Перевод с древнегреческого и примечания

А.Г. Дунаева

 

Три[52] суть образа молитвы и внимания, которыми душа возводится или низводится: возводится, пользуясь ими своевременно, а низводится, владея ими не вовремя и несмысленно. Трезвение и молитва связаны, как душа с телом: одно не существует без другого. Соединяются они двояко. Сначала трезвение противостоит греху, будучи неким передовым разведчиком, а следом молитва сразу уничтожает и истребляет связанные стражей /охранением/ постыдные помыслы, чего не может совершить одно внимание. Это дверь жизни и смерти, то есть внимание и молитва, которую если мы очищаем[53] трезвением, то улучшаемся[54], если же неосторожно уменьшая /ослабевая/[55] ее[56] оскверняем[57], то становимся негодными.

Итак, поскольку мы сказали, что внимание и молитва разделяются на три [части], следует разъяснить и свойства каждой из этих [частей], чтобы хотящий достичь жизни и желающий совершить <их> /потру{С. 16}диться/, из этих различенных[58] состояний твердо избрал лучшее, дабы, держа по неведению худшее, не упустить лучшего.

 

О первой молитве [59]

 

Свойства первой молитвы[60] таковы. Когда кто–либо стоит на молитве и руки и очи вместе с умом воздевает[61] к небу, а[62] ум воображает божественные мысли и представляет небесные красоты[63], ангельские чиноначалия, обители праведных; говоря попросту, все, что слышал из Писания, собирает в уме во время молитвы, — он побуждает свою душу[64] к божественному вожделению, явно всматриваясь в небо. Бывает и так, что у него текут слезы из глаз, и потихоньку он начинает кичиться в сердце, возноситься, мнить происходящее божественным утешением и молиться, дабы всегда пребывать в таковом делании. Это признаки прелести, ибо добро перестает быть добром, если совершается не должным образом. Значит, если таковой человек станет безмолвствовать неисходно[65], то невозможно ему не сойти [с ума]. Если же он случайно и не впадет в эту страсть[66], то стяжать добродетели или достичь бесстрастия ему невозможно. Этим вниманием обольщены чувственно видящие свет, обоняющие некие благовония, слышащие голоса и многое иное того же [рода]. Одни и вовсе стали одержимы[67] бесами, бродя в помешательстве с места на место и из области в область. Другие, не узнав «преобразившегося в ангела света» (2 Кор. 11, 14) и возгордившись[68], прельстились, впредь пребыв неисправимыми до конца, {С. 17} не принимая никакого вразумления от людей. Иные[69] наложили на себя руки и стали самоубийцами, побужденные к этому обманщиком их: кто–то бросился с кручи, кто–то удавился [70]. Да и кто рассказал бы обо всех[71] различиях дьявольской прелести? Уже из этих слов [человек] разумный может узнать, что за прибыль рождается[72] от первого внимания. Если же кому–то удастся избежать этих напастей благодаря общежительству[73] (с отшельниками это случается), без преуспеяния тем самым[74] они проходят[75] всю жизнь.

 

О второй молитве [76]

 

Вторая молитва[77] такова. Когда[78] ум отправляется [в путь], собираясь от чувств и охраняемый внешним чувством, собираясь со всеми {С. 18} помыслами и[79] тщетно [стараясь] забыть их, иногда испытывая помыслы, иногда же внимая мольбам к Богу, произносимым устами, иной раз привлекая к себе плененные помыслы, в другой же и сам, объятый страстью, снова начинает[80] принудительно возвращаться в себя, — то невозможно так воюющему[81] когда–либо умиротвориться или увенчаться победным венком. На самом деле таковой похож на человека, сражающегося в ночи, который хотя и слышит голоса врагов и получает раны, но ясно <ему> увидеть, кто они, откуда пришли, как и ради чего ранят, нельзя, потому что виновник такого урона — мрак ума. Так[82] воюющий не избежит сокрушения от мысленных иноплеменников и, подъемля труд, все же лишается мзды. При этом, окрадываемый тщеславием, он мнит себя внимательным и, находясь во власти этого [тщеславия] и будучи его игрушкой, иногда даже порицает остальных[83], что они не таковы, и превозносится, ставя себя пастырем овец и уподобляясь слепцу, обещающему показывать дорогу слепцам[84].

Таковы образы второй молитвы[85], по которым трудолюбивый может узнать о вреде[86] ее. Впрочем, вторая настолько превосходит первую, насколько полнолунная ночь лучше беззвездной и беспросветной[87].

 

О третьей молитве [88].

