Великий пост: реставрация души

Смотри вглубь себя. Будет противно, но это поправимо

Недавно у меня в келье меняли мебель. Нужно было разобрать шкаф и стеллажи для книг. Комната моя — небольшая. Однако то, насколько она небольшая, стало понятно, когда я вывалил на пол всё «богатство».

Кто проходил через что-то подобное, знает, насколько противно всё это лицезреть и насколько беспомощным ощущаешь себя перед грудами хлама. И как же хорошо и свободно, когда это вещественное обременение разобрано и отправляется в последний путь.

«Неужели для этого обязательно нужен ремонт или переезд?» — бурчит голос в голове. Вопрос звучит риторически и сразу перетекает в другую область: а ведь именно так мы относимся к собственному внутреннему миру, к нашей душе.

Там, где не мусорят: парадоксы нашей чистоты

«Чисто не там, где убирают: чисто там, где не мусорят», — всплывает в голове известный лозунг. Разве мы не обещаем каждый раз после уборки им руководствоваться? Каждому это знакомо. Но почему-то всё равно проще на ходу бросить что-то скомканное в шкаф или затолкать в ящик тумбочки с мыслью «потом разберусь».

И часто это «потом» происходит только перед Пасхой. Великим постом, особенно под его конец, все (и верующие, и неверующие) считают своим долгом навести генеральный марафет. Кто-то в шкафах, а кто-то — и в чулане своей души.

Но здесь отделаться формальным мытьем окон и стиркой занавесок не получится. В работе с самим собой нужно что-то другое: гораздо более тонкое, чувствительное и требующее большего внимания.

15 минут тишины: инструкция по самопоиску

Прежде всего — найти себя. И поймать. Крепко. Двумя руками. Иначе ежедневная суета так и будет отбрасывать солнечные зайчики, в погоне за которыми мы снова обречем себя на самопотерю.

Как проверить, не потерялись ли мы? Попробуем на протяжении поста каждый день находить хотя бы 15 минут. Для чего? Чтобы остановить бесконечные диалоги в голове, споры с конкурентами, списки покупок и воспоминания о глупых видеоклипах, которых недавно «наглотался».

В эти минуты надо посмотреть вглубь себя. И тут вы удивитесь: насколько явно в это молчание начинают проступать обиды, жалость к себе несчастному, злоба на повышение цен или праведный гнев на курящего в подъезде соседа.

Дориан Грей в каждом из нас: встреча с портретом

Причем у каждого будет свой набор образов: у кого-то, наоборот, дифирамбы от собственной неотразимости: и бабушку через дорогу перевел, и бездомного кота у подъезда накормил. На самом деле разница между этими картинами мира невелика. Они всегда появляются, когда ты не прячешься за музыкой в наушниках, не создаешь видимость неотложных дел и не формализируешь молитву.

Здесь начинается встреча с собой. Ослабленная и недисциплинированная природа бунтует, голова болит от того, что нужно постоянно отстреливать мысли и образы, появляющиеся в поле умного зрения. Это быстро утомляет. Злишься на себя. Мозг впадает в панику: «Я здесь не главный, я ничем не управляю!»

Тут можно поступить, как героиня Деми Мур в фильме «Субстанция»: в качестве лекарства от разочарования в самом себе поискать внешнюю панацею, которая заглушит противное чувство неудовлетворенности. Это может быть покупка новой вещи или побег в новое хобби, спонтанные знакомства или те же убивающие дофаминовую систему короткие ролики. Всё что угодно, только бы не оставаться наедине с собой, только бы не смотреть на портрет своего Дориана Грея.

Но надо остаться. И не отводить взгляд.

Диагноз: состояние души

Полезно увидеть, насколько душа запылилась в суете и сколько тараканов — благих отговорок — кишит по углам. Как выцвела искренность и полопалась способность бескорыстно любить. Как плесень прагматизма поразила щедрость. А желание самоутвердиться, зависть и грубость выступают разбитыми стеклами в раме нашего портрета. Именно о них будут резаться наши ближние.

