Лизу, стриженую приготовишку, взяла к себе на масленицу из пансиона тетка.

   Тетка была дальняя, малознакомая, но и то слава Богу. Лизины родители уехали на всю зиму за границу, так что очень-то в тетках разбираться не приходилось.

   Жила тетка в старом доме-особняке, давно приговоренном на слом, с большими комнатами, в которых все тряслось и звенело каждый раз, как проезжала по улице телега.

   -- Этот дом уже давно дрожит за свое существование! -- сказала тетка.

   И Лиза, замирая от страха и жалости, прислушивалась, как он дрожит.

   У тетки жилось скучно. Приходили к ней только старые дамы и говорили все про какого-то Сергея Эрастыча, у которого завелась жена с левой руки.

   Лизу при этом высылали вон из комнаты.

   -- Лизочка, душа моя, закрой двери, а сама останься с той стороны.

   А иногда и прямо:

   -- Ну-с, молодая девица, вам совершенно незачем слушать, о чем большие говорят.

   "Большие" -- магическое и таинственное слово, мука и зависть маленьких.

   А потом, когда маленькие подрастают, они оглядываются с удивлением:

   -- Где эти "большие", эти могущественные и мудрые, знающие и охраняющие какую-то великую тайну? Где они, сговорившиеся и сплотившиеся против маленьких? И где их тайна в этой простой, обычной и ясной жизни?

   У тетки было скучно.

   -- Тетя, у вас есть дети?

   -- У меня есть сын Коля. Он вечером придет.

   Лиза бродила по комнатам, слушала, как старый дом дрожит за свое существование, и ждала сына Колю.

   Когда дамы засиживались у тетки слишком долго, Лиза подымалась по лесенке в девичью.

   Там властвовала горничная Маша, тихо хандрила швея Клавдия, и прыгала канарейка в клетке над геранью, подпертой лучинками.

   Маша не любила, когда Лиза приходила в девичью.

   -- Нехорошо барышне с прислугами сидеть. Тетенька обидятся.

   Лицо у Маши отекшее, обрюзгшее, уши оттянуты огромными гранатовыми серьгами, падающими почти до плеч.

   -- Какие у вас красивые серьги! -- говорила Лиза, чтобы переменить неприятный разговор.

   -- Это мне покойный барин подарил.

   Лиза смотрит на серьги с легким отвращением. "И как ей не страшно от покойника брать!" Ей немножко жутко.

   -- Скажите, Маша, это он вам ночью принес?

   Маша вдруг неприятно краснеет и начинает трясти головой.

   -- Ночью?

   Швея Клавдия щелкает ногтем по натянутой нитке и говорит, поджимая губы:

   -- Стыдно барышням пустяки болтать. Вот Марья Петровна пойдут и тетеньке пожалятся.

   Лиза вся съеживается и отходит к последнему окошку, где живет канарейка.

   Канарейка живет хорошо и проводит время весело. То клюнет конопляные семечки, то брызнет водой, то почешет носик о кусочек извести. Жизнь кипит.

   "И чего они все на меня сердятся?" -- думает Лиза, глядя на канарейку.

   Будь она дома, она бы заплакала, а здесь нельзя.

   Поэтому она старается думать о чем-нибудь приятном.

   Самая приятная мысль за все три дня, что она живет у тетки, -- это как она будет рассказывать в пансионе Кате Ивановой и Оле Лемерт про ананасное мороженое, которое в воскресенье подавали к обеду.

   "Каждый вечер буду рассказывать. Пусть лопаются от зависти".

   Подумала еще о том, что вечером приедет "сын Коля" и будет с кем поиграть.

   Канарейка уронила из клетки конопляное семечко, Лиза полезла под стул, достала его и съела.

   Семечко оказалось очень вкусным. Тогда она вытащила боковой ящичек в клетке и, взяв щепотку конопли, убежала вниз.

   У тетки опять сидели дамы, но Лизу не прогнали. Верно, уже успели переговорить про левую жену.

   Потом пришел какой-то лысый, бородатый господин и поцеловал у тетки руку.

   -- Тетя, -- спросила Лиза шепотом, -- что это за старая обезьяна пришла?

   Тетка обиженно поджала губы:

   -- Это, Лизочка, не старая обезьяна. Это мой сын Коля.

   Лиза сначала подумала, что тетка шутит, и хотя шутка показалась ей не веселой, она все-таки из вежливости засмеялась. Но тетка посмотрела на нее очень строго, и она вся съежилась.

   Пробралась тихонько в девичью, к канарейке.

   Но в девичьей было тихо и сумеречно. Маша ушла. За печкой, сложив руки, вся прямая и плоская, тихо хандрила швея Клавдия.

   В клетке тоже было тихо. Канарейка свернулась комочком, стала серая и невидная.

   В углу, у иконы с розовым куличным цветком, чуть мигала зеленая лампадка.

   Лиза вспомнила о покойнике, который по ночам носит подарки, и тревожно затосковала.

   Швея, не шевелясь, сказала гнусавым голосом:

   -- Сумерничать пришли, барышня? А? Сумерничать? А?

   Лиза, не отвечая, вышла из комнаты.

   "Уж не убила ли швея канарейку, что она такая тихая?"

   За обедом сидел "сын Коля", и все было невкусное, а на пирожное подали компот, как в пансионе, так что и подруг подразнить нечем будет.

   После обеда Маша повезла Лизу в пансион.

   Ехали в карете, пахнувшей кожей и теткиными духами. Окошки дребезжали тревожно и печально.

   Лиза забилась в уголок, думала про канарейку, как той хорошо живется днем над кудрявой геранью, подпертой лучинками.

   Думала, что скажет ей классная дама, ведьма Марья Антоновна, думала о том, что не переписала заданного урока, и губы у нее делались горькими от тоски и страха.

   "Может быть, нехорошо, что я взяла у канарейки ее зернышки? Может быть, она без ужина спать легла?"

   Не хотелось об этом думать.

   "Вырасту большая, выйду замуж и скажу мужу: "Пожалуйста, муж, дайте мне много денег". Муж даст денег, я сейчас же куплю целый воз зернышек и отвезу канарейке, чтоб ей на всю старость хватило".

   Карета завернула в знакомые ворота.

   Лиза тихо захныкала -- так тревожно сжалось сердце.

   Приготовишки уже укладывались спать, и Лизу отправили прямо в дортуар.

   Разговаривать в дортуаре было запрещено, и Лиза молча стала раздеваться. Одеяло на соседней кровати тихо зашевелилось, повернулась темная стриженая голова с хохолком на темени.

   -- Катя Иванова! -- вся встрепенулась радостью Лиза. -- Катя Иванова.

   Она даже порозовела, так весело стало. Сейчас Катя Иванова удивится и позавидует.

   -- Катя Иванова! У тети было ананасное мороженое! Чудное!

   Катя молчала, только глаза блестели, как две пуговицы.

   -- Понимаешь, ананасное. Ты небось никогда не ела! Из настоящего ананаса!

   Стриженая голова приподнялась, блеснули острые зубки и хохолок взъерошился.

   -- Все-то ты врешь, дурища!

   И она повернулась к Лизе спиной.

   Лиза тихо разделась, сжалась комочком под одеялом, поцеловала себе руку и тихо заплакала.