Животные, киборги, пираты (?), мистики: III. Пираты?

Вслед Животному и Киборгу — Пират. Книжки Шмитта («Суша и море») и Деррида («Тварь и суверен») позволили обрисовать некоторую политическую зоотеологию модерна (капиталистической индустриалистской эпохи) — структуру исключения Животного и Бога в пользу Суверена. Между тем Шмитт в «Суше и море» много говорит о пиратстве — теме книжки Гребера «Пиратское просвещение»^[1], маргиналии к коей образует третью главку текущего текста.

III. Пираты?

Шмитт видит исток истории модерна в пиратстве. Политическая теория господства и вражды: капиталистическая индустриалистская цивилизация берет начало в том числе в пиратстве. Гребер в «Пиратском просвещении» в пиратстве видит исток истории Просвещения. Политическая теория солидарности и эгалитарности: критика капиталистической индустриальной цивилизации берет начало у пиратов. Гребер предлагает смотреть на Пирата как на фигуру того, кто уходит от закона, преступает его, т. е. подобную Богу и Животному не как Суверен, а как Преступник. Кажется, что мы нашли точный аналог-альтернативу «Суши и моря» Шмитта, тем более что Шмитт хоть мимоходом, но напрямик затрагивает тематику Гребера: «французский капитан Миссон, который около 1720 на Мадагаскаре пытался построить необыкновенное королевство гуманности». Попытаемся показать, почему альтернативы в книжке Гребера на самом деле нет.

iii.1

На волне популярности пиратов у либертарных авторов (Гребер, Уилсон) интересно было бы провести схожие исследования относительно казачества. Очевидно, что казачество — восточноевропейский аналог пиратства, это общее место: сечевые казаки как пираты, реестровые казаки как каперы, казачьи сечи/войска как пиратские республики. Притом новоевропейское пиратство и казачество формируются и функционируют в одно время и, надо полагать, в силу одних и тех же миросистемных причин: выталкивание внутренних пролетариатов за пределы формирующихся абсолютистских Империй (первая форма модерного — т. е. секулярного, капиталистического — государства), притом это выталкивание работает как один из инструментов колонизации, распространения этих Империй^[2]. (Между прочим, Шмитт в «Суше и Море» выставляет параллелью с северо- и западноевропейскими китобоями русских охотников за пушным зверем: движение и тех, и тех породили великие империи модерна: Британию на Море и Россию на Суше.^[3])

Тут интересно, что казачество аналогично пиратству может рассматриваться как реализация стратегии Исхода: не лобовой атаки на власть, не попыток захвата ее, а ухода из пространств угнетения и власти и создания альтернативных контрвластных политических пространств. Притом в случае казачества мы находим не только много более крупный, массовый, успешный пример Исхода, чем в пиратских республиках, но и нечто у пиратства отсутствующее — попытку Возврата, ответной экспансии ушедших из пространства угнетения с целью преобразования их на началах, опробованных в пространствах Исхода (великая цепь восстаний если не с казачьей основой, то с интенсивной казачьей компонентой: Болотникова — Разина — Булавина — Пугачева).

Для Толстого, скажем, казачьи общины, живущие вне- и негосударственной жизнью, были примером практичности и реализуемости его политической программы (следует уйти, совершить Исход, из систем власти и организоваться не-государственно, как это веками удавалось разным казачьим, староверческим или просто обычным крестьянским общинам).

Для этого текста интересно следующее: казачество оказывается не только много более масштабным, успешным и — имея в виду попытки Возврата, ответной экспансии в социум власти и угнетения — радикальным либертарным экспериментом, нежели пиратство, но и религиозным, православно-христианским либертарным экспериментом: православная Либертария^[4].

iii.2

Однако увлечение пиратами кажется чем-то крайне подозрительным именно с либертарной точки зрения. В «Очерках анархистской антропологии» Гребер как будто бы негодующе удивляется, как Кластру удается восхищаться «"бескомпромиссным эгалитаризмом" тех самых обществ Амазонии, которые известны использованием групповых изнасилований» — но тут же дает им интерпретацию института контравласти; это и странно, и отвратительно; таким же странным и отвратительным мне кажется и восхищение Уилсона и Гребера пиратами — убийцами, насильниками, рабовладельцами, работорговцами и пр. Характерно, что и исследуемая Гребером мадагаскарская Либертария тоже производилась в гендерной динамике, далекой от равноправия, целомудрия и пр.

