Святые места и нелетающие журавлики: где искать Бога сегодня

Где обитает святость — в намоленных уголках паломничества или в глубине человеческой души? Может ли традиция заменить живой духовный опыт? И как современная притча помогает понять столкновение миров и угрозу утраты внутренней свободы? Разговор Анны Ершовой с писателем Дмитрием Ореховым о вере, традиции и свободе.

От паломничества к антиутопии

— Дмитрий, ваши книги «Святая Русь» «Остров» и так далее — это мир православной традиции, старчества, паломничества. А в вашей более поздней книге — антиутопии «Журавлики» — нет прямых религиозных отсылок. Она как-то связана с вашим духовным опытом?

— Знаете, есть христианские убеждения — а есть литературный труд. Все это, конечно, пересекается. Вспомним Рэя Брэдбери: он был верующим человеком, писал религиозные стихи, практически гимны. И тот же Брэдбери написал антиутопию «451° по Фаренгейту». Мог ли он быть свободен от своих христианских взглядов? Наверное, нет. Там в конце есть отсылка к Откровению Иоанна Богослова, да и главная книга среди всех книг, за которыми охотятся пожарные, — Библия. Есть вещи, от которых просто не уйти. Они неизбежно сказываются на всем, что ты делаешь, что ты пишешь.

Был период, когда я совершал паломничества — ездил, например, на остров Залита к старцу Николаю Гурьянову, чтобы написать книгу «Остров». Что касается «Журавликов» — я жил в Индии, ходил по развалинам английских и португальских фортов, думал о европейской колонизации. Так и возник замысел.

Путь от неофитства к зрелой вере

— Я помню ваши книги о святых местах России, святых источниках России и т. д. Они, по-видимому, написаны совсем молодым человеком?

— Православной публицистикой я занимался лет до 30. Я пришел в Церковь, уже будучи журналистом, и соединил свой журналистский опыт с опытом погружения в Православие. Писал о том, что сам тогда узнавал.

Эти работы мне чем-то дороги, но сейчас, конечно, я бы сделал по-другому. Мне немного грустно, когда я думаю о той спешке, в которой писались и издавались эти книги. Правда, и время было такое: в девяностые и в начале нулевых православной литературы не хватало, спрос на эти темы был большой.

Когда я написал свои первые книги («Святые места России», «Святые иконы России», «Святые источники России»), они неожиданно для меня стали переиздаваться. Вскоре у меня вышли книги «Русские святые XX столетия», «Подвиг царской семьи», «Чудо мироточения» и другие. И все время был издательский запрос, чтобы новые книги выходили как можно быстрее…

Потом я написал повести для детей: «Не бойся, отрок Леон» (или просто: «Целитель Пантелеимон») и повесть об Андрее Рублеве. Эти повести (да и другие художественные книги) я писал уже не в спешке и за них я более спокоен.

— Пусть вам не будет грустно и в связи с теми ранними книгами — перед вами читатель, которым они очень пригодились. Адекватной литературы тогда действительно было крайне мало. На этом фоне ваши книжки — светлые, легкие — рассказывали о чудесах, приглашали в путешествие… Но спустя годы я более скептически отношусь и к чудесам, и к паломничествам. Бог есть везде, и лучше всего для меня — обращаться к Нему в родном храме. А у вас изменилось ли восприятие этих вещей?

— Конечно, изменилось. Когда открываешь для себя Православие, ты восхищен, потрясен, тебе открывается чудесное. Как говорил Клайв Льюис, христианство — это религия сплошного чуда. Другие религии можно объяснить без чуда: Магомет завоевывает народы, Будда проповедует… Но христианство невозможно представить без чуда.

Тогда, после эпохи атеизма, был огромный интерес к чудесному. Исследуя этот вопрос, я понял: чудеса, как правило, либо предшествуют эпохе гонений либо происходят во время гонений. Когда закрывают храмы, Бог посылает утешение — обновляются кресты, лики святых, иконы мироточат… Но вот какой случай я вспоминаю. Сидим мы со знакомым священником после службы в деревенском храме за трапезой. Вбегает свечница и заполошно кричит: «Батюшка, у нас икона замироточила!» И вот реакция священника: «Тихо, пожалуйста, никому не говори». Я тогда удивился, а сейчас, конечно, понимаю. Если ты уже веришь — зачем тебе видимые проявления? Тут может быть соблазн. Кто-то увидит одно, кто-то другое, пойдут разговоры, толки всякие, опровержения. Зачем это нужно?..

