Пост в Библии

Говоря о посте, мы сегодня обычно имеем в виду ставшие традиционными в православной (и католической) традиции многодневные посты: Рождественский, Великий, Петров, Успенский.

Между тем древние таких многодневных постов, как правило, не знали.

Говоря о древности, мы имеем в виду не только Библию и библейскую традицию, но и древность вообще, включая и древность языческую.

Язычники ведь тоже постились, и их посты практически не отличались от тех постов, упоминания о которых мы находим в библейских книгах. Такие посты обычно длились один день, хотя в некоторых случаях они растягивались на неделю и даже на две.

Однако, независимо от продолжительности, такие посты бывали полными: постящийся воздерживался от пищи и питья на протяжении целых суток (в еврейской традиции от вечера до вечера — ведь сутки у евреев, как и у других семитских народов, начинались с ночи и включали наступившую ночь и следующий за нею день до вечера).

Есть или пить можно было лишь по истечении суток, с наступлением вечера (вечер начинался обычно с появлением на небе первой звезды). Если пост был многодневным, ели и пили обычно ранним вечером и весьма умеренно, а затем постились до следующего вечера. Впрочем, многодневные посты держали сравнительно редко, лишь по особым случаям.

Тут важно иметь в виду, что пост в древности предполагал событие печальное, чаще всего это был траур, личный или общественный.

Так, к примеру, постились по умершим. Пост держали как минимум в те дни, когда покойник оставался еще в доме, до погребения. Иногда, впрочем, пост продолжали и после погребения — тут уже все зависело от душевного состояния и усердия домашних.

Если же умирал, к примеру, царь, то траур и пост (часто многодневный) налагался на всю страну: все подданные, как предполагалось, должны были быть огорчены смертью своего владыки и, конечно, скорбеть по этому поводу, и тут пост превращался уже в мероприятие общественное, общенародное.

Бывали и религиозные поводы для поста. Так, к примеру, у народов, у которых существовали культы умирающего и воскресающего бога (наподобие египетского Осириса или вавилонского Таммуза — преемника шумерского Думмузи), день смерти бога естественно становился днем общенародного траура, а значит, и поста.

Кроме всего перечисленного общественный пост (иногда местный, в рамках, например, одного города) мог налагаться по случаю каких-нибудь социальных или стихийных бедствий (осада города, война, эпидемия). В таком случае постились всем обществом нередко до появления результата (того или иного — ведь даже неблагоприятный исход делал дальнейший пост бессмысленным).

Почему же пост изначально ассоциировался именно с событиями печальными, траурными? Можно было бы, конечно, объяснить все исключительно душевным состоянием, тем аффектом, который нередко вызывают события этого рода. В самом деле: тому, кто потрясен смертью близкого человека, часто действительно бывает не до еды и не до сна, он оказывается выбит из привычной колеи, и, пока не свыкнется с новой реальностью, ни то, ни другое не обретет для него прежнего значения.

То же касается и поста в духовной жизни. Так, кающиеся обычно постились в древности так же, как постились в знак траура или во время бедствия, и понималось это совершенно буквально, только скорбь в данном случае была не о тех, кто умер или погиб, а о себе самом, о том зле, во власти которого оказался человек, совершив тяжкий грех или преступление. С такой точки зрения можно было бы сказать, что религиозные посты в древности принципиально не отличались от любых других: во всяком случае речь идет о скорби и трауре, будь то смерть близких, общественное бедствие или собственный грех.

И все же было в посте и иное, духовное измерение. Древние, выражая это на своем языке, говорили обычно о том, что пост заставляет Бога (или богов, если говорить о язычестве) обратить внимание на человека, на его ситуацию и на его проблемы. Надежда привлечь внимание Бога (или богов) и лежала в основе практики упомянутых выше общественных постов во время бедствий и природных катаклизмов, угрожавших гибелью иногда целым городам и даже народам.

На первый взгляд такие надежды могут показаться несколько наивными, но, если вдуматься, тут есть своя логика. В самом деле: пост — это самоограничение, иногда переходившее в древности почти в самопожертвование, которое как минимум говорит о решимости человека на многое (может быть, даже на все) в той ситуации, в которой оказался он сам или его народ.

Конечно, у каждой катастрофической ситуации есть свои причины, и не всегда ее можно исправить, тем более постом, но сама решимость в Божьих глазах дорогого стоит.

В самом деле: решимость жертвовать, и притом жертвовать чем-то дорогим (не говоря уже о жизни), предполагает как минимум достаточно большую открытость человека, такой решимостью обладающего. Оно и неудивительно: ведь такая решимость сама по себе в известном смысле выбивает человека из той привычной колеи, которая обычно нас ограничивает и задает рамки того ограниченного существования, которое мы сами называем «привычным» и «нормальным». Теперь же это «привычное» и «нормальное» исчезает, как исчезает и само понятие того, что раньше мы называли и считали «нормой».

Говоря попросту, пост может и должен сделать человека хотя бы отчасти и на время ненормальным или как минимум не совсем нормальным, тогда в нем будет для человека духовная польза.

Разумеется, что-то путное в этом случае может получиться лишь тогда, когда постящийся проводит весь свой пост в непрерывном богообщении, как это и описано в Библии: там мы находим немало примеров постившихся по многу дней по самым разным поводам героев, из которых у каждого была своя проблема и из которых каждый эту свою проблему решал именно в процессе поста.

Пост не был для них целью сам по себе, он не был упражнением на воздержание или тренировкой силы воли; он лишь помогал человеку войти в такое духовное и душевное состояние, в котором ему было бы проще решить вместе с Богом те задачи, которые перед ним стояли. О них, об этих героях, и о задачах, которые они решали, мы и поговорим в следующих частях цикла.