Шмитт пишет про пиратов: «они убивали, жгли и грабили». Уилсон и Гребер подтверждают: да, они убивали, жгли и грабили, т. е. в конечном счете рассказывают ту же (демоническую) историю, что и он^[5]. Хотелось бы иметь иные примеры либертарных экспериментов — не пропитанные насквозь насилием. Пираты — фигура из дарвинистской, а не кропоткианской логики и образности.

Есть бесконечно более успешный и масштабный, чем пиратство и казачество, многовековой, массовый либертарный эксперимент Исхода из пространств власти и создания пространств альтернативных либертарно-эгалитарных (взаимного служения, взаимопомощи, общности труда и собственности) сообществ, которые ко всему прочему специально культивировали дискурсы и практики мирности, целомудрия, заботливости, не-насилия и преобразовывали на этих началах макросоциумы на этапах Возврата, — монашеские скиты и киновии^[6]. Но чтобы так отнестись к христианскому монашеству, либертариям в их классическом виде надо свернуть себе шею.

iii.3

Интересно, как это могло бы рифмоваться с греберовской идеей «пиратского просвещения»: критика Просвещения как идеологии модерных государств (от абсолютистских империй до тоталитарных государств) с его злодеяниями (от колониализма до лагерей смерти) должна быть пересмотрена в смысле выведения из-под этой критики её собственных оснований — либертарно-эгалитарных импульсов и ценностей. Либертарно-эгалитарное ядро Просвещения, позволяющее саму критику Просвещения, должно быть спасено. — Мысль, популярная сейчас в очень разных кругах (интересно, скажем, было бы сравнить «пиратское просвещение» с проектом «консервативного просвещения», развиваемого сейчас в России; другой пример — критика Просвещения Адорно и Хоркхаймером — критика, разумеется, не реакционная, а наоборот, так в целом марксизм можно было бы определить как критику Просвещения, верную его радикальному ядру).

Гребер считает, что критика Просвещения, европоцентризма и т. п. остается сама еще слишком европоцентристской (тоже популярная мысль): так, он считает, что Просвещение обязано своим либертарно-эгалитарным импульсом не Лондону и Парижу, а пиратско-аборигенским фронтирам европейских империй: первичные импульсы Просвещения производились от соприкосновения европейцев с не-европейцами. В таком случае мы находим здесь типично постмодерную (не «постмодернистскую») концепцию деконструкции (в аутентично дерридианском смысле) Просвещения, не как его критики, разоблачения, отбрасывания, а как пересборки на ранее угнетенном элементе (пиратстве в одном проекте, консерватизме в другом). Здесь уместно отвести критику жижекианской мысли как «постмодернистской»: она как раз оказывается аналогом «консервативного просвещения»: проектом реанимации просветительского проекта прав человека, освобождения, разума и т. п. через прямое обращение к его христианскому ядру («Кукла и карлик» и множество др. текстов Жижека)^[7]. — Почему это важно? — речь не просто о критике модерна, Просвещения и пр. — нет; речь о его критическом продолжении-преодолении.

Мне же — с опорой на разнообразную и долгую традицию (см. в частности 7 прим.) — кажется, что либертарно-эгалитарный импульс Просвещения производится секуляризацией классического (церковного, монашеского) христианства. То есть, в конечном счете, из монашеских фронтиров Римской империи^[8], из Пустыни как пространства альтернативных автономных политий. Русский антрополог в послесловии к книжке Гребера пишет, что пиратство — образец трансцивилизационного политического сообщества; монашеская Пустыня — огромное многовековое трансцивилизационное сообщество сообществ — еще только ждет исследования, подобного греберовскому.