 

Итак, начнем[89] говорить и о третьей молитве[90]: вещь странная и неудобосказуемая, а для неведающих[91] не только неудоборазумеемая, но {С. 19} и почти что невероятная; дело, не во многих обретаемое. Кажется мне, что и[92] такое благо исчезло вместе с послушанием[93]. Ибо послушание уводит возлюбленного своего[94] от настоящего века[95] сего лукавого, являет его беззаботным и беспристрастным, соделывает [его] легко и незамедлительно текущим к искомому пути, если только сможет он разыскать надежного проводника. Ибо что преходящее отторгнет ум умерщвленного послушанием для всякого пристрастия[96] мирского и телесного? Какой заботой отвлечется возложивший на Бога и своего отца[97] всякое попечение[98] души и тела, более не живя для себя и не[99] «желая дня человеческого» (Иер. 17, 16)[100]? Отсюда постигаемые умом обстояния (periagwga…) <бого>отступных сил, наподобие веревок опутывающие и окружающие ум тысячами помыслов, прорываются, так что оказывающийся свободным, властно воюя и[101] исследуя вражеские замыслы, искусно изгоняет <их> и воссылает молитвы с чистым сердцем. Таково начало уединенного[102] жительства. Не так начавшие будут сокрушены зря. Начало же третьей молитвы[103] берет начаток не от взирания горе [104], воздеяния рук, собирания мыслей и призывания помощи с неба: все это, как мы сказали, признаки первого прельщения. Но опять–таки, и не от второго [заблуждения] берет начаток ум, обращая внимание на внешние чувства, но не видя внутренних врагов. Таковой, как мы сказали, поражается, а не поражает; ранится, и не знает[105] <кем, откуда, как и почему>[106]; в плен уводится, и не в силах отразить пленивших. Все время «на спине» его, скорее же — на лице «строят [ковы] грешники» (Пс. 128, 3) и исполняют его тщеславием и самомнением.

{С. 20} Ты же, если хочешь положить начаток столь светородному и сладостному деланию, постарайся начать отсюда. Вслед за строгим послушанием[107], описанным выше, тебе нужно делать все совестливо, ибо без послушания нет и чистой совести. И сохранить[108] совесть ты должен прежде перед Богом, затем пред отцом своим <духовным> и, в–третьих, по отношению к людям и предметам. Пред Богом должен ты сохранить совесть, дабы того, что, как ты знаешь, не служит Богу[109], и тебе не делать. <Пред> отцом же своим <духовным ты должен хранить совесть>[110], чтобы делать — ни добавляя, ни убавляя [111] — все, что он говорит тебе по усмотрению своему. По отношению к людям нужно хранить[112] тебе совесть, дабы не делать другому того, что сам ненавидишь [113]. Что же касается предметов (Ûlaij), ты должен остерегаться от злоупотребления[114] во всякой вещи (pr£gmati) — пище[115], питье и одежде[116]; говоря проще — делать все[117], как пред лицем Божиим, ни в чем не обличаемый совестью.