Одно из наиболее ранних упоминаний о посте в Библии связано с рассказом о даровании Торы на Синае. Рассказ этот мы находим в Книге Исхода, в главах 19 и 24. Сам текст Торы размещен между двумя частями этого рассказа (гл. 20–23), а пост упоминается в Исх 34:28.

Надо заметить, что древнее предание подверглось тут многократной литературной обработке, так, что к изначальному рассказу добавилось, в частности, подробное описание устройства священного шатра — Скинии, также связываемое традицией с именем Моисея, однако в Исх 34:28 прямо говорится, что на тех каменных плитах (скрижалях), которые позже хранились в Скинии, был написан (очевидно, выбит) именно текст «десятословия», т. е. Декалога. Он и был, собственно, изначальным, самым ранним вариантом Торы, восходящей непосредственно к Моисею; все остальное было написано позже, и эта история могла бы быть сюжетом отдельного рассказа.

Для чего же понадобился Моисею столь продолжительный пост, если текст, ставший результатом полученного им от Бога откровения, уместился на двух небольших каменных плитах? Его ведь даже необязательно было записывать, десять заповедей и сегодня многие из нас помнят наизусть.

Даже если понимать рассказ дословно и предположить, что Моисей выцарапал или наскоро выбил десять заповедей на плитах, еще находясь на горе, то и тогда сорок дней — срок слишком долгий. Дело тут, по-видимому, не в том, что ему пришлось проделать на горе какую-то трудоемкую работу, на которую и ушли те самые сорок дней.

Но что же тогда могло задержать пророка на горе на столь продолжительное время? И почему именно сорок дней, не больше и не меньше? И так ведь было не с одним Моисеем, и другие библейские герои (включая Самого Спасителя) постились именно сорок дней.

Ответ на этот вопрос связан с некоторыми особенностями человеческой природы. В самом деле: пост предполагает если не прямо экстремальный, то как минимум достаточно напряженный физически и психически режим существования, человек переживает в это время стресс, и прежде всего стресс психологический, который достигает своего пика как раз примерно через сорок дней после начала поста.

В те времена люди, особенно если иметь в виду тех, кто не бы избалован цивилизацией, живя, к примеру, в пустыне, подобно Моисею, который именно в пустыне провел бо́льшую часть жизни, физически были в среднем заметно выносливее среднестатистического современного горожанина.

Для такого человека телесный пост, даже на протяжении сорока дней и под открытым небом, не был чем-то физически неподъемным. Другое дело пост душевный, психический.

Пустыня или горы, если оставаться там достаточно долго, меняют психику человека, обостряя восприятие и вместе с тем ограничивая количество внешних впечатлений (каким бы прекрасным ни был пейзаж, через полторы-две недели к нему в любом случае привыкаешь, если в нем ничего не меняется). В такой ситуации границы восприятия обычно расширяются, падают те внутренние барьеры, которые мешают нам видеть окружающую реальность во всей ее полноте.

Оно и понятно: после падения, когда человек утратил не только духовную, но и природную цельность, в нашей душе появилось множество искусственных, нами же созданных преград, которые мешают и богообщению, и восприятию сотворенного Богом мира во всей его полноте.

Преграды эти, с одной стороны, позволяют нам не замечать в нашей душе того, чего нам не хотелось бы в ней видеть, а с другой создают иллюзию безопасности и контроля над нашей жизнью: они ведь позволяют нам воображать, будто мы знаем все, по крайней мере, о своей внутренней жизни и можем ею управлять.

Однако в моменты полной волевой концентрации, когда наше внимание не отвлекается ни на что и сосредоточено только на том, что мы воспринимаем здесь и сейчас (а внимание и является основным проявлением воли в повседневной, практической жизни), внутренние барьеры исчезают, позволяя нам видеть всю окружающую нас реальность такой, какова она есть.

Конечно, это еще не означает богообщения или боговидения. Само по себе расширение границ восприятия дает лишь возможность того и другого.

Есть люди (хотя их сравнительно немного), у которых границы восприятия расширены с рождения или смещаются неожиданно для них самих в силу неких естественных психических процессов, о которых мы сегодня знаем очень мало. В таком случае человек начинает видеть и переживать очень многое, связанное, в том числе, с миром, который можно было бы назвать духовным, нередко при этом не до конца понимая, что происходит и что именно он видит и переживает.

Иное дело, если человек с самого начала обращается к Богу и постится, имея в виду богообщение как цель и главную задачу. Так было и с Моисеем: на гору его привел Бог, и Бог же расширил границы его восприятия с тем, чтобы он смог увидеть то, что ему предстояло увидеть. На такую подготовку как раз и ушло сорок дней.

Что же увидел Моисей на горе, на которую привел его Бог? Ответ известен: он увидел там Тору, которую показал ему ее небесный Автор, Тору в объеме десяти заповедей, составляющих ее духовный фундамент, на котором народу Божию предстояло впоследствии на протяжении почти тысячелетия строить то здание, которое сегодня мы знаем как Пятикнижие. Здание это, разумеется, строилось под Божьим руководством, но фундамент его Бог закладывает Сам, и десять заповедей Он, по-видимому, дал Моисею увидеть непосредственно.

Свидетельство тому можно найти в талмудическом комментарии на Книгу Исхода: там говорится, что Моисей увидел Тору написанной «белым огнем по черному (вариант перевода «темному») огню».

Комментарий этот, как и все талмудические тексты, относится к раннему Средневековью, но нередко случается, что в таких текстах отражаются более ранние предания, восходящие иногда к глубокой древности. Возможно, именно с таким преданием мы и имеем дело в данном случае. Если ему верить, надо думать, что Моисей действительно увидел на горе текст десяти заповедей, увидел так, как иногда видят текст визионеры или люди, вдруг впавшие в состояние, напоминающее транс. Из библейских сюжетов тут, конечно, в первую очередь вспоминается Валтасар, вдруг увидевший руку, пишущую на стене его пиршественного зала слова, оказавшиеся пророческими.

