26 июня/8 июля 1898. Пятница.

Утром с восьми пятнадцати минут отправился в Иокохаму для встречи нашего Великого князя Кирилла Владимировича, состоящего мичманом на крейсере «Россия». На вокзале в Токио господин Ханабуса, бывший японский посланник в Петербурге, предложил представить и представил меня Принцу Кан–ину, направляющемуся встречать Кирилла Владимировича. В Иокохаме на императорскую пристань Великий князь вышел ровно в десять часов. Японцы устроили ему великолепную встречу там и в Токио: множество чинов и войск; последние — непрерывною шпалерою от вокзала в Токио до Дворца в Сиба, приготовленного для него. Из Дворца в Посольство я доехал с посланником и подождал здесь завтрака, который начался в один час и двадцать минут. Долго просидели за завтраком, после которого я поспешил к себе в Миссию, чтобы встретить здесь Великого князя. Приехал он уже в начале четвертого часа. Мы ждали, облаченные в Соборе, и по входе его тотчас начали благодарственный молебен, а когда кончился молебен было уже без двадцати минут четыре часа. На мое приглашение взглянуть на вид Токио с колокольни, отвечал, что «поздно», под тем же предлогом отклонил осмотр Семинарии и женской школы, но минут пятнадцать просидел у меня; принял предложенные ему и показанные фотографии Миссии и Токио. Хвалил наш Собор и пение. Певчие все вместе стояли налево; за правым же клиросом положен был коврик для Великого князя, до которого и довел его посланник; но он из скромности почти не стоял на нем; молился плохо, все больше по сторонам смотрел, чего не следовало бы делать, чтобы дать добрый пример новым христианам.

День был сегодня жаркий, и я устал очень; старость–то начинает сказываться.

27 июня/9 июля 1898 года. Суббота.

Выслушивал рассказы священников о своих Церквах.

Часу в четвертом был командир крейсера «Россия» Александр Михайлович Доможиров и просидел более часа; земляк и милый человек; впрочем, не потому милый, что земляк, а что отличный служака — с идеальными стремлениями.

Гостит ныне у нас иеромонах с «России» о. Авраамий, завтра имеющий сослужить нам.

28 июня/10 июля 1898. Воскресенье.

Литургия началась сегодня не в девять, как обыкновенно, а в десять часов, чтобы дать возможность Великому князю Кириллу Владимировичу побыть на ней, так как у него с десяти до одиннадцати назначен был прием министров и Государственного совета. Чтобы не заставить его стоять, когда все по–японски сидят во время проповеди, обыкновенно произносимой вместо причастия, я сказал сегодня проповедь сейчас вслед за Евангелием. Великий князь вместе с Принцем Кан–ин и своей маленькой свитой, одетый в белый китель, прибыл во время ектении пред «Верую». Стоял не на коврике, приготовленном для него, а около, — должно быть, потому, что не было другого коврика для Принца Кан–ин, а сего не было, потому что не предупредили меня о том, что он будет вместе с князем, или же по скромности, касаясь только носком сапога коврика. Последний постлан был у правого клироса; певчие правого хора отступили для этого вправо. В Церкви язычников никого не было, при воротах стояли старосты вместе с полицейскими и не пускали; но Церковь была полна, так как, кроме тоокейских прихожан, собравшихся в большем, против обычного, количестве, стояли еще собравшиеся на Собор служащие Церкви и депутаты. Служащих Литургию со мной было восемь священников. Великий князь явил себя добрым христианином, — преклонялся на выносе и последнем явлении Святых даров. Диакон Стефан Кугимия вынес ему просфору. Крест я дал ему поцеловать прежде всех священнослужителей, иначе долго было бы ждать ему; после креста он тотчас же уехал. Литургия — до отпуска, кончилась в четверть первого часа.

За завтраком я узнал, что сегодня (память Святого Сергия и Германа Валаамских) именинник о. архимандрит Сергий.

С половины третьего часа выслушиванье рассказов священников о своих приходах.

С шести — всенощная, служили со мной тоже восемь иереев (о. архимандрит Сергий в том числе), — почти все завтрашние именинники, — Очень уж жарко было в Церкви.

29 июня/11 июля 1898. Понедельник.

Праздник Святых Апостолов Петра и Павла.

До Литургии исповедание священников.

После Литургии молебен Святым Первоверховным Апостолам Петру и Павлу. Совершали богослужение со мною восемь иереев с о. архимандритом Сергием в том числе. Несколько греков и русских было в Церкви. Пришедшими же на Собор и здешними христианами, с учащимися в том числе, Церковь была почти полна. Проповедь говорил о. Симеон Юкава.

Часу в пятом посетили трое офицеров с «России» и просидели минут двадцать.

30 июня/12 июля 1898. Вторник.

Утром выслушивал священников и депутатов о состоянии Церквей. Моисея Кавамура отправил с фотографическими видами Миссии и училищ, прежде поднесенными Великому князю, на судно, доставить их. — В четверть двенадцатого отправились мы втроем (о. архимандрит Сергий и о. Андроник) в Дворец, в Сиба, на обед к Великому князю, согласно вчера полученному приглашению. За обедом была вся русская колония. Великий князь очень хвалил наше богослужение в Соборе — «захватывающее», как выразился он. После обеда Принц Кан–ин, с которым пришлось мне говорить, тоже хвалил Собор и пение.

Вернувшись домой, перечитал письма к Собору и разные предложения; последние очень пустые.

1/13 июля 1898. Среда.

Первый день заседания Собора.

Утром о. Петр Кано принес прошение о выводе его из Одавара.

— Это почему? Ведь уж решено и утверждено, что по желанию значительного большинства христиан вы там остаетесь.

— Все священники меня побуждают к этому.

— Какое дело им до этого?

— Одаварские возмутители церковного мира подали им жалобу на решение оставить меня в Одавара, и священники вчера в Семинарии произвели заседание и совещание, следствием которого и есть мое прошение.

Это меня немало возмутило, и я потом, собравши священников в Крестовой Церкви, строго–настрого запретил им судить своего епископа, вопреки всяким церковным правилам, и мирволить возмутителям, чем они — каждый — роют под собою яму для себя же самого и прочее, и прочее.

На Соборе я объявил прибавку содержания катихизаторам в две ены: денкёосейто отныне будут получать десять ен, фуку денкёося двенадцать ен, денкёося четырнадцать ен. Это — как по жалости к их бедному положению, потому что христиан никакими увещаниями не побудишь помогать им, так и для того, чтобы раскрыть шире дверь в Катихизаторскую школу. Никто не идет в школу, вероятно и потому, что слишком бедно содержание служащих Церкви.

Петр Сибаяма, согласно просьбе христиан Нагоя, определен священником к ним. Видно, однако, что не совсем достойный это человек, по своему характеру; соседние Церкви все переспросили: «Это для Нагоя только?» И по уверении в этом не продолжали возражений.

Церковь Нагоя прислала мне благодарственное письмо за помощь к уплате их долга: по шестнадцать ен ежемесячно на уплату процентов в продолжении восемнадцати месяцев, начиная с восьмого месяца сего года. Нужно не забыть это, чтобы не пойти дальше. И без того очень уж я им расщедрился; и поймали–то они меня на слове: думал я — не больше года платить им проценты, а они — на полтора растянули (да еще и на три хотели). Обещают, по выплате долга, «ообун» взять и содержание своего священника на себя; а теперь и его должна содержать Миссия, по две ены давая в месяц.

2/14 июля 1898. Четверг.

Второй день заседаний Собора.

До полдня читали остальные прошения о катихизаторах и выслушивали речи по сему предмету. Емильян Хигуци хотел сказать речь о необходимости увеличить содержание священников, — «некоторые из них получают–де меньше катихизаторов»; но когда показано было ему росписание содержания, по которому убедился он, что в заблуждении, да сказано было, — «говорить можешь, но на ветер будет, ибо у Миссии нет для того средств», то он отказался от речи. Должно быть, следующим действием предполагал хлопотать об увеличении жалованья кандидатам, но для того подавно нет денег; получают они высший в Миссии оклад — по тридцать ен.

После полдня, с двух до десяти вечера, священнослужители составляли распределение катихизаторов.

3/15 июля 1898. Пятница.

Третий день заседаний Собора.

С восьми до девяти объявлено было распределение и производились попытки изменить то или другое. В девять я поручил заседание на Соборе о. Павлу Савабе и отправился вместе с о. архимандритом Сергием на крейсер «Россия», в Иокохаму, служить молебен, согласно бывшему приглашению. Отказать неудобно было, ибо на крейсере Великий князь Кирилл Владимирович. — Добрались благополучно, молебен отслужили, речь на нем маленькую сказали, позавтракали в компании Великого князя, морского министра маркиза Сайго (порядочно выпившего за завтраком), адмирала Ито, героя битвы на Ялу (отчасти тоже) и прочей блестящей компании, вернулись домой в шестом часу. Отцы Павел Савабе и Симеон Мии дали отчет здесь о бывшем заседании: произведены некоторые перемены в распределении, часть которых я не принял (например, Иоанн Ито переведен из Церкви Накасима, которую он же и сделал цветущею, — причин на то — никаких, — разве можно допустить это?). Прочитаны разного содержания предложения и доклады, почти все и отвергнуты Собором по негодности. Вечером разных Церквей депутаты приходили прощаться.

В сегодняшней «Japan Mail» напечатано, что наш Великий князь «пожертвовал пятьсот ен на благотворительные заведения Токио, двести на госпиталь, сто пятьдесят на кумирни в Сиба, пятьдесят на кумирню в Синагава, где сорок семь ронинов». А на Миссию прислал тысячу ен. Смотри ниже под 19 июля.

4/16 июля 1898. Суббота.

Четвертый и последний день заседаний Собора.

Утром у Обедни.

На Собор пришли и сели все по–японски; только мы, трое русские, на табуретах; думал я, Собор нужно только закончить, и записывать что–либо не приготовился. Между тем — утро прекрасное — прохладно и так славно сидеть в великолепном здании — отчего не поболтать? И растянули речи до двенадцати ровно! Следовало и записывать, ибо много и дельного сказано. Между прочим, Антоний Обата исхлопотал прибавку в две ены и тем, которые получают ныне и выше десяти, двенадцати, четырнадцати; — «но не иначе, как имеющим больше трех детей», согласился я. — Общий собор положено иметь чрез два года не безусловно, а если позволят средства. — Материал для составления истории Православной Церкви в Японии положено выслать из всех Церквей редактору Петру Исикава, обязавшемуся составить сию историю к Собору 1900 года. — О. архимандрит Сергий объявлен присланным от Святейшего Синода помощником мне, — будет посещать все Церкви, «чтобы слушались его и принимали его руководство»; о. Андроник назначен благочинным над священниками Сергием Судзуки, Игнатием Мукояма и Павлом Косуги и их катихизаторами и приходами.

С половины второго часа прием катихизаторов, снабжение их нужным для их Церквей и прощание с ними. — После всенощной исповедь священников.

5/17 июля 1898. Воскресенье.

С семи утра до восьми вечера, за исключением времени Литургии и обеда, прощание с катихизаторами, с каждым отдельно, и раздача им содержания. За Литургией Петр Сибаяма рукоположен во диакона. В три часа было в Соборе браковенчание молодого катихизатора Нифонта Окемото с первой нынешней выпускной из Женской школы Еленой Саваде, дочерью умершего катихизатора Петра и сестрой катихизатора Павла Саваде. Наполовину сего богослужения прием катихизаторов был прекращен, так как комната нужна была для приема новобрачных из Церкви.

6/18 июля 1898. Понедельник.

Целый день — отпуск катихизаторов и священников и раздача всего нужного для них, — В Хакодатской Церкви антиминс совсем обветшал, по складкам прорвался. О. Петр Ямагаке принес его, и вместо него дан новый.

Илья Накагава, отправляемый в Иннай, в Акита, раздосадовал; тридцать восемь ен потребовал для переведения только жены и трех малых детей из Каннари. «На что же так много?» — «Дорогой надо остановиться на четыре дня для отдыха» и тому подобное. И цари без таких роздыхов совершают столь малые пути, а тут служитель Церкви! Но что делать! Пристанет, как липкое тесто, и полдня будет тянуть. «Согласен, бери!» — с сердцем прогнал я его в канцелярию.

Отцы архимандрит Сергий и Андроник уехали в Тоносава отдыхать.

Свадьба была Ераста Миясина с девицей из Каминояма, выбранной там им и проучившейся год в Женской школе. Ераст — первый младенец, окрещенный мною в Токио; ныне катихизатор; но жаль, что совсем плохой, точно полумертвый; в отца — Луку, который тоже такой.

В шестом часу посетил английский bishop Awdry и принес печатный отчет о Ламбетской конференции англиканских епископов в 1897 году. Я ему показал результаты нашего только что кончившегося Собора. Надеется он, что чрез десять лет bishop–японец будет заседать вместе с другими в Ламбетском дворце. Дай Бог ему! Я сказал, что у нас, напротив, нет надежды, что скоро из японцев будут епископы (потому что у нас нужно потверже хранить догматы и каноны, чем у протестантов). К сожалению, дальнейшему разговору помешали офицеры с «России», приехавшие прощаться, так как завтра крейсер уходит в Кобе.

7/19 июля 1898. Вторник.

Утром, когда у меня сидел о. Петр Сасагава, пришедший проститься, попросить на ремонт храма в Сендае и прочее, приехал, тоже проститься, командир «России» Александр Михайлович Доможиров и вместе передать пожертвование на Миссию Великого князя Кирилла Владимировича: тысячу ен, а также пожертвование офицеров крейсера — сто ен, и свое собственное — сто ен — всего тысяча двести ен. Спаси их, Господи! В этом видно и промышление Божие о Японской Церкви. Слава Богу!

Катихизатор Стефан Мацуока, умный и во всех отношениях хороший молодой человек, просил Анну Кванно, начальницу Женской школы, высватать ему невесту из окончивших курс в Женской школе. Анна сговорила Ольгу Миясина, выпускницу прошедшего года; повидались они; по–видимому, понравились друг другу. Но вчера Ольга бежала из Токио вместе с своим братом Ерастом, отправившимся из–под венца с новобрачною прямо на место службы в Идзу. Или очень глупа, или имеет свой роман; во всяком случае нехорошо для репутации Женской школы.

8/20 июля 1898. Среда.

Отпуск некоторых. (Всем катихизаторам дал ныне по фотографической карточке своей, священников — тоже большого формата).

Канцелярские занятия по распределению и прочее.

Из Тоносава гувернер учеников Мирон Сео прислал письмо, что содержание ученика обходится там двадцать три сен в день, кроме «сентаку», то есть по семь ен в месяц. Тотчас же написано отцам Сергию и Андронику, которые ныне там, чтобы ввел он расходы в пределы пять ен в месяц; если нельзя, чтобы дали сюда телеграмму; немедленно будут посланы деньги на обратный путь учеников сюда, а в Тоносава посланы будут на каникулы ученицы, на которых и пяти ен не потребуется в месяц. Тоже сказано и коочёо Ивану Акимовичу Сенума.

Была свадьба катихизатора Павла Хосои с Верой Намеда, сестрой умершего кандидата Климента Намеда. О. Борис браковенчал. Служит он очень хорошо: ясно, громко и с выражением.

Профессор Кёбер был: собирается писать о русской и японской философии для издателя в Германии, вызывающего его собственно на писание о последней.

9/21 июля 1898. Четверг.

Чудный летний день: ясный, тихий и жаркий. Только работать в этот день довольно тягостно, а весь день мы с Нумабе просидели за записью выдач содержания, путевых и прочего и за сведением счетов. А тут еще между работой неприятные посещения: утром больше двух часов пришлось вести беседу с судьей из Сидзуока Иоанном Исида, приемным о. катихизатора Фомы Исида; приехал встревоженный: «Почему Фома опять переводится с места? Ужели он нигде не годен? В таком случае я его возьму с церковной службы». Насилу уговорил я его не волноваться и не огорчаться. На этот раз, по крайней мере, Фома переводится не столько по своей вине, сколько по дрянным качествам его священника — младшего Савабе; оставить их вместе нельзя; но Савабе, избранного всем приходом во священники, труднее перевести, чем Фому, катихизатора, которого полюбили только христиане в Иоцуя. Фома притом переводится в хорошую старую Церковь, в Фукусима, где он будет один, научится скорее управлять церковию, не будет сталкиваться ни с кем, будет совершенно самостоятельным, а не под постоянным надзором и давлением священника, и прочее, и прочее. С Исида пришли и двое христиан из Иоцуя, очень опечаленные, что от них берется Фома, — засвидетельствовать, что он переводится не потому, что его не любят в Иоцуя, как говорит священник Алексей Савабе, а потому, что его не любит сей священник. Иоанн Исида ушел успокоенный.

Анна Кванно приходила рассказать, что и другое ее дело расстраивается: сговорила она за Стефана Мацуока, катихизатора, Фотину Такахаси, младшую учительницу; отец ее охотно дал согласие; сестра — Надежда, тоже, но Стефан попросил не очень торопиться и дать ему завтрашний день на размышление; этого довольно было, чтобы злая Надежда рассердилась страшно: «А, хочет думать, стало быть не очень желает, — не отдам сестру, да и только!» Сколько ни уговаривала ее Анна и старшие учительница — ее товарищи — куда! Разозлилась, так уж с ней слада нет. Принесла Анна обратно мне деньги, которые я дал на подвенечное платье Фотины.

О. архимандрит Сергий и о. Андроник вечером вернулись из Тоносава.

10/22 июля 1898. Пятница.

На Собор собирались не все священники и катихизаторы: сорока пяти человек из них не было. И однако же дорожные приходившим на Собор и обратно составляют сумму 943 ены 38 сен. Содержание их в гостинице от третьего по двадцатое число июля стало: 514 ен 52 сен. Таким образом, нынешний Собор обошелся Миссии в 1.457 ен 90 сен.

О. Симеон Мии говорил, что продается в Кёото место, соседнее с нашим и точь–в-точь такой длины и ширины, как наше, — всего 267 цубо с зданиями за 5.600 ен. Я оставил у себя планец сего места и сказал, что извещу его, можем ли мы купить его, или нет, тотчас по сведении счетов расхода после Собора. Ныне я известил его, что должно покупать это место. По–видимому, Господь помогает Миссии в сем деле. Тогда можно будет построить храм, не стесняясь размерами; да останется пространство и для домов священника и служащих при Церкви. Помоги, Боже, устроиться сему делу!

Из Тоносава вернулся иподиакон Моисей Кавамура: новый молитвенный дом почти готов для освящения; столовую для учащихся из оставшихся после разборки старого храма и дома камней и дерева начали строить. Содержание учеников обойдется в пять ен двадцать сен каждого (не в семь же ен!) в месяц. Ладно!

11/23 июля 1898. Суббота.

Приходившие на Собор разошлись.

Рассылка содержания на восьмой месяц не приходившим.

Приведение в порядок шкапа с канцелярией.

До полдня жаловались на тяжесть и боль головы отцы Андроник и Сергий, к вечеру и у меня от жары разболелась.

12/24 июля 1898. Воскресенье.

За Литургией Петр Сибаяма рукоположен во иерея для Нагоя. —

Иван Акимович Сенума, коочёо Семинарии, приходил советоваться: «Скоро родится ребенок; в Семинарии жить тогда с семейством еще неудобнее будет. Что делать?» Сказал я ему, что «пусть ищет квартиру по соседству; там поместится с семейством; но ежедневно к утренней молитве учеников должен быть в Семинарии и должен уходить к себе на ночь только уложивши учеников спать; в свободные от уроков часы может уходить к себе домой; для этого и должна быть квартира весьма близко от Семинарии. Буду давать ему на квартиру пять ен. Но если поселится далеко, или если не будет исполнять вышеозначенных условий, то ничего не дам». Впрочем, каких трактатов ни заключай, все будет скверно, — наперед знаю; если и когда неженатым был, почти никогда нельзя было найти его дома, в Семинарии, то уже, конечно, будет вечным «нетчиком» в Семинарии, когда выселит супругу из оной, да еще и первенец появится.

13/25 июля 1898. Понедельник.

Утром кончена рассылка содержания не бывшим на Соборе. По сведении счетов оказывается, что отныне рассылка по провинциальным Церквям двухмесячного содержания священникам и катихизаторам будет составлять сумму 5.100 ен. Помоги, Боже!

О. Николай Сакураи вернулся от своих родных в Канаецу и отправляется в Саппоро, снабдившись всем нужным по Церкви. Просил он прибавки содержания, но получает двадцать пять ен, — можно безбедно жить; отказал я.

Симеон Такаока вернулся от родных в Оота (Мито) и направляется в Кагосима; пенял я ему, что там Церковь в застое, — давно уже ни малейшего движения вперед; обещал он, что вперед будет успешнее. (Мало надежды!)

Анна Кванно приходила сказать, что устраивается еще свадьба: Александр Мурокоси, певец и помощник катихизатора из Немуро, засватал сестру о. Игнатия Мукояма, тоже учившуюся в нашей Женской школе. Мать ее не хотела было, — «далеко–де уходит», но Анна убедила ее. Выдал Анне двадцать пять ен на платье бедной невесте, за которую истинно рад; выдал потом Александру Мурокоси пятнадцать ен на платье же.

14/26 июля 1898. Вторник.

Написано в Хакодате: 1. к Антонию Баба, Алексею Яманака и Павлу Канеко, на имя которых записаны два церковных дома, чтобы они переписали это недвижимое церковное имущество на имя священника Петра Ямагаки; 2. к бывшим церковным старшинам, чтобы они сдали о. Петру церковные деньги и отчетные книги; к о. Петру написано, чтобы он принял все это, — Но едва ли не придется ему принимать вместо всех этих реальных вещей воздух. — Все эти люди, за исключением разве Баба, равнодушного вообще к Церкви, — закоренелые враги его, желавшие во что бы то ни стало выжить его из Хакодате. Они теперь изводят церковные деньги на печатание пасквилей в газетах. Не удивительно будет, если и совсем ограбят Церковь, лишив ее с таким трудом собранного ее имущества. Урок на будущее: непременно записывать недвижимое церковное на имя священников, беря от них удостоверение, засвидетельствованное у нотариуса, или в казенном месте, что имущество не их, личное, а церковное.

15/27 июля 1898. Среда.

Написал к Высокопреосвященному Иустину, архиепископу Одесскому: прошу его принять Японскую духовную Миссию в число Церквей, снабжаемых свечами церковными из Одесского епархиального склада. Приложил список сортов свечей, ныне нужных Миссии, — всего десять пудов, и вексель в уплату за них и за пересылку в 37 фунтов стерлингов 9 шиллингов семь пенсов; куплен он в HongKong and Sanghae Bank’e за 370 ен. Свечи в Одессе по 32 рубля белого воска и 28 рублей желтого. Посмотрим, достанет ли вексель на десять пудов.

В Коофу отправился «денкёосейто» Николай Абе — малонадежный; да и место–то малонадежное. Если начнется там Церковь, то это будет особенная милость и помощь Божия.

16/28 июля 1898. Четверг.

Утром пришло письмо от о. Семена Мии из Кёото, что о покупке места, соседнего с нашим, он совсем условился; уступают за 5.500 ен; на купчую нужно будет 110 ен, в «Куякусё» 55 ен, посреднику, писарю и прочим. Я тотчас же ответил, что согласен на все и что деньги вышлю тотчас же, по получении от него окончательного слова. Купчая, как и прежде, на его имя; по совершении должна быть прислана сюда на хранение, вместе с свидетельством от него, что земля церковная, и прочее, как при прежней покупке.

Прибавил по два ен в месяц и певцам; они не только учат церковному пению, но помогают и по проповеди, особенно в провинциях, и тоже почти все — люди семейные.

17/29 июля 1898. Пятница.

Утром приходил проститься катихизатор Яков Канеко, направляющийся с женою и двумя детьми из Касивакубо в Идзу, где не хотел служить (даже, несмотря на все мои уговариванья, не хотел остаться и в Одавара, где теперь нет катихизатора, а один священник) в Каминояма, в приходе о. Петра Сасагава. Снабжен был здесь не нещедро — дорожными на всю семью, пересылочными для багажа, содержанием на восемь месяцев и прочим, и все это, вместе с собственными деньгами его жены, и со всем, что было в саквояже, похищено у него мазуриком на станции Синбаси. Экий ротозей!

Приходил потом тоже проститься катихизатор Фома Исида, отправляющийся на службу в Фукусима. Рассказывал много и в мирном тоне про о. Алексея Савабе; в самом деле дрянной характер: вспыльчивый, грубо гневливый и злопамятный; о своей иерейской обязанности не радящий до того, что со времени поставления во священники — вот уж два года — ни одной проповеди не сказал в Церкви при богослужениях, все катихизаторов заставляет проповедывать; в город на проповедь тоже не ходит; вообще как будто проповедь совсем не его дело; христиан посещает только тех, кто ему нравится; с катихизаторами грубо властителен — Все эти речи можно бы заподозрить в правдивости, если бы я не знал лично Савабе. Мои речи для него — «умано мими–ни казе»; доказательство — бесполезность многократных уговариваний моих обращаться хорошо с Фомой Исида, а не гнать его; мог бы подействовать на него его отец, но, к несчастью, он заживо погрузился в нирвану.

О. архимандрит Сергий отправился в Тоносава освятить новопостроенный там молитвенный дом.

18/30 июля 1898. Суббота.

Утром получена телеграмма от о. Симеона Мии, из Кёото, что «первого числа (августа, в понедельник) решено совершить купчую», поэтому сейчас послан ему вексель на получение из банка Мицуи, в Кёото, 5.700 ен. Послано также свидетельство его, касающееся первой покупки, — «что земля церковная» и прочее, — чтобы он совершенно такое же прислал, в двух экземплярах, и насчет настоящей покупки. Написано, чтобы в конце августа дома непременно были очищены и вполне сданы ему, что в то время мы с о. архимандритом Сергием прибудем в Кёото и распорядимся насчет употребления их. О. Фаддей Осозава запустил свою болезнь горла — хрипоту; врачи находят, что теперь повреждение уже коснулось легких. Отправился он сегодня домой, в Одавара, к отцу, чтобы лечиться там в полном покое от дел и от говоренья.

19/31 июля 1898. Воскресенье.

Утром крещено несколько младенцев и одна взрослая. Крестил о. Петр Сибаяма под руководством о. Павла Сато.

После обеда было браковенчание Александра Мурокоси с Любовью Мукояма.

От Обедни заходил катихизатор в Оота Петр Мисима с христианином оттуда Павлом Мисима, недавно крестившимся. В Оота тринадцать домов христиан и, по словам Мисима, все состоятельные, бедных — никого. Поэтому внушал я ему и Павлу озаботиться там постройкой церковного дома, — не жалеть жертвовать для Бога, под расписку Спасителя в Евангелии, что сторицею будет возмещено, и так далее.

Вечером из Тоносава вернулся о. архимандрит Сергий: освятил там церковный дом, совершил сегодня Литургию в нем; хвалит приличное устройство его внутри и вне. Ученики, проводящие там каникулы, живут благополучно.

20 июля/1 августа 1898. Понедельник.

Утром отправился в Тоносава, и вместе в Одавара, посмотреть, все ли везде благополучно. В Одавара зашел к о. Петру Кано, который на вопрос: «Мирно ли здесь? Возмутители не предпринимают ли чего?». Отвечал: «Все мирно; возмутители в Церковь не показываются, но и не показывают особенной вражды». Пока переменяли лошадей в дилижансе, мы с ним прошли почти весь город, разговаривая, причем я внушал ему «любовью, миром, избежанием всякой гневливости и жестких слов действовать постепенно к умягчению и отрезвлению непокорных и к приведению их опять в ограду Церкви». Садясь в дилижанс, я распрощался с ним, чтобы на обратном пути не видеться, так как особенной нужды в том нет.

В Тоносава застал учеников здоровыми (половина из них — голыми, препоясанием на чреслах только, — боролись на площадке вправо от дома; костюм — неприличный [тогда как и плотники, работавшие тут же, пониже, были в коротких рубашках]; но я представился незаметившим; никто же не видит их здесь, а сами они и совсем голыми видят себя в ванне, купаясь каждый день несколько раз).