Противно? Это нормально. Даже нужно. Потому что дальше — самое важное: что бы там ни обнаружилось, признаемся себе: это я. И не потому, что меня так воспитали или жизнь довела. Причина всегда одна: я сам позволил себе дойти до такого состояния. Я позволил греху изуродовать меня.

Есть ли жизнь после инвентаризации?

Осознание шокирует. Столкнувшись с собой, отчасти понимаешь, почему Дориан Грей пронзает ножом собственный портрет: в панике и отчаянии он надеется что-то изменить. Однако результат — смерть.

Единственный ли это выход? Церковь учит, что нет. У нас есть Мастер-Реставратор, Которому под силу вернуть первозданную красоту образу.

Встреча под смоковницей: как попасть к Мастеру

Как попасть к этому Мастеру? Путей много. Один из них описан в Евангелии в первое воскресенье поста (Ин 1:43–51): нужно обратиться к Нему «под смоковницей» — сказать в глубине своей души что-то важное для себя и Бога. Очень личное и по-настоящему значимое, животрепещущее.

Дополните ежедневные 15-минутки тишины таким обращением к Нему.

Рано или поздно будет ответ: «Когда ты был под смоковницею, Я видел тебя, иди за Мной!» (см. Ин 1:43–51). Так начинается путь к преображению, в котором и есть победа христианства и торжество Православия.

После встречи под смоковницей: что дальше?

Находясь под смоковницей, приглашая в свою жизнь Господа и даже услышав Его призыв следовать за Собой, задаешься вопросом: какой следующий шаг сделать?

Да, осознана необходимость реставрации, найден Мастер. Но значит ли это, что теперь можно расслабиться? Нет. Реставрация Божественного образа в человеке не происходит чудесным образом и чужими руками: этот процесс синергийный, совместный. Мастер-Реставратор сделает основную работу, но только в ответ на наши действия — свидетельство готовности к переменам, обращению к новой жизни, покаянию.

С чего начинается реставрация

Перво-наперво надо снять раму с разбитым стеклом и аккуратно стереть пыль, копоть и грязь, которые лежат на поверхности высохшего, потрескавшегося портрета. Иными словами — надо избавиться от обид и злопамятства по отношению к нашим ближним.

Хочется обратить внимание на то, как мудро Церковь ставит чин прощения перед началом Великого поста — времени, когда каждый верующий призывается к сугубой молитве и подвигу. Они невозможны в состоянии обиды и злобы.

Только тут важно помнить: не нужно ждать этого единственного воскресного дня, чтобы просить прощения. Это нужно делать сразу, как только поймал себя на чувстве обиды по отношению к кому-то.

Закон духовной механики

Без этого сложно рассчитывать на красивый результат. К тому же кому не известна молитва Господня «Отче наш»? В ней мы произносим такие слова: «Оставь нам долги наши, как и мы оставляем должникам нашим». 

Здесь прописан очень важный закон духовной механики: нельзя получить прощение своих грехов, не простив другого, не сделав шаг навстречу тому, кто рядом.

Переступить через гордыню, перестать жалеть себя и смаковать чувства мнимой ущемленности, справедливости и правоты. Подойти и сказать: «Прости»… Или, если обидчик сам просит прощения, — разжать руку и отпустить боль по-настоящему, не спекулятивно, не на словах, а до конца, от всего сердца. Ведь именно такого прощения мы хотим от Бога.

Осторожно: ловушка «самопрощения»

Говоря о прощении, стоит упомянуть о явлении, которое сегодня муссируется психологами в медийном пространстве, — о прощении самого себя. Здесь нужна осторожность, потому что это зацикливает человека на самом себе: ему больше не нужен Спаситель. Христианство не знает такого «самопрощения» — в смысле выписывания самому себе индульгенции.

То, о чем говорят психологи, может быть рассмотрено с несколько иной стороны. Не нужно заниматься пустым самоедством, эмоциональным и бездеятельным зацикливанием на своих грехах, ошибках и проступках. Нужно просить прощения у Бога и верить, что Он прощает. Уповать на Его любовь, а не на свое «я». Эту любовь проще почувствовать, пережив опыт взаимного прощения, освобождающего от тяжести.

