«Православный» фашизм? — как православие (не) оправдывает войну, диктатуру, массовый террор

Фашизм/нацизм был побежден англо-американскими либеральными демократиями и атеистическо-коммунистическим СССР: таков всем известный факт. Менее известно — или, точнее, об этом не любят говорить, что в россыпи фашистских/нацистских/правых режимов 20–40-х гг. не превалирующую, но заметную долю занимали движения, называвшие себя «христианскими», движения, спасающие «христианство» от «англо-большевицкой» и «ж...-большевицкой» опасности. Редко вспоминают, что был и «православный» извод фашизма: «Железная гвардия» (Легион архангела Михаила) — а также пришедший в союзе с Легионом к власти и заменивший/вытеснивший его режим Антонеску. Целая православная страна/народ/культура/общество породила свой, доморощенный фашизм: «православные» восславляли персоналистическую диктатуру (фюрерство), «православные» восславляли героизм и духовность войны, православные проповедовали и осуществляли террор против евреев, цыган, левых и т. п. «недоносков», «православные» оккупировали Одессу и «православные» вместе с нацистами боролись с «ж...-большевиками» под Сталинградом. Каким образом религия любви, кротости, смирения, безгневия, умиления, молитвы, как могло православное христианство позволить себя так себя использовать?

---

---

«Носорог» — пьеса Ионеско, известная как «антитоталитарная классика». Но против какого же тоталитаризма направлена пьеса? — против «православного» фашизма, против румынского национализма. Ионеско писал с натуры: 30-е гг., Бухарест, столица древнего православного народа, лучшие румынские интеллектуалы (Элиаде, Чоран, многие другие) превращаются в носорогов, то есть прямо поддерживают «Железную гвардию», движение патриотическое, движение прогосударственное, пронациональное, православное, подчеркнуто православное, противозападное, антисемитское etc. Эпидемия «православного» фашизма — вот что описывает «Носорог», антитоталитарный шедевр.

Но нужно пойти чуть дальше. «Православный» фашизм, да... но Элиаде: апологет не-еврейского, румынского/примордиального «христианства», сакральной традиции — той, что разрушает евреи — Элиаде пишет «Миф о вечном возвращении» как раз в то время: есть сакральные традиции, еврейские отбросы через «христианство» их разрушают, марксизм есть ни что иное, как современная редакция еврейства/христианства. Буквальное обращение к традиционализму Генона; с Эволой Элиаде просто лично знаком. Вот такое «православие». Чоран, сын православного священника: ненавидит православие, «византийскую» культуру; он движим идеей модернизации Румынии на нацистский лад. Государство — да, нация — да, вождь — да, война — да, антимарксизм — да, антизападничество — да, антисемитизм — да, традиции — да, духовность — да; «православие»? — «да», но в смысле «национальной религии», «традиции», некоей «духовности», которую, как нам объяснил Элиаде, надо понимать не в еврейском, а в «крестьянском» смысле — традиционная религия румынского крестьянства: язычество. Реально какова главная ценность, идея «легионеров»? — насилие, пафос силы, пафос убийства, наслаждение спайкой в одно коллективное тело, несущее смерть. «Духовность» — да, конечно, но следует различать духов.

А Ионеско: левый, последователь персонализма (христианского либертарного социализма) Мунье (который, ведь, в значительной степени развивался под влиянием восточнохристианского мыслителя Бердяева), один из немногих румынских интеллектуалов, кто не заразился носорожьей болезнью. Но вот что важно: он и один из немногих, кто христианин, не в смысле «духовности» и «традиций», а в смысле евангельского учения, в смысле веры в Иисуса («если есть Иисус, то есть Бог» — его слова). Чоран — нигилист-атеист, Элиаде — традиционалист (язычество, индийская духовность etc.): они за «православный» фашизм; христианин Ионеско — против. И «Носорог» — пьеса богословская не только в смысле обличения «православного» фашизма, но и в таком: «идолы обращаются к массам, тогда как Бог не обращается к массам. Каждый из нас лично обращается к Богу. Если попытаться описать это теологически, то таково различие между Богом и Сатаной», — писал автор «Носорога». «Православный» фашизм есть, таким образом, сатанократия.

То есть тут надо сделать два шага: 1. «Носорог» — обличительное описание «православного» фашизма, как модели, образца «тоталитаризма» вообще. 2. Но не в смысле тривиальной критики сростка этатизма/национализма/православизма/etc.: на деле «православные» фашисты оказываются открытыми антихристианами, а сам Ионеско — не только левым, но и христианином. То есть «Носорог» — и Ионеско прямо об этом писал — есть теологическая, христианская критика «православного» фашизма, идеологии ценностей родины/народа/церкви/etc., которая реально чем была? — наслаждением кровью, сладострастием насилия: массовая бесоодержимость.