Молитвенный дом — небольшой и простенький по конструкции — действительно красив своею свежестию, убранностию и отличными иконами, памятью о. Владимира.

Но в доме, внизу, где ученики обедают в коридоре, циновки сделались до того грязными, что совестно; жаль, что я не подумал об этом, когда посылал переменить циновки во втором этаже. Обещал в возможно скором времени исправить это.

В строящемся небольшом здании для столовой Кавамура распорядился неудачно сделать дверь, в которую будут носиться кушанья из кухни, с краю стены против отхожего места. Велел переместить ее на средину, против двери кухни.

Ночевал внизу, в отлично устроенном иностранном отеле, но простудил желудок, забыв взять из Токио фланель.

21 июля/2 августа 1898. Вторник.

Рассчитавшись во всем насчет содержания учеников и распорядившись о постройках, отправился обратно; но должен был взять билет только до Одавара, так как оттуда был посол, приглашавший, вопреки нашему с о. Петром вчерашнему условию, остановиться в Одавара, чтобы преподать благословение христианам.

Действительно, человек тридцать, считая жен и детей, ждали меня у храма. Преподав благословение, я сказал им поучение — все по поводу того же возмущения некоторых против священника. Объяснял им их действия — новостью в христианстве и незнанием церковных правил, иллюстрациею чего особенно служит их последнее действие — жалоба на епископа священникам, собравшимся на Собор; убеждал поэтому относиться к ним с любовью, братски, мирно; не упускать случаев вразумлять их, но делать это со смирением и тихостью.

Из Церкви христиане пригласили в дом о. Петра и предложили разнообразное угощение; а я и есть ничего не мог по расстройству желудка; зато привез в гостинец, по неотступным настояниям взять с собою, секретарям — ящик с кастерой, отцам Сергию и Андронику карман слив. Чтобы не остаться в долгу у добрых христиан, оставил им пять ен на новые ворота в ограду Церкви, взамен совсем обветшавших теперешних. Дома, в Токио, нашел телеграмму из Кёото от о. Симеона Мии, что купчая на землю для Церкви совершена благополучно.

22 июля/3 августа 1898. Среда.

Целый день был болен неунявшимся расстройством желудка и поклялся вперед быть крайне осторожным, большею частию из–за собственной глупости человек страдает. И поделом ему! Не будь ротозеем, а будь собран мыслию, словом и делом.

От о. Симеона Мии пришли документы: купчие на два участка земли, состоящие с нашим местом в Кёото, всего на 268 цубо, с строениями, конечно, негодными для наших целей, и его свидетельство, что участки, купленные на его имя, принадлежат Церкви, а не ему, и так далее. Слава Тебе, Господи! Место для храма есть. Да поможет Господь воздвигнуть его во время, благоприятное для сего!

23 июля/4 августа 1898. Четверг.

Утром послал о. Семену Мии, в Кёото, сто ен в доплату к прежде посланной сумме за землю. В сей посылке пятьдесят ен от меня самому о. Семену за труды и хлопоты по покупке.

Сдавал дела по рассылке содержания в средине месяца по ремонту зданий и прочего о. Андронику, сообщаясь завтра утром отправиться в Хоккайдо.

Из церковных писем сегодня: 1. христиане в Каннари и о. Иов Мидзуяма просят «оставить там катихизатора Илью Накагава, назначенного Собором в Иннай». — Нельзя. Ужели погасить слабый светоч в Иннай, едва возжженный, — грех был бы. 2. О. Матфей Кагета пишет, что у «катихизатора Фомы Михора доктор Моисей Оота нашел чахотку в опасной степени, и он должен отправиться домой, в Вакуя, для лечения». Нечего делать!

«Катихизатор в Хамамацу Петр Хисимото разругался с женой доктора Моисея Оота, Лидией, и не может там долее оставаться». Оба хороши: один — юный глупец, другая — пожилая болтуха. Пусть Хисимото отправляется в Кега, на место уходящего Михора, а Хамамацу поступит в заведывание катихизатора в Тоёхаси, Павла Цуда, так как отдельного катихизатора для Хамамацу нет.

Анна Кванно, начальница женской школы, совсем плоха; можно опасаться, что на днях помрет. Извещенные об опасности прибыли к ее ложу из Оосака сын Пантелеймон с женой и племянницей Марфой.

Впрочем, я нашел ее утром бодрою духом и находящуюся еще послужить Церкви. Дай Бог!

24 июля/5 августа 1898. Пятница.

На дороге в Хакодате.

Утром, в семь часов, мы с о. архимандритом Сергием выехали для посещения Церквей в Хоккайдо. Заведывание Миссией оставлено о. Андронику; оставлены ему чеки для рассылки содержания за девятый и десятый месяцы, сказано, какой произвести ремонт в домах, и прочее.

25 июля/6 августа 1898. Суббота.

На пути и в Хакодате.

В четыре часа пополудни пароход вошел в Хакодатский рейд; в пять часов мы с о. архимандритом были в своем доме у Церкви. Все нашли благополучным по Церкви, кроме того, что возмутители церковного мира, вопреки моему письму к ним, не передают о. Петру церковных домов, а новый «гиюу» — церковных денег и отчетных книг.

После всенощной сказал поучение катихизатор Александр Хосокава; молящихся было человек пятнадцать.

26 июля/7 августа 1898. Воскресенье.

В Хакодате.

За Литургией было молящихся человек тридцать. Я сказал поучение о церковном мире. Гиюу пришли потом ко мне и просили сказать прежним гиюу, возмутителям, чтобы они передали им церковные деньги, не имея которых они в затруднении. Поэтому я посетил главных из возмутителей — Фукухора, Канеко и Алексея Яманака. Первый отозвался, что он не имеет ничего против передачи, но что все дело поручено Якову Канеко; сего и Яманака я застал у Антонина Баба; Канеко отозвался, что они ныне «гинмисуру», — «исследуют, нужно ли передать» совершенно воровской ответ. И начал он спор со мной, что «тоохёо» тогда были «фукоохей», что «правила для гиюу» я не имел права изменить без их согласия, и прочее. Алексей Яманака подтвердил его. Эти два человека — самые вредные для Церкви в Хакодате, несмотря на то, что последний — один из самых старых христиан, служивший некогда и катихизатором. Долго еще будут мучить христиан, пока передадут церковное имущество, что, вероятно, принуждены будут, наконец, сделать.

В двенадцать часов ночи мы с о. архимандритом стояли на пароходе «Муцу» и отправились на нем в Немуро.

27июля/8 августа 1898. Понедельник.

На пути в Немуро.

Погода тихая; пароход идет спокойно. Но расстройство желудка мешает наслаждаться добрым путешествием. О. архимандрит тоже не совсем здоров.

28 июля/9 августа 1898. Вторник.

На пароходе и в Немуро.

В одиннадцатом часу прибыли в Немуро. О. Игнатий Като и катихизатор Моисей Минато с несколькими христианами встретили на шлюпке; много христиан ждали на берегу. Зашедши в гостиницу и переодевшись, мы тотчас же отправились в Церковь, где человек сорок, считая детей в том числе, христиан Немуро и Тонден встретили нас. Церковь устроена довольно прилично; все ново, чисто; амвон только не в меру возвышается над местом христиан. О. Игнатий отслужил обедницу. Читает Моисей Минато очень хорошо; пели человек пятнадцать детей, подростков и больших; кроме «Благослови душе моя Господи», все пропели в один голос довольно стройно. Я сказал поучение, начав апостольским приветствием: «Радуйтесь о Господе», что узнали Небесного Отца, и прочее. Потом дети испытаны в знании молитв; наполовину из них прочитали «Отче наш» и получили по иконке; другие — или по застенчивости, или по незнанию — не читали. Дано родителям наставление воспитывать религиозное чувство в детях, чему и Ангелы–Хранители детей будут невидимо помогать. Хотели было рассмотреть метрику, но так как был уже второй час, и христиане, да и мы, утомились, то отложили это дело до вечера. — Вернувшись в гостиницу и пообедавши вчетвером (о. Игнатий и Моисей с нами), мы отправились по домам христиан и до вечера посетили всех, то есть пятнадцать домов. В половине домов — христиане и язычники вместе, что показывает неприлежное служение священника и катихизатора; коль скоро муж христианин, как не обратить и жену? А еще лучше: в одном доме мать христианка, а сын с женой язычники, да и мать–то такая плохая христианка, что, кажется, они именно зажгли лампаду пред идолами, на языческой божнице, в числе которых особенно заметны были две лисички, между тем икона Спасителя прилеплена на стене, как картинка. Вообще, Церковь еще молодая, требующая воспитательного попечения. Из старых христиан, мне известных, мы нашли здесь Филиппа Эгуци, одноглазого учившегося некогда в Катихизаторской школе, ныне адвоката здесь, — почти совсем забывшего христианство; еще Андрея Сасаки, ныне, впрочем, находящегося в отлучке; семейство его кажется добро–христианским, что хорошо рекомендует Андрея; почему сказал я о. Игнатию, чтобы допустил его до Святых таинств: пятнадцать лет довольно эпитимии за то, что он увел невесту из дома родителей совсем неблаговидно и стал жить с ней без благословения Церкви.

Вечером, в гостинице, мы вчетвером просмотрели метрику, по которой здесь крещеных больше двухсот человек. Почти вся эта масса в разброде по другим местам для добывания себе хлеба насущного. Из находящихся налицо совсем охладевших к вере очень мало. О. архимандрит Сергий сделал на метрике свои пометки.

Александра Мурокоси, когда он прибудет сюда, положили мы перевести на катихизаторство в Кусиро; здесь довольно — для Немуро — проповеди о. Игнатия, для Тонден — Моисея Минато. После Немуро Кусиро самый большой город в пределах прихода о. Игнатия; больше же Мурокоси туда послать некого.

29 июля/10 августа 1898. Среда.

Вада но — Тонден и Немуро.

Утром, в восемь часов, отправились мы вчетвером посетить братий в Тонден. Три мальчика христианина несли за нами узелки с облачением, кадилом и книжками для богослужения. Казаки японские (подражание русским), всего домов четыреста, рассеянно поселены на широкой плоскости; каждому от казны построен дом и дано пять тысяч цубо земли; чрез десять лет дом и земля обращаются в собственность казака. Живут казаки бедно. Мы посетили десять домов наших христиан между ними, рассеянных на пространстве двух ри; в два дома еще дальнейшие не пошли, — виделись со всеми обитателями их в молитвенном доме. Последним служит дом одного казака, служащего школьным учителем в другой деревне. Дом свой, как свободный, он отдал для сего употребления, пока не имеет в нем нужды. Дом маленький, очаг в той же комнате, где молятся, циновки заношенные, стены, оклеенные старыми газетами. К часу, пополудни, согласно вчерашнему условию, собрались в нем все братья и сестры с детьми. Отслужил о. Игнатий вечерню; я сказал поучение о непрестанном служении Богу — каждого в своем звании. После разговорились о делах Церкви; наши христиане здесь — лучшие люди местности: школьные учителя, старшины, чиновники; поэтому и вперед надежда на успех проповеди несомненна, только нужно, чтобы катихизатор Моисей Минато постоянно здесь жил. Я вполне согласился с этим; дал тридцать ен на приведение дома в вид приличный для молитвы и удобный для помещения катихизатора; этого почти довольно, недостающее восполнят сами христиане, которых, по бедному состоянию их, стеснительно просить о большем пожертвовании. Нанесли христиане яиц для угощения нас, забыв, что сегодня среда; когда же о. Сергий напомнил им о том, они яйца спрятали и угостили нас вареным картофелем, который составляет лучший продукт их огородов, — В три часа мы отправились посетить дома, лежащие дальше молитвенного дома; последним был дом казака Петра Танака, высокого бородача, не хуже русских казаков, имеющего медаль и пенсию за отличия на войне, и самого усердного здесь к Церкви. Он уже пожертвовал часть своей земли (50 + 70 кен); когда она станет вполне его собственностию, — для постройки церковного дома, или храма, если Бог поможет, и больше всех просил, чтобы в Тонден был безотлучно катихизатор, «если этого не будет, — протестанты возьмут силу там», опасается он, «там уж один дом баптистский есть, и епископалы ладятся завести там проповедь. До сих пор протестанты не имели успеха, препятствуемые православием; нужно, чтобы и вперед было тоже».

В сумерки мы вернулись в Немуро, довольно усталые, выходив за день верст двадцать пять.

30 июля/11 августа 1898. Четверг.

Немуро.

Утром о. Игнатий Като сообщил сведения о настоящем числе христиан на острове Сикотане: мужчин шестнадцать, женщин двадцать четыре, детей мужского пола (до брачного возраста) девять, женщин тринадцать, всего шестьдесят два человека, в шестнадцати домах. — Купил я для них подарков:

кадку сахара — белого песка — 12 ен 50 сен

16 фунтов зеленого чая, по 45 сен фунт — 7 ен 20 сен

2 фунта китайского чая, по 60 сен фунт — 1 ена 20 сен

30 пачек табаку, по 19 сен пачка — 5 ен 70 сен

три дюжины платков, по 15 и 10 сен платок — 4 ены 80 сен

одну штуку ситца, в 24 ярда — 5 ен 90 сен

пять сортов цвета ниток — 2 ены 50 сен

Всего на 39 ен 80 сен.

Купцу Григорию за комиссию дано: 1 ена 20 сен.

Подарки приготовлены, чтобы завтра взять на пароход.

После обеда, в три часа, сходили на кладбище, чтобы отслужить литию по нашим покойникам, которых там человек двадцать. — Есть несколько протестантских могил и одна католическая. Между первыми — могила миссионера Карпентера, умершего здесь в 1887 году; на ней значится, что он трудился двадцать три года для индийцев (аборигенов в Бирме) и один год для айнов и японцев. Жена его живет в Немуро и ждет времени лечь здесь рядом с мужем, — замечательный образчик верности мужу.

31 июля/12 августа 1898. Пятница. Немуро.

Вчера, возвращаясь с кладбища, мы зашли к Mrs Carpenter, но не застали ее дома. Сегодня она сделала нам ответный визит. Интересная старушка, преданная Богу и памяти своего мужа. Говорила, что Миссия их в Бирме, между горными аборигенами, началась с 1818 года и ныне у них между сими людьми сорок тысяч христиан — баптистов. Муж ее, служа там двадцать три года, так наконец ослабел от малярии и ревматизма, что никак не мог долее оставаться там, но вернувшись к себе, близ Бостона, в продолжение пяти лет восстановил настолько здоровье, что захотел непременно продолжить миссионерскую службу, по не в Бирме, где ему угрожала смерть, а наметили они местность жительства айнов, соответствующую по широте Бостону, и прибыли потрудиться между ними; по совету с Bishop’oM Bickersheth и Rev. Batcheleur’oM, трудящимися между айнами в Сораци и прочих местах на западной половине Эзо, они избрали восток, где айны в Сибецу, на Кунасиро и других местах, и поселились в Немуро, но муж и года не выдержал, — помер. Она оставила мысль обращать айнов, а научилась по–японски и обращает японок и японцев. Брат ее мужа прибыл сюда и построил ей дом, но три года назад, в большой здешний пожар дом со всем имуществом ее сгорел. Она, однако, не упала духом, а трудится здесь по–прежнему; только зимы проводит в Хакодате, так как здесь в холода негде жить. По ее словам, у Бачелёра ныне из айнов человек пятьсот христиан; в Сораци есть училище для них; перевел он на айнский язык половину Нового Завета и напечатал латинским шрифтом. Айны теперь быстро сливаются с японцами, не брезгующими брать айнок в жены, особенно на промыслах, где мало японок; и в два десятилетия больше чистых айнов, вероятно, уже не останется.

С трех часов был в Церкви симбокквай, на который для угощения вчера я дал три ены и о. Сергий две ены. По случаю дождя мы с о. Сергием на полчаса опоздали. Почти вся Церковь была в сборе — здешняя и из Тонден. Начали молитвой, — о. Игнатий в эпитрахили благословил; пропели большим хором довольно стройно. Потом о. Игнатий сказал проповедь о превосходстве христианства пред язычеством. Я рассказал историю Товита и Товии. О. Сергий говорил о воспитании веры. Засим следовало угощение. Среди его Филипп Эгуци встал и предложил свои воспоминания о времени, когда он был, двадцать лет тому назад, в Катихизаторской школе. Попросили меня рассказать о том времени, когда я прибыл в Японию, что я и сделал, рассказав потом об о. Павле Савабе, о. Иоанне Сакае. В семь часов симбокквай закончился, и мы вернулись в гостиницу. Казак Петр Танака проводил меня вместе с своею маленькою дочуркою, которую все просит принять в женскую школу и воспитать в благочестии на службу Церкви, взамен его, так как он сам некогда намеревался посвятить себя Богу в качестве катихизатора, для чего и воспитывался в епископальной школе в Токио полтора года; болезнь отца помешала ему кончить там курс; потом он обрел настоящую истину Христову в православии, что считает делом Промышления Божия о себе, почему еще больше горит желанием посвятить свое единственное дитя на служение Богу. Я обещал ему непременно принять ее в Женскую школу и способствовать исполнению его благочестивого желания.

1/13 августа 1898. Суббота.

Немуро. Сикотан.

В восемь часов утра вышли на пароходе «Кванкомару», Юусенквайся, из Немуро и в пять часов вечера были у острова Сикотан, в заливе, где поселение наших христиан–курильцев. Прежде всего бросается в глаза здание Церкви, небольшой, но имеющей вид настоящего церковного здания. По берегу видны были люди, бегущие к стоящей вдали от деревни шаланде. Заходящее солнце обливало мягким светом мирную картину деревеньки, видимо бедной. Долго мы ждали, пока подойдет шаланда, гребущими в которой оказались молодые женщины с несколькими мужчинами. На наши вопросы все назвали себя христианскими именами, весьма чисто произнесенными, но никто не мог говорить по–русски; знали некоторые только по несколько слов. Быстро свезли нас на берег, где мы прежде всего пошли в Церковь и нашли ее очень чистенькою; пол деревянный, без циновок, чисто вымытый; алтарик — на возвышении и задергивается занавеской; икон достаточно; священническое облачение есть; на престоле славянское Евангелие; все — присланное из Миссии. Потом, пока светло, пошли осмотреть дома христиан. Всех — двенадцать посетили; один был заперт на замок, за отсутствием жителей; еще две семьи живут совместно с другими. Дом Якова Сторожева, — староста между ними, находившегося в отсутствии, на рыбной ловле, — лучший, более других просторный, половина домов дощатые, другая половина из соломы и тростника. У всех очаги в передней комнате, кровати во второй; спальные принадлежности плохие и грязные. Дома вообще изобличают убогое бедное существование. За каждым домом — землянка для житья зимою, — шалаш, засыпанный землею, с отверстием вверху для выхода дыма и одним окном. У старухи Степаниды — вдовы, трудолюбивой и искусной огородницы, — по обе стороны дома отличный огород картофеля. На лугу, за домами, паслись десять коров. В домах везде мы нашли иконы, но закопченные. Нужно прислать им новые, на деках.

Когда стало темнеть, мы все собрались в Церковь. Виссарион стал звонить в небольшой колокол, привешенный над входом, и звонил, пока приготовлено было все к началу богослужения. Оказалось, что нужно дать молитвы трем родившим и миропомазать двух младенцев, крещеных самими христианами (третий помер). О. Игнатий, облачившись, это сделал. Потом архимандрит Сергий отслужил по–японски вечерню. Пели: о. Игнатий, Павлин — молодой человек, три–четыре девицы и много детей; пение было не совсем стройное, но и не хуже, чем в иных японских Церквах. Всей всенощной мы служить не могли, ибо нужно было к девяти часам поспеть на пароход. После вечерни я, в епитрахили и малом омофоре, сказал небольшое поучение и оделил все дома иконками — по две, певчих, да и всех желавших образками и также всех серебряными крестиками. На отсутствующих также даны были, а их оказалось семнадцать человек, отлучившихся на рыбные ловли. Кончивши все в Церкви, мы пошли в дом Якова Сторожева, где были два тюка с вышепрописанными подарками и передали их всех, сказав, разделить беспристрастно, что они и сделают, ибо живут весьма дружно, и всякий делится всем со всеми, точно первобытные христиане. Тут же мы с о. Сергием получили от многих подарки их изделия — разных форм коробки, сплетенные весьма крепко и искусно из соломы, дали им окончательное благословение и простились с ними. Всей толпой они проводили нас до шаланды, в весла которой сели по–прежнему девицы и молодые люди; первые в своих хороших платьях, в которых были в Церкви, не успев переменить их. С напевом — сначала альтами, потом дискантами — мелодично грустным и с видимым одушевлением и усердием они скоро доставили нас на пароход и здесь еще раз простились и приняли благословение. Грустно мы расстались с ними. Добрый отломок это знаменитой Церкви Иннокентия, славного нашего миссионера. Куда нашим христианам равняться с ними! С коих пор они разлучены с наставниками и со всем христианским миром и до сих пор какие превосходные христиане! Ни воровства между ними, ни лжи, ни обманов, ни вражды, а правда, честность, любовь, смирение и прочие христианские добродетели. Бедно и невзрачно одеты в доме и на своих делах, а в Церковь все идут чисто и в лучшие свои платья одетыми, и идут все до единого — и стар, и млад, так что в домах никого не остается во всей деревне. Быть может, им дозволят переселиться на прежние их места, на Парамушир; тогда, Бог даст, они сохранятся от вымирания; здесь же, если останутся, вероятно, не долго будет существовать деревня: уже больше половины, по переходе сюда, померло от недостатка той пищи, которую они имели на Парамушире.

2/14 августа 1898. Воскресенье.

Сяна и Рубецу, на Итуруп.

В девять часов вчера вечером снявшись с Сикотана, сегодня, в двенадцатом часу, стали на якорь у городка Сяна на острове Итурупе. Здесь сто двадцать домов жителей; у нас две христианские души — дочь начальника города (сёчёо), шестнадцатилетняя девица, учившаяся в Хакодатской школе и там крещенная, и секретарь его Павел Судзуки, родом из Яма–номе, крещеный лет двадцать тому назад и с тех пор служивший по местам, где нет нашей Церкви. И та и другой не совсем потеряли веру; дал им по иконке и обещал прислать книг Судзуки и сёчёо. — Здесь же мы видели приготовление рыбных консервов из масу, которая при нас привезена была еще живою, потрошена, очищена, уложена в жестянки и запаяна; оставалось варить ее паром, чего мы не дождались.

В пять часов бросили якорь в Рубецу, где домов сто, у нас один христианин — Стефан Хосоно, чиновник, охраняющий здесь лес от безалаберного пожигания его рыбаками. О. Игнатий Като поехал на берег найти его; меня же капитан парохода попросил сказать проповедь служащим на пароходе, что я и сделал; собрались в кают–компанию человек двадцать; офицеры сели за стол, команда на циновках, и слушали довольно внимательно катихизацию, обычную для первых слушателей, — о Боге едином, о Святой Троице, о сотворении мира и человека и грехопадении, от которого Создатель пришел искупить. — Так как капитан и офицеры показались мне заинтересовавшимися, то я обещал прислать им христианских книг для дальнейшего наставления их. Когда окончилась катихизация, вернулся о. Игнатий с берега и привез с собою Стефана Хосоно, который был очень обрадован свиданием с нами. Он родом из Акита, крещен в Хакодате, служил потом писцом у начальника над нашими христианами на Сикотане, был в Церкви чтецом при богослужениях с ними, вообще христианин добрый. Дал ему иконку и обещал прислать христианских книг.

В Рубецу нашему пароходу не было никакой нужды заходить; зашел же он и стоит здесь ночь, по причине тумана, опасного для судов в этих местах. С нами же ныне пять человек иностранцев, взятых из Сяна, потерпевших крушение у этого острова и потерявших шхуну, с которой они пушного зверя в этих местах промышляли.

3/15 августа 1898. Понедельник.

Рубецу и на пути в Немуро.

Утром было светлое; мы с парохода любовались селениями и их окружающими горами. Здесь, кажется, было место подвигов наших взбалмошных лейтенантов Хвостова и Давыдова, за каковые подвиги заплатил своими страданиями в плену Головнин с товарищами. В девять часов снялись и шли целый день в виду берегов Итурупа и Кунашира.

4/16 августа 1898. Вторник.

На пути и в Немуро.

С двух часов ночи начался туман, почему «Кванкомару» шел медленно, утром останавливался и в одиннадцатом часу, наконец, бросил якорь в Немуро. Мы опять остановились в гостинице Ямагата, где первым делом предложили теплую ванну, потом японский обед. Пообедав вчетвером (о. Игнатий и Моисей Минато с нами), мы учинили совет: не съездить ли о. Сергию с о. Игнатием в Сибецу и Кумбецу? Верхом по берегу шестнадцать ри до Симбецу и пять до Кумбецу. О. Сергий верхом почти совсем не езжал, но ведь нужно же учиться; посещая Церкви, не обойдется без сего способа путешествия. Я совершенно предоставил ему решить: иоезжать, или нет: первое нужно в интересах Церкви, хотя и не совсем, — христиан там домов пять, второе — опасно по его неопытности в верховой езде. Он выбрал первое, и завтра утром они отправятся, почему о. Игнатий пошел заказать лошадей. Я с первым судном отсюда уйду в Хакодате, чтобы оттуда в Токио, Кёото, Оосака и к концу месяца опять в Токио. О. Сергий потом, быть может, посетит и Кусиро, после чего отправится в Саппоро, к о. Николаю Сакураи, чтобы с ним осмотреть Церкви его ведомства.

Из Токио письмо от седьмого августа нового стиля, что Анна Кванно окончательно в безнадежном положении: желудок отказывается варить, поддерживают ее существование введением питания посредством клистирной трубки.

5/17 августа 1898. Среда.

Немуро.

Утром, в восьмом часу, о. архимандрит Сергий и о. Игнатий Като отправились верхом на лошадях в Сибецу. Мы с катихизатором Моисеем Минато сходили в молитвенный дом в Тонден посмотреть, как он поправляется: один плотник копается и, по–видимому, долго будет копаться, пока выйдет что–либо из этого вместилища бедноты и грязи. Вернулись в гостиницу к двенадцати часам. Моисею сорок пять лет; женат был два раза, оба неудачно; второй раз развелся с женою уже будучи христианином, за беспутство ее; еще жениться не желает; это хорошо, но пусть же держит имя свое безупречным: будет жить один в молитвенном доме, в Тонден; так пусть отнюдь не принимает у себя женщин в одиночку, чтобы не вышло какого–либо подозрения и нарекания. Пусть в свободное время разводит огородик и цветник, в пример трудолюбия христианам… Все это я внушал ему дорогой.

Вечером, с половины седьмого часа (ибо в шесть еще почти никого не было), мы отслужили в церковном доме всенощную, пред завтрашним праздником Преображения Господня. Я был в эпитрахили и малом омофоре, за неимением более полного облачения, и служил за священника и диакона, Моисей в стихаре читал и заправлял хором, розня сам больше других, маленький сын Андрея Сасаки подавал кадило; пели Ирина, — жена о. Игнатия, сестра Петра Тоокайрина, что ныне здесь замужем за чиновником, и много малышей обоих полов; пели бойко и храбро, но иной раз так все врозь, что хваля их в душе за усердие, невозможно было воздержаться от улыбки. Молящихся было человек десять больших и несколько детей; язычников виднелось человек пять–семь. Всю всенощную правильно и истово мы отправили, за исключением величания, которого певчие не знали, и ирмосов, которых не научились петь. По окончании я сказал поучение «об уничиженном состоянии Спасителя для спасения людей и о проявлении Божией славы Его на Фаворе для укрепления веры учеников».

Так как о. Игнатий принес мне сегодня утром собранные от христиан пять ен, к которым, по условию, я должен приложить пятнадцать для покупки органа в Токио и высылке сюда для обучения певчих, то, можно надеяться, пение здесь потом значительно улучшится, ибо о. Игнатий учился когда–то в Певческой школе и это дело разумеет.

6/18 августа 1898. Четверг.

Немуро.

Преображение Господне.