Слезы как растворитель

Когда ты давишь в себе «праведный» гнев или чувство собственной важности, когда на глазах выступают слезы примирения, происходит маленькое чудо. 

Реставратор может приступить к удалению поверхностных загрязнений, потому что снята рама, колющая разбитым стеклом. И есть необходимый растворитель — слезы.

Обратите внимание, как после примирения легко идет молитва. Она прямо-таки летит к Небу, ее ничего не удерживает и не отягощает. Пребывание под смоковницей обретает новое измерение. Теперь это не отчаянный крик о помощи, не сигнал SOS, а живое, сыновнее обращение к любящему Отцу.

Исцеление раны, нанесенной в раю

В момент прощения происходит нечто совершенно противоположное тому, что случилось в раю в момент грехопадения. Там Адам и Ева искали виноватых в том, что они нарушили заповедь: Бог, жена, змей, обстоятельства. Это вместо того, чтобы попросить прощения — и друг у друга, и у Творца. 

Каждое наше взаимное прощение — маленькая лепта в деле исцеления раны, нанесенной человеком самому себе в начале истории.

Встать с одра: евангельский ключ второго воскресенья поста

А если прощенный и прощающий молятся вместе, если они несут друг друга к Богу на своих плечах, то они уподобляются тем четверым друзьям, которые принесли расслабленного ко Христу (см. Мк 2:1–10). Второе воскресенье поста напоминает нам именно об этом.

Мы все — расслабленные, парализованные в своей молитве, в своей любви, в своей способности творить добро. Но когда мы просим прощения, прощаем и молимся друг о друге, мы несем друг друга ко Христу, чтобы получить исцеление. Важно не замыкаться на себе, важно помнить, что Реставратор смотрит не только на наше внутреннее состояние. Он внимательно следит, как проявляется в реальности то, что нас наполняет. Как мы взаимодействуем с теми, кто рядом.

Когда проступает образ

Только смыв пыль взаимных обид, злопамятства, злорадства и превозношения, мы даем возможность скрытому в нас образу Божию засиять вновь. Очищенное от копоти отражение начинает ловить лучи Божественного света. И тогда из-под слоя грязи проступает изображение, ради которого и затевалась покаянная реставрация.

Мы уже научились видеть себя без прикрас и смывать обиды слезами примирения. Но что делать, если простил — а легче не стало? Если осадок остался, а с человеком по-прежнему трудно встречаться глазами? Третья неделя поста подводит нас к Кресту. И здесь открывается неожиданная истина: Крест — это не только орудие казни, но и подрамник, на котором Божественная любовь натягивает холст нашей души, чтобы образ Христа в нас не покоробился и не истлел. Иеромонах Хризостом (Янкин) — о том, как перестать бояться своего креста и увидеть в нем любовь.

Что делать, если простить не получается? Почему осадок по-прежнему на месте? Сложно здороваться с человеком, хочется побыстрее отвести взгляд и не отвечать на его сообщения. Может, уже и не от неприязни, а от осознания собственной неспособности соответствовать замыслу Творца о себе.

Как спасти утопающих

Есть мнение, что подобное состояние — норма: ведь и обработанная рана заживает не моментально, ей нужно еще какое-то время. Выбирать, ждать или нет, — дело каждого. Но можно постараться помочь себе. Спасение утопающих — дело рук самих утопающих.

Спасением здесь будет Крест Христов: как и на картине Ивана Айвазовского «Девятый вал», где от волн житейского моря потерпевшие крушения моряки спасаются на мачте в виде креста – некогда орудия позорной казни. Но мало уцепиться за мачту.

Реставратор знает: очищенное полотно нельзя просто повесить на стену. Прежде нужно укрепить основу — подрамник. И этим подрамником для нас становится Крест.