Нечто подобное, возможно, видел и Моисей, который, в отличие от Валтасара, был подготовлен, в том числе и посредством поста, увидеть то, что он увидел. Возможно, упоминание о том, что написанное на скрижалях было написано «перстом Божьим» (Исх 31:18), отражают именно такого рода видение. Как видно, пост помог Моисею принять дарованную Богом Своему народу Тору и передать ее народу Божию.

Книга Есфири — не самое частое церковное чтение, но она все же достаточно известна в христианской среде. История эта больше похожа на художественный вымысел, но нельзя исключить, что за ней стоят реальные события, хотя, конечно, автор Книги Есфири создал на их основе нечто наподобие исторической повести. В основе же этой повести — жизнь еврейской общины времен Вавилонского плена, личности Эстер (Есфири) и Мордехая, история верности Богу и ненависти тех, кому одинаково враждебны и Бог, и Его народ.

Впрочем, в Книге Есфири действие перенесено из Вавилона (где с большой степенью вероятности могли происходить описываемые события) в иные времена и в другую страну. Автор помещает своих героев в Шошан (Сузы), столицу великой Иранской империи, возникшей на развалинах Вавилонии. Греки называли эту империю Персидской, а ее жителей персами — и нам сегодня это название кажется более привычным, хотя сами жители этой страны называли себя иранцами, а страну — Ираном.

В эти времена, впрочем, во времена Ахашвероша (нам, как и древним грекам, знакомого под именем Артаксеркса), евреи уже не были изгнанниками, им по указу первого императора новосозданной Иранской империи, Кира Великого, была возвращена земля их отцов, Иудея, и новый, Второй храм уже был построен на месте разрушенного храма Соломона.

Однако нечто подобное описанному в Книге Есфири могло произойти раньше, в вавилонские времена, когда евреи жили не в Шошане, а в Вавилоне, столице Нововавилонского Царства, положившего конец истории старой, допленной Иудеи.

Для понимания описанной ситуации важно иметь в виду, что еврейская община Вавилона не была изолирована от местной жизни, такой цели у местных властей не было. Они, наоборот, стремились включить депортированных из Иерусалима евреев в жизнь Вавилона, надеясь на быструю ассимиляцию горстки евреев, которых было всего-то несколько тысяч, в огромном по тем временам почти полумиллионном мегаполисе.

Ассимилироваться им было легко: ни в языковом, ни в культурном отношении евреи в те времена почти не отличались от вавилонян. Единственным существенным различием было различие религиозное: еврейский монотеизм принципиально отличался от вавилонского многобожия. Те, кто сохранял верность вере отцов, оставались евреями, те же, кто от нее отказывался, быстро ассимилировались.

Между тем евреи, оказавшись в Вавилоне, не сидели сложа руки. После первого шока они стали активно использовать все имевшиеся в Вавилоне возможности (которых в большом городе было много) не просто для выживания, но и для полноценной жизни.

Вначале депортированные в Вавилон евреи думали, что все это закончится быстро и они вскоре вернутся домой, но когда стало понятно, что в Вавилоне они надолго, началось активное обустройство на новом месте. И дело было не только в том, чтобы найти средства к жизни (и работы, и способов выгодного вложения денег, у кого они были, в крупном торговом городе было вполне достаточно), но и в том, чтобы сохраниться как народу, как (теперь уже) этноконфессиональной общине, где национальная и религиозная составляющие связаны нераздельно.

Такой общиной и стали евреи в Вавилоне, так, что отказ от веры был не только отказом от Бога, но и отказом от своего народа, от своей национальной идентичности. Не случайно, судя по имеющимся у нас сегодня данным, именно там, в Вавилоне, появились первые синагоги, а впоследствии, после плена, именно Синагога (уже с большой буквы, как единая религиозная община) стала основой не только религиозной, но и национальной еврейской жизни.

В таком контексте понятной становится ситуация Эстер и Мордехая. В книге она описана как конфликт двух придворных партий, одна из которых если и не была полностью еврейской, то, по крайней мере, была связана с еврейской общиной.

Поражение этой партии не могло не сказаться на всей общине, даже если допустить, что масштабы и возможных гонений, и ответных действий общины, как они описаны в Книге Есфири, несколько преувеличены, как это бывает в художественном произведении. И тут роль Эстер (Есфири) оказалась решающей.

Не исключено, что и здесь мы имеем дело с художественным сюжетом, но сама ситуация не становится от этого менее жизненной и не перестает быть вполне реалистичной: с одной стороны, спокойная жизнь при дворе в качестве любимой царицы, с другой — риск всем этим и самой жизнью ради своего Бога и своего народа.

В такой ситуации, чтобы решиться на тот шаг, который поставит на грань жизни и смерти, пост не просто полезен, но иногда и прямо необходим (Есф 4:13–17).

В самом деле: в определенный момент постящийся оказывается (не только физически, но и психически) вне привычных рамок, и тут ему становится совершенно ясно, что на самом деле для него важно и чем он готов ради этого пожертвовать.

Можно, конечно, возразить, что многие бывали совершенно спокойны даже накануне смертной казни и притом без всякого поста, не теряя ни сна, ни аппетита. Здесь, однако, ситуация все же несколько иная. Приговоренному к смерти не на что надеяться, ему не из чего выбирать, он уже выбрал свой путь раньше, и этот выбор, каким бы он ни был, как видно, привел его к соответствующему финалу. Теперь его поведение определяет лишь страх смерти или его отсутствие, но отнюдь не муки выбора дальнейшего пути.