Забраться сюда легко, выбраться трудно; не только сегодня, но и завтра, кажется, придется пробыть здесь, за неимением судна, идущего в Хакодате. — Ночь здесь проводится покойно, за неимением москитов, — большое преимущество Немуро пред всей Японией летом. По утрам здесь, кажется, всегда туман. Дни теплые, но не жаркие, такие, как в Токио в конце сентября. По улицам нигде не видно дзинрикися, что делает хождение по ним приятным, зато вечером темно на улицах, хоть глаз выколи, — фонарей город еще не надумался поставить; впрочем, город сделал и более важное: провел по улицам хорошую воду, которую и цедят обитатели из чугунных тумб в свое здравие и удовольствие.

В девять часов утра должна была начаться Обедница, но ни одного человека не пришло, из исключением старухи Ирины, что из Хакодате, мною когда–то крещенной. Подождали полчаса, пока Моисей куда–то бегал; должно быть сгонять благочестивых христиан в Церковь; набралось четыре мужчины, из которых один, слепец, еще не крещен, семь женщин и несколько ребятишек. Я облачился в эпитрахиль и омофор, Моисей в великолепный стихарь, и стали служить. 3–й Час читал он тихо и торопливо, а дети шумели и кричали; велел читать громче, чтобы находящиеся в Церкви могли слышать, а детей велел унять. Пели сегодня лучше, чем вчера. По окончании Моисей сказал проповедь, и сказал недурно; видно, что прочитал толкование на Евангелие и приготовился; потом я сказал о важности молитвы, особенно общественной, и так как теперь Успенский пост, о необходимости исповеди и приобщения Святых Таин.

Вернувшись в гостиницу к двенадцати часам, мы пообедали вместе с Моисеем, и се опять скука и ожидание судна.

В девять часов пришел на «Кванкомару», из Абасири, адмирал Ито (герой сражения с китайцами на Ялу), осматривающий заливы по острову Эзо, чтобы выбрать военный рейд для северной стоянки судов. Поднялся шум в гостинице и не прекращался до двух часов ночи. Зато же и гостиница мстит таким производителям шума; с пятого часа утра начинается грохот дверей и чистка всего, — мытье коридоров, метенье комнат и прочее, — изволь тут спать! Я встретился с адмиралом в коридоре на рассвете, — раскланялись и перекинулись словами; познакомился с ним на «России» во время обеда, когда мы подряд с ним сидели против Великого князя Кирилла Владимировича.

7/19 августа 1898. Пятница.

Немуро.

И холодно же здесь по утрам от тумана, который вот почти каждое утро застилает окрестность до того, что суда на рейде едва видны из гостиницы Ямагата, стоящей на берегу. Вперед, в самое жаркое время года, не выезжать сюда без теплой рубашки и шерстяного платья, чего ныне нет у меня.

После чая утреннего отправился с Моисеем Минато осматривать общественный сад: нашел гуляющую в нем лошадь и удящих рыбу в грязном пруде двух мальчиков, да много засохших деревьев, покрытых чужеядным мхом до того, что казались мохнатыми и красивыми в сем виде.

После обеда стали приходить сестры и братья прощаться: жена Андрея Сасаки, что родом из Никкава, с сыном лет двенадцати, принесшая кучу печенья, Петр Танака — казак, принесший свою рукопись о начале Церкви в Тонден, и прочие.

В девятом часу братья проводили меня до пристани, а Моисей до парохода. Простившись с ним, скоро лег спать, но привалила толпа дававших в городе пир адмиралу Ито, вместе с ним: говор, хохот, шум их, потом оставшихся на судне пассажиров первого класса не дал сомкнуть глаз до двух часов, как и в прошлую ночь.

8/20 августа 1898. Суббота.

Судно «Суруга–мару». В Немуро же.

Вышли утром в девятом часу, по причине тумана и опасности плавания во время его. Прошли по направлению к Акаси миль двадцать и вернулись в Немуро в исходе двенадцатого часа по причине тумана, который, однако, позволяет видеть все кругом в диаметре, по крайней мере, пяти верст; просто — капитан трус; этак ни в какую пасмурную погоду нельзя ходить по морю, потому что на вид пасмурно, солнца не видать, — больше ничего. И досадно же! Да, невесело, по–видимому, и адмиралу Ито, но и он ничего не поделает; недавно тут пароход этой компании (Юусенквайся) наткнулся на непоказанный риф и погиб, — так все капитаны ныне в страхе и последнем градусе осторожности.

Адмирал рассказывал, что когда он был здесь, в Немуро, в первый раз, Мейдзи в четвертом году, то есть двадцать пять лет тому назад, здесь на берегу было только десять домов айнов и человек десять японцев, — так скоро вырос нынешний город Немуро, благодаря рыбе кругом здесь. Говорил адмирал, — отвечал на мой вопрос, нашел ли он удобный для военных судов порт в Хоккайдо, — что он совсем не для того ездит здесь, что он просто, пользуясь свободным временем, прогуливается для своего удовольствия, большею частию на лошади верхом, — как из Сои до Абасири, и опять будет из Акаси до Кусиро, что ни одной удобной гавани в Хоккайдо для военного порта нет. Но Филипп Эгуци, адвокат, едущий здесь же, вслед за сим в стороне говорит мне: «Станет старик трястись верхом для своего удовольствия! Конечно объезжает остров и осматривает все по делу». По какому же? Вероятно, на случай войны с Россиею, осматривает, где и для каких действий удобно для России и для отражения ее Японией, и тому подобное. Других дел, кроме касающихся войны, и не может быть у таких выдающихся военных людей Японии, как адмирал Ито и генерал Каваками, в прошлом году осматривавший наше восточное прибрежье.

В шесть часов вечера Моисей Минато приехал на пароход и взял меня на берег, чтобы отслужить всенощную. В церковном доме ждали мы сбора христиан до семи с половиною часов; собралось человек двенадцать, и мы начали всенощную; после оной я, вместо проповеди, рассказал из Ветхого Завета историю Иосифа, стараясь говорить ее так просто, чтобы и дети заинтересовались и слушали до конца, что и было. — Вернулся на судно в половине одиннадцатого часа.

9/21 августа 1898. Воскресенье.

На «Суругамару» и потом на «Оваримару» в Немуро.

Утром в девятом часу было так светло кругом, что капитан «Суругамару» решился идти, велел поднимать якоря; все очень обрадовались, но решимость капитана упала и пропала между двумя якорями, одним поднятым, другим так и оставшимся в грунте. Скучно, хоть плачь. К счастию, после обеда, во втором часу, приехал мальчик из гостиницы «Нака–мару» (брата Ямагата) с извещением, что отцы архимандрит Сергий и Игнатий Като вернулись из поездки в Сибецу и Кумбецу. Я тотчас же отправился к ним и слушал рассказ о их посещении христиан и весьма надежных слушателей учения в Сибецу, и Павла Огава, разводителя рыбы в Кумбецу, или лучше за Кумбецу, в одном ри от него, при речке в лесу. О. Сергий благополучно съездил, ни разу не упав с лошади, при всей своей неопытности в верховой езде. Оба поездкой своей очень довольны. О. Сергий в подарок мне привез вешалку для полотенца айнской работы, сделанную из одного куска дерева и представляющую деревянную цепь, каковую вещь я взялся свезти в сохранности для подарка в Токио о. Андронику.

В седьмом часу, когда я был еще в гостинице, пришли сказать, что все пассажиры, за исключением адмирала Ито, переводятся с «Суругамару» на «Оваримару», только что пришедшую на рейд с Кунашира и имеющую сняться завтра утром для следования в Хакодате; на «Суругамару» же останется один адмирал с своим адъютантом, и будут они повезены завтра в Аккеси. Вследствие такого распоряжения я с чемоданом перебрался на «Оваримару», на которой о. Сергий уже взял для себя билет, и мы оба ночевали на новом месте, получив по отдельной каюте.

10/22 августа 1898. Понедельник.

На пути в Хакодате из Немуро.

Хотя тонкий «гас», как называют здесь туман, покрывал рейд не меньше, чем вчера утром, тем не менее капитан парохода «Оваримару» снялся с якоря ровно в четыре утра. Думали, что «Суругамару» с адмиралом останется на рейде, но ей, как видно, совестно стало, и она тронулась вслед за нами. Против мыса Носяпу, от которого мы вернулись третьего дня, так же было туманно, как и тогда, но наш капитан и не подумал возвращаться, а остановил винт минут на пятнадцать, потом еще на столько же, и мы прошли опасное место в виду маяка на мысе. «Суругамару» на этот раз сделала то же. Посаженная на мель «Харимама–ру» виднелась еще там же, за полмили влево от нас; ее еще не теряют надежду снять с рифа и спасти. Все утро до полдня мы видели много кашалотов и акул; первые выставляли свои хребты из воды и брызгались, вторые показывали перья на фунт и больше из воды.

11/23 августа 1898. Вторник.

На пути и в Хакодате.

Утром, в десять часов, «Оваримару» бросила якорь на Хакодатском рейде, и мы с о. архимандритом Сергием сошли на берег, где встретили ожидавших о. Петра Ямагаки, катихизаторов и несколько братий и сестер. Александру Мурокоси, назначенному в Кусиро, мы привезли три тюка его имущества, находившегося в Немуро, и сдали ему их тут же; он с молодой женой целую неделю ждал нас в Хакодате, согласно нашей телеграмме из Немуро.

Пришедши в Миссию, отдохнувши несколько и напившись чаю, мы стали рассматривать планы перестройки училищного дома для двух катихизаторов, переделки в доме священника, новой дощатой ограды с западной стороны Миссии и сметы на сии предметы. О. Петр благоразумно распорядился пригласить губернского архитектора, старика Сакай, который начертил планы и сделал сметы, потом показал планы, с указанием, какой должен быть лес и прочее, четырем плотникам, которые и представили запечатанные пакеты своих цен. Теперь мы вновь все пересмотревши и обсудивши, сделав и небольшое изменение в плане квартир катихизаторов, позвали господина Сакая и четырех подрядчиков. Сакаю я предложил наблюсти за постройкой, за что с чертежами и сметой предложил пять процентов с материалов и работ, с тем, чтобы он уже с плотников ничего не брал. Он согласился. Тогда призваны были подрядчики, из которых двое оказались христианами. При них распечатаны были их пакетики, и работа досталась наиболее дешевому, Алексею Сато; кстати, и Сакай его знает за надежного человека. Цена его на три вышеозначенные постройки: 632 ены 65 сен, — меньше, чем по смете самого архитектора.

Потом призваны были три подрядчика, подавшие сметы на покраску крыши и обшивки храма и ограды масляной краской, — крыши два раза, прочего три. Из них один был тоже христианин, но самым дешевым оказался язычник Ито; подряд сдал ему за 138 ен.

Нужен еще переделать крышу в другом школьном доме и устроить там комнаты для вдовы о. Иоанна Сакая, Елены; много и других мелких и крупных построечных нужд, как–то: татами в квартире катихизаторов, очаги туда же, проведение воды в Миссию (семнадцать ен) и устройство двух «нагаси» при водопроводной тумбе и прочее, и прочее. Словом, всего построечный расход в этом году на хакодатский стан будет превышать тысячу ен. Но что делать! Нужно привести обветшалый стан в приличный вид, тем более, что в нем будут иногда проживать некоторое время миссионеры, особенно о. архимандрит Сергий, при своих посещениях вверенных Церквей.

12/24 августа 1898. Среда.

В Хакодате и на пути в Токио. Пароход «Цуругамару».

Так как вчера все, что нужно было сделать в Хакодате, сделано, то сегодня утром я положил отправиться отсюда в Токио. Пароход «Цуругамару» несколько запоздал приходом из Мурорана, и потому мы вышли вместо восьми часов утра в десять, но, вероятно, не опоздаем на прямой поезд в Токио из Аомори к пяти часам сорока минутам вечера. До парохода проводила меня целая лодка братьев, сестер и детей с о. архимандритом Сергием во главе. Он остался в Хакодате, чтобы отсюда, чрез Муроран отправиться в Саппоро к о. Николаю Сакураи, и с ним затем обозреть все Церкви его прихода. Благослови его Бог на первое самостоятельное путешествие ко Церквам! Дай ему, Господи, быть истинным миссионером!

(Дописывается по прибытии в Токио). За обедом, в половине первого часа, на «Цуругамару», в котором участвовали капитан, два пассажира и я, стали вопрошать они о наших христианских делах, что подало повод к полуторачасовой беседе, бывшей настоящей катихизацией для язычников, Бог весть, насколько полезной, но выслушанной ими с беспрестанными поддакиваниями и другими знаками одобрения; во всяком случае бывшие мои слушатели — не враги христианства, и в частности, православия.

В Аомори катихизатор Симеон Мацубара и несколько христиан встретили на пристани, но проводили на станцию железной дороги, ибо пароход совсем запоздал, так что к отходу поезда едва поспели. На станцию собрались мало, не все христиане Аомори, так что меня потом совесть укоряла, зачем я не остался вечер помолиться вместе с ними и сказать им поучение! Но совесть, к несчастию, тоже задним умом крепка; я почувствовал это уже тронувшись в путь, когда было поздно каяться.

13/25 августа 1898. Четверг.

На пути и в Токио.

Выехав вчера, в пять сорок восемь часа вечера, со станции Урамаци, в Аомори, с прямым поездом в Токио, сегодня, в семь часов вечера, был на станции Уено, Токио, а чрез полчаса на Суругадае, дома. Нашел здесь все благополучным. Рассказал вкоротке о результатах путешествия, узнал главные здешние новости, из которых наиболее приятна та, что старуха Анна Кванно, начальница Женской школы не только не умерла, но значительно поправилась и подает надежду еще жить на благо школы. Оставленный хозяином здесь о. Андроник отлично вел дела: разослал содержание служащим Церкви, распорядился ремонтными работами и прочее.

14/26 августа 1898. Пятница.

Токио.

Утром посетил болящую Анну, осмотрел ремонты зданий и стал читать церковные письма, которых накопилось сотни полторы. Перечитали с Давидом до полдня самые важные, исполнения по которым или ответы неотложны; потом он пошел с Нумабе писать ответы и отсылать деньги, так как большая часть просьбы касалась оных. Я один прочитал письмо о. Петра Кано, адресованное мне в собственные руки. Пишет, что «возмутители мира в Одавара в постоянных сношениях с о. Павлом Савабе, недавно ездили в Токио к нему служить панихиду; письмо их ко мне с просьбой убрать о. Петра из Одавара, писано будто бы Ильей Сато с черняка, собственного о. Павлом, — так сам Илья говорил, — просьба их к священникам — внушение о. Павла», и так далее. Не верится, чтобы старик о. Павел, проученный своим неудачным возмущением в 1884 году, до сих пор был так неблагоразумен и неблагонамерен. Просит о. Петр внушить ему не поддерживать своим участием упорства христиан, а действовать к умирению их. Увидим.

После полдня семинаристы явились из Тоносава, где провели каникулы; смотрят очень бодрыми и здоровыми.

За всенощной было очень мало христиан из города. Паникадила не зажигали, так как были отворены северные и южные двери храма — тягой задувало бы.

15/27 августа 1898. Суббота.

Успение Пресвятой Богородицы.

Ровно восемнадцать лет, как я в последний раз служил с Высокопреосвященным Исидором в Петербурге, после чего простился с ним и отправился на вокзал для следования сюда. Когда, прощаясь, я упомянул, что «Бог даст мне еще увидеться с ним», он ответил: «Нет, где уж? А услышите, отслужите панихиду». Да молит его душа, столь участливая к Японской миссии, чтобы Господь поскорее просветил сию сторону светом Евангелия!

За Литургией было так много христиан, что о. Андроник удивился: «Праздник Богородицы чтут так же, как в России», — говорит; третьего дня он жаловался, что на праздник Преображения почти никого не было в Церкви. Погода сегодня была очень хорошая, оттого, видно, и пришло больше. Между прочими был один патер; сначала стоял в дверях, потом с доктором Кёбером в правом крыле Церкви, и заявил себя очень скверно тем, что ни на каждения, ни на благословения не преклонил хоть бы мало голову, а стоял совершенным истуканом; наш бы, православный, непременно отдал привет католическому епископу; ведь таинство священства взаимно нами признается и уважается. Но в этом–то и выражается, что католичество — яд мира, и что ему предстоит то же, что было с ересью Ария, то есть исчезновение из мира. Протестантство не менее — переряженный гностицизм, отливающий всеми цветами красивой ящерицы; и его участь та же. Будущее чревато еще какими–то извращениями и извратителями до антихриста включительно, — но всех удел — погибель. Только истинному Христову учению суждена несокрушимость.

День прошел в обычных мелких занятиях; ни на полчаса дверь не остается спокойною; по–видимому, все мелочи, — но жизнь и есть сцепление мелочей; большие кольца в этой цепи всегда и везде редки.

16/28 августа 1898. Воскресенье.

Богослужение; после него много гостей. После обеда чтение накопившихся писем; вплоть до шести часов продолжалось оно с немногими перерывами, и все еще больше тридцати писем осталось на завтра. Замечательных мало. Фома Танака, катихизатор в Вакаяма, пишет, что он во время проживания здесь на общей катихизаторской квартире в дни Собора поражен был дурным поведением некоторых молодых катихизаторов: в разговорах то и дело, что злословят священников и старших катихизаторов, напиваются пьяны и шумят; возвращаются поздно вечером и лезут в ванну с служанками; с последними ведут себя неприлично, и подобное. — Мы с Нумабе пересматривали список катихизаторов, стараясь догадаться, кого он разумеет; и больше пяти–шести, действительно, молодых и дрянненьких людей, вроде Кувабара, Такаку, не могли никого заподозрить в вышеозначенных неприличиях. Советует Танака вперед размещать священников по комнатам катихизаторов при подобных собраниях; оно так и было доселе; нынче в первый раз священники, для удобства их взаимных совещаний, помещены были вместе, катихизаторы отдельно от них. Вперед нужно будет держаться прежнего обычая. — Жалуется еще Фома Танака будто священники выдают тайны, сообщаемые им на исповеди; таков будто священник Оосака (то есть Сергий Судзуки действительно, сверх всяких моих чаяний, — глуповатое дитя, кажется, на всю жизнь). Оставлено письмо его для прочтения — без имени автора — всем священникам совокупно на следующем Соборе, с напоминанием канонических прещений по сему предмету.

Катихизатор в Мидзусава, Иоанн Синовара, пишет толки языческих родственников и дворни княгини Анны Русу, будто смерть ее здесь в госпитале, куда она привезена была для лечения от чахотки, ускорена была предложением о. Павла Савабе исповедаться и причаститься. Злостные толки, которыми они стараются отчасти оправдать языческое погребение Анны. Но Господь примет ее душу не по погребении, а по вере.

17/29 августа 1898. Понедельник.

Чтение писем и ответы и распоряжения по ним.

В школы являются учащиеся, — свидание с ними и расспросы некоторых о их Церквах. — Филипп Узава, катихизатор в Сука, привел двоих в Катихизаторскую школу и хвалится хорошим состоянием своей Церкви; Лукина Оонума, жена учителя пения в Маебаси, привела двоих в семинарию и не нахвалится блестящим состоянием Церкви в Маебаси. Подавай Бог! Из Коофу двое просятся в Катихизаторскую школу. Ступай!

18/30 августа 1898. Вторник.

Прием приходящих учеников, учениц и их родителей.

В Семинарии производился экзамен новичкам; собрались далеко не все; всего пятнадцать мальчуганов держали экзамен; из них двое язычников: сын придворного поэта, Фукуба, и сын одного богатого человека, отдаваемый к нам, по общему фамильному совещанию, для направления его поведения.

19/31 августа 1898. Среда.

Профессора семинарии, кандидаты академий, составляли распределение уроков и пришли ко мне с просьбою — прибавить им жалованья; хотел я употребить для преподавания в Семинарии на место выбывшего Петра Исигаме Иоанна Фукуяма; они: «Не нужно Фукуяма, мы сами управимся со всем, но в поощрение нам разделите на нас жалованье Исигаме». Прислали они депутатами Пантелеймона Семеновича Сато и Иоанна Акимовича Сенума; первый с чисто ораторскими приемами говорил мне речь; я мало слушал его, обдумывал дело и сказал: «Сделайте распределение и покажите мне, потом о жалованье решим». Часов чрез пять принесли распределение; по пятнадцати уроков на каждого в неделю, тогда как прежде всегда было не больше двенадцати; предметы расположены довольно хорошо. Сказал я: «В продолжение месяца наблюду, во всей ли точности вы будете выполнять расписание; профессор должен быть в классе пять минут после звонка, — ни минуты позднее должен сидеть до выпускного звонка; должен дома готовиться к классу и говорить полезную лекцию, а не болтать зря, или сидеть молча. Если все это найду в точности выполненным, то разделю вам жалованье, шедшее Исигаме, — тридцать ен, по пять ен на брата». Пантелеймон Сато и Иоанн Сенума заверили, что «свято исполнят свои священные обязанности». Увидим.

Были еще Иоанн Акимович Сенума и его супруга Елена уведомить, что помирились с инспектрисой Женской школы Елисаветой Котама. Слава Богу! Но как это нелегко сталось! Анна Кванно, умирая (то есть когда все — и она сама — думала, что настал последний час ее, чего, слава Богу, еще нет) призвала к себе Елисавету и стала едва внятным голосом убеждать ее прекратить вражду: «Пусть Надежда Такахаси упорствует, — она не так важна в школе, но ты предназначена занять место начальницы после меня, — ужели ты хочешь разорить школу? Перестать печалить епископа, который решился скорее уволить тебя из школы, чем оставить начальницей заведения, где главный предмет христианская любовь», и так далее. Котама обещала исполнить завещание умирающей — помириться. И ныне произошло сие. Главным посредником был старик Сергий Нумабе. У Анны, едва имеющей силы иногда приподняться до сидячего положения, заметил он приготовление к чайному угощению и дал знать Ивану Акимовичу и Елене; они пришли к ней и были приняты с материнскою ласкою; пришла и Елисавета Котама, — взаимно извинились и излили поток любезностей она и Елена; Анна была в восхищении и угостила их чаем, после чего Елена с супругом сделали визит Елисавете во второй этаж; все ученицы, вчера наставленные Анной (для чего она призывала их в свою комнату), видели это и отдавали поклон Елене. Видела это и Надежда Такахаси, все еще злящаяся, — она сидела на то время в конце коридора; но, вероятно, и ее недолго будет держать демон злобы в своих оковах. — Нумабе потом пришел ко мне возвратить деньги — месячное жалованье Котама и Такахаси, которое я когда–то послал им чрез него, чтобы они взяли и оставили школу, если не хотят помириться. И с ним мы порадовались, что Господь устроил дело к лучшему. Дай Бог и вперед мир, тишину и любовь!

20 августа/1 сентября 1898. Четверг.

Вчера о. Алексей Савабе, будучи у меня, сказал, что в квартале Усигоме, близ квартала Иоцуя, продается очень дешево место в 370 цубо, с домом, — по шесть ен за цубо. Пошел сегодня посмотреть, не годится ли для постройки Церкви. Оказалось негодным: в глухой местности, за военным корпусом.

О. Павел Савабе говорил, что, точно, к нему часто приходят немирные из Одавара служить панихиды, и так — жаловаться на о. Петра и подобное, и что он во время Собора научил их представить священникам жалобу на о. Петра. Но все это — не дело злонамеренности о. Павла, а дело его слабости. Просил я его внушать им смягчиться, прекратить вражду к своему священнику и, кажется, он будет делать это. Обещался я побыть в Одавара и посетить немирных, чтобы вновь убеждать их оставить вражду; просил о. Павла предупредить их о сем и дать наставление мирно принять меня с о. Петром и послушаться моих внушений.

21 августа/2 сентября 1898. Пятница.

В девять часов был молебен пред началом учения; я сказал на нем поучение учащимся, чтобы «яркою звездою пред душевными очами имели всегда свою цель, а она им напоминается ежедневно несколько раз словами молитвы „Да святится имя Твое”, и чтобы старались уготовить себя для сей цели, развивая ум науками, сердце — взаимною любовию и соблюдением чистоты душевной, волю исполнением всех правил инструкций».

В Семинарии и Женской школе происходили симбокквай’и, на которые я дал по пять ен, ибо учащихся там и здесь много.

О. Андроник уехал в Оосака с поездом в 6 ч. Р. М.

22 августа/3 сентября 1898. Суббота.

В школах начались классы. Я располагал начать занятия переводом с Накаем; но болезнь желудка заставила целый день пролежать в постели, — простудил третьего дня, напившись после ванны из графина, хотя и не холодной, воды; так–то в старости делается слаб человек! — О. Андроник благополучно прибыл в Оосака, о чем дал знать телеграммой.

23 августа/4 сентября 1898. Воскресенье.

До Литургии было крещение младенцев.

Началось пред Литургией воскресная школа.

Вечером, в шесть часов, прозвонил колокольчик к занятиям, но в Катихизаторской школе не оказалось ни единого человека, в Певческой — только один, все прочие где–то на прогулках. Это побудило меня поручить надзор за сими школами о. Федору Мидзуно, который живет тут же в доме, тогда как Иоанн Сенума — к Семинарии, далеко отсюда. Сенума уже несколько раз просил меня сделать это. Призвал я его и освободил от заведывания в качестве «кочёо» Катихизаторской и Певческой школами, возложив тут же его обязанности на о. Мидзуно, а когда собрались ученики, объявил и им это, дав строгий выговор за несоблюдение самого важного из правил школы.

24 августа/5 сентября 1898. Понедельник.

Из Окаяма от «гиюу», слепца Петра Дазай и еще одного, еще к Собору получено было прошение — переменить священника Игнатия Мукояма, — «не нравится, мол», (кандзи–о варуку суру), — больше никаких причин не представлялось. Конечно, и прошение потому оставлено без внимания, даже к Собору не показано, так как адресовано было лично мне, а только дал я прочитать его о. Игнатию, в назидание и предупреждение его. Но Дазай и его приятель прислали вопрос: «Почему–де их прошение не исполнено?». И опять обвинений против о. Игнатия никаких. Дело, однако, так оставить было нельзя, чтобы вражда не разрослась. Назначенному во время Собора благочинным над о. Игнатием о. Андронику поручить разобрать дело неудобно было, ибо он языка еще не знает достаточно для сего; а написал я о. Семену Мии съездить в Окаяма и узнать, почему просят сменить о. Игнатия, и помирить Дазая и прочих с ним. Послал ему на дорогу и пропитание там на время следствия десять ен. Сегодня получено от него письмо самого успокоительного свойства: решительно никаких поводов нет к вражде христиан с о. Игнатием; ничего они не могли сказать против него, кроме — «одевается слишком просто, что–де не к лицу священнику в таком роскошном городе, как Окаяма», «жена его горда» (тогда как она, Лукия, лучшая из воспитанниц Женской школы, просто скромна и молчалива) и подобное. Пишет о. Мии, что успел уговорить жаловавшихся вполне помириться с о. Игнатием, что недовольство их было только следствием интриг прежнего катихизатора и его жены против священника. И слава Богу! Во время Собора катихизатор Иоанн Судзуки (Идзу) и Петр Уцияма, бывший в Эма (Идзу), говорили нехорошо о христианах в Эма и Нираяма, — «что они немирны, ссорятся между собой и с катихизаторами». Речи их попали в «Гидзироку». И как же оскорбились христиане Эма! Прислали мне огромное прошение с заявлением, что Судзуки и Уцияма оклеветали их, что ныне, по причине их злословия, они должны лишиться церковного дома, ибо владелец земли, на которой он построен, требует землю обратно, — и прочее, и прочее. Я написал им, что сделал выговор Иоанну Судзуки и Петру Уцияма за их речи, но что землевладелец, конечно, не лишит их земли, ибо их взаимный мир у него пред глазами и слова, несправедливо укоряющих их, не могут влиять на него. В ответ на это они требуют, чтобы Судзуки и Уцияма в «Сейкёо–Симпо» напечатали, что отказываются от своих речей на соборе, обвиняющих христиан Эма в ссорах между собою — Петра Уцияма я призвал и убедил сделать это; он обещал. Потом нужно будет убедить Судзуки сделать то же, чтобы кончить все мирно, — христиане Эма, однако, едва ли сделаются оттого лучше; нужно правду сказать, — плохи они очень: и грубы, и ссорливы, и холодны к Церкви, — сам я видел все это, посещая их.