Перед лицом Распятого: смотр судеб

Предстояние перед Крестом должно обезоружить внутреннего человека. Тут не работают отговорки прокрастинации, здесь немы стоны саможаления и вопли о жизненной несправедливости. Здесь только ты и Он. Он, Который отдал Себя до конца, не рассчитывая на чье-то понимание или положительную оценку. Тот, Кто до последнего молился за собственных убийц и заботился о Своей Матери. Почему?

Потому, что Он — Любовь. Эта любовь перевесила все остальное. Она распростерла объятия, чтобы принять тебя. Такого, какой ты есть. Измученного, израненного, оскорбленного грехом и обессиленного в борьбе с собой.

Любовь, врачующая прошлое и рождающая истинное будущее. Любовь, пролившая кровь за всех и каждого. Обновление надежды и уничтожение страха.

Вопрос только в том, откликнешься ли ты на нее. За всю историю христианства мало что изменилось в отношении к Распятому. Были и есть те, кто вбивал гвозди. Молча предстояли и предстоят Ему те, кого с ума сводит осознание противоестественности происходящего. Кто-то разбежался и до сих пор бежит от страха преследований. Были и есть те, кто смеялись и радовались, не осознавая, что этим они оплакивают себя. Были и есть иуды. Был и есть разбойник, распятый справа, который первым входит в рай. Был и есть разбойник слева, до конца оставшийся в озлоблении…

Четыре вопроса к самому себе

Где в этом клубке судеб я? Как Адам в райском кусте я прячусь за суетой мира от вездесущего Сердцеведца? Или я тот, кто пытается откликнуться на слова Христа «Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, и возьми крест свой, и следуй за Мною» (Мк 8:34)?

Кто я? Готов ли я разделить любовь, излитую на Кресте? Что есть мой крест?

Свой крест как подрамник

Мой — это не тот, который горделивый ум представляет как непосильную ношу одиночества, болезней или еще чего-то. И не тот, который пытаются навязать мне другие, чтобы было удобно им. Свой — это уникальная, по силам данная Богом мера собственного характера, людей и обстоятельств (и скорбных, и радостных). Эта мера, как материалы художника, нужны для того, чтобы из них можно было создать прекрасное произведение.

Мой крест — подрамник, на котором натянут холст души, где мы с Создателем совместно рисуем наш портрет. От того, насколько прочно будет сделана эта часть произведения искусства, зависит, не поведет ли изображение через год. Не покроется ли оно сетью трещин или не будет ли полотно бессильно обвисать.

Удивительно: подрамник не видно, но он крайне важен. Крест — тот каркас, который возвращает душе упругость и поддерживает ее. И это не про мазохизм. Это про обретение формы. Это про любовь, к Нему и людям. Это про приобщение чему-то, на чем зиждется вселенная.

Замените «Крест» на «Любовь»

Мы часто мыслим Крест Христов как военное знамя, которое подобно взрывной волне должно раскидать всех наших видимых и невидимых врагов. Мы слышим, что Крест — хранитель мира, украшение Церкви, язва для падших духов и т. д.

Проведите эксперимент. Во всех молитвах и песнопениях с упоминанием Креста замените это слово на выражение «Божественная любовь». И вы увидите, что это не про военные сборы, а про что-то очень личное, дорогое. Что переживается глубоко лично, но при этом знакомо каждому как явление.

Остается лишь отдаться — взять на себя Божественную любовь и идти вслед за Тем, Кто показал этот путь и является источником этого состояния. Никто не говорит, что не будет неприятностей и боли.

Но мы же помним: если болит, значит, мы еще живы!

Четвертая неделя поста ведет нас от созерцания к действию. Преподобный Иоанн Лествичник напоминает: любовь к Богу проверяется не чувственным переживанием, а конкретными поступками. Иеромонах Хризостом (Янкин) — о том, почему без запаха пота и усталости наша душа рискует остаться чистым, но пустым холстом.

Третья неделя поста оставила нас наедине с Распятым. Мы стояли перед Ним, обезоруженные, и, кажется, даже решились ответить «да» на Его любовь. Но вот мы отводим взгляд от Креста, выходим из храма — и нас накрывает быт. Тот самый быт, где надо ехать в час пик, стоять в очередях и что-то делать для тех, кто рядом.

