в которой описывается происшествие с ослиным ревом и забавное приключение с кукольным театром, а также достопримечательные прорицания обезьяны–предсказательницы

Наши герои продолжали путь, причем Дон Кихоту не терпелось узнать, с какой целью вез пики и алебарды незнакомец, который затем их обогнал; они застали его на постоялом дворе, и поскольку незнакомец наотрез отказался что‑либо рассказывать, пока не задаст корм своему мулу, Дон Кихот пособил ему, стал просеивать ячмень[39]и чистить ясли — изумительный пример смирения, который обычно не комментируется в той степени, в какой того заслуживает. И несомненно, одно из величайших приключений нашего Рыцаря, — то, что он просеял ячмень и вычистил ясли всего лишь, как кажется, затем, чтобы поскорее услышать упоительный рассказ о рехидорах, искусных по части ослиного рева.

И поскольку нет оснований полагать, что Дон Кихот снизошел до занятий, столь мало приличествующих сану странствующего рыцаря, лишь затем, чтобы услышать сию историйку, нам волей–неволей придется предположить, что поступил он так, дабы поупражняться в смирении, да притом с простотою и под убедительным предлогом, и тем самым избежал опасности впасть в гордыню смиренника. Он не стал прикидываться таковым и выставлять свое смирение напоказ, но просто–напросто, словно совершая нечто вполне естественное и обыкновенное и не придавая своим действиям ни малейшего значения, теми же самыми руками, которые направили копье против ветряных мельниц, освободили каторжников, победили бискайца и Рыцаря Зеркал и не дрогнули в ожидании львеночка, теми же руками он просеял ячмень и вычистил ясли; причем объяснил, ради чего он так поступает, словами, исполненными величайшей простоты: «Если дело только за этим, я вам сейчас пособлю».

Он поступил с еще большею простотою, чем Иньиго де Лойола, каковой, получив должность приора–генерала созданного им Общества, «отправился в поварню и много дней трудился там поваром, а также исполнял и другие низкие домашние работы»; и делал это поучения ради, «дабы своим примером побудить всех взалкать истинного смирения», — говорит падре Риваденейра (книга III, глава II), а у Дон Кихота и в помине не было задней мысли поучать других, он просто–напросто просеял ячмень и вычистил ясли, словно это и было его дело, так же естественно, как благоухает фиалка и поет соловей. «Если дело только за этим, я вам сейчас пособлю».

«Я вам сейчас пособлю», — вот что говорит Дон Кихот всякому, кто прост и чист душой и не таит задних мыслей.

Из этого приключения видно — яснее, может статься, чем из любого другого, — каков был дух Алонсо Кихано, за достоинства свои прозванного Добрым; этот‑то дух и направлял дух Дон Кихота; и видно также, что героизм Рыцаря коренится в доброте Человека. О сеньор мой Дон Кихот, каким великим ты мне видишься, когда просеиваешь ячмень, ничуть не выставляя напоказ свое смирение, словно для тебя просеивать ячмень — самое обычное дело. Добротой — вот чем никто с тобой не сравнится, бесхитростной добротой. И потому все добрые воздвигли тебе алтарь б сердце своем, и взгляд их устремлен на доброту твою, а не на твое безумие. Ты сам, сеньор мой, когда захотел похвалить своего оруженосца, назвал его сразу и в первую очередь Санчо добрым, а уж потом благоразумным, христианином и простодушным. Таким‑то и надо быть в жизни, сеньор мой, попросту добрым, добрым и все тут, добрым без пояснений и богословских толкований, без всяких добавлений, добрым и не более того. И если столь благородное определение спутают и смешают с определением глупца, то ведь ты в своей доброте достиг безумия средь многого множества глумливых разумников, то есть людей злых. Ибо человеческая душа ни в чем не проявляется так явно, как в глумлении, и дьявол — мастер глумиться, он повелитель и отец всех глумливых. И если может смех стать святым, дарующим свободу и, в конечном счете, добрым, то не смех глумления, а смех довольства.