[Теперь], когда мы расчистили и предуготовили путь к истинному вниманию, поговорим, если угодно, ясно и кратко и о свойствах его. Истинное и неложное внимание и молитва [состоит в] то[м], чтобы ум хранил сердце в молитве, всегда обращался внутри его [сердца] и из оной глубины воссылал ко Господу моления. Тогда, «вкусив, яко благ Господь» (Пс. 33, 9)[118], ум более не извергается из обители сердечной[119], поскольку и сам он говорит вместе с апостолом[120]: «Хорошо нам здесь быть» (Мф. 17, 4), — и, постоянно обозревая те места, на посеваемые [там] вражеские помыслы[121] нападая, {С. 21} преследует[122] <их>. Конечно, несведущим такое[123] жительство покажется слишком суровым /жестоким/ и неудобным — да и в самом деле оно трудно, так что от него захватывает дух не только у непосвященных[124], но и у крепко выдержавших искус[125], однако не восприявших и не пославших[126] радость вглубь сердца[127]. Вкусившие же сию радость и ощутившие[128] эту сладость гортанью сердца могут и сами восклицать с Павлом: «Кто отлучит нас от любви Христовой [129] ” (Рим. 8, 35), и следующее. Ведь святые наши отцы, услышав слова Господа: «Из сердца вашего исходят злые помыслы, убийства, прелюбодеяния, <…> кражи, лжесвидетельства <…>, и это оскверняет человека» (Мф. 15, 19—20) и увещание Его очищать внутренность чаши, дабы и снаружи стала она чистой (Мф. 23, 26), подвизались в хранении сердца, не помышляя о всяком другом упражнении в добродетелях[130], точно зная, что[131] вместе с этим деланием они без труда овладеют любым другим, но без него добродетель устоять не может. Это [делание] одни отцы прозвали «сердечным безмолвием», другие — «вниманием», иные — «сердечным хранением», некоторые — «трезвением и противоречием <помыслам>”, остальные[132] — «исследованием помыслов и блюдением ума», но все они одинаково возделывали землю своего сердца[133], благодаря чему получили в пищу божественную манну. Об этом говорит Екклезиаст: «Веселись, юноша, в юности твоей <…>, и ходи в путях сердца твоего непорочен <…>, и оставь гнев сердца твоего» (Еккл. 11, 9—10). «Если дух владеющего восстанет на тебя, места своего не оставь» (Еккл. {С. 22} 10, 4). Сказав «место», он подразумевал сердце[134], как[135] и Господь говорит: «Из сердца исходят злые помыслы» (Мф. 15, 19), и еще: «Не возноситесь» (Лк. 12, 29)[136], и опять[137]: «Сколь [138]узки врата и узок [139]путь, ведущий [140]в жизнь» (Мф. 7, 14), и: «Блаженны нищие духом» (Мф. 5, 3) — то есть не стяжавшие в себе никакого помышления о веке сем. И апостол Петр говорит: «Трезвитесь, бодрствуйте, потому что противник ваш диавол ходит, яко [141]лев рыкающий [Пс. 21, 14], ища, кого поглотить» (1 Петр. 5, 8), и далее[142]. И Павел чрезвычайно ясно о хранении сердца пишет к Ефесянам[143]: «Наша брань не против крови и плоти» (Еф. 6, 12), и т. д.[144] А сколько и божественные[145] отцы наши в своих писаниях о хранении сердца говорили[146], ясно тем, {С. 23} кто трудолюбиво[147] исследует эти [творения]. Но прежде всего должно тебе приобрести три вещи и так начать [путь] к взыскуемому: непопечительность о вещах неразумных и благоразумных /благословных/[148], сиречь мертвенность ко всему; чистую совесть, хранясь, чтобы не упрекала собственная совесть; беспристрастие[149], не склонное ни к чему [от] века сего или самого тела.

Затем, сев в безмолвной келье и наедине в <каком–либо> одном углу, постарайся сделать то, что я говорю тебе.

Затвори дверь <ума> и вознеси ум твой от всего суетного, то есть временного. Затем, упершись брадой своей в грудь, устремляя[150] чувственное око со всем[151] умом в середину чрева, то есть пуп, удержи[152] тогда (oân) и стремление носового дыхания, чтобы не дышать часто (m¾ ¢deîj ¢napne‹n), и внутри[153] (œndon) исследуй мысленно[154] утробу (™n to‹j ™gk£toij), дабы обрести место сердца, где пребывают обычно все душевные силы. И сначала ты найдешь мрак и непроницаемую толщу[155], но, постоянно подвизаясь в деле сем нощно и денно[156], ты обретешь — о чудо! — непрестанную радость. Ибо как только ум найдет место сердечное, он сразу узревает, чего никогда не знал[157]. Видит же он посреди сердца воздух и себя самого, всего светлого и исполненного рассуждения. Отныне призыванием Иисуса Христа он изгоняет и истребляет помысел при [его] появлении, прежде чем тот завершится или {С. 24} сформируется[158]. С этого времени ум, памятуя о бесовской злобе, воздвигает естественный[159] гнев и, преследуя, поражает мысленных врагов.

Прочему ты научишься, с <помощью> Божией, в хранении ума, держа Иисуса в сердце. Ведь, говорит <авва>[160], «сиди в келье своей, и это всему тебя научит».

 

ВОПРОС. Но почему первое и второе хранение не могут усовершить монаха?

{С. 25} ОТВЕТ. Поскольку он проходит их не по чину[161]. Ведь лествицей установил /утвердил/ их Иоанн Лествичник, говоря так[162]: «Одни умаляют страсти; другие поют псалмы и предаются псалмопению большую часть [времени]; некие [163] [терпеливо] пребывают в молитве; иные проводят [жизнь], устремляясь в глубину созерцания. Пусть, — говорит он, — задача исследуется по образу лествицы». Следовательно, желающие шествовать по лестнице шагают не сверху вниз, а снизу вверх, взбираясь сначала на первую ступеньку, затем на следующую и по порядку на все [остальные]. И таким образом возможно подняться от земли и вознестись на небо. Итак, если мы хотим прийти «в мужа совершенного <…> полноты Христовой» (Еф. 4, 13), то начнем <взбираться> по утвержденной лестнице, [как и] подобает /подобно/ младенцам[164], согласно [чреде] детских возрастов, дабы, идя мало–помалу, достичь мер и мужа, и старца.