Настоящее чудо — это когда ты приходишь в воскресенье в знакомую деревенскую церковь с семьей, здороваешься с прихожанами, стоишь вместе со всеми на службе. Как написал Аполлон Майков: «И чувствуешь, что дух твой вдруг влился таинственно в свое родное море, и заодно с ним рвется в небеса». Вот это чудо.

Что касается путешествий — я до сих пор люблю поездки и стараюсь, чтобы они были еще и паломническими. Недавно, в связи с переводом «Журавликов» на турецкий, меня приглашали в Турцию. И я не мог не сходить к православным святыням Царьграда: видел Святую Софию, Малую Софию (храм мучеников Сергия и Вакха), был у мощей Иоанна Златоуста…

Универсальная притча

— Сюжет «Журавликов» можно прочитать как притчу о столкновении культур. Сообщество первобытной гармонии сталкивается с носителями чуждой идеологии. Напоминает историю колонизации Америки, например. Какие исторические параллели были в вашем замысле?

— По первой специальности я востоковед, специалист по Индонезии. Во время учебы много читал индонезийской литературы, читал о голландском завоевании Островов пряностей. Со студенческих лет эти тексты во мне поселились, и мне тоже захотелось написать на эту тему.

В «Журавликах» много отсылок к индонезийским сюжетам. Но, действительно, там можно узнать и колонизацию Америки, и Африки, и даже наши российские реалии. Некоторые читатели говорят, что воспринимают эту вещь как книгу о России. Хотя изначально я имел в виду, скорее, туземные народы, сохранившие традиционное общество. Приходят к таким народам колонизаторы и говорят: «Мы сейчас все вам поменяем, и будет здорово». Дают обещания развития, прогресса, цивилизации, демократии… Но оборачивается это обманом. Через некоторое время оказывается, что туземцы убиты или согнаны в резервации. А на берегу стоит статуя Свободы.

Но ведь до статуи Свободы были дружеские контакты — совместные пиры, пляски на берегу, обмен подарками… Как рассказать эту историю, чтобы она подходила всем народам? Я старался создать универсальную притчу. Надеюсь, в какой-то степени это получилось.

— А в Турции тоже воспринимают книгу как «про них»?

— Турция не была слабой страной, она была Османской империей, но в какой-то момент турки тоже были обмануты Антантой, англичанами. Читая «Журавликов», в Турции об этом вспоминают. А вот переводчик книги на английский, новозеландец Саймон Паттерсон — поэт с ирландскими корнями — сказал, что ему эта история тоже понятна и близка. Англичане жестоко поступили с Ирландией, это была их первая колония, они последовательно уничтожали ирландцев. И Саймон очень в ирландском духе написал мне, что «Журавлики» — это «история о мужестве, которое может возродиться, когда, казалось бы, уже все потеряно».

А из Индонезии мне написал Эка Курниаван, известный писатель, переведенный на сорок языков. В книге ему особенно понравились индонезийские параллели, он сразу понял, на каких индонезийских писателей я ориентируюсь. В общем, я рад, что история оказалась близкой для самых разных людей.

Манипуляция через язык: от маркетинга до сект

— В книге грызуны-завоеватели используют красивые лозунги, чтобы поработить журавликов. В реальной жизни это ближе к методам тоталитарных сект — манипуляции страхом и виной, или к рычагам современного маркетинга — созданию потребностей, зависимости от кредитов?

— Интересный вопрос. Я изначально писал о том, как традиционное общество соблазняют через культуру потребления, обещают множество товаров и услуг. Но, наверное, механизм воздействия, который применяется в сектах, там тоже присутствует.

Особенно это видно на примере вождя Додо — главного героя, дронта. В сектах всегда есть обман при вербовке: неофиту обещают разные блага и счастливую жизнь. То же самое происходит с Додо. Ведь то, что делает капитан Скунс в начале переговоров, — это типичный обман при вербовке.