В случае же Эстер (Есфири) речь идет именно о выборе, ведь она могла в любой, даже в самый последний, момент отказаться от своего намерения.

При этом важно понимать и помнить, что пост сам по себе не прибавляет человеку ни храбрости, ни решительности, он лишь очищает сознание и обостряет восприятие.

Храбрость и решимость сделать правильный выбор дает Бог, если, конечно, для самого человека важно то, на что он решился.

Тут необходимо иметь в виду, что жизнь человека и его поведение определяется его системой ценностей (подлинной, разумеется, а не декларируемой), и именно она проявится в момент принятия решения и станет самому человеку совершенно ясной в тот момент истины, который нередко наступает как раз во время поста. Если в этот момент выяснится, что на самом деле для человека его собственное благополучие и есть высшая ценность, он вполне может скрыться, сбежать, отказаться от того, ради чего постился.

Пост не делает человека лучше, он лишь выявляет то, чем человек живет на самом деле, иногда к удивлению и разочарованию самого человека.

Правда, в библейских книгах таких примеров мы не найдем, но оно и понятно: про таких людей не пишут в книгах и не поют в песнях. Во всяком случае, как о героях.

В Библии есть примеры молитв за других, которые иногда сопровождаются постом. Так молился за благополучную дорогу Эзра (Ездра) (Ездр 8:21–22), так же молился и постился за свой народ Нехамия (Неемия), узнав, в каком положении он находится (Неем 1:2–11).

Казалось бы, пост касается лишь самого постящегося, а не тех, за кого он, постясь, молится, и все же случаи, подобные упомянутым выше, встречаются не так уж редко. Иногда их объясняют тем, что пост здесь становится своего рода жертвой, которую постящийся приносит за других, и, в частности, за грехи тех, за кого молится. Такой взгляд на пост и на жертву, однако, предполагает скорее магический или механистический подход к жертве и к очищению от греха, чем духовный. Впрочем, и в древности он тоже был распространен достаточно широко.

Пророки не раз говорили, что обильными жертвоприношениями и пышными праздниками не заменить реальных, живых отношений с Богом, которые начинаются с соблюдения данных Им заповедей, нарушение которых не могут компенсировать никакие жертвоприношения и никакие пожертвования. Пост не может и не должен становиться произвольной, самим человеком выбранной заменой исполнения Божьей воли.

Конечно, иногда и впрямь бывает проще соблюсти даже самый строгий пост, чем сделать то, чего Бог действительно хочет, особенно если то, чего хочет Он, категорически не нравится нам, но в таком случае не стоит себя обманывать насчет собственной духовной жизни и отношений с Богом.

Но в чем же тогда смысл поста за народ? Невозможно, конечно, прожить жизнь за другого или за других, и духовной жизни это касается так же, как и жизни вообще. Нельзя выстроить отношения с Богом за другого человека, но, если и невозможно это сделать вместо него, то, по крайней мере, можно попробовать помочь ему выстроить их самому. Вот о такой помощи и идет речь тогда, когда постящийся молится за других, будь то отдельный человек или целый народ. Конечно, тут важно понимать, что такое молитва за другого.

Любая просительная молитва предполагает некое желание, которое молящийся высказывает Богу, и лучше делать это открыто и не стесняясь, иначе просительная молитва не будет искренней.

В просьбе (если, конечно, не говорить о просьбе, которая с самого начала предполагает нечто греховное) нет ничего дурного, и если на сердце что-то есть, будь то радость или печаль, благодарность или проблема, которая не дает покоя, лучше сказать об этом Богу прямо. Конечно, Он видит и знает наше сердце лучше, чем знаем его мы сами, но без нашей просьбы Он не станет вмешиваться: Ему ведь важно наше желание разрешить проблему, если она есть, и разрешить ее вместе с Ним, а об этом Ему надо сказать прямо и недвусмысленно.

Понятно, однако, что высказанная просьба, даже будучи услышанной, не предполагает немедленного и обязательного исполнения. Молясь о ситуации отдельного ли человека или целого народа, важно, озвучив проблему, не предугадывать ответ и не настаивать на нем, хотя бы потому, что порой Божий ответ на любую просьбу бывает совершенно неожиданным, а уж непредсказуемым он бывает практически всегда.

Молясь о проблеме другого, будь это отдельный человек, группа людей или целый народ, важно научиться удерживать ситуацию в пространстве молитвы, там, где Бог может действовать вместе с нами, разрешая проблему, с которой мы к Нему обращаемся.

Мы, конечно, не можем знать, как именно Он будет ее решать, но мы можем быть рядом, оставаясь готовыми поучаствовать в процессе настолько, насколько это от нас потребуется. Это похоже на ситуацию, когда мы приносим больного или раненого к врачу, а сами остаемся рядом в полной готовности сделать то, что от нас потребуется, если врачу вдруг понадобится от нас какое-то участие в процессе.

В самом деле: молитва ведь не сводится к произнесению слов, будь то наши собственные слова или слова, сказанные до нас и включенные в молитвослов, которые мы регулярно повторяем.

Молитва — это состояние воли, обращенной к Богу, как Он открывается нам в нашем опыте общения с Ним. Воля же проявляется прежде всего в сосредоточенном внимании, и мера концентрации определяет меру полноты богообщения в процессе молитвы.

Концентрация внимания и собранность воли создают пространство молитвы как непрерывного богообщения, если, конечно, воля не ослабевает, а внимание не рассеивается по сторонам. Вот в этом пространстве молитвы и важно держать проблему, о которой молишься, и тех, за кого важно молиться в связи с этой проблемой.