25 августа/6 сентября 1898. Вторник.

Токио и Тоносава.

Утром начал занятие переводом Священного Писания с Павлом На–каи’ем. С слова «иметь» следовало начать; показалось трудно, перешли на слово «имя», и это не смогли. Оказалось, действительно, утомление болезнию желудка, не прекращающейся и доселе. Бросил я все и уехал в путешествие. Следовало: быть в Тоносава, чтобы посмотреть, как произведены плотничьи работы по постройке столовой учеников и прочего, также окрасочные и прочие; в Одавара, чтобы вновь попытаться помирить немирных христиан с о. Петром Кано; в Кёото, чтобы посмотреть новокупленную землю и распорядиться употреблением зданий на ней; в Осака, чтобы посмотреть, как произвести ремонт зданий, и распорядиться устройством зимнего помещения для о. Андроника.

В десять часов уехал из Токио; в пять с половиною был в Тоносава, предупредив по пути о. Петра Кано, что буду на обратном пути говорить с немирными.

Ночевал у Фудзия. Ночью был ураган, наделавший много бед в Японии; между прочим повредивший чугунку, ведущую в Кёото. — По прибытии к себе, в Тоносава, выпил шесть стаканов горной чистой воды и сделался здоров, — такое–то благо чистая вода!

26 августа/7 сентября 1898. Среда.

Тоносава.

День прекрасный. Толковал с Михеем, — строго–настрого запретил ему безобразить деревья отпиливанием ветвей, к чему он имеет слабость, точно помешанный на том, — все деревья страшно обезображены, хотя я каждый год воюю с ним из–за этого. Гулял, пил воду и к вечеру совсем поправился. Вечером пришли двое немирных из Одавара просить о выселении о. Петра оттуда, о чем и речь не может быть поднимаема, как о деле, решенном прежде.

Ночевал в иностранной гостинице, в Таманою, — и вперед не буду — дорого. Англичанка с двумя дочерьми — красавицами, но красноволосыми, пристала с разговором: чтит графа Толстого, знает Скобелева, в глаза говорит русскому: «русскому нельзя верить»; муж ее служит в Афганистане, — должно быть, из побитых под Кушкой.

27 августа/8 сентября 1898. Четверг.

Тоносава. Хирацука.

Наполовину пешком (так как мосты снесены), наполовину по конке утром прибыл в Одавара. С о. Петром Кано пошли посещать немирных, — ни малейшего доброго успеха! Все приняли очень раздраженно; одно могло бы умирить их — перевод о. Петра из Одавара, но значительное большинство любит его. Кажется, в основе всего лежит желание отобрать церковную землю от о. Петра, чтобы продать ее за большие деньги. Но этого никогда не будет. Я дал знать во всеобщее сведение, что о. Петр должен представить земельный документ мне для хранения в Миссии; должен, вместе с тем, представить и свидетельство, что земля не его, а церковная, и прочее. Церковная земля в Одавара на слишком хорошем месте, в центре города; большие бы деньги можно выручить за нее; и это соблазняет Иова Уеда, Михаила Кометани и других коноводов, — оттуда и домогательство выжить о. Петра, с чем соединена передача земли на другое имя.

Хотел сегодня вернуться в Токио, ибо в Кёото дорога очень попорчена. Оказалось, и в Токио — тоже: за Хирацука железный мост разорван напором воды. Переправляться за реку в темный вечер на лодке оказалось невозможным. Ночевали мы с случайно встретившимся компаньоном, Mr. Hamilton, агентом жизнестраховой Ко, в лачужке на берегу моря, у учеников школы Фукузава, где оказались свободные комнаты; все гостиницы запружены народом; ученик же случайно встретился с Hamilton’oм на станции. Ежегодно это время бурное, неудобное для путешествий; иметь это в виду на будущее время.

28 августа/9 сентября 1898. Пятница.

Хирацука. Токио.

Вставши в четыре часа, в шесть часов переправились чрез реку на дощанике, в семь часов сели в вагон. У Mr. Hamilton’a вышли все деньги, и потому мне пришлось приплатить за него.

В одиннадцатом часу я был уже дома, на Суругадае. В Кёото и Оосака не поеду: можно списаться с отцами Семеном и Андроником; жаль больше отнимать время от перевода Священного Писания.

Вечером, на всенощной, были ученики Катихизаторской школы, прочие учащиеся занимались уроками; пели всенощную причетники. После нее я пошел в Катихизаторскую школу, чтобы познакомиться с собравшимися учениками: на младшее отделение ныне собралось человек десять, в том числе трое за сорок лет; на старшем только двое.

29 августа/10 сентября 1898. Суббота.

Токио.

Усекновение главы Святого Иоанна Предтечи.

К Литургии, в шесть часов, собрались все школы; из города тоже было несколько христиан; пели причетники. Первого класса у учащихся не было, остальные были. Я ездил в Иокохаму разменять в банке пришедший из Святейшего Синода вексель. Потом чтение писем. Между прочим, о. Петр Кавано, не бывший на Соборе, жалуется на то, что Илья Яманоуци, бывший катихизатором в Карацу, незаслуженно поносил на Соборе христиан Карацу, будто бы они постоянно ссорятся с своими катихизаторами, тогда как совершенно наоборот: Илья Яманоуци и следовавший за ним Симеон Оото сами всегда ссорились с катихизаторами и недостойно вели себя: первый «ленился и нес только службу сторожа при своем столе и жаровне» (цукуе–то хибацино баннинно сёкуо насита), второй бездельничал до того, что, наконец, убежал со службы, оставив за собою долги. Извлечение из письма о. Петра будет напечатано в «Сей–кёо–Симпо», в исправление «Гидзироку» и утешение обиженных христиан Карацу.

30 августа/11 сентября 1898. Воскресенье.

До Обедни крещено несколько детей, поступивших в Сиротский приют Даниила Тадаки.

После Обедни был Яков Мацудаира, катихизатора в Асикага, Микурия и Оокуба; первые два места хвалил, последнее — совсем в упадке, — христиане просто не принимают, когда он приходит посетить их; впрочем, церковка, построенная покойным стариком Лукою, врачом, в его доме, хранится по–прежнему. Советовал я Мацудаира на время поселиться в Оокубо; быть может, Бог поможет ему поднять несколько Церковь. Расстройство произошло главным образом из–за тяжбы за наследство после Луки, так как он имел неблагоразумие не оставить завещания.

С шести часов вечера мы с Накаем начали занятие переводом Священного Писания. Прошли за вечер слово «имя», остановились на «инако».

31 августа/12 сентября 1898. Понедельник.

Яков Яманоуци, бывший катихизатор в Ямада, и жена его посажены в тюрьму; значит, не один компаньон их виноват в растрате занятых товаров, как Яманоуци прежде говорил. Жаль! Если и выпустят из тюрьмы, катихизатором он уже никогда не может быть. — Между тем христиане Ямада требуют катихизатора. А где его взять? Написал я к о. Иоанну Катакура, чтобы частным образом поговорил с христианами и с бывшим катихизатором (но отставленным за прелюбодеяние) Симоном Тоокайрин’ом; если первые согласны принять его на время за своего руководителя, а последний, служащий ныне на почте, найдет время для занятий церковными делами, то пусть о. Катакура употребит его на сие от себя частно; вознаграждение ему будет четыре–пять ен в месяц, но тоже от о. Катакура, без всякого намека на Миссию, которая не может открыто употребить обесчещенного человека на церковную службу. Человек же он для церковного дела опытный — тринадцать лет состоял на службе и уже был намечен к выбору во священники.

1/13 сентября 1898. Вторник.

Илья Накагава, назначенный Собором в Иннай, теперь только прибыл на место службы. Будет за это лишен содержания с первого по десятое число сего девятого месяца. Ни на какой службе нет таких бессовестных лентяев, как на службе наших катихизаторов!

Георгий Мацуно, катихизатор в Хацивоодзи и Гундо, приходит проситься на службу в Токио; надоел, как видно, ему приход его, как горькая редька; оживить его он не в силах, а сам приход не оживляется. Сказал ему: пусть найдет кого–либо из тоокейских катихизаторов, который согласился бы поменяться с ним местом; тогда и может переместиться.

2/14 сентября 1898. Среда.

О. Андроник пишет тревожное письмо из Оосака, — «болен, скучает по России, сомневается, была ли воля Божия на его приезд в Японию; закрадывается мысль об отъезде». Избави Бог! Вероятно, не освоился еще с здешним климатом, да и диавол подбивает. Самое лучшее, кажется, вызвать его сюда, — не будет очень скучать, да и заниматься ему нужно поменьше; существует ведь «переутомление», которое так любят прилагать к себе протестантские миссионеры, но которого, может быть, не чужд и русский миссионер.

3/15 сентября 1898. Четверг.

Утром написал к о. Симеону Мии, чтобы поместил катихизатора в одном из новокупленных домов; значит шесть ен, ныне идущих на наем квартиры для него, пойдут на другое.

От о. архимандрита Сергия, из Хоккайдо, никаких известий; но катихизаторы пишут о его посещении Церквей там вместе с о. Николаем Сакураи. Значит, входит о. Сергий в дело по Божью — Боже, помоги ему!

Какой–то русский бедняк Макарий Комнен пристает с просьбами помочь ему доехать до Владивостока. Отозвался южнорусским крестьянином, возвращающимся из Америки. Дал вчера три ены. Сегодня пишет, что предстоит ему погибнуть, если не помогу на дорогу. Письмо изобличает значительно образованного человека; в редкость получать от посторонних такие грамотные и хорошо написанные письма; и видна действительная нужда; нечего делать, послал двадцать ен.

4/16 сентября 1898. Пятница.

Из Одавара приходил зачинщик тамошней смуты, Михаил Кометани. Молча я выслушал его. Секретарь Нумабе был при этом — нарочно я позвал его. На просьбу Кометани: «в случае церковной требы присылать священника из Токио» — я вынес перевод наш Евангелия и прочитал ему: «Аще пренесеши дар твой к алтарю». — Мф. 5, 23–24, и изъяснил:

— До сих пор я обращался с вами, как с детьми, — позволял это (призывание другого священника), но вижу, что добра от этого нет; вы не как дети, не смягчаетесь, а как камни все больше и больше отвердеваете в вашей злобе и вражде к вашему священнику, и потому вперед этого не будет. Примиритесь с вашим священником и потом молитесь с кем вам угодно, — в ним, или с другим священником, ваша молитва будет угодна Богу; без того же ваша молитва — новый ваш грех.

— Мы желаем помириться, но священник не желает, — возразил Кометани.

Эта наглая ложь возмутила меня. На днях мы с о. Петром Кано в Одавара посещали немирных, чтобы упросить их помириться; были и у Кометани; но не застали его дома; однако же передали всему его семейству нашу просьбу прекратить вражду и увещание о сем, поручая пересказать наши слова ему — Кометани. Были у Петра Дзимбо, который ругал о. Петра в глаза: «Ты — свинья», тут же при мне, и о. Петр переносил это с истинно христианскою кротостью, не переставая любовно увещевать его. Были у Ильи Мацуо, который без всякого повода обозвал о. Петра «постоянным лжецом» (усо бакари юу), что о. Петр принял с тою же кротостию. Застали у Авраама человек десять немирных, и у всех просили мира и любви. И при всем том Михаил Кометани осмеливается говорить, что священник не хочет мириться! Я в гневе выбранил Кометани лжецом и долго потом горячо убеждал его смягчиться, разорвать сети диавола, в которые они — немирные — ныне запутаны; читал места из Священного Писания о мире: Иаков. 3, 12–18; Ефес. 4, 1–6 и тому подобное; в заключение увещания указал и на 2 Петр. 2, 20–22 — Обещал Кометани подумать. Кажется, немного был тронут. Я тотчас же, по уходе его, написал о. Петру Кано, чтобы «если Кометани придет к нему с миром (как я убеждал его), принял бы его со всею ласкою и любовью; если не придет несколько дней, чтобы сам о. Петр отправился к нему с теми же ласкою и любовию».

5/17 сентября 1898. Суббота

Из церковной кружки высыпано сегодня, за три месяца, пятьдесят семь ен, в том числе сорок ен от одного и того же лица, в четырех конвертах, по десять ен, без надписи от кого. Стало быть, есть и между японцами христиане. У которых левая рука не знает, что творит правая. Сотвори, Господи, больше таковых!

Из Хоккайдо известия о страшных наводнениях там. Но в каком же году не было наводнений в Японии! «Таких бедствий старики не запомнят», — повторяется стереотипно каждый год. О. архимандрит Сергий, ныне путешествующий по Церквам в Хоккайдо, зрит все эти бедствия, но молчит. А Павел Мацумото, катихизатор в Отару, прислал описание их в газетных листах, которые я сейчас, по выходе от всенощной, нашел на столе.

6/18 сентября 1898. Воскресенье.

О. архимандрит Сергий прислал, наконец, письмо с кратким описанием своего путешествия по Церквам и наводнения, захватившего его в Фукуяма, где вода затопила нижний этаж гостиницы, в которой он остановился во втором этаже, откуда и имел удовольствие в продолжение нескольких дней наблюдать, как люди разъезжают по улицам на плотах. Хвалит христиан в разных Церквах; не хвалит священника, до того ленивого и беспечного, что во многих местах дети не крещены в христианских домах многие годы.

О. Андронику, в Оосака, я написал, чтобы он не заботился о приспособлении его тамошней квартиры для зимнего помещения, а, когда станет похолоднее, приезжал сюда для проведения зимы здесь. Даст Бог, он поправится здесь физически и нравственно. — Вечером получил от него новое письмо: положительно он страдает от переутомления занятиями, тогда как организм еще воюет с неблагоприятными условиями климата, к которому не успел приноровиться.

7/19 сентября 1898. Понедельник.

Иоанн Оно, катихизатор в Сиракава, пишет, что там буддийский праздник, возят по городу разукрашенные колесницы с идолами и прочее. Христиане отказались участвовать расходами в сем бесновании, за что и платятся: у одного колесницей полдома своротили, другому послали град камней в дом, третьему тоже и чуть не убили спавшего в одной из комнат ребенка, четвертого поколотили, пятого тоже и едва не добили до смерти; троих из деятелей последнего акта полиция схватила, и будут их судить; но полиция, по–видимому, мирволит. Иоанн Оно просит, если в Сиракава власти слабо отнесутся к погрому христиан, обратиться здесь к министру внутренних дел. Письмо его будет напечатано в «Сейкёо–Симпо».

Из Циукоку какой–то протестант–конгрегационалист с коллективным засвидетельствованием его единомышленников — еще язычников — просит «большого (таксан–но) пожертвования на постройку дома для миссионеров и храма, такого, который бы затмил и суругадайский». Какие наивные иногда бывают прошения!

Катихизатор Иоанн Синовара прислал брошюрку, отпечатанную одним из почитателей его отца, в восхваление его как рьяного буддиста. Иоанн лишился отчего благословения, чтобы не потерять благословения Божия. Родные его также все отвергли его за то, что он сделался христианином.

Вчера приезжал из Иокохамы Григорий Такахаси, состоящий переводчиком у нашего морского агента Ивана Ивановича Чагина, — бывший воспитанник Семинарии, потом катихизатор, уволенный за дурное поведение, — с своею молодою женою, воспитанницею нашей Женской школы, крестить их первого младенца — дочь Софью; а сегодня они…

[Пропуск в оригинале]

…идут в дом к Отцу Небесному, а он один, точно слепой, не видящий дороги, остается вне? будет ли он и настоящим японцем, главная добродетель которого повиновение родителям, если уклонится от религиозного воспитания?» И так далее. Мальчик, кажется, умный, но своеобразный и избалованный, быть может, войдет в колею, и все пойдет хорошо.

11/23 сентября 1898. Пятница.

Японский гражданский праздник, ученья не было; но целый день рубил дождь, — бедным ребятам и погулять не удалось. — Я вечером едва мог заниматься переводом; сидеть от чирья невозможно, — то стоя, то на коленях, то немного сидя кое–как дотянул до девяти, когда нужно было отправиться на вечернюю молитву к ученикам вместо о. Феодора Мидзуно, отправившегося в деревню на погребение.

О. Игнатий Като официальным письмом просит денег на дорожные расходы по Церквам и частным — десять ен, на подарки христианам–курильцам на острове Сикотане. Мотивирует это тем, что будто бы эти христиане — прежде русские подданные — навыкли получать подарки от русских священников, посещавших их (когда они жили на Парамушире; потом отцы Комацу, Арсений, Николай Сакураи всегда возили им подарки; в последнее время и я с о. архимандритом Сергием заявились к ним тоже не без гостинцев. — Но что русские священники возили им подарки, едва ли справедливо; японские же всегда везли им из сострадания к их бедности, — это были подаяния бедным. Но ныне курильцы–христиане благодаря попечению о них японского правительства живут не бедно, и потому в подаяниях не нуждаются; я сам видел это. Итак, о. Игнатий мог бы являться к ним с голыми руками для удовлетворения лишь их духовных нужд; но десять ен не Бог весть какие деньги; о. же Игнатию будет удовольствие свезти гостинец христианам; итак, пошлю ему, — тоже частно.

12/24 сентября 1898. Суббота.

Некто Саку, из деревни Хонго, округа Сува, провинции Синано, очень хорошим письмом извещает, что он «знает несколько православное христианское учение, очень любит его и желал бы дальнейшего научения; просит поэтому катихизатора туда; если же нет такового, то христианских книг: Новый Завет, Догматику и молитвенник; при высылке — известить о цене, которую он возместит». Катихизатора, действительно, нет, а книги пошлются.

Катихизатор Иоанн Исохиса просит «пособия бедным родным его жены». Нельзя. Пришлось бы чуть не все катихизаторам назначать подобного рода пособия, на что средств нет.

О. Павел Косуги, из Токусима, пишет, что катихизатор Гавриил Ицикава, наконец, отправился на новое место служения, назначенное ему Собором. Но разлада из–за него Церковь все–таки не избегает. При нем почти все прежние христиане охладели и перестали ходить в Церковь; ныне они оживляются, зато все крещеные в бытность Ицикава там обижены отозванием его и перестали ходить в Церковь. Таково уже, знать, неотъемлемое свойство Ицикава: где бы он ни был — раздвоение и разлад; даже в его родной Церкви, в Нумадзу, то же было. Горбатого могила исправит.

О. Павел Савабе с катихизатором из Сиракава и христианином оттуда были. Христиане города Сиракава в унынии из–за гонения язычников; городские власти, кажется, мирволят буянам, прибившим до полусмерти христианина, своротившим дом и другого и так далее. Я убедил о. Павла «отправиться в Сиракава ободрить наших христиан и узнать доподлинно действия властей в этом деле; если и вправду они кривят душой и законом, то немедля вернуться в Токио и принести жалобу министру внутренних дел, который ныне, кстати, земляк о. Павла, граф Итагаки, из Тоса». Не знаю только, о. Павел исполнит ли это; ослабел уж он очень духом; едва согласился на то, что я ему горячо втолковывал; чтобы дело было вернее, я тут же дал ему шесть ен дорожных, которые он спокойно упрятал в довольно щеголеватый портмоне, не переставая в то же время делать раздумчивую и нерешительную мину. — Язычники между тем, по рассказу о. Павла, торжествуют свою победу над христианами в Сиракава и пьют вино по сему случаю на сходках. Такое безобразие в последнее время — редкость в Японии, и нерекомендательно для нее.

13/25 сентября 1898. Воскресенье.

Утром написал о. Андронику разные практические советы касательно путешествия по Церквам в сопровождении священника, так как он известил, что посетит порученные ему приходы в Циукоку и Сикоку; быть может, от этого путешествия и его здоровье восстановится; душевное же расположение его прекрасное, какое должно быть у миссионера.

Обычные службы — утром Литургия, вечером всенощная, пред завтрашним праздником Вознесения. Но на последней расстроило дух нелепо долгое пение; притом же ирмосы до того плохо пели, что было едва стерпимое мучение слушать, а до молитвы куда уж тут! Два с половиною часа длилась всенощная; потом еще проповедь, так что в девять часов пришлось выйти из Церкви; и монахам бы это впору, а тут — недавно крещенные в христианство, да притом еще все дети, так как из города христиан почти никого не было, — одни учащиеся, — жаль их, бедных! Зато и разбранил же я регента Алексея Обара после службы! И сделал ему точные наставления, как сократить пение, — отрубать хвосты, безобразно длинно тянущиеся всегда: «тамае», или «кудасе», и подобное на минуту тянутся; сократить их, — и уже на полчаса служба будет короче, и прочее, и прочее. Львовскому толковать об этом — к стене горох, никакой пользы. Обара обещал «корекара кио цкеру».

14/26 сентября 1898. Понедельник.

Праздник Воздвижения.

По болезни едва кончил богослужение и вернулся из алтарной двери, чтобы поскорее добраться до постели, которой и держался дней десять во всякое время, кроме утренних и вечерних занятий переводом, каковое дело одолевал с великим трудом и болью. По этой причине и дневник опущен вот — до 4/16 октября, воскресенье. Болезнь пустая, недостойная внимания и участия, такая, о которой даже совестно говорить и для которой я не счел нужным призвать врача, но что будешь делать? Сидеть нельзя, да и только: нарыв на той части, которою сидел, да еще такой больной, какого у меня отроду не бывало, — да так больно нарывал, — фу! Ладно, хоть теперь, кажется, все прошло. — Особенного ничего по церковным делам в это время не произошло. Впрочем, кое–что можно отметить.

Служащие Церкви обрадовали «изоку имон квай». Члены ежемесячно дают десять сен, за что, когда умрет служащий Церкви член, его семейству выдадутся двадцать ен — в первый год существования общества, потом же умирающим — тридцать ен. Кто не внесет десять сен в продолжение месяца, тот выключается из общества, и дотоле сделанный им вклад пропадает. Вносимая сумма вычитается из содержания при отсылке его члену и доставляется казначею общества. Общество открывает свои действия с января будущего года, с марта же начнет выдачи. Председатель общества — о. Павел Савабе, его помощник Савва Хорие, делопроизводителей и секретарей семь человек. — Прочитавши представленные мне правила общества, я нашел их простыми и осуществимыми, почему и сам записался в члены общества со взносом одна ена ежемесячно.

О. Павел Савабе, вернувшись из Сиракава, успокоил насчет тамошнего столкновения наших христиан с язычниками. Дело началось из–за сорока сен, которые христианин не хотел дать на праздник не столько языческий, сколько просто народный. Но пусть бы просто отказался, а он наговорил еще дерзостей коллекторам, которые и ушли с угрозами. И вот они задели колесницей дом одного христианина, повредив, впрочем, только небольшую часть навеса, набросали камней в дом другого, побили третьего, но именно такого, который сам навязывался на побои, — человека дурного поведения между христианами, которому сами же христиане говорили, — «это тебе наказание Божие»; разбили в драке ему голову, но не проломили, как прежде было слышно. Лишь только произошло все это, как лучшие граждане города пришли к христианам, просили извинения и прекращения всего беспорядка, обещаясь представить вчинателей и заставить их принести какое угодно извинение. Но христиане, к сожалению, не удовлетворились этим, пошли жаловаться к властям, которые и приняли дело в свои руки и ведут его беспристрастно, так что обидчики христиан будут наказаны, по уверению о. Павла. Так как это дело вышло в газеты, то христиане Сиракава получили множество соболезновательных писем, — между прочим, от протестантов и католиков. Все убеждают не оставить это дело так, а требовать строгого суда и наказания язычникам. Один католический катихизатор в своем горячем письме требует смертной казни нападавшим на христиан, — Должно быть, возбужденные этим наши катихизаторы соседних Церквей — Батоо, Карасуяма, Оотавара — прислали мне коллективное письмо с требованием жаловаться министру внутренних дел, и так далее. Еще бы!

Моисей Мори, страдавший умопомешательством, но, по–видимому, оправившийся, и сам — вот уж второй раз — просится опять в катихизаторы, и о. Андроник за него просит, и катихизатор Фома Танака, и, наконец, родной брат Моисея. Брат пишет, что дал Моисею пятьдесят ен на заведение мелочной лавки, которую Моисей и завел, но тотчас же все проторговал, оставшись без гроша: больше–де он Моисею помогать не может, — и Моисей с женой и двумя детьми близки к голодной смерти: потому и просит принять Моисея опять на церковную службу, ибо он о том только и думает. Брат еще язычник, но богач и волостной старшина. Обращение его с Моисеем недостойно брата, но нам нельзя оставить бывшего нашего сослужителя в беде. Написал я Фоме Танака, что прямо в катихизаторы Моисей не может быть принят, но пусть Фома частным образом употребит его на службу в городе Курое, соседнем с Вакаяма: если он окажется здоровым и успешным по проповеди, то на следующем Соборе будет вновь введен в список катихизаторов; содержание ему ежемесячно будет восемь ен, каковые деньги будут высылаться Фоме для передачи Моисею Мори. О. Андронику написано о том же.

Reverend Jefferys, американский епископальный миссионер в Сендае, просил свидания для какого–то дела. Я не мог принять его, так как не мог сидеть. Он написал, что просит моего благословения и содействия нашим христианам в Сендае соединиться с их — епископальными — христианами для покупки земли под кладбище. Но ни о. Петр Сасагава, никто из сендайских христиан мне ни слова об этом. Потому я ответил Jefferys’y, чтобы он посоветовался с о. Петром и нашими сендайскими христианами о сем предмете.

О. Андроник, даст Бог, будет отличным миссионером, кажется, и будет тем хозяином дела, о котором я мечтал. Посещает и оживляет Церкви, окрестные Оосака; ропщет на неуспехи в японском языке, а между тем говорит так, что все отлично его понимают и иногда трогаются до слез его речами. На днях был здесь христианин из Вакаяма, где только что побыл о. Андроник, и рассказывал, что все удивляются, как о. Андроник в девять месяцев так научился говорить по–японски, уверял, что решительно все, что он говорит, все отлично понимают. Укрепи Бог его здоровье, на слабость которого он жалуется!

О. архимандрит Сергий все еще в Хоккайдо. Полтора месяца обозревал приход о. Николая Сакураи; уж, конечно, обозрел его во всех подробностях, хотя письма его дают очень краткие сведения. На днях прибыл в Хакодате и отсюда отправился в Кусиро, единственную Церковь, не посещенную им в приходе о. Игнатия Като. Отправился отсюда (24 июля старого стиля) в летнем платье; не знаю, как он терпит там уже наступившие холода, на которые даже и не жалуется ни в одном из писем. Дай Бог, чтобы не простудился! Видно же, что человек крепкий, выносливый и любящий довести до конца то, что начал.

5/17 октября 1898. Понедельник.

Японский праздник осенней жатвы: классов не было: день — превосходный, теплый, солнечный: детям хорошо было гулять. Я справлял корреспонденцию: между прочим, написал благодарственное письмо Георгию Константиновичу Властову, автору «Священной Летописи», приславшему недавно в подарок первую книгу «Толкование на книгу пророка Исайи» и очень лестное письмо: послал ему и две книжки перевода на японский его «Толкование на книгу Бытия».

6/18 октября 1898. Вторник.

Из Хакодате пишут, что построечный ремонт, замедленный непогодами, близится к концу. Просят нового расхода на покраску домов, ибо–де воздвигнутое или ремонтированное из старого материала отличается по наружности ни на что не похожею постройкою: доски то белые, то черные, или серые, то старые, то новые, и тому подобное. Нечего делать, больше ста ен еще придется извести.

Иван Акимович Сенума говорил, что воспитанник Фукуба ленится, уроки никогда не готовит и не знает, — будет последним в классе при хороших способностях, не дурном и поведении. Велел прислать его ко мне. Посадил, обласкал, спрашиваю:

— А что, нравится тебе быть самым последним между людьми?

— Не нравится, — говорит.

— Зачем же ты последним между товарищами в классе? Никогда не знаешь уроков, и это не от неспособности, а от лености; когда другие готовят уроки, ты шалишь, болтаешься по комнатам, мешая и другим: а назавтра все учителя или бранят тебя, или смотрят с презрением. Хорошо это?