А вообще, Ионеско: ясность, свет, нежность, восторг, ликование, чудо. И тут третий шаг: носороги, фашисты, «православные», до смерти забивающие «врага Церкви/народа/родины», кровь, кровь, кровь, репрессии/войны/жертвоприношения… все это абсурд, нелепица, а в сердцевине бытия торжествует — и ионесковский театр абсурда именно это и показывает — чудо, радость, восторг, благодать, неизъяснимый божественный свет, проницающий все сущее: «любая вещь на свете — чудо, торжественное богоявление, любой самый ничтожный предмет излучает сияние». Этим Ионеско ценнее всего, прекрасней всего, нужнее всего. Первая-последнея правда, безосновная основа бытия: светлая нежность, умиление: и вот это как раз православно в подлинном смысле.

Архангел Михаил, Д. А. — Д. А., «Стулья». Политангелологическая интермедия

Легионеры — румынские фашисты, как и черносотенцы, их русские предшественники, — избрали себе в небесные патроны архангела Михаила: «Легион Михаила Архангела», «Союз Михаила Архангела». Это требует политангелологической интермедии.

Архангел Михаил стал символом сакрализованной милитарности, агрессивного национализма, фашизоидной политики. Однако вдумаемся, что нам о нём известно из Библии. В Книге Даниила Михаил играет роль небесного возглавителя еврейского народа — депортированного, угнетённого военно-политическими машинами империй. Он — символ надежды и сопротивления угнетённых. Книга Даниила, первый апокалипсис, вообще посвящена развенчанию Империи; в частности, она предлагает видеть все империи мировой истории как части одного и того же исполинского идола, разбиваемого Камнем-Мессией. Итак, архистратиг Михаил впервые появляется в контексте контримперской теологии и как защитник угнетённых Империей. В Послании Иуды, специально ангелологическом тексте Нового Завета, сообщается, что Михаил не то что не борется с дьяволом, но «не посмел осудить его бранными словами». О войне Михаила с Сатаной сообщает Откровение Иоанна, но и это следует верно понять: Михаил и его ангелы «победили кровью Агнца». Оказывается, что Божество, суть того, что защищают ангелы, — есть кротость, мирность, слабость; это с одной стороны, а с другой — в кульминации Откровения находим падение Вавилона, в котором была «найдена кровь всех убитых на земле». То есть согласно Откровению главная мировая драма происходит между кротостью и насилием.

Во всех трёх упоминаниях по имени архангела Михаила в Библии он выступает как фигура совсем не милитарная: в Дан. 10:13–21, 12:1 — в отчётливо антиимперском контексте как покровитель депортированного, угнетённого еврейского народа; в Иуд. 1:9 — как столь кроткий, что даже «говоря с диаволом, не смеет произнести укоризненного суда»; в Откр. 12:7–12 — как предводитель ангелов, побеждающих «дракона и ангелов его» — «кровию Агнца», то есть божественной кротостью, притом «дракон» описывается через «сильную ярость». Поразительно, что именно такая фигура стала в XX веке символом антисемитизма, милитаризма и тому подобного.

Таковы библейские данные. Далее.

В постбиблейскую эпоху образ Михаила амплифицируется (дальше излагаю по диссертации Афиногеновой о византийском культе Михаила) как целитель живых и проводник усопших, как покровитель городов и «священных мест», как особенно связанный со святыми источниками (и добавлю от себя: на Руси его свяжут с сообществом людей и лошадей — всё это образует прихотливый символ заботливости, вполне адекватный библейскому Михаилу как кроткому покровителю депортированных), но также уже и как покровитель военачальников — начало искажения образа.

Итак, в Средние века начинается та трансформация образа Михаила в «христианского» бога войны, которая достигнет своего кощунственного, абсурдного предела в XX веке, — когда имя архистратига небесных сил присваивается Союзу Михаила Архангела и Легиону архангела Михаила — антиеврейским, имперским, милитаристским и т. п. «православным» организациям, — что полностью противоположно истинной библейской сущности образа Михаила.

От небесного князя еврейского народа, угнетённого Империей, — к покровителю имперских погромщиков евреев; от кроткого предводителя небесных сил, целителя — к богу войны. Очевиднейшее дело «клеветника братий наших, клеветавшего на них пред Богом нашим день и ночь»; ведь просто-напросто в массовом сознании Михаил оклеветан, его образ полностью искажён. Тут и правда какая-то инфернальная ирония.