Собственно, держать в молитве необходимо именно сложившуюся ситуацию со всеми, кто в ней завязан, с тем, чтобы дать Богу возможность действовать и разрешить ее, если понадобится, с нашим участием, иногда только молитвенным, а иногда и практическим. Эзра, конечно, не сомневался, что ему придется отправиться в Иудею, ведь его караван был уже собран и готов к выходу, все было уже решено.

Иное дело Нехамия: начиная молиться за народ, он, возможно, еще не знал, какая мера участия в решении проблемы от него потребуется, но он, судя по дальнейшим событиям, был готов участвовать в полной мере. Молитва за другого или за других как раз и предполагает полную готовность участвовать в решении проблемы этого другого или этих других, если Божий замысел предполагает такое участие.

Вот тут-то и может помочь пост. В самом деле: готовность не только к духовному, молитвенному, но и к практическому действию предполагает известную меру решимости, когда человек не держится ни за что внешнее и готов, если потребуется, в любой момент оставить привычные занятия и привычную жизнь ради решения той задачи, которая вытекает из его молитвенного участия в осуществлении Божьего замысла.

И для Эзры, и для Нехамии осуществление их и Божьих планов предполагало коренные перемены в их собственной жизни, но если Эзра, когда постился, уже об этом знал, то Нехамия в лучшем случае мог лишь предполагать что-то, связанное с перспективой осуществления того, о чем он молился. При этом, однако, оба прекрасно понимали, с чем связана возможность осуществления того, о чем они просили Бога.

В молитве Нехамии мы видим, на что надеялся Нехамия: он понимал, что Божьи планы касательно Его народа не меняются, а значит, то, о чем он просит Бога, возможно, и вопрос лишь в том, начнется ли реализация Божьего замысла здесь и сейчас с его, Нехамии, участием или когда-нибудь позже без него.

В такой ситуации каждое «да», сказанное Богу, каждая готовность (или неготовность) участвовать в процессе действительно может изменить ход истории и судьбы народов, и именно пост зачастую позволяет увидеть все как есть, с полной ясностью и отчетливостью, а значит, и принятое решение с большей степенью вероятности окажется столь же ясным.

Говоря о практике поста в Ветхом Завете, нельзя не вспомнить Давида, ведь его пост должен был казаться окружающим странным и несообразным, по крайней мере, исходя из обычаев и традиций траурного поста его времени. В самом деле: он постится тогда, когда его ребенок еще жив, и прекращает пост, когда тот умирает (2 Цар 12:13–23). Обычно постились по умершим, а не по живым, Давид же постился по еще живому, хоть и больному, ребенку (2 Цар 12:16–17), и завершил пост как раз в день его смерти (2 Цар 12:19–20).

Такое поведение было необычным, и оно вызвало закономерное удивление окружающих, которое Давид легко разрешил, объяснив смысл своих действий (2 Цар 12:22–23). Впрочем, объяснение его тоже было для его времени достаточно необычным и заслуживающим внимания. Тут важно еще иметь в виду и ситуацию в целом: речь идет о сыне от Бат-Шебы (Вирсавии), которую Давид взял в жены, предварительно избавившись от ее прежнего мужа, Урии, остававшегося ему верным и бывшего одним из лучших его, Давида, воинов. Фактически это было убийство, хоть и совершенное чужими руками, и Бог говорит Давиду через пророка, что, даже учитывая его, Давида, раскаяние, последствия все же будут, и последствием этим станет, в частности, смерть младенца, рожденного Давиду Бат-Шебой.

Такая логика может показаться странной и жестокой, ведь новорожденный младенец был в данной ситуации ни в чем не виноват, и он-то как раз, в отличие от всех остальных, совершенно точно не заслуживал никакого наказания. К сожалению, однако, в дохристианские времена, когда пределов распространению и действию греха не было никаких, неучастие во зле отнюдь не гарантировало от его последствий.

Проблема тут заключается в том, что грех оскверняет человека, отделяя его от Бога, и этим-то он страшен в первую очередь. Конечно, грех аморален, но Богу мало дела до наших моральных принципов, Ему ведь нужна не наша мораль, а наше сердце, однако последствия совершенного нами греха как раз и закрывают сердце от Бога, мешая Ему туда войти, особенно если грех совершается сознательно и добровольно, с полным участием нашей воли.

Иное дело грех невольный, совершенный вопреки собственному желанию, по незнанию, к примеру, или по слабости; тут воля не подкрепляет поступка, и Бог свободен в том, что касается нашего сердца и последствий совершенных нами действий, которых мы не хотели и не хотим и в которых раскаиваемся. Если же наша воля поддерживает сделанный нами грех, Бог отступает: тут наш выбор, а свобода нашей воли для Бога ценна абсолютно, и нарушать ее Он ни в каком случае не будет. Если мы сознательно выбираем грех, Он просто отходит в сторону: туда, где человек по доброй воле дает место греху, Бог не войдет.

Однако грех, совершенный отдельным человеком, никогда не остается чем-то изолированным, он практически всегда создает определенную ситуацию, в которую так или иначе оказываются вовлечены и окружающие, включая тех, кто сам, вполне возможно, в совершаемом грехе и не участвовал. Там, где Богу нет места, может произойти все что угодно, кроме хорошего, и произойти оно может с любым из тех, кто оказывается в данной ситуации завязан.

В мире, где грех царствует безраздельно, с кем угодно может произойти что угодно, и никакие личные качества человека тут ничего не меняют.