Нам нужна десекуляризация в двойном смысле слова: 1) возвращение к исходному радикальному либертарно-эгалитарному религиозному ядру, 2) каковое невозможно без освобождения от модерного государства: ведь «секуляризация» есть переход чего-либо в распоряжение модерного государства (в ходе чего оно как таковое и производится).

iii.4

Гребер намечает методологические основы подобной работы. Предмет его исследования — мадагаскарская Либертария — могла просто-напросто никогда не существовать; в любом случае в «источниках» у нас большей частью слухи, вымыслы. Но, пишет Гребер, это неважно: важно, что сама история о Либертарии значима, вдохновляюща — и нужно осторожно исследовать ее как эффект, в сущности, неизвестных нам социальных экспериментов. Возможно, Либертария — миф, но нужно проанализировать его как продукт каких-то реальных социально-политических экспериментов. Не так важно, сколь правдивы рассказы о Либертарии, важно, как они воспринимались, их смыслы и ценности: Либертария как имагинация. Политическое действие, пишет Гребер, есть действие, оказывающее влияние на людей вне пространства непосредственного действия — отражаемое в и вдохновляющее воображение, искусство, дискурсы.

Такая методологическая установка снимает все возможные скептические возражения о исследовании монашества как либертарного эксперимента: дискурсы скитов и киновий (жития, уставы, мистико-аскетические тексты и т. п.) оказали сверхмощное влияние на воображение, искусство и дискурсы^[9]. И «религиозность» тут не помеха, как не помеха и то, что миф о монашестве, вероятно, застилает часто нерадостную его историческую фактичность.

Быть может — не как факт («Либертарии вовсе могло не существовать»), но как миф точно, — монашество есть самый радикальный и самый чистый либертарно-эгалитарный эксперимент в истории. Но — еще раз — либертарию классической сборки надо шею себе свернуть (Веселый Роджер в пример), чтобы так посмотреть на дело.

Почему самый радикальный и самый чистый? — в терминах Сергея Хоружего, исследователя исихазма, а в частности и исихастской политической теологии, политий, созданных Исходом в Пустыню: пираты суть Онтические Люди, а мистики (исихасты и др.,) суть Онтологические Люди, т. е. первые обживают Онтическую топику Антропологической Границы, размыкаясь на бессознательные энергии разрушения, агрессии, насилия и т. п., т. е. не переступая границы наличной реальности, не создавая сущностной альтернативы, но напротив культивируя худшие ее черты, тогда как вторые обживают Онтологическую топику Антропологической Границы, размыкаясь на нетварные энергии Инобытия, на Бытийную Альтернативу, практикуя ангельскую форму жизни (и именно это различие позволяет нам точно различить христианское, либертарно-эгалитарное ядро Просвещения от Просвещения как идеологии модерна). Пират — фигура ложной, онтической альтернативы; Мистик — фигура подлинной, онтологической альтернативы; о нем — в следующей, завершающей главке.

[1] Пиратское просвещение, или Настоящая Либерталия / Дэвид Гребер ; пер. с англ. — Москва : Ад Маргинем Пресс, 2024. — 256 с.— О Гребере см. текст «Памяти Дэвида Гребера. Рыночная ценность vs человеческие ценности». ↑

[2] Наверняка есть много работ об этом. Я могу вспомнить только следующие: одну из глав антологии «Анархия работает. Примеры из истории России», где донское казачье войско понимается как либертарная полития; работу евразийца Алексеева «Русский народ и государство», где автор видит истоки неабсолютистских, немонархических политических представлений русского народа, помимо прочего, в казачестве; работу Кондрико «Система казачьего самоуправления...», где сравнение казаков и пиратов производится в политически-самоуправленческом контексте. ↑

[3] Цымбурский предлагает геополитическую имагинацию России как Острова, т. е. тем самым Российской империи как океанической империи, подобной Британской: Остров, посреди континента-океана (Савицкий): Россия ведет себя на собственной территории, как на море (базы и линии сообщения в море пустых незаселенных пространств С. Евразии и т. п.). ↑

[4] Любопытно было бы исследовать сообщает ли какие-либо значимые особенности пиратству религиозный бэкграунд пиратов: Уилсон исследует пиратство исламского мира, Гребер — западнохристианскогоо, их будущий или уж существующий, но неизвестный мне либертарный исследователь казачества изучал бы или изучает соответственно пиратство восточнохристианского мира. — Шмитт и Зомбарт (см. следующее примечание) рассматривают западноевропейское пиратство как преимущественно протестантский феномен, что само по себе интересно; однако, существовало и католическое пиратство — в частности, например, мальтийские рыцари суть пираты для исламского мира. ↑