— Не хорошо, — признается.

— Так заниматься, — И так далее. Взял с него обещание, что к завтрему уроки приготовит, и учителя будут довольными.

7/19 октября 1898. Среда.

В полдень сегодня прибыл в Миссию о. архимандрит Амбросий, корейский миссионер, с тринадцатилетнею русскою девочкою, Александрой Александровной Алмазовой — по родному отцу, Олсуфьевой — по приемному, — прибыл, во–первых, чтобы доставить эту девочку, по просьбе ее приемных родителей, в один из здешних иностранных пансионов для воспитания, во–вторых, чтобы посетить нашу Миссию. Девочку везла сюда мать, но в Владивостоке заболела, потому телеграммой вызвала о. Амбросия из Ново–Киевска (шесть часов пути на пароходе от Владивостока) во Владивосток, — ибо знала о его желании посетить Миссию, и поручила ему отвезти сюда дочь. Олсуфьев — пограничный комиссар, занявший место Матюнина, что ныне генеральным консулом в Корее, девочка родом из Тифлиса, где она доселе обучалась в гимназии и дошла до третьего класса. — О. Амбросий показался мне очень умным и дельным человеком, жаль только, что нет у него желания пустить корни на теперешнем месте, а смотрит в Россию. После завтрака о. Амбросий отправился к о. Сергию Глебову, с которым и провел день; девочка же поручена была попечению Катерины Петровны Львовской: познакомилась также с ученицами нашей Женской школы, которым очень понравилась, равно как они ей.

О. архимандрита Сергия, находящегося ныне, должно быть, в Хакодате, я тотчас же известил о прибытии о. Амбросия: хорошо, если поспеет приехать, чтобы повидаться с ним, так как в будущее воскресенье о. Амбросий намеревается отправиться обратно. Вечером написал и к о. Андронику; но он едва ли приедет, да и не поспел бы.

8/20 октября 1898. Четверг.

Сократ Хираяма, школьный учитель в Симооса, за христианскую проповедь своим ученикам лишился большей части их, так что школа перестала питать его с семейством. Церковь пришла к нему на помощь: сделан он был «денкёо–ходзё» и стал получать от Миссии сначала шесть ен, потом восемь: но, находя это недостаточным для себя, поступил на гражданскую службу и отказался от церковного содержания — в мае сего года. Ныне опять просит денежной помощи, — выходит–де на проповедь в соседние деревни, что сопряжено с расходами. Пишет он это о. Феодору Мидзуно, прося похлопотать за него. Я ответил, что дам на расходы четыре ены в месяц. Больше едва ли стоит. Переменчив очень. Мог бы быть и катихизатором, — учился для того в Катихизаторской школе, хотя долго не выдержал учения.

Иоанн Накадзима, певец, приходил просить благословения на брак с учительницей Фотиной Такахаси, сестрой Надежды. Бог благословит! Еще прежде того, вчера Анна Кванно, сегодня секретарь Нумабе, известили меня, что сватовство уже слажено, и просили пособия на брак: я обещал Фотине двадцать ен, ему десять.

[Пропуск в оригинале]

11/23 октября 1898. Воскресенье/

В служении Литургии участвовал о. архимандрит Амбросий. До Литургии он принес мне пожертвование на Миссию — сто ен, из коих пятьдесят от себя лично, тридцать от своего иеродиакона Николая, двадцать от матери привезенной им девочки. — После завтрака хотели втроем: отцы архимандриты Амбросий и Сергий и о. Андроник — отправиться в Никко, но оказалось, что не подумали наперед о билетах на проезд туда из Гваймусё.

Петр Исикава, редактор «Сейкёо–Симпо», принес для просмотра католический месячный журналец «Тенцидзин», издаваемый протестантом Такахаси Горо. Удивляется Исикава замысловатой католической методе уловления людей. Журнал как будто научный и общеинтересный: никаких наружных признаков, что он католический орган. Но по раскрытии и перелистывании его, особенно же по прочтении самых главных статей, тотчас открывается, что католичество — свет миру и путь к небу… Главная статья, например, в этом номере — «Религия и просвещение»: из нее оказывается, что религия, дающая просвещение (образование, цивилизацию) и есть только одна — католическая: в доказательство сего пересчитывается, сколько она настроила в мире — величественных и изящных храмов: и тут же — рисунки, хоть и плохие, их. «Хоть бы уж выставили какой получше довод в пользу религии, — а сих доводов так много!» — удивляется Исикава. — «И стоит же католикам издание этого журнала! Одному Такахаси Горо — протестанту по имени, но заведомому атеисту, сколько нужно платить! А тут ведь столько рисунков, производство которых недешево». В этом номере на первом плане — Святая Анна Д’Арк на коне, топчущая мертвых воинов; потом вновь построенный в Нагасаки католический храм в прославление японских мучеников, канонизованных Пием IX; потом виды разных знаменитых храмов. Вторая часть журнала состоит из политических и всяких других статей.

Был молодой ученый Анезаки, доцент в Университете по кафедре истории религий; приводил познакомить индийца, приехавшего изучать горное инженерство и ныне состоящего студентом Университета. Анезаки объявил, что верует в Бога, но не может принять догмата Богочеловечества Иисуса Христа. Я ему стал разъяснять, что без веры в Богочеловека вера в Бога — бессмысленна, ибо решительно не может уяснить отношения Бога к человеку и успокоить человека. К сожалению, нашей беседе помешал приезд русских — Кира Алексеевича Алексеева (чиновника Министерства финансов), приехавшего проститься, ибо в среду уезжает в Россию, и Хакодатского консула Михаила Михайловича Устинова с женой. Анезаки уже написал две книги исторических исследований о буддизме и прочем. Один из лучших молодых людей Японии. Как бы хотелось, чтобы он сделался христианином!

В сендайский храм отправлены сегодня две очень большие и прекрасно написанные на холсте иконы: Воскресшего Спасителя и Благовещения, для заполнения пустых мест в иконостасной стене, против клиросов. Таких прекрасных икон еще ни в одной провинциальной Церкви нет. Ирина Ямасита отлично копирует.

12/24 октября 1898. Понедельник.

Так как о. Андроник, по болезни, вернулся в Токио и не будет с оо. Игнатием Мукояма и Павлом Косуги посещать их приходов, — на что уже и дорожные были высланы ему, — то посланы дорожные им, чтобы они одни — каждый посетил все Церкви своего прихода.

О. архимандрит Амбросий попросил видов Собора, богослужебных наших книг и прочего, что все и дано ему. Посетив сегодня, вместе со мною, Женскую школу и Семинарию, он дал на «кваси» ученицам двенадцать ен, ученикам, которых меньше количеством, десять ен. Потом рассказывал он мне, когда мы прогуливались вместе на площадке у Собора, о страшном разврате в Владивостоке, Благовещенске и во всем Приморском и Приамурском крае, да и во всем нашем высшем и среднем обществе. Живой он человек и энергичный, но и пессимист немалый: Особенно интересен его рассказ о приемных родителях привезенной им девочки: Олсуфьев, лет сорока, влюблен в свою двоюродную сестру, придворную даму Императрицы Марии Феодоровны, и ежемесячно тратит сто рублей на телеграммы к ней: в то же время тиранит свою жену (лет тридцати шести), которая, однако, держит его в руках, овладев каким–то очень компрометирующим его документом, о недопущении которого в огласку он ежедневно пристает к ней с требованием клятвы. — Хорош также, по рассказу о. Амбросия, Матюнин, бывший консул в Корее, — совершенно безрелигиозный и беспринципный человек, жена которого — заведомая развратница. Выхлопотал ему консульство в Корее какой–то его приятель, и прочее, и прочее.

13/25 октября 1898. Вторник.

О. архимандрит Амбросий отправился обратно в Владивосток.

Учитель гимнастики Курата Павел приходил принять благословение: на днях крестился в Церкви Коодзимаци, наставленный в учении катихизатором Николаем Гундзи; говорил, что чувствует себя вполне счастливым, и это видно было по его лицу и всем его речам. Это радостное, просветленное состояние духа — обычное явление у всех новых христиан, по принятии крещения; не явное ли это чудо благодати Божией? Не тоже ли, что у нашего Святого князя Владимира: «Теперь–то я увидел Бога истинного». Жаль, что так часто это праздничное состояние души скоро проходит…

14/26 октября 1898. Среда.

О. Сергий Глебов прислал пятьдесят экземпляров русской грамматики на японском языке своего сочинения для Семинарии. Сделаем ее учебником для ребят.

Катихизатор Игнатий Мацумото прислал сделанный им перевод краткого объяснения Божественной Литургии в вопросах и ответах. Редактор Петр Исикава просмотрит перевод и, если хорош язык, книжка будет отпечатана.

Катихизатор Фома Танака просит оттиснуть брошюрой его статью в 352–3 номере «Сейкёо–Симпо» «О смерти». «Брошюры христианские нужны–де». Сделаем и это. Брошюры, действительно, катихизаторы постоянно требуют во все стороны.

О. Петр Кавано жалостно описывает бедность вдовы Алексея Огино, бывшего некогда катихизатором, в Усуки. Умерла у нее старшая дочка; похоронить не на что было: христиане и соседи язычники помогли. Хвалит в письме усердие одного христианина в Усуки, полицейского чиновника, очень старающегося об умножении христиан. — Вдове будет послана маленькая помощь: полицейскому — книга и письмо, чтобы продолжал радеть о Церкви: о. Петру написано, чтобы катихизатор Петр Фудзивара был больше в Усуги для проповеди, чем в Оита. —

15/27октября 1898. Четверг.

Утром долго ходил по площадке с о. Андроником и уговаривал его не малодушничать. Совсем уж смотрит в Россию: «стуки и звуки какие–то были ему в Оосака в дни, когда отец его умер в России: Святой Димитрий Ростовский отказался ехать в Сибирь на святительство по болезни; стало быть, воля Божия, должно быть, и ему указывает оставить Японию». Доказывал ему из Писания, что он должен остаться здесь: воля Божия указала ему путь сюда, и он здесь на месте: его успели оценить и полюбить в Оосака и окрестных Церквах: вчера я прочел четыре письма (из Оосака, Хиросима, Кодзима и Токусима) с изъявлением сожаления, что он вернулся в Токио по болезни, и желанием, чтобы поскорей вернулся на свое место. — Прекрасный он миссионер, такой, какого еще не было в Японии, но слаб, как женщина, и малонадежен потому для Японии. Дай Бог, чтобы я ошибся в своем мнении!

Иоанн Акимович Сенума приходил сказать, что Фукуба нисколько не исправляется от лености; в то же время засвидетельствовал о себе, что он — самый плохой радетель о доверенных ему учениках. Должно быть, только и мыслит об угождении своей беременной жене Елене. Хоть бы малость присмотрел за лентяем во время занятных часов и помог ему приготовить завтрашние уроки — куда! Кстати, и старший комнаты, где Фукуба — олицетворенная слабость (Суда).

— Нет ли кого понадежней, кому бы поручить Фукуба под ближайший надзор за его занятиями? — спрашиваю Сенума.

— Никого нет, — ни единого надежного ученика во всей Семинарии, все — слабость и бездарность!

Утренним занятиям два раза помешали гости: наплыв ныне из провинций членов общества Красного Креста. Завтра будет их общее собрание в парке Уено: до тридцати тысяч членов будут участвовать в собрании. Императрица приедет: много речей будет. А главное, денежный дождь прольется на общественные расходы. Сколько членов сегодня виднелось, гордо расхаживающих с медалями на груди! Между христианами тоже немало членов.

16/28 октября 1898. Пятница.

Так как приступлено к литографированию Праздничного обихода, то для восполнения недостающего в пении, — стихирь на литии, не хвали тех и подобное, — мы с Накаем сегодня, отложив в сторону Новый Завет, занялись богослужебным переводом. Два–три дня займет это дело.

Яков Ивата, катихизатор в Фукурои, но которому поручены Церкви в Мори и Какогава, просит освободить его, по крайней мере, от Мори, прислав туда другого катихизатора. Отвечено: за неимением такового, пусть он по–прежнему заведует тремя Церквами. Предлагает он еще разные вопросы:

— Когда празднуется праотцу — патриарху Иакову?

Отвечено: в неделю праотцев, пред Рождеством Христовым.

— Может ли женщина во время месячного очищения исповедаться и приобщаться?

Отвечено: в случае смертной опасности может и должна.

— Как обращаться с супругами, разошедшимися не по вине прелюбодеяния?

Отвечено: как с отлученными от Церкви, ибо нарушили прямую заповедь Господа.

17/29 октября 1898. Суббота.

У доктора Сасаки исследовали здоровье о. Андроника и нашли неврастению, почему запретили заниматься в сутки более четырех с половиною часов: органического же повреждения в груди нет. — Довольно ободрительно.

Кстати, и о. архимандрит Сергий выздоровел сегодня от своей душевной болезни и может остаться здесь. Дай Бог ему и всегда быть здоровым и служить здесь с пользою многою!

О. Феодор Мидзуно, нынешний начальник Катихизаторской и Певческой школ, в большом восхищении, что успел окончательно привести в порядок сии школы, то есть помирить всех взаимно ссорящихся и тому подобное. Завтра все ученики приобщаются Святых Тайн, а сегодня исповедались у него; исповедовался и он сам у меня: и ныне (после всенощной, в девятом часу) он читает с ними Правило ко причастию: голос так звонко и одушевленно раздается в моей комнате из нижней классной. Дай Бог, чтобы было прочно!

Павел Соно, катихизатор из недалекого города Оомия, был: троих о. Павел Морита крестил у него; есть и еще слушатели: христианских домов ныне в Оомия пять, — пора начать общую молитву, почему нужны икона, стол пред ней и прочее обычное устройство молитвенной комнаты. Дал я частно две ены на стол, облачение же для него пусть сделают сами христиане; дана икона с лампадкой; даны молитвенные и другие книги.

18/30 октября 1898. Воскресенье.

Утром о. Феодор Мидзуно преподал Святое крещение ученику Катихизаторской школы, что из Коофу, а за Литургией все ученики Катихизаторской и Причетнической школ приобщались Святых Тайн. Потом, с часу пополудни, держали «симбокквай», на котором много ораторствовали, и на который от меня дано было на угощение полторы ены.

Секретарь Нумабе говорил: «В частном письме Василий Вакуя из Сендая просит его ходатайствовать предо мною о денежной помощи о. Петру Сасагава, — очень–де бедствует». Странно! Получает от Миссии двадцать пять ен в месяц, при готовой квартире, имея в семье только жену, мать, сына — оболтуса, которому уже давно пора самому зарабатывать деньги, а не сидеть на шее отца, и старшую дочь — бабку по профессии, значит, вносящую в дом и получая еще пособие от христиан своего прихода. В России большинство священников далеко не так обеспечены. Да еще такой плохой священник, — полумертвый по деятельности, о благе Церкви не радящий до того, что ни одного ученика не выслал ни в Семинарию, ни в Катихизаторскую школу, ни даже в Женскую за всю свою давнюю бытность священником в Сендае, тогда как прежде сендай–цы по преимуществу наполняли миссийские школы! Я положительно отказал больше удерживаться на него. Если мать помрет — Вакуя пишет, что близка к тому, — пошлется несколько на погребение.

19/31 октября 1898. Понедельник.

Отцы архимандрит Сергий и Андроник собираются отправиться для посещения Церквей прихода о. Павла Кагета. С ними поедет Петр Иси–кава, редактор «Сейкёо–Симпо», для собрания сведений по Церквам в материалах предпринимаемой им истории Японской Церкви. Холодно теперь на север: советовал было им посетить приход о. Матфея Кагета, по Тоокайдо, но они уже укрепились мыслию и не хотят отступить. О. Андроник едет только для развлечения и отдыха. Помогай Бог!

20 октября/1 ноября 1898. Вторник.

Отцы Андрей Метоки и Петр Кано описывают свои путешествия по Церквам, — бесплоднейшие в смысле приумножения Церкви: видно, что проповедь идет вяло, да и проповедники плохие: ну что может сделать такой пустой болтун, как Анатолий Озаки?

Сократ Хираяма выпросил себе по шесть ен и поступает на церковную службу — частно, ибо имеет еще гражданскую: послано ему на одиннадцатый и двенадцатый месяцы, с наказом прилежать проповеданию.

О. Борис Ямамура попросил помощи на воспитание детей о. Павла Кагета, пока поступят в Семинарию, ибо он — Кагета — намерен отдать их на службу Церкви. Послано поэтому по две ены двоим мальцам, десяти и двенадцати лет, на одиннадцатый и двенадцатый месяцы, и по стольку же будет посылаться вперед.

21 октября/2 ноября 1898. Среда.

Наш праздник Восшествия на престол, поэтому были мы все трое в Посольстве на Литургии, а потом служили молебен. После завтрака посланник барон Розен показал орден Святого Александра Невского 1–й степени с бриллиантовой звездой, испрошенный им для князя Канин, принимавшего здесь нашего Кирилла Владимировича.

Утром послал пять ен на лечение матери о. Петра Сасагава, после пришла телеграмма о ее смерти: послал еще пятнадцать ен на погребение.

Иоанн Акимович Сенума сегодня перешел из Семинарии в город, ибо жена его Елена совсем собралась подарить ему звание отца.

Помощник его по присмотру за Семинарией, Мирон Сёо, сегодня также объявил намерение перебраться в город, ибо женится.

Поставлено, однако, им — Сенума и Сёо — в обязанность — с шести часов утра до десяти вечера быть в Семинарии для исполнения своих надзирательских и учительских обязанностей: ночевать могут поочередно в Семинарии, но один из них непременно должен ночевать в Семинарии.

Вечером, с шести часов, была всенощная, так как завтра день рождения японского Императора. Все учащиеся были в Церкви: пели причетники. Но мы с Накаем, по обычаю, занимались переводом. Кончивши и в девять часов отправляясь домой, Накай горько жаловался на мачеху:

— Завтра тоже придется перенести печаль, которую я имею каждый праздник; это — по невозможности принимать у себя моей названной дочки — Кати (Маленды). Мать не терпит ее, как иностранку происхождением: людей с красными волосами считает низкими и предрянными: Катя поняла это и не приходит: даже товарки ее по школе, с которыми она прежде приходила ко мне, заметили нерасположение матери, и никто не хочет прийти к нам в дом, чтобы не выносить неприветливого вида ее.

22 октября/3 ноября 1898. Четверг.

В половине седьмого утра отцы архимандрит Сергий и Андроник отправились на станцию железной дороги в Уено, чтобы ехать на обзор Церквей прихода о. Павла Кагета, в северо–западной части Ниппона. На станции их должен был встретить редактор Петр Исикава, чтобы вместе отправиться. — Дождь лил беспрерывно с ночи и рубил без малейшего промежутка целый день, и даже до сего часа — одиннадцать ночи.

Сегодня японский праздник Рождения Императора. С семи часов была Литургия, отслуженная тремя священниками с о. Павлом Сато во главе. На молебен выходил и я.

Вечером мы занимались с Накаем переводом богослужения.

23 октября/4 ноября 1898. Пятница.

О. Борис Ямамура пишет, что Фома Михора поправился настолько, что может отправиться на проповедь, и просит назначить его в Мориока, ибо там–де и для сего большого города и для окрестностей всего один проповедник — Петр Такахаси, а дьякон Иоанн Сайкайси и певец Марк Райкубо — только номинальные. Фома Михора, с своей стороны, просит назначить его куда–нибудь поближе к родине, а не в приход о. Матфея на Тоокайдо, где ему нездорово. — Посланы ему дорожные до Мориока и полмесячное содержание.

Человек пятьсот буддистов, светских людей, образовали клубы с целию поддержать в стране буддизм. «Japan Mail» ораторствует по сему случаю, что «один из самых важных плодов христианской проповеди здесь — оживление буддизма», или «электризование» его, как выражается «Mail». — Но буддизм все–таки останется трупом, и не оживить его никакими способами, когда для Японии занялась заря христианства.

24 октября/5 ноября 1898. Суббота.

В школах ученья не было по случаю праздника в Сёоконся (в честь павших за Императора в реставрацию воинов). Три дня продолжается этот праздник; в один из них не бывает ученья в Университете и гимназиях, чтобы дать учащимся посмотреть на конские ристалища, фейерверки и тому подобное: мы следуем этому примеру. Кстати, и день был хороший; ребята, верно, нагулялись вдоволь — Мы с Накаем утром переводили, потом я поехал в Иокохаму разменять в банке пришедший вчера вексель миссионерского содержания из Казны на первое полугодие следующего года. 16.348 рублей металлическими пришли векселем в 2.592 фунта стерлингов 17 шиллингов 3 пенса, которые, по размене в Hong Kong and Shanghai Bank’e, дали: 25.464 ены 42 сен. Так как Миссия имеет дело с двумя банками, означенным и Chartered Bank of India, China and Australia, то я всегда справляюсь в обоих о размене: сегодня на два сена в «Chartered» было сказано меньше, поэтому разменено в HongKong and Shanchai Bank.

На возвратном пути встретился с Моисеем Хамано, который всю дорогу до Токио болтал, выхваляя себя, свою невинность (якобы) в деле чугунных труб для водопровода, свое высокое религиозное настроение, когда сидел два года в тюрьме. Ныне опять имеет дела на рисовой бирже в Токио, Иокохаме и даже Нагасаки; богатеет: хвалится неутомимостью, но про честность говорит, что она не годится в его деле, — «нужно бы тогда бросить дела, коли бы не сворачивать туда и сюда с прямого пути». Всех служащих Церкви считает ничтожеством, особенно сендайцев: «Люди из Оосиу только говорить мастера, дело же ни делают, — слабы, вялы, ничего не значащи». Советует из Кагосима набрать служащих; кагосимцы похожи на русских: по виду вялы, просты, на деле тверды, устойчивы. (Откуда у него такие параллели? Да и где взять кагосимцев?) Смесь добра со злом — того и другого в сильных дозах — сей человек.

25 октября/6 ноября 1898. Воскресенье.

После Обедни Савва Хорие, переводчик, привел некоего Сибата, студента Университета, который, будучи крещен мною трехлет,до сих пор не имел никакого отношения к христианству. Отец его, родом из Сендая, но живший здесь — в Синагава, не забыл, однако, что он христианин, и, когда помер недавно, был похоронен по–христиански. Молодому Сибата нужно было поместить младшую свою сестру в нашу Женскую школу; по сему случаю он обнаружил свое христианское звание. Мачеха его язычница; должно быть, это было главной причиной невоспитанности их в христианстве. Снабдил его христианскими книгами; Хорие обещался поруководить его в изучении их.

Повенчаны сегодня певец Иоанн Накасима с Фотиной Такахаси, учительницей Женской школы.

Был Reverend Jefferys, американский епископал, трактовать все о том же предмете — покупке земли для кладбища в Сендае их христианами вместе с нашими. Я ответил то же, — буду рад благословить дело, если от наших христиан услышу о их желании о сем; доныне же от них ни слова о сем. Быть может, они довольствуются настоящим положением дела, вероятно, у большинства их имеются фамильные места на доселешних кладбищах, и они не желают оставить их, тем более, что до сих пор у наших христиан в Сендае не было никакого затруднения при погребении своих родных.

По словам Jefferys’а, английские и американские епископалы действуют вполне единодушно, доказательством чего служит, между прочим, то, что у него, Jefferys’a, в Сендае помощницей англичанка — епископальная миссионерка, между тем, как у английского епископального миссионера в Хиросаки под рукой американская епископалка, и тому подобное. Ныне шесть епископов у них в Японии: четыре английских и два американских; епархии у них разграничены: английские епископы имеют четыре: Киусиу, Хоккайдо, Оосака и Циугоку, Токио и Тоокайдо; американские — две епархии, от Токио на север по Ниппону, Кёото с окрестностями. Множество миссионеров обоих полов, строгая организация, — все заявляет сильные надежды их на то, что Япония будет их достоянием. Но Mr. Jefferys не упустил случая польстить:

— Я думаю, что Япония будет православною.

— Почему же Вы так думаете?

— Потому что японцы большие патриоты, а у православных портрет Императора всегда следует третьим за иконой Спасителя и Богоматери.

— Огляните мою комнату, — где же портрет Императора?.. — и так далее.

Я удивился, что даже Jefferys, который доселе всегда представлялся очень любящим нашу Церковь, так безнадежно заражен предрассудком о нашей царелатрии, — Чтобы поправиться, после моей реплики ему, он рассказал, что bishop его — MacKim, предлагал на генеральном епископальном митинге, в Америке, поставить в Символе «filioque» в скобки, и пусть–де кто хочет верует, кто не хочет не верует; многие согласились с ним, но последовать совету нашли преждевременным. — На такой–то еще стадии стремление к единению с нами! Значит, много поколений пройдет, прежде чем наша молитва исполнится.

26 октября/7 ноября 1898. Понедельник.

В Хакодате построечные работы кончены по переделке училищных домов под жилье катихизаторов, и подобные. О. Петр Ямагаке, извещая о сем, просит на угощение при освящении. Послал пятнадцать ен и заказал фотографии с построек для представления при отчете, за что деньги будут посланы позже.

По просьбе о. Якова Такая, послано двадцать ен дорожных ему по Церквам и написано укорительное письмо, что Церковь его совсем в застое, — успеха нигде не видно, особенно в Кагосима; последние четыре–пять лет в Кагосима совсем не было крещений, кроме нескольких детей. Пусть он строго требует от катихизатора Симеона Такаока прилежания. Пусть также заботится о нахождении и приготовлении воспитанников для Катихизаторской школы и Семинарии.

Согласно любезному приглашению Mrs Gardiner, жены американского епископального миссионера, на «reception», от трех до шести часов, «for the friends from New–York, to whom you were so kind and hospitable the evening we went to visit your Cathedral», был у них. Человек пятьдесят гостей, в числе которых несколько японцев, — baron Киккава, мой сосед, Канеко и прочие. Крайнее неудобство чувствовалось в том, что почти никого я не знал по фамилии, тогда как гости беспрерывно подходили, здравствовались, разговаривали. По особенности платья меня–то им не трудно называть, а их как узнаешь, коли нет времени на визиты и знакомства!

27 октября/8 ноября 1898. Вторник.

О. Игнатий Мукояма и катихизатор Иоанн Мияке убедительными письмами просят принять в Женскую школу двух дочек одного слушателя учения в Янайбара, человека уважаемого в той местности, — двенадцати и одиннадцати лет. Видел он маленькую дочь Корнилия Асано, когда она была там на каникулах, очень понравилось ему наше воспитание, находит его лучшим католического и протестантского; почему сам стал слушать православное учение, и детей хочет воспитать в нем. Отвечено: пусть пришлет ныне старшую; младшую же в будущем году, — теперь и места больше нет в школе, и мала она очень.

Были два русские офицера, прибывшие на японские маневры, из Никольска–наАмуре: полковник артиллерии Петр Алексеевич Постников и пехотный капитан Константин Степанович Федоров. Очень хвалят японское войско, насколько видели его в Корее.

— Хорошо здесь приняты японскими военными властями: отправляются на днях в Нагоя смотреть маневры, где будет и Император. Постников имеет некоторое понятие о Миссии, и даже отдаленное некое представление о христианстве: по крайней мере, выставил себя в благоприятном интеллигентном свете, когда стал сопоставлять христианство с буддийством, находя их противоположными друг другу, как полюсы, но, по–видимому, имея представление о них, как о равных величинах, хотя и разных. Дал им адресы наших священников в Нагоя, Кёото и Оосака.

28 октября/9 ноября 1898. Среда.

