Впервые диагноз «рак молочной железы» был установлен в апреле 2011 года. Сделали курс химиотерапии, но, к сожалению, именно этот вид опухоли на неё не отозвался. По результатам обследования, была назначена операция по мастоэктомии правой молочной железы. Затем в течение года каждые три недели я получала герцептин через капельницу. Была проведена и лучевая терапия. Казалось, мне удалось справиться с раком. Но в декабре 2012 года при очередном курсе обследования выяснилось, что началось метастазирование.
Есть несколько категорий людей, которые едут лечиться за рубеж. Первые — те, кто принципиально не хочет иметь дело с российским здравоохранением и может себе позволить зарубежное лечение, тем более что у них, как правило, за рубежом есть и недвижимость. Вторая категория — те, кто просто устал, не получив результата, лечиться в разных клиниках и у разных врачей. Такие люди осознают, что денег и времени на лечение тут они потратят столько же, а результат может быть нулевой. Вот и едут сразу за границу, где все сделают в одном месте. И третья категория — это те, у кого просто нет другого выхода. Либо в России не проводятся такие операции, нет практики лечения данного заболевания, либо не зарегистрирован препарат для его лечения.
Например, в Германии для химиотерапии применяются препараты, которые у нас еще не разрешены. Поэтому многие просто приезжают в немецкую клинику, проходят один сеанс химиотерапии, покупают препарат и везут его домой, где и проходят полный курс. А часто люди едут за границу просто от безвыходности, ведь наша медицина сейчас — это медицина Германии 15-20 лет назад.
Так вот, я отношусь к третьей категории – у меня просто нет другого выхода. У меня на руках двое несовершеннолетних детей, один из которых инвалид по ДЦП, которого нужно еще реабилитировать и социально адаптировать, а кроме меня это сделать просто некому – папа оставил детей несколько лет назад, я ращу их одна. Поскольку мне была установлена инвалидность – то, по закону, мне было отказано в возможности работать больше, чем на одну ставку. В нашем финансовом активе – только моя зарплата, теперь уже совсем небольшая, и две пенсии – моя и младшего ребенка.
Я не говорю о полном выздоровлении – будучи медиком, я понимаю, что это невозможно. Я говорю о длительной ремиссии, в которую я не вошла, пройдя с тяжелыми последствиями курсы химической и лучевой терапии и отсроченной реконструкции в России.
Я не боюсь за себя. Но мне очень страшно оставить моих детей одних на этой земле. Даже просто сиротство любого ребенка – это трагедия. А сиротство ребенка-инвалида в нашей стране – это пострашнее любой трагедии. Я очень хочу жить!
Людмила Шалюхина.