Первый возраст иноческой степени есть умаление страстей, что свойственно начинающим.

Вторая ступень духовного повзросления, превращающая отрока в юношу, — привязанность[165] к псалмопению. Ибо после упокоения[166] и умаления страстей псалмопение становится сладостным для языка[167] и причисляется у Бога <к заслугам>, ибо невозможно «петь <…> Господу в земле чужой» (Пс. 136, 4), то есть в страстном сердце.

Третья же ступень духовного возрастания — юноши в мужа — прилежание к молитве, что свойственно преуспевшим. Ведь молитва отличается {С. 26} от псалмопения, как совершенный муж — от юноши и отрока, соответственно степени, на которую мы восходим.

За этими <тремя следует> четвертая ступень духовного возрастания — ступень седого старца, то[168] есть неуклонная пристальность созерцания, каковое свойственно совершенным. Вот и завершен путь, и лестница достигла конца.

Значит, поскольку эти [ступени] так положены и возвещены /установлены/ Духом <Святым>, то невозможно младенцу возмужать и взойти в состояние седого <старца> иначе, кроме как начав с первой ступеньки[169], как мы сказали, и, успешно пройдя по [всем] четырем[170], достичь совершенства.

Началом же продвижения к свету для желающего духовно возродиться[171] является умаление страстей, или хранение сердца, ибо иначе невозможно страстям умалиться[172].

На втором месте — усиление[173] псалмопения, ибо, когда страсти улегаются и умаляются благодаря сердечному противлению страстям, желание примирения[174] с Богом воспламеняет ум. С этого времени /поэтому/ окрепший ум, преследуя, изгоняет с помощью внимания помыслы, овевающие поверхность[175] сердца. И вновь он, как обычно, прилепляется ко второму вниманию и молитве[176]. Тогда взвихряются духи — а духам страстей привычно возмущать сердечную глубь, — но призыванием Господа Иисуса Христа они распадаются и исчезают, словно воск[177]. Будучи изгнанными оттуда, они возмущают через чувства поверхность[178] ума; посему если даже и чувствуется /или: он [ум] чувствует/ вскоре затишье, все же совершенно избежать их и не воевать невозможно. Свойственно же сие одному[179] пришедшему в <меру> «мужа совершенного» (Еф. 4, 13), пребывающему всегда (pantÕj)[180] в уединении и непрерывном (diapantÕj) сердечном внимании.

Затем стяжавший внимание возвышается мало–помалу и до мудрости седин, то есть восходит к созерцанию, что есть [удел] совершенных.

{С. 27} Итак, именно проходящий <все> это в свое время и размеренно может после изгнания из сердца страстей и псалмопению предаваться, и законно защищаться как от помыслов, пробужденных чувствами, так и от возмущения на поверхности[181] ума, а также, когда нуждается в этом, устремлять к небу чувственное око вместе с духовным и поистине чисто молиться, да и то в единичных и редких [случаях] из–за подстерегающих в воздухе <бесов>. На самом деле только то от нас[182] требуется, чтобы сердце было очищено хранением; если же, по апостолу (Рим. 11, 16), «корень свят», то ясно, что «и ветви», и плод. Желающий же возводить взор и ум к небу <иначе> — кроме того способа, о котором мы говорили, — и воображать что–то умопостигаемое, видит, словно в зеркале, скорее призраки, а не истину. Ибо из–за того, что сердце нечисто, второе и первое[183] внимание не преуспевают. Ведь как при строении дома мы не закладываем прежде кровлю, а затем фундамент (поскольку это невозможно), но, напротив, сначала фундамент, затем строение и напоследок крышу, так мысли и тут: сначала хранением сердца и умалением в нем /букв. из него/ страстей мы полагаем духовное основание храмины; затем, отталкивая вторым вниманием[184] напор лукавых духов, пробуждаемый[185] внешними чувствами, скорее[186] избегая войны, утверждаем над фундаментом[187] стены духовного дома[188]; и [уже] потом при помощи совершенного приникновения к Богу или отшельничества мы простираем кровлю дома и тем самым завершаем духовное жилище[189] во Христе Иисусе, Господе нашем, Которому слава[190] во веки. Аминь[191].