О. Симеон Мии подробно описывает свое путешествие по Церквям. Везде христиане верно хранят христианство, исповедались, приобщились у него; но успеха проповеди, в смысле поступления вперед, нигде нет, в разных местах по разным причинам, например: «В Миядзу христиане те же самые; нет никаких перемен в Церкви. Катихизатор неизменно спокоен и молчалив». Где же тут быть приращению Церкви, коли катихизатор всегда молчит! Это Марк Одагири, только и способный хранить то, что есть, на приращение же безнадежный по своей природе. Или в Каназава: Инкосиу господствует над сердцами людей, и голоса «наму–аммуда буцу» оглашают весь город. Интересно побывать в общественной бане: сто голосов «наму–аммуда буцу» просто заглушают слух. Отсюда понятно, что Каназава называют «сокровищницею Хонгвандзи»… А катихизатор у нас там плохой (Петр Такеици). Не удивительно, что он живет там праздно, коли, по письму о. Мии, «и иноверные Миссии не имеют никакого успеха, несмотря на то, что много миссионеров, пасторов и учителей, что употребляются ими всевозможные средства привлечь сердца людей, что владеют они школами и сиротскими домами, как органами своей проповеди»…

До сих пор у нас с Накаем при переводе возникают грамматические споры. Странное явление, и нигде нет его, как здесь: Накай считается одним из очень ученых людей, но не установлен в принципах своей грамматики до того, что постоянно у нас мешаются правила: что считалось правильным год, даже полгода тому назад, то ныне херится и изгоняется, как неправильное. Почему?

— Грамматика так велит.

— Отчего же она давеча этого не велела?

Накай, молча, улыбается, или супится на это.

Я решился перечитать накопившиеся в последние два десятилетия японские новосочиненные грамматики, что и начал сегодня.

29 октября/10 ноября 1898. Четверг.

Из Симодаяма (Эцинго) были Танака, отец катихизатора в Касивазаки, Ильи Танака, и Вада, брат умершего семинариста. В Токио они теперь по своему керосинному делу, так как оба добыватели местного керосина. Первый говорил, что сын его (прежде подверженный умопомешательству) ныне совершенно здоров. Но движения проповеди, или лучше — успеха ее, по их словам, нигде в Эцинго нет; причина та же, о которой писал вчера о. Мии, — живая еще вера местного народа в буддизм секты монтосиу. Убеждал их быть проповедниками для своих знакомых, снабдил христианскими книгами.

30 октября/11 ноября 1898. Пятница.

Был некто Иидзима Хандзюро, старый сёогунский керай, участвовавший в войне за Сёогуна во время реставрации под начальством Инамо–то, бравший тогда Хакодате и потом взятый в плен и отсидевший три года в тюрьме; ныне ученый, пишущий историю. Приходил отобрать у меня сведения касательно Цусимского дела в 1861 году. Начал странным приветствием:

— Вы тогда уладили это дело, так имеете подробные сведения о нем, — и так далее.

И не в первый раз я слышал эту нелепость. Источник ее не местный: значит, меня представляют не учителем веры, а политическим агентом, посланцем «главы Церкви» Императора, имеющим власть вершить даже такие дела, как нападение русского военного судна на Цусиму, но за то лишенным всякого права на уважение добрых людей, — политическим развратителем Японии, готовящим ее к завоеванию русскими.

Я старался вывести Иидзима из этого заблуждения, хотя, видимо, безуспешно; сообщил ему, что мог, о Цусимском деле.

Господин Сенума приходил сообщить, что в Семинарии кража, и вор не кто другой, как Фукуба, который уже и признался в трех учиненных кражах. — Что с ним делать? — Посоветовал я чрез Феодосия Миягава, который, как видно, фактотум старого Фукуба, известить отца о поступках сына: пусть даст ему острастку. Если же и после того окажется вором, то отослать его к отцу безвозвратно. — Так вот отчего всучили нам сего птенца! А я думал, какие–нибудь высшие побуждения были.

31 октября/12 ноября 1898. Суббота.

Из Канума был благочестивый старичок, Пантелеимон Ёсида, пожертвовал одну ену на Церковь, — видимо, кровного труда; говорил, что христиане блюдут веру, но приращения нет, хвалил и катихизатора, но новых слушателей у него нет.

Так только и слышно отовсюду, что проповедь в застое. Очевидно, что нынешнее политико–религиозные треволнения, или лучше — политико–религиозная болтовня производит свое влияние.

Начальник тюрьмы в Сугамо, Арима, кажется, протестант, отставил четырех буддийских проповедников и пригласил христианского проповедника для заключенных, между тем как между ними только десять христиан и тысяча двести язычников, для которых оставлено было только два буддийских проповедника. — Буддисты подняли из–за этого шум, который с месяц уже продолжается, и против христианства изощряются самые острые перья (собственно кисти), имеющиеся в Империи; налет носящейся в воздухе паутины, но для легкой японской души и этого достаточно, чтобы до времени воспрещать.

Или: бывший недавно министром народного просвещения Озаки обмолвился в одной своей речи (будучи министром), что «если б Япония была республикой, то, наверное, выбрали бы президентом Мицуи или Ивасаки» (богачей нынешних: речь министра направлена была к отрезвлению от нынешнего слишком материального настроения). Этого сопоставления двух слов — «Япония и республика» было достаточно, чтобы возбудить такую газетную бурю против Озаки, что Император лично сменил его. А Озаки — христианин, — [?] опять повод вопиять против христианства, что и творится ныне, отчего мертвый буддизм представляется оживляющимся, а живое христианство замирающим.

1/13 ноября 1898. Воскресенье.

До Литургии о. Симеон Юкава крестил семь человек возрастных и детей.

После службы был катихизатор из Мито, Фома Оно, с детьми.

— Зачем пожаловал так экстренно?

— Мать больна, пожелала видеть внуков.

Достаточная причина, чтобы бросить без спроса служебный пост! Жена могла бы привести внуков.

— Как дело проповеди в Мито?

— Совсем бесплодно.

— Но Вы хвалились одним очень усердным слушателем из важных лиц в городе?

— Оставил слушать учение.

То есть Фома Оно плохо объяснял ему учение, хотя мог бы хорошо, ибо старый катихизатор или был неаккуратен в преподавании, хотя должен бы быть аккуратным, или болтал безумолкно вне катихизации, хотя мог бы обуздывать свой язык. Болтун он такой, что не прерви, — целый день будет тянуть канитель, совсем пустую. Предложил ему сегодня чаю, напоил его детей, говорил, что нужно мне раздать иконы сегодня крещенным, намекал, что пора ему уйти, а он все сидел с сложенными к локтям руками пред непочатым стаканом чая и болтал о худых нравах в Мито, пока я, наконец, без церемонии взял иконы, благословил его и детей и пошел в классную к новокрещенным.

Был потом христианин из Эсаси, на Эзо, Павел Араки, рыбопромышленник, родом из Хиросима, куда ныне отправлялся к родителям и ныне на возвратном пути в Эсаси, где у него семейство и рыбные ловли. Сетовал, что взял катихизатора из Эсаси.

— Так, значит, Церковь закрыта в Эсаси? — спрашивает.

— Как закрыта? Если есть два–три христианина, то Христос там, сказавший: «Где будут два или три во Имя Мое, там Я посреди их». Кто же может закрыть Церковь, где Христос! Взят оттуда катихизатор Секи, потому что в другом месте он нужнее: об Эсаси он постоянно отзывался, что там нет слушателей, — зачем же ему там оставаться было бесполезно, когда в других местах слушатели есть, а катихизатора не было. Но Эсаси под непосредственным ведением священника, который будет посещать его, посещая другие свои Церкви. — Впрочем, о. Николаю Сакураи далеко до Эсаси; гораздо сподручней заведывать сею Церковью из Хакодате; о. Николай Сакураи сам указывает на это; о. архимандрит Сергий, осматривавший Церкви в Хоккайдо, того же мнения. Как Вы думаете об этом?

— Это было бы очень хорошо.

— Другие христиане Эсаси тоже не будут ничего иметь против перехода в ведение хакодатского священника?

— Думаю, что ничего.

— Сколько ныне христианских домов в Эсаси?

Он насчитал семь в городе и пригородах. Значит, гораздо больше, чем я думал по отзывам о. Николая Сакураи и Секи.

Я обещал написать о. Петру Ямагаки, в Хакодате, чтобы он взял Эсаси в свое ведение. От Хакодате до Эсаси всего пятнадцать ри; ежедневно идет туда дилижанс, с 1 еной 75 сен платы до места, и пароход, на котором за одну ену можно доехать; значит, сообщение весьма удобное, не то что из Саппоро. И катихизаторов в Хакодате двое — один может быть уделяем для Эсаси, когда там будут новые слушатели, каковые непременно найдутся, по словам Павла Араки.

2/14 ноября 1898. Понедельник.

Лука Хироока, катихизатор в Акуцу, внезапно явился, по пути к умирающему отцу, в Токусима, на Сикоку. Просил отпуска у своего священника, о. Тита, но он оказался путешествующим по Церквам, и ныне неизвестно где, а дело спешное; потому Лука решился прямо отправиться и по пути испросить разрешение у меня. Впрочем, я дал это разрешение еще вчера приходившему испросить его младшему брату Луки, медицинскому студенту здесь; и брат телеграммой известил вчера Луку. Просится на две недели, бедный, плачет об отце, который уже несколько лет лежит в постели больной, и ныне, вероятно, Господь разрешит его от страданий. Дал пять ен на дорогу. На днях послано было отцу пять ен «мимай», согласно письму оттуда с просьбой о помощи. В Токусима другой сын умирающего Иова, Даниил, — тоже катихизатор, болезненный, безуспешный по проповеди; оставлен был там больше из сострадания к отцу, за которым ухаживал.

3/15 ноября 1898. Вторник.

Написано к о. Петру Ямагаке, в Хакодате, чтобы принял в свое ведение Церковь в Эсаси, а к о. Николаю Сакураи, что Эсаси передано о. Петру, чтобы он известил о том христиан в Эсаси. Сказано в письме, чтобы о. Петр посещал Эсаси на неделе, не лишая христиан Хакодате Литургии в воскресенье: что дорожные ему и катихизатору будут оплачиваемы отсюда (из Миссии), что, если будут новые слушатели в Эсаси, один катихизатор из Хакодате должен быть отправлен туда, — тогда и на квартиру отсюда дано будет. Упомянуто также, чтобы в воскресенье, после службы, объявил христианам в Хакодате о присоединении Эсаси к его приходу. Если бы христиане по–прежнему вполне содержали о. Петра, то следовало бы испросить согласие христиан на то: но так как ныне они, изменив своему обещанию, содержат его только наполовину, — другая половина идет из Миссии, то нет причины и советоваться с ними.

В перевод богослужения мы с Накаем мало–помалу совсем углубились. И явилась у меня мысль: издать в сокращении Праздничную Минею, Триоди постную и цветную и книжку молебнов. Христиане почти ничего этого еще не имеют: а между тем теперь есть кому и обучать богослужению: отцы Сергий и Андроник, обозревая Церкви, могут делать это. Если же дать окончания перевода Нового Завета, то долго еще пройдет без необходимых частей богослужения. — И Евангелия мы решили переписать так, как они есть у нас ныне, переплести достойно напрестольному Евангелию и начать читать на Литургиях с облачального места, на утренях посреди Церкви, так как ныне чтомого на амвоне и в алтаре почти никто не слышит, по тупости понимания, или безголосию чтущих, или не хотящих взять в толк (как диакон Кугимия), что чтут не для себя только, а для назидания других, или не имеющих сил читать так, чтобы все слышали (как о. Павел Сато). Перевод наш уже ныне так исправлен, что смело может быть отдан на употребление; ждать же возможно полной исправности его еще долго. — Сегодня уже выбран сорт японской крепкой и толстой бумаги, завтра старик Оогое примется за переписку Евангелия «евангельскими» буквами, чтобы книга вышла толще.

4/16 ноября 1898. Среда.

О. Андроник вернулся из своего сопутствия о. архимандриту Сергию в обозрении Церквей прихода о. Павла Кагета, на севере Ниппона. Хвалит о. Павла, не хвалит катихизатора в Оодате Сергия Сионое; очевидно, им двоим в одном месте не жить. О. Павел занял пятнадцать ен у тестя Сергия Сионое; десять ен выплатил, а пять еще нет; тесть же, старик Сионое, скупой ростовщик, поносит теперь о. Павла, говорит, что не может ходить в Церковь из–за него; настроил своего приемыша (катихизатора) против него; жена о. Павла, не в меру плодовитая на детей и болтливая на язык, в то же время маленькая ростом до смешного, Сира, моя добрая знакомая, подливает масла в огонь. От всех этих причин Церковь в Оодате в застое, новых слушателей нет, христиане, какие есть — а главный между ними все тот же старик Сионое, — холодны к Церкви. — Видно, что о. Павла нужно перевести оттуда. Но куда? Самое приличное место — в Мориока. Это главный стан о. Бориса Ямамура, но он никогда не живет там, а бывает только наездом, между тем как Церковь в Мориока, одна из главных на северной части Ниппона, стоит большего попечения. Но как поселить там о. Павла Кагета? Прямо предложить — и руками, и ногами упрутся против, — «мы–де, кроме о. Бориса, никого не желаем!». Таков уж японский нрав, несколько похожий на нрав русских саврасов, — «ндраву не припятствуй». Приходится прибегнуть к способу окольного пути: нужно будет частно, чрез секретаря Сергия Нумабе, о. Борису предложить внушить христианам Мориока: «просите себе священника, — вот к следующему Собору приготовьте прошение, чтобы поселен был священник в Мориока; вы, конечно, не можете содержать его, но это и не нужно будет, если вы будете просить такого священника, которому были бы поручены и другие Церкви, но который бы имел местом жительства своего Мориока». О. Борис — человек умный и бескорыстный: поймет и устроит, если ему откровенно и изъяснить, что это делается для водворения Павла Кагета в Мориока.

По официальному же прошению христиан тотчас и будет им предоставлен о. Павел, с оговоркой, что хотя, мол, и нужен он в Оодате и окрестностях, но он может их ведать из Мориока, и потому, как ни опечаливает это христиан в Оодате, но он переводится в Мориока, согласно прошению христиан иметь там постоянного священника. — И о печали в Оодате будет упомянуто не ложно, ибо тогда христиане и сам Сионое взбеленятся, — «как–де от них отнимается священник?». Но таковы веления судеб! Ничего не остается, как успокоиться…

5/17 ноября 1898. Четверг.

Редактор Петр Исикава, тоже вернувшийся из сопутствия о. архимандриту Сергию, приходил рассказать о своем путешествии. Об о. Павле Кагета и катихизаторе Сергии Сионое повторил то же, что я слышал вчера от о. Андроника. Новое только то, что о. Борис оказывается добрым знакомым старика Сионое, и потому поверил ему, что «на о. Павла смотрят язычника, как на нищего, что деньги его в лохмотьях» (тогда как ничего этого нет), и прочее подобное.

В Оою нашли они Церковь в очень хорошем состоянии, особенно благочестив дом Тимофея, хотя отец его еще язычник. Существует еще в тех местах обычай бросать в реку новорожденных детей — свыше двоих, хотя очень преследуется правительством: убеждение существует, что у кого в доме больше двух дочерей, тот дом разорится; но наперекор сему предрассудку в доме Циба четыре дочери, и дом больше и больше богатеет.

В Носиро, где давно уже нет катихизатора, нашли семь христиан: из них один дом очень благочестивый: чудесное исцеление в этом доме было четырехлетней девочки от дифтерита, признанного уже неизлечимым. Отец настоял на отчаянной операции, твердо веруя, что Господь помилует его дочь, которая в то же время имела чудесное видение: красный крест ей виделся на стене совсем пустой, в госпитале; крест потом перешел ей на лоб: четырехлетний ребенок принял видение за действительность и долго потом спрашивал, где крест, чтобы дали ему его. Ныне этой девочке двенадцать лет. Отец ее учился когда–то в Катихизаторской школе, но не кончил, — должен был отправиться отбывать свою военную очередь: ныне он служит в Носиро по полиции; учение отлично знает и твердо хранит.

Про о. архимандрита Сергия Исикава рассказывает, что он очень ласково обращается с христианами, умело наставляет их, нисколько не тяготится трудом путешествия. Это очень приятно.

Зато о. Андроник совсем опечалил меня: просится в Россию, на службу в Орионе, по которой, говорит, не перестает скучать с самого уезда оттуда. Я говорю ему, что это — искушение отчасти от безделья, потому что, по причине головной боли, должен был бросить всякое дело, отчасти от диавола. Настоятельно советовал ему лечиться, к чему он не расположен был доселе, утверждая, что природа должна сама победить болезнь… Разговор был в алтаре, в Соборе, куда меня позвали посмотреть новосшитое облачение на престол; убеждал его именем Божьим.

Посмотрим, что Бог даст. Если все–таки уедет, значит, не угодно Богу держать его здесь.

6/18 ноября 1898. Пятница.

О. Петр Сасагава, из Сендая, пишет, по делу покупки земли под кладбище вместе с епископалами — чего добивается Reverend Jefferys, — что покупка эта желательна. Хотя у большей части сендайских христиан есть свои родовые места на буддийских кладбищах, но у многих они стали тесны, как и у самого о. Петра, который для погребения своей на днях умершей матери должен был купить новое место. Притом же в Сендае немало христиан не из урожденных сендайцев, для которых тем более желательна покупка. Я ответил, что, если сендайцы решат покупку, для чего соберут между собою деньги, то я пожертвую им от себя пятьдесят ен. Советовал совершить покупку, если она будет вместе с епископалами, на имя двух лиц, одного православного, другого епископала: купленную же землю разделят надвое, соразмерно двум суммам, употребленным на покупку; место может быть одно нераздельное, с одной оградой кругом, но границы должны быть определены и известны в избежание недоразумений; погребать же могут совместно, не разбирая границ, если желают.

7/19 ноября 1898. Суббота.

О. архимандрит Сергий вернулся с обзора Церквей. Особенно хвалит новоначинающуюся Церковь в Масуда: крещены о. Павлом Кагета и им трое очень усердных верующих; из них Павел Сасаки изрубил своего домашнего идола и сжарил на нем курицу. Катихизатор Илья Накагава там одушевляет и обещает дальнейший успех. На проповеди отцов Сергия и Павла язычников было весьма много и слушали тихо и с добрым видом. О. Павел Кагета являет себя добрым священником, проповедь говорит красно и убедительно; дурного слова у него нет даже и про своего заведомого неблагожелателя, катихизатора Сергия Сионоя. — Вернулся о. Сергий совершенно здоровым и бодрым духовно.

Из учеников Семинарии ближний к окончанию курса двадцатидвухлетний Конон Амано, отлично учившийся и ведший себя, принужден бросить занятия и отправиться на родину, в Окицу, шесть ри от Сидзуока: чахотка в сильной степени причиной того. Сын повара у бывшего в Иокохаме консулом господина Пеликана; взят на воспитание с семи лет, после смерти отца, — кажется, тоже от чахотки — по просьбе М–me Пеликан: воспитывался, до поступления в Семинарию, в нашей школе в Ко–одзимаци. Сколько расходов и попечений, и ни йоты пользы Церкви! К счастию, еще есть не бедный дом сестры, куда может отправиться.

Был русский, господин Емильянов, сын охотопромышленника на Амуре, проживающий в Иокохаме. Едет в Америку и оттуда в Россию: но потерял, или украли у него, на станции железной дороги в Иокохаме бумажник с 1300 ен деньгами, документами его, квитанциями по расплатам на семь тысяч рублей. Обещал в публикациях сто ен награды за возвращение только документов, с потерей денег. И того нет. Ждет присылки денег от отца на дорогу.

8/20 ноября 1898. Воскресенье.

О. Павел Морита получает на свое содержание три ены от христиан в Такасаки (четыре — Маебаси, восемнадцать — из Миссии). Но не нравится им (служащим Церкви) быть в зависимости от христиан. Сколько уж раз было это: получающий старается уклониться от обязательства с местными христианами и быть в зависимости только от Миссии: тут легко — получил деньги в карман и спокоен: где Миссии усмотреть, трудится человек или нет! А не высылать она не может; при обязательстве же с местными христианами нужно трудиться, являть себя достойным их попечения и жертвы. И уклоняются! Так и о. Павел Морита ныне: под разными предлогами просит три ены из Миссии, а от такасакских–де буду получать, коли будут давать, как дорожные. Отвечено: дорожные он всегда может получить из Миссии; если же такасакские христиане, жертвуя на него, считают его «своим священником» (как он жалуется), то этому нужно только радоваться и стараться более и более закреплять эту связь; это будет нравственно полезно им и материально ему, — станут еще больше давать на содержание своего любимого священника.

Иван Акимович Сенума, инспектор Семинарии, радостный приходил объявить, что благоверная его жена Елена Лукична благополучно возвела его сегодня в звание отца дочери. Удивительно приятно всегда смотреть на лицо отца первого дитяти: сияет необыкновенно радостным выражением, — Божие то дело — радость родителей!

9/21 ноября 1898. Понедельник.

Заслуженный катихизатор в Отару и Темия, Павел Мацумото, получивший разрешение на помещение своих двух дочек в Женской школе, с дорожными для них до Токио, пишет, что не с кем отправить их; видимо, желает сам привезти их, но стесняется сказать это. Написано ему, чтобы доставил их сам; послано для этого на дорогу ему десять ен оттуда и столько же обещано на обратный путь: для детей послано пятнадцать ен на дорогу и пять на зимнее платье им. Павел Мацумото лет десять уже не был на Соборах здесь: дорожные эти ему все равно, как были бы дорожные на Собор и обратно, если бы он захотел приехать хоть бы на бывший Собор нынешнего года.

Один язычник из Яманаси пишет, изъясняет, что разорился в торговых делах и просит воспитать его пять человек детей, — «не в религиозном духе, однако, а в общесветском». Отвечено, что Миссия не имеет средств для того.

В сегодняшнем номере «Japan Daily Mail» нападение язычников на наших христиан в Сиракава во время языческого праздника в сентябре. Заимствовано из «Сейкёо–Симпо». Не следовало бы, потому что дело собственно малозначительное, и ныне уже покрытое пылью давности: тем более, что и японские власти отнеслись к нему совсем не так безучастно, как видно из газеты, а старались быть справедливыми и участливыми к пострадавшим.

10/22 ноября 1898. Вторник.

Между катихизаторами есть такие, которые ничего не делают, а представляются деятельными. Таков, между прочим, Петр Мисима; катихизацией не занимается, а пишет письмо с пятнадцатью вопросами:

1. Когда Священное Писание получило название «Библии»?

2. К каким именно Церквам написаны семь соборных посланий?

3. Перешел ли в руки Апостолов, для предания Церквям, «подлинник Пятокнижия руки Моисея, хранившийся в Иерусалимском храме»?

И подобная галиматья. И нужно отвечать, иначе ропот. Будет отвечено с должным вразумлением — заниматься делом, а не праздно мыслить.

11/23 ноября 1898. Среда.

Японский гражданский праздник; классов не было. Погода мерзейшая. Утром крайне рассердил о. Петр Ямагаке письмом из Хакодате: сам же писал, что по постройкам все кончено, просил денег на угощение при освящении, и вдруг опять расчет более чем на сто ен разных поделок! Я резко отказал, — пусть делает на местные средства, или же не делает, если их нет. Главное же сделано — издержано почти полторы тысячи ен; все было предусмотрено при расчете, на все потом беспрекословно высылалось по первому запросу. Дальше начинается японская бессовестность (вроде нового нужника его мамаше, коридора к пустому сараю, ограды вокруг Церкви, тогда как существующая очень хороша), — ей и полагается предел.

В три часа было в Соборе бракосочетание Мирона Сёо, гувернера в Семинарии, с девицей из Фурукава.

[Пропуск в оригинале]

16/28 ноября 1898. Понедельник/

Из Церквей хорошие известия: от о. Тита Комацу, извещающего о крещении в Оотавара и об оживлении этой Церкви; от о. Павла Морита, пишущего об оживлении Церквей Такасаки и Тасино; от певца в Маебаси и Такасаки, Павла Оонума, красноречиво описывающего общее церковное собрание прихода о. Морита в Такасаки: больше ста христиан из разных Церквей было: молились, произносили много прекрасных речей, взаимно настраивали себя на благочестивое прохождение жизни и распространение Христовой веры между язычниками. Письмо послано в редакцию «Сейкёо–Симпо» для напечатания. Вообще о. Морита — живой и оживляющий священник.

Во время чтения писем явился из Иокохамы, с крейсера «Россия», матрос за книгами, которые я обещал капитану для матросской библиотеки. Дал книг семьдесят духовных и светских учебников, оказывающихся ныне ненужными для Семинарии, также несколько духовных книг для чтения.

Была христианка из Накацу, жена Спиридона, живущего уже года три в Корее и имеющего там довольно большие торговые дела, вместе — благочестивого христианина. Жена его, по имени Пелагия, последний год жила там же с ним, но захворала и прибыла ныне сюда полечиться. Сетуют они, что нет в Корее христианского православного проповедника: ходят молиться в епископальную Церковь: твердо, однако, соблюдая свое православие. Я одобрил это. Свел ее в Женскую школу, так как она имела поручение от о. Петра Кавано видеть его дочек, вместе и познакомить ее с учительницами.

Иван Акимович Сенума принес номер журнал «Гакусоо ёдан», где помещена его статья «Никорай кёо». Журнал «in the interest of educational work for yong people» довольно распространенный. Статья благонамеренная, но наполненная ошибочными известиями обо мне. В заключение он обещает писать о православной вере, что будет очень хорошо, если исполнит.

17/29 ноября 1898. Вторник.

Павел Соно, катихизатор в Оомия, — один час пути от Токио — приходил, хвалился успехом в Оомия, также в Кооносу: здесь навещал своего знакомого, просящегося из протестантства в православие.

Странное явление: протестантский миссионер рекомендует японцам православие, как наиболее подходящее к усвоению в их стране. Это все тот же американский епископал Jefferys, миссионер в Сендае. Он не раз присылал мне вырезки из американских газет, сочувственные православию. Ныне прислал вырезку своей собственной статьи из «Japan Times», японской газеты, издаваемой на английском. В газете помещена была критика иностранных вер, с выводом, что ни протестантство, ни католичество не годятся для Японии; «вот православие–де и годилось бы, да вместе с ним нужно подчиняться иностранному монарху — русскому Императору, как главе Церкви». Jefferys пишет: «You seem to object to the Greek Church as owing allegiance to a foreign potentate. Is this quite true in point of fact?». И продолжает: «То be sure, the Czar of Russia is a member of the Holy Synod, the governing body of the national church: but he has no holy orders, beyond those of a sub–deacon, and would not presume to any further sacerdotal function». (И при таком понятии тем не менее сочувствие Православной Церкви и защищения ее!) Дальше идет: «The church in Greece is free, and there are other national churches of the Oriental type… As to the Seykyo Kwai in Japan, it contains nearly one fourth of the whole number of Christians, and has only one foreigner in any active sacerdotal function. It certainly has a better claim to be called a native church, than any other body of Christians. Its rites have both the sanction of antiquity and are suited to the dignity of an Oriental people, in approaching the throne of the Most High», и прочее. Кажется, Господь приближает время, когда Япония должна сделаться христианскою, и да даст ей Господь счастье сделаться прямо православною!

Иван Акимович Сенума, в ответ на мое утреннее письмо ему, с препровождением номера «Гакусоо ёдан», пришел и все–таки просил рассказать ему «биографию»: я разболтался было, гуляя с ним по площадке у Собора, о том, как приехал в Японию, что было тогда в Японии, и прочее, — англичанин какой–то помешал, прося показать ему внутренность Собора, что я и сделал, несмотря на то, что было уж почти совсем темно.

Во время занятия переводом Сенума опять пришел:

— Христиане собираются устроить проводы о. Андронику, просят для этого столовую в Семинарии.

— Нельзя, Семинария совсем не для таких предметов построена. Могут, если хотят, устроить здесь, в миссионерском доме, в классных залах внизу и наверху.

18/30 ноября 1898. Среда.

Кончили мы с Накаем переводить главные стихиры двенадцати и других важнейших праздников; принялись за менее важные. Сегодня шли стихиры новолетия.

К о. архимандриту Сергию Преосвященный Антоний (Храповицкий), ректор Казанской академии, пишет, что «сюда собираются двое из Казанской академии, из коих один очень здоровый и веселый». Ладно!

Пусть едут, уезжают, — ни радости, ни печали у меня по поводу сих обстоятельств не будет ни на грош! И думать об этом не буду. Все бесполезно! Видно, что тут русским миссионерам не бывать. А как быть?