Прекрасным тому примером может служить евангельская история об упомянутой Спасителем башне, которая обрушилась на головы отнюдь не самым худшим и не самым грешным жителям города (Лк 13:1–5). И если с приходом Христа раскаяние и последующее покаяние может избавить от последствий любого греха, даже совершенного вполне сознательно и добровольно, то во времена дохристианские очиститься, т. е. избавиться от последствий, можно было лишь в том случае, если грех был невольным. В случае же добровольно совершенного греха пути назад тогда не было, оставалось лишь ожидать последствий, которые могли затронуть как самого грешника, так и его окружение, включая самых близких ему людей.

Именно в таком положении и оказался Давид вследствие совершенного им греха. Последствия сказались не на нем лично, а на его ребенке, несмотря на искреннее раскаяние в содеянном. Впрочем, если бы раскаяния не было, последствия, вполне возможно, были бы более серьезными: не исключено, что смертью младенца дело бы не ограничилось, но это, конечно, не могло утешить отца, теряющего сына. В такой ситуации нормальный отец готов на все, он готов, если надо, умереть вместо своего сына, и Давид, наверное, тоже был к этому готов.

Ему было сказано, что он не умрет (2 Цар 12:13), но ведь по молитве Бог может иногда и изменить Свое решение, кого бы оно ни касалось. Последствий сделанного не избежать, прощение греха само по себе их в данном случае не отменяет, но, быть может, можно еще что-то изменить, если Давид со своей стороны проявит полную готовность принять любой исход? Пост в данном случае и был проявлением такой готовности, без которой нечего было и обращаться к Богу с просьбами. Пока ребенок был еще жив, надежда оставалась, а значит, был смысл и в посте, и в молитве.

Но вот ребенок умирает, и Давид прекращает свой пост и свои молитвы. Окружающие опасаются иного, им кажется, что тот, кто так убивался по больному ребенку, по мертвому просто сойдет с ума.

Между тем Давид вовсе не убивается, не предается печали. Такая сугубо эмоциональная реакция была бы вполне понятной и объяснимой, чаще всего люди (женщины сильнее, мужчины сдержаннее) именно так и реагируют в подобных обстоятельствах; однако реакция Давида вовсе не была эмоциональной. Он, напротив, отвечает полной духовной собранностью и готовностью сделать в сложившейся ситуации все возможное, но возможное реально. Он понимает, что решение тут за Богом, так же как понимает и то, что решение это принимается с учетом его, Давида, духовного состояния и его готовности к принятию любого решения. И он пребывает в состоянии такой готовности, постясь и молясь, пока решение не принято и пока ситуация еще не разрешилась.

Когда же все кончилось, от него уже ничего не нужно, ситуация разрешилась, ее больше нет, она уже в прошлом, а жить прошлым не имеет смысла, в духовном отношении это не приведет ни к чему хорошему. В самом деле: ни молитва, ни пост ведь не являются инструментами воздействия на Бога или на принимаемые Им решения, они позволяют человеку участвовать в Божьем действии и в осуществлении Божьего замысла, но не предопределять его.

Что решено, то решено, и Божье решение нужно принимать как есть, не пытаясь его изменить.

Мы сегодня привыкли к многодневным постам, во время которых наш пищевой режим обычно меняется: мы отказываемся от мясной и молочной пищи, а иногда и от некоторых других ее видов. В Библии практически нет упоминаний о постах этого рода, но есть примеры тех, кто питался так на протяжении или достаточно длительного времени, или даже бо́льшую часть жизни.

Одним из таких примеров является Иоанн Креститель. О его жизни мы знаем не так много. Известно лишь, что он достаточно долго прожил «в пустыне» (Лк 1:80).

Некоторые исследователи новозаветных книг предполагают, что пребывание «в пустыне» означало жизнь в ессейской общине Кумрана, где Иоанн имел возможность познакомиться с практикой ессейских постов. Как бы то ни было, когда впоследствии он выходит на проповедь, он, живя в пустыне, питается саранчой («акридами») и диким медом (Мф 3:4). Очевидно, с нашей точки зрения такой режим питания представляет собой достаточно строгий пост, а Иоанн так жил, вероятно, не один год, по крайней мере, до момента своей встречи со Христом, Которого он узнал, принял и, по собственной Его просьбе, омыл так же, как омывал всех других, кто приходил к нему для омовения.

В чем же был смысл этого поста? Можно, конечно, было бы сказать, что в пустыне, кроме саранчи и дикого меда, вообще нельзя было найти ничего съестного, так, что у Иоанна просто не было в этом отношении выбора, но это не совсем так: ни в Иудее, ни в Самарии не было таких пустынь, которые отделяли бы их обитателей от населенных мест на много дней, да к тому же и Иоанн не оставался один, по крайней мере, с момента своего выхода на проповедь.

Совсем напротив: его постоянно окружает множество народа, и при желании он, конечно, мог бы найти себе пищу более сытную и разнообразную. Как видно, дело не в условиях жизни как таковых: такой, с нашей точки зрения, постный режим питания был выбором Иоанна, а не вынужденной необходимостью.

Едва ли надо тут предполагать и следование ессейской традиции и ессейским правилам: когда Иоанн вышел на проповедь, он был уже весьма далек от ессейских представлений. Для ессеев спасение было возможно лишь в их собственных общинах, они именно себя считали тем избранным остатком, ради которого придет Мессия, и ради сохранения чистоты, как они ее понимали, ессеи и уходили от мира. Иоанн между тем ничего не говорит приходящим к нему об уходе от мира, он, наоборот, учит их, как жить в мире, чтобы, когда Мессия придет, быть готовыми Его встретить (Лк 3:1–18).

В чем же тогда был смысл этого, с нашей современной точки зрения, поста, длившегося много месяцев, если не лет? В чем состояла задача, которую предстояло решить Иоанну?

На первый взгляд кажется, что задачей этой была та проповедь, которую он вел, обращаясь к приходившим к нему людям разных сословий и званий. В самом деле: Иоанн наставляет и сборщиков налогов (мытарей), и солдат, и обычных людей, задающих ему вопрос о том, что делать и как жить в свете грядущего прихода Мессии.

