Теология Томасины: «Если ты плачешь, то живой»

О Боге можно говорить через кельтские легенды, детские книжки, и не только. О том, почему так важно любить кошек, к 50-летию со дня кончины Пола Гэллико, написавшего бессмертную «Томасину», рассуждает Елизавета Трофимова.

Какой христианин не любит пушистых котят? Большинство моих друзей — страстные кошатники. Память наших телефонов забита фотографиями хвостатых, в деловых и развлекательных поездках мы скучаем по ощущению тыкающегося в ладонь бархатистого носика, а уж если окажется, что во дворе появился выводок маленьких ничейных сиротинушек, спасательная операция грядет где-то через минуту.

Поэтому «историю о кошечке» Пола Гэллико я предвкушала с ленивым благодушным теплом: ну, какая-то старая детская книжка, которая поможет мне приятно провести выходной день. О, как же я ошибалась — и как здорово, что ошибалась!

Профессор Клайв Льюис научил нас, что детская книга вполне может быть богословским трактатом. Гэллико, спортивный журналист, писавший о боксе и бейсболе, добавляет: можно говорить о христианском Боге через кельтские легенды, египетскую мифологию (поднимите руку, если в дошкольном возрасте были очарованы историями о Ра и Бастет так же, как я!) и вдумчивый разбор повседневных забот. Его персонажам — от восьмилетнего мальчика до дряхлого помощника главного героя — свойственна рефлексия, поднимающая вопросы в духе «нужно ли лечить лягушку со сломанной лапой?» на необычайную высоту.

Ну хорошо, с лягушкой разобрались. А кошка? «Теология Томасины» начинается с очень простого вопроса: имеет ли значение кошачья жизнь? Не вообще жизнь, не абстрактная «природа», не высокое рассуждение о добре, а конкретная рыжая кошка с белой грудкой, которую очень любит маленькая девочка Мэри Ру.

Для Мэри Ру Томасина — огромная часть ее мира, существо, с которым связана сама возможность доверять реальности. Когда взрослый человек говорит ей, что кошка — «всего лишь кошка», он разрушает не детскую прихоть, а сам порядок любви.

Гэллико строит свою теологию именно на этом конфликте. Есть мир, где ценность живого определяется разумностью, полезностью, статусом и местом в человеческой системе. И есть мир, где всякая тварь уже драгоценна, потому что она жива. Способен ли человек увидеть в слабом существе не блохастую помеху, а ближнего в самом широком смысле? Нужно ли бороться за жизнь искалеченного барсука, некрасивой девочки, бедного старика?

Я с детства чувствовала оторопь от поговорки «кошка сдохла, хвост облез». Томасина становится пробным камнем: если ты не можешь пожалеть даже того, кто мал, зависим и доверен тебе, значит, проблема уже не в кошке. Проблема в том, что ты потерял способность принимать мир как дар.

Языческие мотивы в романе нужны именно для того, чтобы вернуть миру его одушевленность. Томасина помнит Египет, Бастет, священный статус кошки, древнюю гордость существа, которое не считает себя ниже человека. Лори, еще одна важная героиня повести, живет в лесу как хранительница старого знания, понимающая ритмы природы лучше, чем городские жители понимают самих себя. Эти мотивы легко было бы счесть декоративными, но у Гэллико они работают глубже: «язычество» здесь хранит память о том, что мир нельзя свести к механизму. В нем есть присутствие, страх, благодарность, ритуал, связь.

Где-то мне попался отзыв, что «это плохая книга, потому что она не про христианство». Но она именно про него — а мифология давно прошедших времен только позволяет сильнее проникнуться происходящим.

Христианство, входя в эту ткань, не отменяет ее, а очищает от самодовлеющей магии. Лесная таинственность у Гэллико постепенно начинает говорить языком милосердия. Лори важна не потому, что она «ведьма» или «обладательница тайной силы». Ее сила в том, что она отвечает на боль и не рассуждает, стоит ли спасать лягушку, кошку, птицу, ребенка или ожесточенного взрослого. Для нее страдание уже является достаточным основанием для действия. В этом смысле ее природная мудрость оказывается близка евангельской логике: любовь не спрашивает о масштабе существа, прежде чем взглянуть ему в глаза.

Теология Томасины — это теология твари. Не человека как венца мира, гордо стоящего над остальными существами, а человека как того, кому поручены слабые. В этой книге власть над животным проверяется не правом распоряжаться, а способностью беречь. Домашнее животное оказывается не игрушкой и не заменителем человеческой близости, а существом, через которое человек учится ответственности за жизнь, не умеющую объяснить себя человеческими словами.

Отсюда возникает и тема воскресения. В романе оно устроено не как эффектное чудо (хотя, конечно, «девица, встань!» вы еще услышите). Воскресение Томасины важно как восстановление разрушенной связи между людьми, животными и Богом. Умирает не одна кошка: умирает доверие Мэри Ру, вера в любовь, способность дома быть домом.

Когда Томасина возвращается, возвращается не прежний уют (наша кошка снова с нами!), а возможность очищения, оживления сердца, которое, если честно, весьма потрепано жизнью и имеет полное право закрыться от всех навсегда.

Размышляя о «Томасине», я все время вспоминала мою любимую Татьяну Горичеву, ушедшую от нас в 2025 году. В своих книгах о животных она пишет (я уверена, что пишет и сейчас, просто не в своей квартире на Достоевской), что христианство слишком часто читают как религию, обращенную исключительно к человеку. Хотя вся библейская история начинается с творения мира, а не с появления человеческого рода. Животные не являются декорацией для человеческой драмы. Они входят в замысел о мире, а отношение к ним многое говорит о самом человеке.

Горичева пишет, что человек был призван стать не хозяином в смысле владельца, а священником творения — тем, кто приносит весь мир Богу с благодарностью и любовью. В житиях святых постоянно появляются животные: они перестают бояться человека, помогают ему, живут рядом с ним в каком-то почти райском согласии. Для христианской традиции восстановление связи между человеком и творением — один из признаков того, что в мире начинает преодолеваться последствия грехопадения.

Поэтому милосердие к животному — не отдельная «экологическая» добродетель. Оно связано с более глубоким вопросом: удалось ли человеку снова научиться любить мир таким, каким его задумал Бог.

…Вот, Господи, наша кошка Машка, она выпала из окна, когда мне было семь. Вот кот моих родителей, британец Сэм, проскрипевший семнадцать лет и до конца своих аристократических дней любивший кататься у меня на руках. Вот кошка Луна, с которой мы попрощались спустя два года — ее отнял у меня кошачий лейкоз. А вот Мара, дар петербургской помойки, мы с ней пишем сейчас этот текст, и она благосклонно мурчит — хотя, наверное, ей бы хотелось, чтобы я раскрыла тему Бастет подробнее. Мы смотрим на Тебя и плачем над хорошей детской книжкой, впервые подаренной русскому читателю Натальей Трауберг в 1991 году. Она тоже плакала: говорила, что «тонула в океане слез, как Алиса». И очень правильно: кто плачет — тот живой. И не обидит ни мухи, ни лягушки, ни кошки.