Как это было?
Есть тайны, которые останутся тайнами навсегда. Мы не знаем и никогда не узнаем, как совершилось величайшее чудо Воскресения Христова.
Может быть, Он вернулся к нам на раннем рассвете, в тот необыкновенно тихий полуутренний-полуночной час, когда уже уснули самые упрямые полуночники и еще не проснулись самые неугомонные жаворонки. Час тишины, час ожидания, час, который почти никто никогда не видит. Когда воздух полон серой рассветной хмари, и все живое спит. И спала стража у костра при Его гробе, и спали ученики, и спал весь мир.
Все замерло, и только в саду, где был Он похоронен, дрожала утренняя роса на узких, серо-зеленых в рассветном полусвете листьях. Чудо свершилось в тишине, слишком всеобъемлющее, слишком непостижимое, чтобы являть себя. Взошедшее солнце ослепительно озарило уже свершившееся Воскресение и уже спасенный мир.
Мы никогда — по крайней мере, не в этой жизни — не узнаем тайны первых минут Воскресения, Его первого вздоха, первого взгляда из-под вновь открывшихся век, первого звука, коснувшегося Его слуха. Он не звал учеников бодрствовать у Гроба — наверное, никто, кроме Отца, не мог разделить с Сыном великую тайну восстания из мертвых. Никто не бдел над Погребенным, ожидая Его обратно. Никто не приветствовал Его в новой жизни. Он Сам приходит к нам и приветствует: радуйтесь!
Может быть, Он вернулся к нам на раннем рассвете, в тот необыкновенно тихий полуутренний-полуночной час, когда уже уснули самые упрямые полуночники и еще не проснулись самые неугомонные жаворонки. Час тишины, час ожидания, час, который почти никто никогда не видит. Когда воздух полон серой рассветной хмари, и все живое спит. И спала стража у костра при Его гробе, и спали ученики, и спал весь мир.
Все замерло, и только в саду, где был Он похоронен, дрожала утренняя роса на узких, серо-зеленых в рассветном полусвете листьях. Чудо свершилось в тишине, слишком всеобъемлющее, слишком непостижимое, чтобы являть себя. Взошедшее солнце ослепительно озарило уже свершившееся Воскресение и уже спасенный мир.
Мы никогда — по крайней мере, не в этой жизни — не узнаем тайны первых минут Воскресения, Его первого вздоха, первого взгляда из-под вновь открывшихся век, первого звука, коснувшегося Его слуха. Он не звал учеников бодрствовать у Гроба — наверное, никто, кроме Отца, не мог разделить с Сыном великую тайну восстания из мертвых. Никто не бдел над Погребенным, ожидая Его обратно. Никто не приветствовал Его в новой жизни. Он Сам приходит к нам и приветствует: радуйтесь!