Однако, как вскоре станет ясно, главной его задачей были все же не эти поучения, а встреча Самого Мессии. Он ведь пришел к Иоанну не в блеске Своего божественного величия, а как бы инкогнито, смешавшись с толпой так, чтобы Его невозможно было отличить от обычного человека, и омывается Он вместе со всеми, как бы скрываясь среди других (Лк 3:21–22). Конечно, открывшееся небо, Дух, нисходящий на Спасителя, и небесный голос не заметить было невозможно, но лишь для тех, кто мог все это видеть.

Много ли было таких? С уверенностью можно говорить об одном: о самом Иоанне. Возможно, все, сказанное в Евангелиях о небесном голосе и о нисходящем Духе, является именно его свидетельством, хотя, конечно, об этих событиях мог рассказать Своим ученикам и Сам Иисус. Важно, однако, отметить, что Иоанн узнает Иисуса еще до того, как раздался голос с неба и явился Дух; он даже не хочет омыть Иисуса, понимая, что это он, Иоанн, должен принять омовение от грядущего Мессии, а не наоборот, и лишь прямо высказанная просьба Спасителя заставляет его совершить омовение (Мф 3:13–17).

Вот эта встреча, это узнавание и было целью всей жизни Иоанна, включая тот пост, которым он постился много дней. Пост играл здесь роль более важную, чем может показаться на первый взгляд: он был частью приготовления к встрече, к тому, чтобы узнать идущего навстречу Иоанну Мессию. В самом деле: чтобы увидеть в Иисусе Мессию, мало было просто увидеть Его физически: ведь в этом отношении Он ничем не отличался от других людей.

На взгляд обычного человека, Он Сам был таким же обычным человеком, идущим среди прочих к пророку, чтобы принять от него очистительное омовение.

В этом смысле показательно, что нигде в Евангелии не упоминается о том, чтобы кто-нибудь увидел в Нем нечто необычное, такое, что привлекло бы к Нему чье-нибудь внимание, кроме самого Иоанна. Все окружающие видели в Нем самого обычного, ничем не выдающегося человека. Внимание на Него обратили лишь тогда, когда Иоанн указал на Него как на Мессию.

Конечно, такое поведение Иисуса не было случайным: это был своего рода экзамен, тест на готовность увидеть то, чего не увидишь обычным зрением. Чтобы увидеть открывшееся небо, надо самому быть частью той реальности, которая открывается в этот момент; чтобы увидеть Царство, надо быть причастным Царству. Так было всегда, а не только теперь.

За восемь веков до Христа великий пророк, Елисей, просит своего учителя, другого великого пророка, Илию, о том, чтобы после ухода учителя он, Елисей, его ученик, получил бы силу духа Илии. Ответ кажется на первый взгляд несколько загадочным: если увидишь мой уход, обретешь мою силу, если же нет, то не обретешь (4 Цар 2:9–10). На самом деле, однако, ничего загадочного здесь нет.

Чтобы принять Божью силу, принять то Божье дыхание, которое мы называем обычно Святым Духом, нужно самому быть в Духе; внутренняя духовная динамика самого человека должна соответствовать тому, что человек этот собирается принять.

Если бы у Елисея не было этой динамики, если бы он не был причастен той реальности, куда переходил теперь его учитель, он бы не увидел ничего, и тогда не о каком принятии силы от Бога не могло быть и речи.

Между тем пост, внутренне мобилизуя человека, интенсифицирует все духовные процессы, к которым он причастен.

Конечно, в этом случае проявляется не только духовная высота человека, но и его греховность, однако если человек полон решимости сделать то, чего Бог от него ждет, он может в таком случае увидеть и приобщиться тому, что, возможно, в обычном состоянии осталось бы для него недосягаемым.

Так Иоанн узнаёт Мессию и видит открывшееся небо.

Говоря о посте, нельзя не упомянуть об искушении Спасителя в пустыне (Мф 4:1–11).

В самом деле: искушению этому предшествовал сорокадневный пост, в конце которого оно и последовало (Мф 4:2–3). Это может на первый взгляд показаться странным: какое может быть искушение для Того, Кто совершенен как человек и несет в Себе Божью полноту?

Впрочем, само греческое слово, переводимое как «искушение», может означать также и «испытание», а испытание возможно для всякого человека постольку, поскольку он человек. Здесь, однако, речь идет о совершенном Человеке, Который и испытание проходит, как совершенный Человек, природа которого не испорчена грехом. Мы, к сожалению, не таковы, и все же Иисус счел нужным рассказать ученикам об этом Своем испытании. Нет сомнения, что это сделал Он Сам, иначе мы никогда бы о нем не узнали: ведь свидетелей того, что происходило тогда в пустыне, не было, и рассказать о том, что тогда там происходило, мог лишь Сам Спаситель.

Как видно, Он считал, что об этой Его встрече с дьяволом лицом к лицу нам необходимо знать. Почему же она для нас так важна?

Прежде всего следует обратить внимание на то, что человеческая природа Спасителя, оставаясь свободной от греха и никак им не испорченной, все же подчиняется общим законам человеческой природы, в частности в том, что касается сорокадневного периода интенсивного поста: именно через сорок дней происходит та встреча, ради которой Иисус оказывается в пустыне.

Как видно, сорокадневный срок связан не со слабостью нашей падшей природы, а с особенностями ее как таковой, с самой человечностью, как она была задумана Творцом.