[5] Шмитт в своей концепции пиратства, «корсарского капитализма» то ли опирается на концепцию пиратства Зомбарта (великого социолога, а в частности исследователя происхождения капитализма), то ли просто имеет ее ввиду (я упустил при чтении подметить ссылается ли Шмитт на Зомбарта, но в любом случае зомбартианский характер концепции «корсарского капитализма» очевиден). Зомбарт утверждал: с конца Средневековья — и еще очень долго, еще и в XVIII в. капитализм как планетарную систему создают и воспроизводят пираты и люди одного с ними типа (работники торговых компаний — «ост-индийских» и т. п.) — люди войны и наживы, люди разбоя. По Зомбарту и Шмитту пионерами капитализма, великих географических открытий (=колониального раздела мира, великого грабежа) выступили пираты. Является ли или нет пиратство одним из производящих причин капитализма и корректно ли понимать пиратство как преимущественно протестантский феномен, но в любом случае пиратство, ранний капитализм, Реформация и становление океанической гегемонии Британии (а в частности и развитие ее колоний в Новой Англии, одном из очагов пуританства и пиратства, которым суждено было стать США, гегемоном позднего капитализма) образуют одну историческую констелляцию. (И все же Зомбарт свой рассказ о пиратах начинает с пиратских практик Генуи, бывших там весьма развитыми и распространенными; то есть здесь проступают скорее стадиальные, а не конфессиональные различия: согласно Арриги, первый цикл накопления капитала — генуэзский, то есть «католический», второй и третий — голландский и британский, то есть «протестантские»: их то де факто описывает Шмитт в своем рассказе о освоении стихии Моря китобоями и пиратами; по ходу этого рассказа Шмитт прямо и утверждает, как мы помним, что речь идет не о борьбе католичества и протестантизма, а о борьбе за мировой океан между юнжоевропейцами и североевропейцами, оформленной как борьба иезуитизма и кальвинизма.) Просвещение, чьим источником Гребер считает пиратство, — идеология уже развитого капитализма, чьим источником Зомбарт и Шмитт считают пиратство: зловещее совпадение для либертарного исследователя. ↑

[6] См. текст «Неопатристическая политическая теология: Исход из Империи в Пустыню». ↑

[7] См. текст «Жижек и теологический поворот». — Это и одна из заветных идей русской религиозной философии; например, свой шедевр политической теологии «Россия и Вселенская церковь» Владимир Соловьев начинает с утверждения христианского характера Великой Французской революции. ↑

[8] Пределов, границ не столько пространственных, географических, хотя и их тоже, сколько социально-экономически-политических, антропологических, в конечном счете онтологических: фронтир, граница, а не центр эвристичен — распространенная интуиция, вдохновившая в том числе и исследования исихазма, предпринятые Сергеем Хоружим. — Шмитт ведет речь о пиратстве в геополическом, пространственном контексте: в этой связи о теологии Исхода приведем два текста: «Русская православная ксенотеология: пять текстов об инопланетной разумной жизни», где в главке о Иларионе (Домрачеве) идет речь и о не-человеческих пространствах Исхода и «Море антифилософии, Пустыня монашества. Конспект с комментариями «Теории одиночного мореплавателя» Жиля Греле», где в примечании о политико-теологическая потенции Моря, о «Уходе в Лес» Юнгера и др. предметах буквально идет речь о геополитике Исхода. — Последний текст важен еще в таком отношении: пираты — привлекательная имагинация, и следует особым образом разобрать ее привлекательность — отделив от омерзительности реального исторического пиратства; предположим, что истина этой привлекательности угадана Греле: автономные зоны вне государства на Море, «финистеры» на Море (которые я прочитываю как проект неомонастырей, то есть как переизобретение обустройства мистической жизни). ↑

[9] Среди прочего тут можно вспомнить: тексты Фуко и Агамбена, согласно которым именно в монашестве был произведен синтез основных проблем и концептов политики и антропологии Запада. ↑