И здесь на первый план выходит вопрошание: был ли наш ответ у Креста искренним или мы просто красиво попереживали внутри себя?

Куда мы идем, когда отходим от Креста

Предстояние у Креста — миг предельной честности. Хорошо. Размышления о Божественной любви — тоже хорошо. Но даже в раю Господь не держал Адама и Еву постоянно перед Собой. Он отходил, давая им пространство для свободного проявления любви. Это было в состоянии «до» падения. Что уж говорить о нас? Мы не можем жить в постоянном созерцании — мы устаем. И это нормально.

Вопрос в другом: когда мы отходим от Креста, куда мы идем? Снова в суету, в раздражение, в жадность? Или мы несем этот свет в руки и ноги? Ответ на этот вопрос нам помогает найти четвертая неделя поста.

Эта неделя поста посвящена преподобному Иоанну Лествичнику. Его «Лествица» — не про бездеятельное созерцание. Она про движение, про то, что нельзя застыть на одной ступени. Надо взбираться дальше.

Как понять, что твой ответ Богу — не самовнушение, не эгоистическая воронка, замыкающая тебя на себе? Очень просто: посмотри, что ты делаешь, когда никто не видит и когда это делать трудно.

Свора внутренних адвокатов

На днях мне написал друг: «Я заболел. Не могу говорить: горло болит. Температура, кашель, слабость». Весна, все сняли пуховики, ветер продувает — классика. Он лежит в студенческом общежитии. В чужом городе, без родных. Общежитие в полутора часах езды от меня. Туда-обратно — три часа. Немыслимая роскошь для занятого добрыми, важными и полезными делами монаха.

И в голове начинается: можно заказать доставку лекарств и продуктов. Удобно. Денег, правда, не много, но на минимум хватит. У него есть родители, в конце концов, пусть они заботятся. У меня служба, послушание, да в келье не убрано сто лет. Можно позвонить одногруппникам, пусть они сходят. Тоже вариант.

Свора адвокатов. Умных, логичных, убедительных. Они пытаются отмазать меня от самого главного — от личного участия.

Доставка — штука хорошая. Но я начинаю ее нехорошо использовать. Подобные вещи можно найти в разных сферах: проще избавиться от звенящей мелочи в кармане, отдав нищему у метро; можно быстро перевести деньги на карту — и совесть формально чиста, а встреча не состоялась; можно отделаться дежурным «я за тебя помолюсь», когда человек рядом ждет не молитвы (хотя она нужна), а хотя бы чашки чая.

Я использую это все как удобный инструмент, как щит, чтобы не встречаться с теми, кому хочется помочь.

Оптимизирую время, чтобы наполнить его чем-то «безумно важным», но не человеком, которому нужен я сам. Благой инструмент становится пособником моей лени, возможностью не делать доброе дело лично, на тратить на это время.

Вот тут я переступаю грань. Инструмент, сам по себе нейтральный, становится отговоркой. Но я перебарываю себя и еду.

Что происходит в духоте

В аптеке — очередь. В пекарне — очередь. В метро — давка, болельщики «Зенита» едут на матч, скандируют лозунги. Рука с пирогом затекла. Все раздражает. Я — терпящий бедствие альтруист. Я не добрый, а злой, уставший, жалкий.

И в этой духоте происходит очередное — после Креста — обезоруживание.

Ты встречаешься с собой настоящим. Не с тем, кто красиво молится в келье и храме. Не с тем, кто умиляется перед Распятием. А с тем, кто готов любить только в комфортных условиях.

Любовь — это пот и усталость

Выясняется, что любовь — это не про «комфортно». Любовь — это добродетель воли. Это когда берешь себя за шкирку и тащишь. Сквозь раздражение. Сквозь жадность. Сквозь справедливые, казалось бы, отговорки.