Если так, то и некоторые другие процессы, связанные с длительным постом, могли быть свойственны человеку изначально, еще до падения, и даже у Богочеловека они протекают так же, как у всякого человека, именно в силу Его человечности. Человеческая природа Иисуса переживает пост так же, как природа любого человека, но Его воля, в отличие от воли человека падшего, абсолютно устойчива, и Он не теряет власти над Своей человеческой природой ни при каких обстоятельствах.

Конечно, говоря об обострении восприимчивости и утончении восприятия как такового, в случае Спасителя надо делать поправку на то, что Его человеческая природа, не будучи поврежденной, никогда не теряла ни остроты, ни четкости восприятия Им чего бы то ни было, но, по-видимому, в момент той встречи, которая предстояла Ему в пустыне, интенсивность переживания происходящего должна была быть максимальной, и из Его, совершенной самой по себе природы, необходимо было выжать максимум, заставить ее работать в режиме предельной интенсивности. И дело тут, наверное, было уже не в одной отчетливости восприятия (у Иисуса она всегда была абсолютной), а в самом противостоянии той тьме, с которой Ему предстояло столкнуться лицом к лицу.

Эта тьма ведь воздействует не только на органы чувств или на сознание, она обволакивает человека всего, целиком, так, чтобы создать у него иллюзию того, что именно накрывшая его тьма и есть единственная и абсолютная реальность.

Противостать этому может лишь Божья полнота, полнота присутствия Отца, которую несет в Себе Иисус, но, чтобы полнота эта раскрылась там и тогда, где и когда это необходимо, нужна абсолютная интенсивность проживания этой Отцовой полноты Сыном, проживания в том числе и на уровне Его человеческой природы, для которой (в отличие от нашей природы, испорченной грехом) это было возможно.

Сам по себе, в одиночку, никто из нас, падших людей, такого испытания, конечно, не выдержал бы, и не только потому, что ни в ком из нас нет полноты Отца, но и потому, что природа наша не смогла бы эту полноту удержать, даже если бы каким-нибудь чудом она была нам дана.

И все же отчаиваться не стоит: ведь то, чего мы не можем сделать сами, мы можем сделать вместе с Иисусом, если, конечно, обратимся к Нему и впустим Его в нашу жизнь — не вообще, разумеется, на уровне вероучительных формул, а практически, имея в виду ту конкретную ситуацию, в которой мы оказались здесь и сейчас и в которой нам нужна Его помощь.

Тогда, оказываясь рядом, Он делит с нами Свою жизнь, она становится у нас общей с Ним, а эта общая жизнь по определению намного больше того, что мы в состоянии вместить. Это и дает нам надежду в любой, казалось бы, безвыходной ситуации, да и надежду на спасение вообще: ведь для спасения мы должны жить духовной жизнью куда более интенсивной, чем та, что нам доступна по нашей человеческой природе.

Он может приобщить нас к этой жизни, которую мы сами по себе не вмещаем, и дать нам возможность идти за Ним туда, куда без Него мы не могли бы даже двинуться хотя бы потому, что просто не увидели бы цели. И дьявол в этом случае так же не сможет помешать нам, как не смог помешать Ему тогда в пустыне.

Но что же предлагает он Иисусу? Коротко говоря, альтернативный путь, который кажется более простым и легким, чем тот, что предначертан Отцом.

В самом деле: путь Отца — это путь богоусыновления, путь обретения человеком той новой жизни и новой, нужной для такой жизни, природы, без которой о Царстве придется забыть. Таким путем идут немногие, и потому христиане называются «малым стадом», массовым и популярным такое учение быть не может, массовыми могут быть лишь подмены и искажения.

Вот их и предлагает дьявол Спасителю, и их же предлагает он нам — потому-то и рассказал Иисус ученикам об испытании в пустыне.

Самое простое — это, конечно, хлеб. За бесплатным хлебом побегут все без исключения, еда ведь нужна каждому, и перспектива получить ее даром, без труда, не может не привлекать (Мф 4:3). Но хлеб без того слова, которое сеет Бог в сердце человека, не ведет никуда (Быт 4:4). На этом фоне все рассуждения о «выгодности» или «практичности» христианства, очевидно, теряют смысл. Христос пришел не для того, чтобы научить людей эффективно работать и создать процветающую экономику. Равно, впрочем, как и не для того, чтобы по мановению руки или волшебной палочки решить все проблемы человечества и продемонстрировать чудеса наподобие, к примеру, той же левитации (Мф 4:5–6). Надежда на такие чудеса не приближает человека к Богу, а требование их лишь испытывает Божье долготерпение (Мф 4:7).

Когда же Иисус отвергает все, дьявол прямо и открыто предлагает Ему сделку: один поклон, которого никто не увидит (они ведь вдвоем, свидетелей нет) в обмен на полную свободу действий в мире, который, как утверждает дух тьмы, безраздельно принадлежит ему (Мф 4:8–9). Это действительно серьезное искушение, особенно для нас, падших людей: в том полумраке, в который часто бывает погружена наша душа, важнейшее порой может показаться незначительной мелочью. Один небольшой компромисс — и все возможности мира сего к твоим услугам, и делай свое «Божье дело» как и сколько хочешь, а мир будет тебе помогать или, по крайней мере, не станет мешать!

То, что компромиссы подобного рода отделяют от Бога весьма надежно, так, что и Божье дело легко и быстро перестает быть Божьим, становится ясно обычно лишь спустя время, да и то не всегда, а лишь в том случае, если человек все же сохраняет известную меру честности и искренности хотя бы перед самим собой. Если же не так, Божье дело, ставшее сугубо человеческим, может продолжаться долго, отравляя ложью своей двусмысленности и того, кто его начал, и тех, кто к нему присоединился впоследствии.

Вот для избежания этих соблазнов, для противостояния дьяволу и понадобился Спасителю сорокадневный пост в Иудейской пустыне.