Будем же молиться архистратигу как защитнику угнетённых, как целителю, как духу водных источников и сообщества людей и зверей, как не смеющему произнести укоризненного суда даже над дьяволом, как побеждающему дьявола и клевету его божественной агнчей кротостью.

Кажется, наиболее забытое из всего этого — оно и самое прекрасное: «не смеет произнести укоризненного суда» даже над дьяволом; это и есть подлинная победа над дьяволом: кротость, мирность, ненасилие. Архистратиг небесного воинства — и в этом-то суть дела — прежде всего мирен и кроток: сила исцеления, а не сила насилия; сила исцеляющая, заботливая, а не осуждающая, не насилующая, не умерщвляющая.

Было ли в румынском контексте что-то в связи с этим произведено?

Один из известнейших румын XX века, Тристан Тцара — один из основателей дадаизма, — на фоне и в ответ на рост фашизма в 30-е годы вступает в Компартию (французскую), участвует в борьбе с фашизмом в Гражданской войне в Испании, затем — в Сопротивлении во Франции, чтобы после победы над фашизмом, видя «коммунистические» диктатуры в Восточной Европе, порвать с Компартией. Дадаизм, однако, криптоангелологичен.

Дадаизм создавался как абсурдистское, антивоенное, антибуржуазное, левое движение, как интернационал бежавших из воюющих стран, как ответ на абсурд, кошмар, катастрофу Первой мировой войны.

Другой основатель дадаизма, Хуго Балль, в «Бегстве из времени» писал: «Когда мне пришло в голову "дада", меня словно окликнул Дионисий Ареопагит. Д. А. — Д. А.». «Дада», таким образом, эта бессмыслица, получает к прочим многочисленным своим смыслам и смысл удвоения аббревиатуры имени Дионисия Ареопагита — главного ангелолога христианского мира, которому посвящено центральное эссе триптиха Балля «Византийское христианство» (два других эссе посвящены Иоанну Лествичнику и Симеону Столпнику). Дадаизм — ареопагитизм, и ничего искусственного в этом утверждении нет: ведь именно в рамках своей ангелологии Дионисий разработал дискурс неподобных подобий, согласно которому высокому нужно искать символы в низком, искать подобия высокому в неподобном ему; это аутентично дадаистский жест абсурда, совмещения несовместимого. Иоаганнес Баадер, другой дадаист, писал, что коль скоро Иисус уже искупил людей, то небеса уже здесь, «люди — ангелы и живут на небесах», причём делает он эти ангелологические утверждения в антимилитаристском, антиэтатистском, антиимперском контексте: причиной катастрофы Первой мировой он считал забвение Христа.

И здесь мы можем вернуться к Ионеско, ведь исходит он из дадаизма, и его творчество в существенной мере носит дадаистский характер.

«Стулья» — «трагический фарс» 1951 года, один из шедевров Эжена Ионеско, классика мировой литературы XX века, на которого существенное влияние оказала христианская, а в частности православная, культура. Старик и Старуха в некоторой иллюзорной, онтологически пустой реальности, составленной — как комментировал сам Ионеско — из тревоги, неутоленной мести, чувства вины, трусости, тщеславия, унижения, поражения («существа, утопленные в отсутствии смысла»), собирают невидимых гостей, чтобы сообщить им ни много ни мало некоторое спасающее откровение истины; они, однако, кончают с собой, поручая сообщить откровение немому Оратору («поиск забытой, неназванной, сущностной реальности»). Как читаем в предлагаемом русском переводе, немой Оратор пишет на доске «ДРРЩЩЛЫМ… ПРДРБР», а затем «КРР ГРР НЫРГ» — перевод, упускающий суть дела. В оригинале Оратор пишет «ANGEPAIN», а затем «ΛADIEU ΛDIEU ΛΡΛ» — бессмыслицы, за которыми, однако, ясно читается «АНГЕЛ ХЛЕБ» и «К БОГУ» (или «ПРОЩАЙ, БОГ», или просто «ПРОЩАЙ»); ср. в английском переводе: «ANGELFOOD» и «AADIEU A DIEU APA». «Ангельский хлеб» — библейский, христианский образ: см. в 77-м псалме: «Он повелел облакам свыше и отверз двери неба, и одождил на них манну в пищу, и хлеб небесный дал им. Хлеб ангельский ел человек; послал Он им пищу до сытости», и песнопение праздника Тела и Крови Христовых, написанное св. Фомой Аквинским: «Panis angelicus fit panis hominum» («Хлеб ангелов становится хлебом для людей»).