Апостол Иоанн говорит жестко: «Кто говорит: “я люблю Бога”, а брата своего ненавидит, тот лжец» (1 Ин 4:20). Да, мы сейчас не про открытую ненависть. Мы про желание не утруждаться, помогая другому. Кто знает, может быть, это и еще хуже. И доставка хороша и полезна, и онлайн-переводы. Но для реставрации моей души нужно что-то более осязаемое. Нужно, чтобы моя любовь имела запах пота и усталости.

Вот он — мазок. Невидимый миру, но важный для Реставратора. Мазок, который не нарисуешь в тишине под смоковницей. Его можно сделать только ногами. Только пóтом. Только раздражением, пересиленным любовью.

Каждое такое усилие — не просто доброе дело. Это притирка образа к реальности.

Мы пишем икону своей жизни. И чем больше таких мазков — потных, нервных, но перекрытых любовью, — тем явственнее проступает в нас Тот, по Чьему образу мы созданы.

Мы привыкли к скорости: мгновенные сообщения, доставка за час, ответ по первому клику. Эту же мерку мы прикладываем к душе. Но почему-то скорого результата нет… На пятой неделе поста Церковь ставит перед нами образ преподобной Марии Египетской — женщины, чья реставрация длилась не дни и даже не годы, а десятилетия.

Мы привыкли к скорости: сообщение уходит за секунду, еда доставляется за час. Фильм доступен по клику, а в кармане каждого человека — целая библиотека. Когда замедляются мессенджеры, мы нервничаем и перебираем технические средства для устранения неполадок. А если целых пять минут нам не отвечает наш близкий — начинаем волноваться и нагнетать обстановку.

Реставрация души — не бургер в бистро

Получается, мы создали вокруг себя мир, в котором результат должен быть здесь и сейчас. Эту же мерку мы прикладываем к душе. Я сегодня покаялся — завтра хочу видеть Фаворский свет. Подал милостыню — через час ожидаю просветления. Выстоял длинную службу — скоро должен быть ощутимый духовный прогресс. А его нет. Или есть, но не тот, который я жду.

Из-за неумения работать на длинных дистанциях не справляешься с собой: хочется какой-то точки сохранения в неизменности. Вчера сделал доброе дело, получил духовный «пряник», и вот тут бы и замереть, чтобы снова не шатало.

А шатать начинает почти сразу. Или кренит в разные стороны.

Делаешь доброе дело, а внутри — гордыня: «какой я хороший». Или после порыва помочь накрывает такая усталость и раздражение, что хочется больше никому и никогда не помогать. Реставрация души идет не по графику доставки бургера из бистро. В этом одна из ловушек.

Почему нельзя торопить художника

Представьте: реставратор нанес на холст тонкий слой лессировки. Теперь ему нужно ждать. Час, день, неделю — в зависимости от техники. Если начать писать поверх, краски смешаются в грязь. Шедевра не получится.

В духовной жизни все так же. Господь не торопится. Он вечен. И Он знает, что вечны и мы. Он не подчиняется нашим «должно быть уже сейчас».

Мы же, не видя быстрого результата, начинаем паниковать. Мечемся, бросаем одно, хватаемся за другое. Клиповое сознание требует смены картинки. А Господь играет вдолгую.

И здесь мы подходим к самой, пожалуй, пугающей для современного человека истине: реставрация требует времени и терпения, готовности стоять в пустоте, где обратная связь не приходит через секунду.

Это сложно осмыслить. Интересно, всем и всегда это было так же непривычно или же мы смело можем говорить, что только мы особенные в этом смысле?

Мария Египетская: когда призыв к остановке звучит всю жизнь

Непонятно, было ли это актуально для других эпох человечества, но на пятой неделе поста будто специально для нас Церковь показывает образ преподобной Марии Египетской. Ее житие — в том числе, про скорости и паузы.

Для своего мира она с ранней юности жила интенсивной жизнью: молодость и красота позволяли на тот момент времени ей иметь практически все, что хотелось. Ее желания всегда исполнялись, праздное любопытство находило выход. Но до одного столкновения.

Волнорезом ее образа жизни стал храм — точка вечности на Земле, место, призванное быть выделенным из суеты. Место, в которое она не смогла попасть. Это стало ее личным призывом остановиться. И она остановилась — для реставрации.