Бог весть! Верую, что Господь не оставит Японскую Церковь, — но кого Он пошлет ей? Покрыто мраком. — Вот о. Андроник, на которого я расположился было, через неделю уезжает. О. архимандрит Сергий?!?!..

19 ноября/1 декабря 1898. Четверг.

Приятно видеть, как японцы, служащие Церкви, и за малое добро, сделанное им, являют благодарность. Много ль послужил здесь о. Андроник! А ему устроили сегодня отличные проводы. Как видно, сложились из своего маленького жалованья и на это снялись фотографической группой — все служащие Церкви, пригласив и нас, русских, сесть в центре, потом устроили угощение с прекрасными речами и пением. Всех было около пятидесяти человек, то есть все тоокейские священно–церковнослужители. Снялись на дворе Миссии, у Собора, угощались и говорили речи в нижней классной миссийского дома. Речи говорили — редактор Петр Исикава по–японски, — весьма благочестивую, с текстами из Священного Писания, — восхваляя о. Андроника, особенно руководствуясь его сочинением, — кандидат Емильян Хигуци по–русски, и весьма умно и правильно, — тоже сожалея об отъезде о. Андроника, желая ему благополучного пути и скорого возвращения сюда: потом о. Андроник сказал по–русски, а Хигуци потом перевел, — весьма умно — о положении здесь Православной Миссии среди инославных, о том, что будет всегда помнить Японию и молиться о ней. Пели предварительно спевшиеся лучшие певцы — Обара, Хигуци и прочие, человек шесть, — одну Богородичную стихиру, прекрасно переложенную, и один японский кант.

Был христианин, начальник школы в Минато, Тимофей Оказаки, родной катихизатора Павла Кацумата: говорил, что катихизатор Спиридон Оосима бывает в Минато только по субботам, а живет с семьей в деревне. Какой же может быть успех!

20 ноября/2 декабря 1898. Пятница.

Был школьный учитель Аввакум, начальник и единственный учитель в одном селении из шестидесяти домов, восемь ри от Аомори. Родом из Хиросаки, научен христианству Петром Бан. В школе у него сорок учащихся. Три года живет вне всякого сообщения с христианами; в селении больше ни одного христианина, даже и христианских книг нет, кроме молитвенника: иконы тоже нет. И при всем том, видимо, благочестив, глубоко верующ. Благодать Божия бережет таковых! Дал ему книг, новый молитвенник и икону.

Какой–то ученый, по имени Акасака, из одного селения в Мияги–кен, пишет, просит сообщить некоторые сведения из русской гражданской истории — к его генеалогии русских царей; но последняя так неверна и плоха, что пришлось нам с Давидом Фудзисава, — чтобы не оставить его просьбы без исполнения, — скопировать генеалогическую таблицу из Русской Истории Устрялова для отсылки ему.

За всенощной, кроме школ, почти никого не было в Церкви; вероятно, погода тому виной: с полдня идет дождь, не переставая, вот до десяти часов вечера.

21 ноября/3 декабря 1898. Суббота.

Праздник Введения.

Дождь — всю ночь, утро и почти целый день. За Литургией из города христиан человек пятнадцать, за всенощной и того меньше.

С сегодняшней почтой из России уже получены календари на будущий год.

22 ноября/4 декабря 1898. Воскресенье.

До Обедни крещено трое возрастных и трое детей. За Обедней были офицеры с «России»; священник с «России» о. Авраамий также был в Церкви и после обедал с нами: иеромонах добрый, но совсем из простецов.

Был Андрей Танака, приемыш Симеона и Нины, богачей–стариков в Тоёхаси, крупный производитель сои. На сою хотят увеличить налог, вместо одного ен на «коку», что ныне платится, три ен. Из всей Японии ныне собрались производители сего товара, человек триста–четыреста, ходатайствовать, чтобы этого не было сделано, ибо соя — предмет потребления и бедного класса.

Был старик врач Яков Такахаси, прибывший из Соома для свидания с своим сыном, полковым врачом, ныне вместе с полком переведенным на службу в Токио. Печалится, что сын забыл веру, будучи один среди язычников; дал я ему книг для сына и для него.

23 ноября/5 декабря 1898. Понедельник.

Елена Сакай, вдова о. Иоанна Сакай, из Хакодате, письмом к секретарю Нумабе просит прибавить ей содержания. Осталась после мужа совсем в силах, да и теперь в силах самой зарабатывать себе пропитание, но из уважения к мужу взята была на церковное содержание. Живет ныне вот уж семнадцать лет на оном церковном содержании, которого получает восемь ен, при готовой, отлично устроенной в одном из домов хакодатского стана квартире. При ней два младенца, дети ее дочери Текусы от мужа язычника — врача. Для одной Елены восемь ен с избытком много: для троих, быть может, мало. Но как же Церковь может издерживаться на детей язычника, когда у ней ее собственных чад голых–голешеньких без числа! Притом у Елены в Хакодате есть родной брат, богато живущий врач, — отчего же он ей не помогает, а все валят на плечи Миссии! Сказал я Нумабе отписать ей, что в просьбе ее вполне отказывается: здесь, в Токио, есть вдовы, не менее заслуженных церковнослужителей, получающие по восемь ен без квартиры с тремя и даже четырьмя детьми, а она одна с двумя младенцами при квартире, и так далее.

Павел Судзуки, довольно хороший катихизатор в Татебаяси, просит двадцать ен, — задолжал–де по болезни жены. Послано десять ен, прочее пусть помогут его христиане.

О. Павел Косуги просит сколько–нибудь помочь на лечение матери, хворавшей. Послано пять ен.

О. Борис Ямамура исследовал дело о разводе певца Марка Райкубо и при всем желании не может оправдать его: легкомысленно женился, легкомысленно прогнал жену, хотя под предлогом болезни, якобы «райбёо» (проказы), таящейся у ней; ныне, вопреки христианскому закону, готовится жениться на другой, уже выбранной им, — жениться уж, конечно, по–язычески. Из списка служащих Церкви исключен.

24 ноября/6 декабря 1898. Вторник.

Василий Накараи, катихизатор в Сироиси, прислал огромную тетрадь «О кресте», своего сочинения, и просит напечатать. Но на первой же странице «Апостола Павла называет одним из двенадцати и притом лучшим из них», потом на двух листах хвалит «его ученость, редкую в то время», и так далее, — малосодержательная и бессвязная болтовня. Отдал, однако, процензировать; быть может, что и выберется для напечатания.

Пишет еще Накараи, что у него один содержатель публичного дома (проституток) усердно слушает учение. Конечно, он не может быть допущен к крещению прежде, чем не переменит свой род промысла.

Матфей Тода, кончивший Семинарию и бывший катихизатором, но сошедший с ума, из Карасуяма также прислал свое сочинение, как видно, в доказательство, что он излечился; и тут же письмо, очень поносящее катихизатора в Карасуяма, Василия Ямада, должно быть, с целию попасть на его место. Ямада ленивый и плохой катихизатор, это–то правда; но вместо его, если кого поставить в Карасуяма, то уж, конечно, не Тода, который еще выздоровел ли?

Был командир «России» Александр Михайлович Доможиров пригласить на прощальный Великому князю Кириллу Владимировичу завтрак послезавтра на «России». Великий Князь в субботу перейдет с «России» на американский почтовый пароход, чтобы отбыть домой.

25ноября/7декабря 1898. Среда.

Несмотря на строгую отписку о. Петру Ямагаки, в Хакодате, что не заплачу по его последнему счету на сделанные поправки по домам, как совсем неожиданному для меня, пришлось послать сегодня для уплат сто двадцать пять ен. Ремонты уже учинены и платить нужно, а чем он заплатит? Признает свою вину, что подробно не спросил обо всем, просит одолжить сию сумму, — «выплачу–де помаленьку», — когда выплатит из своего скромного от Миссии же получаемого содержания! — Зато уж написано ему, что отныне по гроб моей жизни ни на грош не израсходуюсь на хакодатские здания!

Писал еще о. Петр Ямагаки, что, согласно моему недавнему письму, в Эсаси он был. Церковь сию принял, вперед будет заведывать ею. Письмо его, скромное и умное, являвшее его послушливость, значительно облегчило исполнение вышеозначенного.

26 ноября/8 декабря 1898. Четверг.

Занимались мы с Накаем до девяти: в половине десятого отправились мы с о. архимандритом Сергием, согласно приглашению, на прощальный завтрак Великому князю Кириллу Владимировичу на крейсер «Россию». Так как были японцы — министр Двора граф Танака с женой, главный церемониймейстер Санномия с женой (немкой), то были тосты — за Императоров, за нашего Наследника, который сегодня именинник. После завтрака концерт балалаечников офицеров — человек восемь играли. Прощание. В каюте капитана Великий князь: «Что ж Вы позвали? Здесь никого нет!»… Конфуз офицера… И высокомерен же сей господин, Кирилл Владимирович, выше всякой меры! Недаром говорил капитан: «У них (господ сей крови) чувства благодарности (и других прекрасных вещей в сем роде) нет», — Когда мы были еще на «России», на рейд вошла «Chaina», американский почтовый пароход, на котором Великий князь послезавтра отправляется домой, via Honolulu and America.

27 ноября/9 декабря 1898. Пятница.

Лука Хироока на возвратном пути из Токусима, где похоронил отца, в место своего катихизаторства — Акуцу, был. Подробно рассказал о смерти отца: умер истинным христианином, два раза приобщившись Святых тайн, постоянно творя молитву; скончался во время чтения о. Павлом Косуги отходной. Похоронен торжественно: человек сто христиан и родных было, множество провожавших и любопытствующих язычников.

Павел Мацумото, из Отару и Темия, на Эзо, прибыл, привез двух дочек в школу: одной двенадцатый год, другой девятый: дети здоровые и веселые. Послали их ночевать в «хатагоя», так как прибыли в восемь часов вечера, — в школу вести детей поздно, да и растрепаны с дороги; пусть отдохнут и приберутся. Павел Мацумото один из старых, почтенных катихизаторов; детей его воспитать Церковь должна. И будут воспитаны. Встретил их на станции и проводил в Миссию гвардеец, брат жены Павла (и стало быть сын Мацмайского «кароо», ныне служащего солдатом), по имени Яков, пять лет состоящий на службе в Токио и ни разу не бывший здесь в Церкви. Хорош!

Купил три куска шелковой материи для подарка о. Феодору Быстрову с отправляющимся завтра в Россию о. Андроником; стоят 64 ены 80 сен: один кусок — красноватого кохаку, 27 фут, 25 ен 70 сен, другой — донсу — стального цвета, с рисунком, 35 фут, на женское модное платье (портной в магазине, у Эцинго, размерял и сказал, что меньше нельзя), 31 ена 50 сен, третий — кайки — синеватого с отливом, 7 ен 60 сен.

28 ноября/10 декабря 1898. Суббота.

Литургию (обычную, с шести часов) служил о. Андроник. Потом в Крестовой Церкви о. архимандрит Сергий отслужил ему напутственный молебен. В девять часов он отправился из Миссии. Последним пожеланием моим ему было, «чтобы поскорее в России выздоровел и возвращался на службу сюда, или же прислал бы вместо себя человека столь же способного к миссионерству, как сам, плюс доброе здоровье». В самом деле, жаль очень человека; лучше его для миссийского служения до сих пор ни одного не было, не исключая и о. Анатолия. Но, знать, не воля Божия быть ему здесь. — До станции железной дороги здесь проводили его отцы Павел Сато и архимандрит Сергий, до судна на Иокохам–ском рейде о. архимандрит Сергий. В двенадцать часов судно снялось (тогда же снялось и то, на котором, под гром салютов, уходил в Америку Великий князь Кирилл Владимирович). В Кобе судно простоит три дня, которые о. Андроник употребит, чтобы попрощаться с Оосакской Церковью и побыть в Кёото. На пути он, быть может, заедет в Иерусалим. Почему я написал две карточки туда: одну высокопреосвященному Епи–фанию, Архиепископу Иорданскому, другую монахине Митрофании Богдановой.

В час Р. М. пришел любительский хор семинаристов; поют все лучше и лучше, — японские и русские гимны и песни. Советовал поддерживать в Семинарии сие дело — набирать певцов из новопоступающих. Ныне командует хором Никон Мацуда, бойкий мальчуган из старшего курса. Угощены чаем с «сенбей», как вчера просил присланный депутатом малыш–певец Пимен.

Павел Мацумото долго рассказывал о Церкви в Отару и Темия. Христиан до сотни, на молитву собирается не меньше тридцати, новые слушатели всегда есть; оба города, тянущиеся по берегу рейда без перерыва и составляющие в сущности один, все больше и больше растут: Саппоро, напротив, убывает. Будущность принадлежит первым. Земли там, даже в худших местах, по восемь ен цубо: значит, под Церковь землю купить нельзя: но нынешний наемный дом для Церкви очень удобен. — Христиане единодушны: ныне собрали между собой пожертвований шестьдесят пять ен на фисгармонию для обучения пению и гробный покров.

29 ноября/11 декабря 1898. Воскресенье.

За Литургией было несколько офицеров и матросов с «России». Когда я кончал давать крест после службы, один боцман подошел и подал коробку с словами: «Просят принять лепту с „России”»; оказалась великолепная, широкая, голубого цвета лента с оттиском парохода «России» на обоих концах, — для закладки в Евангелие. Это вследствие моих слов в кают–компании, когда на днях был на «России» и когда офицеры предложили ленту к букетику цветов, составленному для меня посланницей, что «такая лента годилась бы на закладку в Евангелие»; тогда офицеры дали две ленты для сего, узкие; ныне прислали даже уж слишком широкую. Вложена будет в готовимое ныне напрестольное японское Евангелие.

После Обедни был один гвардеец, родом из Сакуяма; всего десять дней, как принят на службу и спешит в Церковь: значительная разница с тем, что был третьего дня, — пять лет на службе и ни разу в Церкви! От домашнего воспитания, вероятно.

В четвертом часу был капитан «России», земляк Александр Михайлович Доможиров, проститься: послезавтра уходит в Нагасаки и оттуда в Порт–Артур. Человек — достойный уважения, не своекорыстный, а думающий о пользе другим от своей службы, желающий сделаться директором Морского корпуса, чтобы потрудиться над добрым направлением четырехсот юношей. Дай Бог ему, и дай Бог побольше таких!

30 ноября/12 декабря 1898. Понедельник.

После полдня была христианка из Мито, Елена, жена богатого торговца каменным углем, родом из Токио, Какегарачёо; пришла к отцу, семидесяти одного года, опасно больному. Она с мужем христиане; отец и мать ее язычники, и первый — заклятый буддист. Убеждал ее не дать умереть отцу в душевной слепоте и уйти в вечный мрак; дал христианских книг.

[Пропуск в оригинале]

6/18 декабря 1898. Воскресенье/

До Литургии было крещение нескольких. За Литургией приобщено человек восемьдесят, с детьми. После службы мы с архимандритом Сергием отправились в Посольство, где служили молебен по случаю тезоименитства нашего Государя и потом завтракали. Вернувшись, я побыл в три часа у больного старшины Церкви Канда Иоанна Айзава, человека достойного по своей религиозности. Потом о. Феодор Мидзуно, возвратившийся с посещения Церквей в Симооса, рассказал о состоянии Церквей: в местах, где нет катихизаторов, совсем плохо, как в Омигава, Чёоси: где живут катихизаторы идет дело порядочно, как в Котода, Оота, особенно в Суга; человек пятнадцать нашел приготовленных к крещению и крестил. Филипп Узава, имея до ста домов христиан в своей и соседних деревнях и школу с шестьюдесятью учениками, не может один управиться со всем. Просил Сократа Хираяма, у которого теперь совсем нет дела, помогать ему по школе; но Сократ, должно быть, потому что старше по летам и ученее по–китайски Филиппа, отказывается, а сам, получая семь ен от Миссии, не имеет в настоящее время ни одного слушателя (да и не может быть самостоятельным проповедником, как не кончивший курса в Катихизаторском училище).

После рассказа о. Феодора сейчас же я продиктовал письмо к Сократу, чтобы перешел из своей деревни в Суга, к Филиппу Узава и помогал ему по школе и проповеди, — Посетил о. Феодор и Павла Ниицума (бывшего иеромонаха) в Нанае; детей у него с Марьей уже трое; оба исповедались и приобщились: являют усердие, хотя пока на словах, о просвещении своих соседей христианством.

7/19 декабря 1898. Понедельник.

С восьми часов утра на экзамене в Катихизаторской школе и Семинарии. В первой экзаменовались по Догматике: ныне в старшем курсе всего два человека, в младшем семь: первые отвечали хорошо, и ученики довольно благонадежные, вторые — наполовину хороши, остальные совсем плохи. Из Семинарии экзаменовался второй класс, в котором всего уже шестнадцать человек: отвечали по Священной истории Нового Завета довольно хорошо, но особенно способных и острых нет.

О. Иоанн Катакура попросил назначить Симона Тоокайрин’а в Ямала «денкёо–ходзё» и дать ему четыре ены в месяц. Сделано: деньги посланы на двенадцатый и первый месяцы о. Катакура, так как открыто от меня Симон не может быть назначен на церковную службу по причине своего проступка.

8/20 декабря 1898. Вторник.

Был на экзамене в самом младшем классе Семинарии: восемнадцать учеников, все почти одинаковых лет — четырнадцать — шестнадцать: отвечали по Священной истории Ветхого Завета хорошо, некоторые отлично; глупых и ленивых не видно: подбор класса довольно хороший. Есть один язычник: Андо: отец, богатый человек, отдал его сюда, как шалуна, для хорошего направления и платит за его содержание; но мальчик оказывается отличным учеником: не шалит больше других, прилежно учится и уже просит крещения: «товарищи неблагоприятно относятся к его язычеству», — говорит. Не то что Фукуба, внук придворного поэта; тот ленился, не хотел ходить в Церковь; никакими убеждениями невозможно было сделать его прилежным, так что учителя отказались и спрашивать его; наконец проворовался — почему и отослан домой.

О. Симеон пишет, что в Кёото слушателей вероучения семь человек, в Оцу пять. Пишет еще: «Недавно поселился в Кёото Окамото Риуноске, бывший полковником (видавшийся здесь, в Токио, со мной). Он получил от Правительства особенное поручение — исследовать вероучения, церковные организации и законы главнейших религий на свете, и в особенности отношения их к государству. Он, в сопровождении двух помощников, поедет за границу в конце следующего месяца: в Китай, Германию, Италию и Англию. Но прежде чем приступить к исследованию заграничных религий, он старается ознакомиться с религиями буддизма и синтуизма в Отечестве, для чего живет в Кёото», и так далее. О. Семен имел с ним несколько свиданий, объяснял православие, дал книги, которые тот с интересом читает. Просит о. Симеон снабдить его на дорогу нашими христианскими книгами: Догматическим Богословием, Сравнительным, Каноникой и прочими. Конечно, пошлем все, что нужно и можем.

О. Николай Сакураи прислал огромную тетрадь: описание путешествия по Церквам его прихода о. архимандрита Сергия вместе с ним; я прочитал пять листов (мельчайшего письма) с начала и столько же в конце: ничего нового после своевременных извещений самого о. Сергия. Отдал для напечатания в «Сейкёо–Симпо», куда и предназначал о. Сакураи, но где также в полном составе едва ли появится: больно уж скучно читать беспрестанные повторения одинаковых процессов: в каком часу выехали, когда, в каком именно часу и сколько минут приехали, когда ели, и даже иногда, что ели, и подобное.

9/21 декабря 1898. Среда.

Утром поехал в Иокохаму, чтобы взять вексель для отсылки о. Феодору Быстрову семьсот рублей на гробные покровы, облачения и прочее для Миссии. В первый раз пришлось быть в Русско–китайском банке; за семьсот рублей взяли по нынешнему курсу 726 ен 25 сен. Но как–то странно ошиблись в счете на десять ен, потом сами замяли, — «мол, старые кинсацу, прилипают» (должно быть, китаец, считавший после меня и чиновника, хотел стянуть десять ен, или что–то в этом роде: вообще, предупреждение — не переходить сюда из Hong Kong and Shanchai Bank, где в счете никогда не ошибались).

Николай Абе из Яманаси хвалится успехом там (в Коофу); в феврале попросит священника туда крестить (хорош успех, когда там с августа!). Просит принять одну девочку в школу. Это ладно; когда ребенок в школе, сердца родителей тут же, близ храма и престола Божия.

Двое язычников: из Мёохоодзимура, близ Касивазаки, и из Сендая, пишут, просятся сюда в школу. Написано о них Илье Танака в Касивазаки и о. Петру Сасагава в Сендай: научить вере и приготовить к поступлению — одного в Катихизаторскую школу, другого в Семинарию, если окажутся годными.

10/22 декабря 1898. Четверг.

Утром был на экзамене в женской школе; маленькие отвечали по Закону Божию, как всегда, превосходно. Всех учениц восемьдесят одна.

О. архимандрит Сергий принес для прочтения письмо епископа Антония (Храповицкого), ректора Казанской духовной Академии, в котором изложено завещание недавно умершего епископа Михаила (Грибановского). Главная мысль завещания: «установить Церковь на канонических началах», — Но теперь Церковь разве сдвинута с оных? Если да, то как остается православною? Нет, твердо стоит она, непоколебимая даже для «адских врат». — Разумеют они, молодые мечтатели–пессимисты, вероятно, возвращение к патриаршеству. Но это невозможно и не нужно. Будто патриаршество — канонизм? Но его не было при Апостолах и в первые три века. Явилось оно как необходимое, но не как непреложное — иначе не позволили ли бы Восточные Патриархи учреждение у нас Святейшего Синода. И Синод был, действительно, своевременно учрежден. Одного лица было недостаточно для управления всею Церковью. Не сошлются ли на Папу? Но там не Папа управляет, а целая система; и попробовал бы Папа не подчиниться этой системе, его бы тотчас в папах не оказалось. У нас при царе Алексее и Никоне разве система была? И Никон разве хорош был? В отношении к царю он, положим, и может быть оправдан, хотя с натяжками, в отношении же к Церкви никак. И разве желательно повторение подобного самодурства, соединенного с расстройством Церкви? Потому Петр был мудр, позаботившись об уничтожении единоличности в общем управлении всей Церкви. — Но ныне пришло время продолжить преобразование в церковном управлении, нисколько не нарушая канонов. Как? Господь знает, как! Но нынешнего Синода недостаточно для доброго управления Церкви, — это очевидно.

Истинная Христова Церковь должна радеть о просвещении язычников христианством; но кто же в Синоде озабочен этим? Никто; а идет это дело плохо. Православная Церковь должна простереть руку тянущимся к ней старокатоликам и лучшей части протестантов, — но кто же болеет этим? Один генерал Киреев. Церковь должна усилить учительство в виду удушающего невежества и суеверия народа, но Духовного учебного комитета разве достаточно для этого? — Итак, что же делать? По–моему, созвать Собор всех православных российских епископов и определить на нем:

1. Синод сделать состоящим не из переменных епископов, а из постоянных членов. Куда епископам епархий заседать в Синоде, когда у них полон воз собственных дел?.. Оттого и епархии терпят от недосмотра, и вся Церковь от недогляда. Не смущаться тем, что епископы — члены Синода — не будут именоваться по епархиям, которых у них не будет. Вот этот–то лже–канон можно и побоку.

2. Епископы — члены Синода — должны быть избраны всею Церковью и должны быть для сего мудрейшие между ними, замеченные, как мудрые администраторы. Цвет ума, силы, деятельности должны встать во главе Церкви. Царь, разумеется, с радостью все это позволит, — нужно только разумно представить ему это. Какой же у нас царь был против Церкви или не позволял что доброе в Церкви?

3. Прилично быть столичному митрополиту председателем Синода; но тогда у него должно быть три викария для ведения епархиальных дел, чтобы от занятия его синодальными делами не было ущерба его епархии.

4. Общее заседание всех членов Синода для вершения особенно важных дел должно быть в определенные дни. Но —

5. Двенадцать членов Синода должны быть разделены, по крайней мере, на четыре части; 1. три члена для ведения текущих дел Русской Церкви, 2. три — для ведения миссионерства внутреннего — среди раскольников, инославных и буддистов, и магометан в пределах России, 3. три — для управления миссионерством заграничным — среди католиков, старо–католиков и протестантов в Европе и Америке, и язычников в Азии и прочих, 4. три — для ведения просветительной части среди православных (того, чем теперь заведует духовное учебное управление). — Должны быть четыре присутственных места и канцелярии с нужным только числом чиновников. Члены Синода должны почасту отлучаться осматривать на месте свои части.

Хоть бы в этом роде. Против канонов — ничего, а улучшение было бы значительное.

11/23 декабря 1898. Пятница.

На целый вечер расстроил разговор, во время прогулки в шестом часу, с этим хихикачем, о. архимандритом Сергием. Рабский поклонник своего учителя епископа Антония Храповицкого; так же, как сей, хихикает над всем церковным управлением и хает его, понося всех нынешних высших русских иерархов.

Утром был на экзамене в Семинарии. Третий класс, восемнадцать учеников, отвечал по Гражданской истории плохо; учитель Андрей Минамото — кандидат Петербургской Академии — знает историю не лучше учеников. Сделал ему выговор при всех за плохое преподавание. Седьмой класс, десять учеников, по Канонике, у Марка Сайкайси, отвечал удовлетворительно.

Филипп Узава, чрез о. Феодора Мидзуно, отлучавшегося в Кабусато на погребение умершего христианина, просит отменить сделанное на днях распоряжение, чтобы Сократ Хираяма перешел к нему, в Кабусато, помогать по школе: он, Узава, уже пригласил для сего односельца Игнатия Ито и совершенно доволен им как способным преподавателем и единомысленным с ним по делам Церкви, чего он не надеется от Хираяма. О. Мидзуно говорит, что таково мнение и желание соседних катихизаторов Хонда и Канасунги, бывших на погребении. Сам о. Мидзуно тоже ходатайствует о сем. Потому написано к Хираяма, чтобы он оставался в Савара и заботился о привитии там христианства и к Узава, что Игнатий Ито утверждается помощником ему и дается ему от Миссии четыре ены в месяц. Кстати, и Хираяма уже успел написать о. Феодору в ответ на недавнее распоряжение, что он надеется иметь успех по проповеди в Савара, — к Узава же не желает.

12/24 декабря 1898. Суббота.

Утром на экзамене в Женской школе. По Закону Божию старшие отлично толковали Евангелие от Матфея; следующие за ними бойко отвечали по Церковной истории. Вообще, девочки преприлежно учатся; тринадцати–четырнадцатилетние сегодня по географии на память нарисовали Аравию и Азиатскую Турцию с частию сопредельных стран так верно и подробно, — даже раскрасили, — что я удивился.

— Вероятно, наперед было сказано им, что заставят нарисовать это, и они дома приготовились? — спрашивал Надежду Такахаси, учительницу.

— Что Вы! Нет! — удивилась она вопросу.

— Так ужели они все, что прошли, могут так же удачно начертить?

— Без всякого сомнения.

Закончилось экзаменом по гимнастике; и здесь тоже все до единой преотчетливо делали все, что преподано было им.

Вернувшись домой в половине первого часа и пообедавши, принялся с Давидом за чтение писем: тут мало утешительного. Отовсюду, что слушателей учения почти нет, или совсем нет.

О. Роман Циба, вернувшись из Симооса, рассказал: исповедников было весьма мало; крещений ни одного; у Антония Обата еще есть несколько слушателей, у Тихона Сугияма — ни одного, и вообще сей последний ровно ничего не делает, кроме того, что живет и воспитывает детей на миссийское содержание. Беда с такими бессовестными! Много лет состоит на службе Церкви и уже чрез это сделался несколько почтенным. Но почти всегда ничего не делал, а в конце и совсем ничего. Выгнать же со службы — все равно, что послать на улицу просить милостыню, или обречь на голодную смерть, а у него куча детей! Вот и мучаешься: жаль церковных денег, но жаль и людей, и не знаешь, что делать. Пошлю выговор и угрозу, да ведь не впервой, — с гуся вода! Придется перевести куда–нибудь, где больше христиан, пусть хоть хранит их: а в Кицуока, где он ныне, всего один дом, да старый, который без него стоял и без него будет стоять.

13/25 декабря 1898. Воскресенье.