Дальше — манипуляция через язык. Навязывается некий словарь, и неофит оказывается порабощенным этим словарем. Вот и Додо подчиняют с помощью нового для него понятия «утопусия». Грызуны говорят: «Мы такие богатые, у нас все хорошо, потому что у нас утопусия». Додо спрашивает: «Нельзя ли нам тоже утопусию сделать?» — «Конечно, мы вам поможем». И с этой минуты он уже на крючке.

В сектах действительно используют манипуляцию через страх и вину. Додо пугают: есть правильные грызуны (крысы, которые несут цивилизацию), а есть неправильные (жестокие и кровожадные мыши). И Додо заставляют построить крепость, которая потом переходит во владение крыс.

В сектах всегда жесткая иерархия. Когда Додо начинает задавать неудобные вопросы, ему объясняют: «Крыса всегда права. Нельзя сравнивать то, что крыса говорила раньше, и то, что она говорит сейчас».

Наконец, в сектах используют изоляцию — важно изолировать человека, не давать ему обмениваться информацией с друзьями. Крысы тоже пытаются повернуть так, чтобы Додо меньше общался со своими, и больше — с завоевателями.

За традицию нужно бороться. Но в меру

— Недавно я была на экскурсии в еврейской школе — она светская, но мальчики ходят в кипах, девочки в юбках, обязательна общая молитва. По сути, это дань традиции. В других местах тоже так бывает — например, с православными праздниками, обрядами. Как вы относитесь к использованию религиозных обычаев как элемента культурной традиции?

— Я очень люблю традицию. Меня восхищают люди, сохранившие свой быт, уклад, семейные ценности — как в странах Азии. Как результат — там нет детских домов, нет домов престарелых… Это более высокоорганизованное, более нравственное общество, чем общество модерна, в котором мы живем.

Но традиции очень сложно возвращать. Московский миссионер протоиерей Павел Великанов говорил мне, что пишет богословскую работу под названием: «Как не потерять веру, столкнувшись с чужой религиозностью?» Проблема православных школ и гимназий в том, что ученикам пытаются традицию навязать. Это вызывает серьезное отторжение. Иногда из православных гимназий выходят атеисты.

Бывает и наоборот. Ислам сто лет назад медленно умирал, но с тех пор количество паломников в Мекку выросло в сто раз. За счет чего? Ислам долгое время был политически выгоден Западу, который старался не допустить распространения коммунистических идей. И вот при благосклонном отношении коллективного Запада руководители государств стали вкладывать деньги в мусульманские школы, готовить проповедников… И у них получилось — в какой-то момент начался мусульманский ренессанс. Произошло это искусственно, через решения правительства, через вливание средств.

В нашем случае, безусловно, тоже нужно делать как можно больше. За традицию нужно бороться. Но важно и не перегибать палку.

Испытание человеческой души

— Давайте подытожим наш разговор: у вас вышло много книг, они очень разные. Что в ваших книгах остается неизменным?

— Наш великий русист академик Виноградов говорил, что элементы литературного произведения объединяет образ автора. Ну, и еще есть понятие инвариант — некий основной вариант, который стоит за всеми работами и сюжетами. Наверное, что-то подобное можно сказать и о моих книгах. Я пишу в разных жанрах, но меня всегда интересовал человек. Мои книги о православных святых — это в том числе и об испытании человеческой души. «Журавлики» — совсем другой жанр, но и там показан внутренний конфликт героя в чрезвычайных обстоятельствах. Меня всегда интересовали переживания человека, его нравственный выбор. Думаю, я старался писать именно об этом.

Текст записан по видеоподкасту «Святые места и нелетающие журавлики: где искать Бога сегодня»

Справка:

Дмитрий Орехов — писатель, драматург, публицист, преподаватель литературного мастерства на филологическом факультете СПбГУ. По первой специальности — востоковед-филолог, специалист по Индонезии и Малайзии. Автор книг «Святая Русь», «Остров», «Журавлики», «Будда из Бенареса», повестей для детей и подростков. Его книги изданы общим тиражом более миллиона экземпляров и переведены на сербский, английский, турецкий и македонский языки. Член Союза писателей России. Отец шестерых детей.