49 лет без отчета о сроках

В житии преподобной Марии Египетской больше всего поражают сроки. И не того этапа, когда она грешила, а этапа, когда надо было трансформироваться, заниматься восстановительными работами внутри себя.

Семнадцать лет преподобная провела в ожесточенной борьбе со страстями, из которой некуда убежать от себя и в которой каждую минуту мысли атакуют, как дикие звери. Семнадцать лет только в борьбе. А всего в пустыне — 49 лет. Почти полвека…

Она ведь могла сказать: «Господи, я же покаялась, чего еще? Я уже ушла из мира, я уже плакала у входа в храм. Где результат-то?»

Но результата не было долго. Было только одно: изо дня в день, из года в год — стояние перед Тем, Кого однажды встретила. Она не торопилась. Она просто не могла без Него.

Зосима: встреча с чужой глубиной как лекарство от гордости

А рядом — другая фигура. Старец Зосима. Человек, который честно трудился, постился, молился, думал, что уже достиг высоких ступеней духовного развития. И Господь отправляет его в пустыню — на встречу, которая смиряет.

Зосима видит: есть те, кто ушел дальше. Есть те, кто живет в такой глубине, куда он даже не заглядывал. Но он понимает, что это не повод для отчаяния. Это повод понять: Реставратор, восстанавливая абсолютно разрушенный и поруганный образ, наделяет его — в соответствии со Своим творческим потенциалом — наивысшей красотой.

Современному человеку, особенно тому, кто начал заниматься своей душой, очень трудно пережить встречу с собственным несовершенством. Еще труднее — пережить встречу с совершенством другого, которое обнажает твою немощь. Хочется либо обесценить, либо впасть в уныние.

Но житие преподобных Марии и Зосимы говорит другое: совершенство — не точка, а направление. Важно сделать акцент на том, что ты можешь поучаствовать в этой реставрации, но конечный результат зависит от видения Мастера. Мастер может так склеить разбившийся вдребезги портрет, что он станет куда интереснее для глаз, чем изначальный вариант. В этом — смирение и доверие.

Наше дело — отдать себя в руки Реставратора, Который видит нас со стороны. Он способен оценить нашу предельную ценность и красоту, которых мы сами увидеть не можем.

Не оценивать прогресс: главный урок пустыни

Надо перестать смотреть на себя. Перестать оценивать прогресс. Перестать требовать у Бога отчета о сроках. Наше дело — делать то, что положено: молиться и помогать ближнему, прощать и не зацикливаться на результате.

Преподобная Мария Египетская не знала, что ее житие будет наставлять целую Церковь каждый Великий пост. Она просто жила в пустыне и выстраивала личные отношения с Богом.

Ее пример — урок, чтобы помнить: если сегодня не видно результата, это не значит, что его нет.

Это значит, что нужно потерпеть себя самого и научиться взаимодействовать с Господом вне режима современных мессенджеров и моментального консультирования.

А предельным этапом процесса должно стать Воскресение. Поговорим об этом в следующий раз.

Мы шли постом, смывали обиды, учились любить ногами и ждать по полвека. Но почему так и не стало легче? Потому что реставрация — не косметический ремонт, а процесс, который заканчивается только там, где начинается воскресение. Вход Господень в Иерусалим и чудо воскрешения Лазаря — об этом. 

Вечный вопрос: сдвинулись ли мы хоть на шаг?

Вот и все. По сути, пост позади. Совсем недавно мы стояли под смоковницей и увидели в себе такое, от чего хотелось отвернуться. Мы смывали обиды слезами, которые пахли не ладаном, а горечью. Мы примеряли к своим плечам крест — и поняли, что это не бремя, а подрамник, держащий покореженную душу. Мы выходили из храма в быт, в давке и очередях учась любить ногами, по́том, раздражением. Мы старались ждать — когда Господь не отвечает по первому клику, когда результат не приходит через час, а 49 лет пустыни кажутся единственным способом остаться с Ним.