В одном из французских изданий «Стульев» встречаются следующие заметки Ионеско о них:

«Учитывая, что тема "Стульев" — это онтологическая "пустота", или отсутствие, я полагаю, что именно выражение этого отсутствия и должно составить последний, окончательный момент пьесы. Стало быть, занавес, возможно, мог бы опускаться уже после того, как неспособный (и не без причины) произнести послание Оратор спустится со своей трибуны, поприветствует Императора (мизансцена, которую следует использовать) и уйдет. В этот момент у зрителей перед глазами — при свете, вновь ставшем бедным, бледным, как в начале пьесы (или эквивалентном свету начала пьесы), — будут пустые стулья в пустоте декорации, украшенные серпантином, полные бесполезных конфетти; это создало бы впечатление грусти, беспорядка и пустоты бального зала после бала. И уже после этого стулья, декорации, ничто — начали бы необъяснимо жить (в этом и есть эффект — по ту сторону разума, правдивый в неправдоподобном, который мы ищем и которого должны добиться), окончательно всё запутывая — и карты, и логику. Нужно, чтобы свет стал снова бедным, желтоватым, поскольку он следует за действием, а теперь праздник кончился. Это, кстати, тот финал, который я имел в виду, когда писал пьесу; ради этого финала она и была написана, — финал, который я увидел раньше, чем начало. Я полагаю, надо идти до конца (если вы, случайно, снова введете доску [или: вернетесь к использованию доски/табло], велите Оратору написать на ней вот что: АААААА, только буквы А)».

«Эти невидимые гости — это тревоги, неутоленная месть, чувство вины, трусость, тщеславие, унижение, поражение Стариков. Они сами — старые. Итак, именно перед собственной совестью они безумно надеются искупить себя. Но беспощадный укор, символом которого служат пустые стулья, растет, ширится, заполняет сцену, прижимает Стариков к стене, убивает их. Вот что зрители "увидят" (им поверят). Они легко поймут, что речь идет о духовном недуге, который разрастается изнутри и пожирает.

Невидимая толпа будет обозначена не только пустыми стульями, но также шумами, музыкой, светом и, главным образом, игрой и пантомимой актеров: Циллы Шелтон и Поля Шевалье.

Я пытался выразить моральное разложение моих персонажей, их бессвязность — через это подобие "уместного языка", через эту разрушенную речь, которая лишь в определенные моменты (например, в сценах публичного признания) восстанавливается и обретает себя, — в этом фарсе, который я задумал как драматический, но всё же фарс».

---

---

Подробности «православного» кошмара см.: «Забытый фашизм: Ионеско, Элиаде, Чоран» Александры Ленель-Лавастин — весьма и весьма поучительная книга, посвященная трем великим интеллектуалам, которых Румыния подарила миру в XX в.: Мирче Элиаде (классик религиоведения), Эмилю Чорану (классик философии), Эжену Ионеско (классик драматургии). Все трое были так или иначе (положительно или отрицательно) связаны с румынской («православной») версией фашизма («Железная гвардия»).

И вот тут важны две составляющие: как интеллектуалы подпадают под чары фашизма — или точнее даже, как они создают фашизм: «духовность», «народ», «родина» и пр. и пр. — это фетиши интеллектуалов; и самое главное для нас: как возможен «православный» фашизм, как возможен фашизм православного народа? Элиаде — вообще один из главных идеологов «православного» фашизма: и интересно, принципиально тут важно — он и один из идеологов «традиционализма», то есть возрожденного язычества; Чоран, сын православного священника, один из многих певцов гниения и упадка Запада, идеолог витализма, проповедник «новой» национальной культуры, грядущей победить тлетворную, умирающую европейскую: и интересно, что он в итоге приходит к чему-то такому, что можно определить как гностико-атеистический нигилизм; Ионеско же единственный, кто чарам «православного» фашизма не поддался: и вот именно он-то единственный из всех трех в итоге становится на христианские позиции. «Православный» фашизм, таким образом, ведет к язычеству и нигилизму — к полному отрицанию христианства; левый антифашизм же логически ведет к христианству.

Повторим главный урок книги: Элиаде и Чоран — и после начала войны поддерживали, но и в 30-е гг. не просто поддерживали, но разрабатывали «православную» версию фашизма, идеологию антисемитизма, «окончательного решения еврейского вопроса», напрямик поддерживали Третий рейх, боролись с «ж...-большевиками» и «англо-большевиками», боротлись с «англосаксами — евреями — леваками», с проклятым Западом во имя «национального абсолюта», восславляли «жертвенность» павших солдат и пр. и пр. и пр. — типичный фашистский набор — как бы в «православном» русле; но на самом деле Элиаде был просто-напросто тривиальный язычник, а Чоран — тривиальный гностик. «Православие» здесь именно «румынская» религия, вера предков, то есть буквально — язычество. Лишь Ионеско как левый, как антифашист, антинационалист — подлинно христианин.