Светлый и холодный зимний день. Причастников за Литургией было больших человек тридцать. После Литургии о. Павел Савабе пришел взять антиминс, чтобы отправиться на праздники в Сиракава; сосуды там есть. Взял также на дорогу и на нужды шесть ен.

Так как занятия переводом мы с Накаем до после праздников прекратили (закончили переводом канонов Святому Апостолу Петру и Павлу), то вечером я переводил расписки к Отчету.

14/26 декабря 1898. Понедельник.

Утром на экзамене в Семинарии: в шестом классе восемь учеников толковали Библии первую книгу, у учителя Минамото, плоховато: ученики Катихизаторской школы по Основному Богословию отвечали еще хуже: а ученики третьего класса Семинарии, у Пантелеймона Сато, под предлогом, что учат по–русски, прошли Церковной истории всего листиков тридцать, но отвечали все, за исключением первого ученика, по–японски. Сказал я Сато, чтобы вперед спрашивал у них ответы по–японски и вместе с этим задавал уроки настоящих размеров.

После полдня — с часу — экзамен по гимнастике в Семинарии; первый разряд, человек двенадцать, удивили своим искусством: горизонтально лежать на воздухе, держась лишь руками за железную палку, перекувыркиваются на воздухе, колесом вертятся на железной палке и подобное. Все ученики аплодировали их штукам. Но есть и совсем не занимающиеся гимнастикой, под предлогом слабости, в сущности по лености, что жаль.

С двух часов — чтение списков в Женской школе.

С шести просмотр списков Семинарии и Катихизаторской школы, составленных сегодня преподавателями. Иоанн Сенума, коочёо Семинарии, и о. Феодор Мидзуно, коочёо Катихизаторской школы и Певческой, принесли списки. Рассуждали до половины восьмого, разделили на разряды. В Семинарии ныне всего семьдесят учеников во всех классах, и из тех человек пять больны, — вероятно, скоро выбудут. Таких, что следовало бы исключить по лености, или по дурному поведению, нет. В Катихизаторской школе девять учеников; из них четыре почти ни к чему не годны, по слабости способностей и старости. Но потерпим и сих: авось, из них выйдут проповедники хоть для деревень: поведения все хорошего. Но Причетническая, или Певческая, школа ныне совсем в отсутствии: два ученика есть, но всегда больны, так что совет учителей решил отослать их домой безвозвратно. В Церкви пономарскую должность пусть отселе исполняют семинаристы, начиная с седьмого класса.

15/27 декабря 1898. Вторник.

В девять утра было чтение списков в Семинарии и Катихизаторской школе.

Целый день — перевод расписок и чтение церковных писем. Из Накацу Матфей Юкава пишет, что в пяти ри от Накацу открывается очень хорошее место для проповеди: его пригласили, слушали с усердием, просят опять, и даже снабжают дорожными деньгами. Он обещал. Написал я ему тотчас же, чтобы в точности исполнил свое обещание, не упускал слушателей по нерадению. Послал христианских брошюр для раздачи новым слушателям.

Из Асикага и Микурия Яков Мацудаира пишет, между прочим, что убедил десять домов в Микурия посадить по два отводка дерева «кири» в пользу Церкви. — Скоро Церковь дождется дохода, и много его будет!

Из Мориока Фома Михора пишет, что Церковь оживляется: восстановлены женские религиозные собрания, есть новые слушатели. Конечно, если он будет здоров и не ослабеет духом, Церковь будет оживлена; прежний же катихизатор там и нынешний его сотрудник — Петр Такахаси — мертвец духом.

16/28 декабря 1898. Среда.

Перевод и приведение в порядок расписок к отчетам.

Катихизатор Исайя Мидзусима еще брошюру, уже четвертую, своего сочинения принес — «Гиваку–но бенкай». Просил он молитвенник на русском: такого не оказалось, а дал напечатанный гражданским шрифтом; просил еще «Осиено кагами» на русском, то есть «Зеркало Православного Исповедания» Святого Димитрия Ростовского; дал из Основной библиотеки. Подарил ему из Запасной библиотеки Псалтирь Святого Ефрема Сирина: просил он еще какую–нибудь религиозную книгу на французском: на это я посоветовал ему «за двумя зайцами не гнаться вдруг». Пусть сначала хорошенько овладеет русским языком, чтобы пользоваться Святыми Отцами и прочим на русском для материала своих сочинений. Потом может один за другим основательно изучить и другие языки, которых он начал изучать уже много, даже еврейский. Он обещал последовать сему совету. Дал ему десять ен от себя, как награду, за труды по сочинению религиозных брошюр.

В Семинарию языческий мальчик, Андо, пятнадцати лет, богатых родителей, определен был с именем шалуна. Оказывается очень скромным и добрым мальчиком; ведет себя совсем как христианин и просит крещения, говоря, что родители позволяют ему это. Завтра отправляется домой, в Кадзуса, на праздники, и три раза сегодня приходил то прощаться, то религиозных книг просить, то крестика на шею, который, наконец, и выпросил. Крещение же обещано ему перед Пасхой.

12/29 декабря 1898. Четверг.

Расчетный день за месяц, — раньше обыкновенного, пред Новым годом.

Учащиеся исповедывались: мужские школы и у отцов Романа Циба, и Феодора Мидзуно, женская у о. Павла Сато.

О. Алексей Савабе был; жалуется, что Иоцуя в упадке — самая лучшая часть прихода его. Еще бы! После его пристрастных поступков с катихизаторами и отнятия их у христиан без всякой причины, кроме той, что они ему не нравятся! — Говорит, что отец его, о. Павел, в Сиракава еще не уехал, а пребывает в Коодзимаци, тогда как хотел до праздников совершить требы у христиан. Так всегда у людей, подчиняющихся не резону, а своему минутному «хочу» и «не хочу».

Внушал Павлу Ямада, молодому писателю в наши журналы, собрать православных учеников гимназий, университета и других заведений, чтобы по воскресеньям давать им религиозное научение. Я сам буду преподавать им на первый раз Догматику и Священную историю. Второй раз уже побуждаю его принять на себя это дело. Больше решительно некому предложить это столь нужное дело. Обещал он собрать сведения, сколько наберется таких учеников в Токио, потом с каждым из них поговорить, убедить ходить на уроки, присматривать затем, чтобы они действительно ходили. Дай Бог устроиться сему делу!

18/30 декабря 1898. Пятница.

Иностранцам нравится наше церковное пение и вообще богослужение, и они часто посещают наш храм; иногда спрашивают наперед, когда у нас богослужение, на что им и отвечается. Но вчера я поставлен был в затруднение сделать сие последнее: получил записку из «Imperial Hotel» от персоны, ни имени, ни фамилии которой не было прочесть никакой возможности, даже не мог я догадаться, lady или gentleman, спрашивая о времени наших праздничных Рождественских богослужений. Послано спросить у посланницы, не может ли она дешифрировать подпись; к счастью, могла, — дала имя одной американской Miss, которой и отвечено.

Вечером была всенощная, за которой были все учащиеся, готовящиеся завтра приобщиться Святых Тайн. Пели ученицы, стоя на клиросе, так как их очередь.

Вчера и сегодня поставлены у всех наших ворот «кадо–мацу». Пред главными миссийскими воротами ныне в первый раз, — доселе строилась зеленая арка пред крыльцом главного дома, которая ныне отменена.

19/31 декабря 1898. Суббота.

В семь часов утра позвонили к Обедне; когда собрались все учащиеся, прочтены были о. Романом Циба утренняя молитва и Правило ко Причащению, вслед за чем начались Часы. Подходили к Святой Чаше в полном порядке сначала певчие, потом остальные: было и несколько причастников из города. Литургию совершали три священника: о. Павел Сато, о. Роман Циба и о. Феодор Мидзуно; пели оба хора.

День окончательных расчетов, уборки и приготовления к празднику.

Вечером обычная предвоскресная всенощная. Так как в Причетнической школе ныне учеников нет, то пономарить в Церкви стали семинаристы. Да и нужно им знать порядок сей службы. Семинарист Павел Ёсида, прежде бывший в Причетнической школе, ныне отлично служит. Теперь явился в алтарь Никон Мацуда, первый ученик седьмого курса, чтобы перенять от него дело; понявши в три–четыре богослужения, он передаст следующему и так далее, так что вся семинария будет участвовать в сем служении. С нового года начать это сказано было им, и начинают.

20 декабря 1898/1 января 1899. Воскресенье.

С девяти часов Литургия. С начала службы, кроме учащихся, почти никого не было; потом собралось довольно много христиан, порядочно и язычников; из христиан — женщин было совсем мало.

После Литургии — молебен. Положительно необходимо добыть человека с громким голосом для диаконства. Нынешний первый диакон — Стефан Кугимия, говорит эктении так, что вот я, стоя на облачальном месте, в трех шагах позади его, ни слова не понял сегодня из его говорения. И мог бы громче, да поди вдолби ему, коли он глуп, как дерево! В Церкви половина язычников, — как бы хорошо было и им слышать, о чем здесь молятся! И перевод ныне такой простой и понятный. — Но где взять с громким голосом? Я не вижу никого. Попытаюсь, нельзя ли со временем сделать диаконом Федора Янсена: у него басик; нужно испытать его в чтении. Кстати, и всему седьмому курсу нужно изучить должность чтеца. Сказать им, чтобы чередовались в чтении на клиросе; а Павел Окамото, нынешний чтец, пусть руководит их.

После Обедни обычные поздравления служащих Церкви. Потом певчие пропели «икутоси–мо», за что получили на «кваси», — то же, только меньше, и все учащиеся.

Часов в шесть вечера пришла учительница Надежда Такахаси получить на «кваси» трем девочкам певчим, бывшим сегодня нарядными по своей кухне, и потому не певшим у меня. Отдав ей по тридцать сен на каждую, я спросил:

— В каком состоянии ныне сердце твое относительно Елены Сенума? Все так же злобится?

— Нет никакой злобы.

— Отчего же ты не повидалась с ней, когда она была у Анны–старухи, где была в то время и Елисавета Котама?

— Меня не уведомили, что она пришла; а ко мне потом она не зашла.

— Вероятно, думала, что ты не примешь ее; не захотела, чтобы над нею еще больше смеялись ученицы. А они действительно смеются. Это я сам видел. Когда она подходила к причастию, когда говела, готовясь к родам, три–четыре ученицы засмеялись, — это мне бросилось в глаза…

— Я никогда не говорила ученицам дурно про нее и не учила их смеяться.

— Прямо, может, и не говорила, но поступками внушала, когда, например, пропеть в венчание отпустила немногих и наиболее плохих певчих. Когда, после брака, Елена не могла из–за тебя сделать, вместе с новобрачным, обычного визита начальнице школы и учительницам, — и тому подобное.

Надежда морщилась и морщилась, да как расплакалась, и унять нельзя! Больше полчаса проплакала. Я сначала даже не понял из–за чего.

— Что за причина? О чем печаль? С Еленой, если уже помирилась, так эта печаль прошла. Что еще?

Но тщетно вопрошал. Она измочила слезами весь платок, спрятала его, вытащила из другого рукава много бумаги, наплакала и ее, и еле–еле я, наконец, понял, что это у нее слезы раскаяния о приключившемся искушении. Действительно, мы с нею опять порешили (как я прежде толковал им), что это диавол посеял и утвердил на столь долгое время вражду между нею и Еленой. Но, слава Богу, что ныне кознь его разрушена! Да не будет вперед такого падения! Если и сердится, то «пусть не зайдет солнце во гневе», по Апостолу. Толковал я ей, сколько она может причинить страданий бедным детям ученицам, если не станет обуздывать себя при каждом порыве гнева…

Потом внушал ей, чтобы вместе с Еленой Котама подробно расспросили Анну обо всей ее жизни и все записали бы, чтобы, по смерти ее, издать ее биографию в назидание последующим начальницам женской школы и всем христианкам, да и христианам. Редкий пример своего долга являет она, и редки такие люди, а без них и дело не делалось бы, и потому нужно желать и молить Бога, чтобы их было больше. В один из светлых и тихих дней, во время праздников, пусть будет снята ее фотография вместе со всею школою. Она может сидеть на своей (очевидно, предсмертной) постели, за нею учительницы, вокруг нее возможно теснее ученицы, — маленькие прильнувши к ней, чтобы видна была истинно мать всех детей в школе. Еще бы не мать! Еле дышит, встать не может, по ночам нестерпимо мучается, а войдешь к ней — мелюзка девчонки с своими расходными книжками вокруг нее, «что которой нужно и на сколько копеек расход решает», и тому подобное: все расходы, расписки, официальные школьные письма пишет сама, все распоряжения по школе делает сама… Могла бы успокоиться. Сын, главный врач оосакского большого госпиталя, зовет к себе; пеняет, что не идет; там и внуки, и внучки. Но личное дело у нее — ничто в сравнении с ее служением людям — своим возлюбленным ученицам, которые за то и любят же ее, истинно, как родную мать.

Надежда говорила, что у них уже расспрошено и подробно записано все об Анне. О снятии фотографии обещалась похлопотать. Ушла успокоенная. Я обещал сказать Сенума, чтобы Елена пришла к ней с визитом; а она ласково примет ее и пройдет с нею по школе, что достаточно будет, чтобы ученицы перестали дурно думать об Елене.

О. Симеон Мии в поздравительном письме пишет, что Окамото Риуноске благодарит за книги, посланные ему, шлет мне, в ответ, свои сочинения «извиняясь, что доселе держался такого взгляда, какой изложен в них». Уверяет Окамото, что «будет действовать в пользу православия, будет стараться разрушать предрассудки и неверные мнения о нем, распространенные ныне в обществе и отчасти в правительственном кругу». «Из его разговоров можно видеть, — пишет дальше о. Семен, — что он прекрасно сознает недостатки протестантства и католичества. Он говорит, что протестантство не имеет важного значения, как религия, и притом субъективный его индивидуализм крайне вреден для будущности нашего отечественного строя и для неприкосновенности Императорской преемственной династии. А что касается католичества, то многовековая история свидетельствует о многочисленных дурных последствиях его системы: таковы папизм, безнравственность духовенства и тому подобное. Значит, из трех христианских исповеданий он признает превосходство православия», и так далее. И все–таки мало толка! Христианство — дойная корова для государства. А что оно — Божие учение, путь к вечной жизни, об этом и мысли нет!

21 декабря 1898/2 января 1899. Понедельник.

Утром написал Ивану Акимовичу Сенума, что Надежда Такахаси горячо желает восстановить дружеские отношения с его женой Еленой, кается, что так долго была в разладе и прочее, что поэтому я обещал ей посоветовать ему — Ивану Акимовичу — с женой сделать визит в Женскую школу и в особенности в комнату Надежды, где они — Надежда с Еленой — любезно поговорили бы и потом прошли бы вместе по школе между ученицами, чтобы все видели, что разлад прекратился, любовь и мир восстановлены. Итак, пусть сделает это, и пусть навсегда прекратится вражда и ссора в месте, откуда должно исходить учение только о мире и любви.

Написал потом о. Семену Мии, в ответ на его приветствие, и об Окамото, — о поверхностности сего исследования вер: все только о государстве, — что полезно ему, — буддизм, или христианство, или еще что; дойную корову из христианства хотят сделать и глоток молока от нее получить только для подкрепления на час; а вечной пользы веры — для спасения души знать не хотят, и так далее. Советовал Окамото взять поглубже, если может…

Анна Кванно прислала учительницу Евфимию с подарком от ее внучки Марфы и ее мужа доктора, которые из Оосака приехали навестить ее, и просила принять их и поговорить доктору о вере. Принял. Доктор оказывается молодым красавцем, под стать внучке Марфе. Стал я говорить ему о христианской вере, и вдруг открывается, что он был христианином — протестантом, но лет десять назад бросил христианство, убежденный родственником, ревностным буддистом, в истинности буддийства. Видно, что не знал ни христианства, ни буддийства доселе. Убеждал я его отныне познать Христа и Бога; обещал снабдить книгами, при отъезде его. Кажется, будет со временем православным христианином.

После полдня сделал визиты: американскому епископу McKim’y, американскому епископальному миссионеру Gardner’y, дочка которого проводила потом к епископу Шершевскому. Сей последний — замечательная личность. Родом — русский еврей, из Литвы; двадцати двух лет, в 1852 году, эмигрировал из России, сделался протестантом, миссионером, епископом в Китае: хорошо там потрудился, перевел Библию на мандаринский китайский язык, экземпляр которой и мне подарил еще в 1875 году, когда посетил меня здесь, на Суругадае. Солнечный удар в Китае сделал его паралитиком, но он не потерял духа; живя в Америке, перевел вновь Новый Завет на китайский язык; для отпечатания его прибыл в Токио. И Новый Завет напечатал; экземпляр его прислал ко мне, и мы с Накаем постоянно, при нужде, справляемся с ним; это, действительно, лучший из китайских переводов Нового Завета. Ныне трудится над изданием Ветхого Завета, который переведен им с еврейского. Текст сего последнего я и нашел сегодня перед ним на столе. Сидит в кресле, руками владеет не свободно, языком тоже, хотя можно понять все, что он говорит. Наружностью настоящий раввин, седой, весьма почтенный, с окладистой бородой. Перевод пишет посредством пишущей машины; ударять по клавишам может, писать же слова, или иероглифы не в состоянии. Переписчик потом, с его помощию, начертывает китайскими письменами. Удивительно хорошо знает китайский язык, если правда, что в Америке у него помощников из китайцев не было, а сам он один делал свой перевод, ныне столь уважаемый нами. Обрадовался моему искреннему участию в его деле, показывал все свои рукописи. Да поможет Господь старцу окончить его издание Ветхого Завета! Видимо, боголюбезный старец! Японский секретарь его женат на нашей христианке, бывшей учительнице в Женской школе, Лидии Оота, и живут они мирно, содержат тот и другая свою веру беспрепятственно друг от друга. Лидия как–то приводила сюда своего мужа; мне он очень понравился.

Был еще сегодня у английского епископа Awdry. На шее крест, ноги как у паука; но вообще очень любезны, он и жена. И какую сеть раскинули они — епископалы по всей Японии! Христиан вдвое меньше, чем у нас, а духовенства–то! Пять епископов, миссионеров больше пятидесяти; японского духовенства тоже пятьдесят человек, как сообщал сегодня Awdry, катихизаторов должно быть и числа несть.

— Скоро перейду в новопостроенный дом, — говорит Awdry. — Он у меня построен в японском стиле, так как предназначается для епископа из японцев, которого мы скоро надеемся иметь.

Вот как! И епископ из японцев! С ним, конечно, будет выдвинута фаланга японских священников: «Мол, вот японская национальная Церковь!». Ну а аглицкие и американские епископалы и бесчисленные миссионеры разве из–за их плеча не будут видны? Ох, не ошибитесь, друзья!

Японцев обмануть трудно, разве уж они будут слишком материальны и политикальны.

22 декабря 1898/3 января 1899. Вторник.

Утром Елисавета Котама и Надежда Такахаси были посоветоваться насчет фотографии Анны Кванно, о которой третьего дня говорил Надежде, Сказал им снять три: Анну среди учениц, одну ее в том виде, как она ныне сидит на одре болезни (не переставая управлять школой), — с сиделкой за ней, и группу всех учащих и учащихся ныне в школе. Так и сделали. День был сегодня ясный и теплый; фотография, вероятно, вышла хорошо.

Целый день занимался переводом расписок к отчетам. Поздравителей почти никого не было.

23 декабря 1898/4 января 1899. Среда.

Между сегодняшними посетителями был, как значится на карточке: «The Rev. Charles F. Sweet, professor of Dogmatic Theology in Trinity Divinity School, Tsukiji», встреченный мною третьего дня у Rev. King в английской епископальной Миссии, — американский епископальный миссионер и priest, воспитанник Королевского университета, служивший потом пять лет начальником духовной школы в своем епископате, четыре месяца тому назад прибывший сюда. Почтительно поцеловал у меня руку, изъяснился, что рад познакомиться и так далее. Начался обычный пустой визитационный разговор, перешедший мало–помалу в серьезный.

— Вы, епископалы, — говорил я, — находите и в нашей Церкви будто бы повреждения и такие пункты учения, которые, по–вашему, следовало бы отбросить. Но что же? Скажите. Ни единым догматом, ни единой чертой в догмате мы не можем поступиться, так как все, что мы содержим, до йоты, — Божие учение. Божии мысли и внушения, данные роду человеческому для спасения. На второстепенные предметы в области религии, на религиозные обычаи и обряды, например, мы не настаиваем. Вы можете иметь ваши Церкви, по–нынешнему, без иконостасов, можете употреблять при богослужении органы и прочее подобное. Но в главном, в догматах, вы должны восполнить то, что утеряли, не мы бросить то, что крепко держим, — иначе мы никогда не можем соединиться.

— Что восполнить? — спрашивает.

— Возьмите, для примера, хоть учение о таинствах. У нас семь таинств, у вас два. Положим, ныне у вас принято учить, что и у вас семь таинств, только два более важные, а остальные пять не столь важные.

Какая путаница в понятиях! Вы благодать Божию, точно воду, стаканами хотите распределять, — туда, мол, большой стакан, сюда малый. Не то у нас: совершенно ясное и определенное понятие: благодать, сообщаемая чрез таинства — единая неделимая непосредственная сила и помощь Божия, непременно ниспосылаемая и действующая, только у недостойных к осуждению их («суд себе яст и пиет, не рассуждая, тела Господня…» [1 Кор. 11: 29]), а у достойных к спасению их и чрез них других. В этом смысле таинство резко отличается от обряда. У нас на крещенье будет водосвящение: с верою пьющий воду может исцелиться от болезни, как исцелялись от главотяжей и тени Апостольских [Деян. 19: 12]; неверующий же не получит никакой благодати от воды; она и не будет даруема пьющему святую воду, как простую. В таинстве же благодать непременно присутствует и даруется, почему и осуждение изречено пренебрегающему сим даром. — Итак, восполните учение о седьми таинствах…

— И у нас благодать сообщается во всех семи таинствах: только крещение и евхаристию мы называем более важными потому, что они всем нужны для спасения, тогда как прочие таинства не всеобщи.

— Таинство священства вы называете не всеобщим, стало быть не столь важным; но без священства разве может быть совершаема евхаристия? Не в основании ли оно самых всеобщих, и стало быть самое ли важное? — И так далее. Разговор длился более часа. В продолжение его Свит вытащил платок и стал утирать слезы, причем говорил:

— Скажи мне, православный священник или епископ, что я не имею благодати священства, я завтра же приду к Вам и попрошу принять меня. Один из моих друзей в Америке ушел в католичество, но я удержался именно потому, что твердо убежден, что я настоящий священник; потеряй я это убеждение, я сейчас же перейду к вам.

Я удержался обратить к нему прямой зов. Если Богу угодно, благодать призовет его. Приди он завтра и скажи: примите меня в лоно вашей Церкви, конечно, я тотчас же сделаю это. Но воспользоваться тем, что человек расчувствовался, и тотчас накинуть на него сеть, — как–то уж слишком по–католически, претит душе, стало быть, не по–Божьи.

Но как же ужасно и как жалко должно быть состояние душевное преподавать догматы без твердой уверенности в истинности, даже в ясности их! Потому что сегодня, как ни изворачивался Mr. Sweet, а изъяснялся весьма туманно и запутанно. То ли дело свет православия, и как радостно быть православным миссионером!

С шести часов была всенощная. Пели оба хора. Служил о. Роман.

24 декабря 1898/5 января 1899. Четверг.

С восьми часов — Часы, вечерня и Литургия Василия Великого.

Кончилось в одиннадцать часов. Служил о. Роман с диаконом Яковом Мацуда, и путали в начале: не стали пред вынесенным Евангелием, а ушли в алтарь, не окадили Евангелия и Церкви на 1–м Часе и тому подобное. Вперед более ясно растолковать порядок службы наперед. Пели оба хора, и очень хорошо. На величание в конце, пред иконой Рождества Христова, вышли все: я в мантии, священники в ризах: пели тропарь и кондак оба хора совокупно.

На всенощную, с шести часов вечера, собралось в Собор много иностранцев и иностранок, должно быть, с Bishop Awdry во главе, потому что он три раза спрашивал, с какого часу у нас Eve–service; у меня при моем визите ему второго числа, у посланницы, которая вчера о том же спросила меня для ответа ему, и сегодня опять у меня запиской. Когда я входил в Собор в начале трезвона, то видел в Соборе по правую руку многих дам, коленопреклоненных, в молитвенном положении; в стороне высилось несколько фигур мужчин, но я, при взгляде мельком, не рассмотрел, кто.

Наших христиан утром почти ровно никого не было, кроме учащихся. Вечером очень мало, так что совестно пред инославными. Пели изрядно, особенно правый хор. Торжественней всего «Дева днесь» после первого Часа, когда оба хора сходятся посреди Церкви и поют медленно и важно.

[Пропуск в оригинале]

…шею радостию; ученицы окружили Елену, были весьма ласковы к ней, провожали. Словом, скандал вражды совершенно прекратился, и все этому рады и счастливы. Слава Богу!

Говорил еще Сенума, что Илья Косуги, брат о. Павла Косуги, когда–то враждебно оставивший Семинарию, пред самым окончанием оной, усиленно просится на церковную службу. Указал я ему единственный путь к сему: пусть за него попросит и поручится его брат священник; после чего пусть Илья поступит в Катихизаторскую школу для повторения догматики и прочих самых необходимых для катихизатора богословских наук. Если он поспешит сделать это, то, при его способностях и развитии, быть может, к следующим каникулам будет в состоянии выдержать экзамен на катихизатора.

26 декабря 1898/7 января 1899. Суббота.

С восьми часов Литургия, отслуженная с о. Феодором Мидзуно; приобщено много детей.

Поздравление Церкви Коодзимаци; пели сначала певчие, потом дети воскресной школы; первые четыреголосно, вторые просто, те и другие стройно; о. Алексей Савабе был в эпитрахили с крестом; потом пропели у о. архимандрита Сергия; затем угощены все, по обычаю, и дано певчим на гостинцы.

В полдень мы с о. Сергием позавтракали и отправились с поздравлениями: здесь — к профессору Рафаилу Густавовичу Кёберу, от него в Иокохаму — в четыре дома существующих там русских.

О. архимандрит Сергий остался в Иокохаме служить, вместе с о. Сергием Глебовым, всенощную у военного агента генерала Николая Ивановича Янжула, жена которого, по болезни, не могла быть в праздник в Церкви. Я поспешил домой и приехал уже в начале всенощной у нас, в Соборе.

27 декабря 1898/8 января 1899. Воскресенье.

В девять часов обычная Литургия: служило со мной три священника; народу к концу собралось довольно много. После службы — угощение чаем и кваси старост церковных. С часу чтение писем; было: поздравительных — семнадцать телеграмм, семьдесят девять почтовых листков (хагаки) и сорок пять писем; деловых писем тридцать: от священников — о поездке по Церквам, от катихизаторов — разные известия, например, от Кирилла Сасабе, что Феодор Курода, лучший из христиан в Миязаки, местный судья, вышел в отставку и уехал ни житье к себе на родину, в Оби, от Павла Сайто, что христиане трех мест его ведения, — Батоо, Кунасе и Янава, — сложившись, купили семьдесят цубо земли в Батоо для постройки Церкви и располагают совокупно пожертвовать четыреста ен, чтобы построить ее; от язычников: от одного из Эциго странное письмо, чтобы я не допустил введение иностранных капиталов в Японию, ныне проектируемое, что это–де будет вредно и Японии, и России: парализует торговлю последней здесь и прочее, — письмо не помешанного и не ребенка, а, должно быть, деревенского старика–мудреца; от двух других — просьбы о помощи по бедности; но одному из них, просящемуся доставлять молоко в Миссию, еще можно…

[Пропуск в оригинале]

О. Борис спрашивает, «нельзя ли одному врачу–христианину жениться на младшей сестре умершей его жены? Он уже живет–де с нею по–супружески». Как же можно!

Поздравительных с праздниками было сегодня шестьдесят пять писем и тридцать девять листков.

Год закончился всенощною, на которой мы с о. архимандритом Сергием выходили на литию и величание.