Вроде бы мы сделали все, что могли. Сдвинулись ли хоть с одной точки? Сколько можно изнывать от душевной синусоиды, когда радость от доброго дела сменяется апатией, раздражением и разочарованием? Закончится ли когда-нибудь этот неприятный, болезненный процесс столкновения с самим собой? 

Да. Но только после того, как мы научимся самому главному. Тому, чему учит только смерть и воскресение.

Мастер идет туда, где уже ничего не ждут

Главный урок: Мастер, Который взялся за нашу икону, не сидит в мастерской. Он идет туда, где от материала уже ничего не ждут. 

Вспомните историю праведного Лазаря. Он умер. И только через четыре дня сестры покойного встречают Христа, Который знал о происходящем и намеренно медлил. Одна из женщин, увидев дорогого Друга, произносит искренние слова, вырвавшиеся из разбитого горем сердца: «Господи, если бы Ты был здесь, не умер бы брат мой» (Ин 11:32). 

Тут нет упрека. Только затопившая ее сознание горечь необратимости смерти. Но Он пришел не предотвращать смерть — Он пришел ее отменить.

Лазарь, иди вон: вопреки логике

Христос поворачивает закон естества вспять со слезами на глазах. Он сострадает человечеству, в каждом представителе которого сидит заноза смерти, заражающая организм. Он велит отвалить камень у гроба вопреки рациональной аргументации. В ней человеческая логика упирается в биологию: разложение необратимо. Но Создатель не спорит, Он повелевает: «Лазарь, иди вон!» (Ин 11:43).

Мастер-Реставратор не просто воскрешает, Он уже делал это. Он показывает еще больший урок: 

«Даже когда ваш образ истлел настолько, что от него остался только гнилостный запах и куча червей, — для Меня не поздно. Вы не можете испортиться настолько, чтобы Я не смог вас восстановить».

Мы можем дальше бояться собственной глубины, где нам мерещится бездна безнадежности, пронизывающая все грибница греха, затхлость вредных привычек. Однако Мастер говорит: твой страх — от неверия. Лазарь смердел, но вышел. Ты тоже выйдешь.

Но воскрешение Лазаря — только полдела. Оно не сделало его бессмертным, ему снова предстояло умереть. Циничный человеческий разум не раз кричал Христу при Его земной жизни слова в духе «врачу, исцели себя сам», «обещал восстановить храм, сойди со креста сначала».

Но Христос молчал, Он знал, что будет дальше. Он не спорит, не доказывает, не отвечает, но делает. Идет на Голгофу и переворачивает все наше представление о реставрации.

Голгофа: не просто урок, а фундамент

Христос на Голгофе не просто учит, как надо реставрировать. Он Своими страданиями закладывает фундамент для реставрации всей Вселенной. Каждая рана на Его теле становится лекарством от наших ран. Каждое унижение — противоядием от нашей гордости. Смерть — порталом в бессмертие. Здесь Он побеждает смерть, приобщаясь к ней. Это действие, которое перекраивает реальность.

Мастер не просто дает нам инструкцию, Он Сам проходит путь.

Чтобы мы, глядя на Него, знали: наши малые страдания не бессмысленны. Они часть этого же процесса реставрации. Но главное — Лазарь уже показал нам финал.

Завершение реставрации в пасхальной вечности 

Для большинства из нас финал еще впереди — во Второе Пришествие. Мы услышим что-то аналогичное призыву «выйди вон» в случае с Лазарем. Наши истлевшие тела оживут — и это будет последнее и главное действие Реставратора.

Не потому что мы достаточно старались, а потому что Он возлюбил, потому что Мастер — Воскресение и Жизнь. Но стараться все равно придется. И ждать. Ждать и помнить: Он рядом, у твоего смердящего гроба. Однажды Он позовет тебя по имени.

Позовет, чтобы окончательно проявить Свой образ и вместе разделить радость благой вечности. Какой она будет, никто не знает. Однако хочется надеяться, что очень похожей на Пасху, рассвет которой уже мы видим на временно́м горизонте.