Структуру же «православного» фашизма можно задать так: ужасный бездуховный Запад со своими бездуховными демократией, правами человека, свободой — наша великая нация, борющаяся с Западом — нация, ущемленная Западом — Запад как угроза нашей нации и вообще средоточие всех зол — «православие» как духовность нашей великой нации — всесильное государство как выражение нашей великой нации — милитаризм, национализм, тоталитаризм, вождизм как черты государства нашей великой нации вместе с ее православной духовностью: гуманизм, человечность, свобода, равенство всех — это все «западные ереси», мы, «православные», их отрицаем. Мы видим здесь, таким образом, опасность, которая никуда не ушла: опасность, которая соблазнительна и сейчас для многих православных (в кавычках или без).

Цитата:

«Навязчивая национальная идея тесно переплелась с идеей православной. Элиаде уверял, что православие представляет подлинное христианство, и каковы бы ни были пути эволюции современного сознания, они не могут не привести к православному христианству. Одна из особенностей идеологии Железной гвардии состояла в том, что революционное пришествие “нового человека” имело подчиненное значение по сравнению с практикой и победой фундаменталистского православия. Целостность православного народа должна воплощаться в сильном государстве, цель существования которого — проникновение во все сферы жизни как непосредственной эманации “народного сознания”, отлившегося в нацию. Историки недаром считают Железную гвардию одним из самых своеобразных фашистских движений своего времени: ее идеология, как никакая другая, была проникнута религиозностью и православием, отличалась обскурантизмом и неясностью, мистическим стремлением к жертвенности и к геройской смерти в “святой битве” с “еврейским духом” (упоминания об этой священной миссии не сходили у легионеров с уст, служа оправданием крайней жестокости их методов)».

И еще одна цитата:

«история студента-коммуниста Гогу Радулеску, зверски избитого веревками четырьмя подручными Капитана в штаб-квартире организации. Отметим: в их числе был некий Виорел Трифа, который впоследствии, в эмиграции, в 1951 г., станет... епископом Румынской православной церкви в США. «Поделом ему! — воскликнул Элиаде по поводу замученного студента. — Так и надо поступать с предателями. Он, Мирча Элиаде, битьем не довольствовался бы. Он бы ему глаза вырвал», — рассказывает Себастьян» [М. Себастьян — еврейско-румынский писатель, близкий знакомый Элиаде].

---

---

Во второй половине 1930-х — первой половине 1940-х годов — пору своего активного участия в легионерском движении — Элиаде задумывает и начинает писать «Миф о вечном возвращении», работу опубликованную лишь в 1949 году. Её предмет — «ужас перед историей», «метафизическое отчаяние» современного западного человека; но именно в таких словах Элиаде описывал в дневниках свое состояние после понимания неизбежного поражения нацистской Германии, фашистской Италии, «православной» Румынии. Книга принципиально важная для нашей темы: саморазоблачение «православного» фашизма».

Традиционалист, последователь Генона и Эволы, Элиаде верит в примордиальную Традицию: в Сакральное, в набор сакральных архетипов, о которых рассказывают мифы и которые актуализируют ритуалы. Это Сакральное, эти архетипы, мифы и ритуалы отбрасывают... евреи, иудеи, люди Библии, от праотцев до апостолов, создатели и провозвестники монотеизма: евреи — носители десакрализации, затем развертывающейся в глобальном масштабе христианами, либералами («англо-большевики») и марксистами («ж...-большевики»: в марксизме еврейство как бы возвращается к себе на новом, глобальном витке) и тем ввергает современного человека в «ужас перед историей» и «метафизического отчаяние». Иудаизм — христианство — либерализм — марксизм есть одна непрерывная линия десакрализации, потери смыслов и ценностей, отрыва от Традиции и пр. и пр. «Православный» фашизм никогда не был «православным»: он всегда был язычеством: верой языка/народа/нации/рода/родины/государства/армии против евреев/христиан/либералов/коммунистов. В свете этого религиоведческого анализа Элиаде — как-никак великого религиоведа! — становится понятной победа либеральных демократий англо-американцев и атеистическо-коммунистического СССР над разного рода традиционалистами, патриотами и т. д. и т. д. — то была победа секуляризованного монотеизма над возрожденным язычеством, пусть даже где-то первый выступал в атеистической, а второе — в «православной» оболочках.