Избранные педагогические сочинения в двух томах. Том II

(Речь, произнесенная в главной аудитории Патакской школы 24 ноября 1650 г. Яном Амосом Коменским, Мораванином из Венгерского Брода))

Перед вами выступает на сцену новый человек, для которого и вы сами являетесь новым обществом. Новизну эту доказывает настоящее необычайное собрание, на котором, как это и полагается при начале нового дела, присутствуют не только достопочтенные, знаменитейшие и ученейшие представители науки и церкви, но также знатные, благороднейшие господа и именитые граждане здешнего города и его окрестностей.

Вы удивлены, я полагаю, присутствием человека, видеть которого вам и на ум не приходило; для меня это также неожиданно, так как и у меня не было этого в мыслях. Как же это случилось? — спросим мы друг друга. Не к этому ли случаю применяются слова комического поэта: «С нами Боги обращаются, как с мячиками: бросают куда хотят» — или еще лучше — пророка: «Знаю, Господи, что не в воле человека путь его, что не во власти идущего давать направление шагам своим» (Иер. 10, 23).

Действительно, мои собственные помыслы, а также и советы мне со стороны других людей уже в течение нескольких лет клонились совершенно в другую сторону. Однако иначе направил шаги наши тот, который управляет всем: отвращая нас от Запада и Севера, он повелел идти к вам, на Восток[1]. Тогда-то именно Светлейшая княгиня Трансильванская и владетельница венгерских земель госпожа Сусанна Лорантфи из героического рвения к возвеличению славы божией, с благочестивым намерением, троекратно повторенными милостивейшими письмами соизволила вызвать и нас для совета о столь священном и трудном деле. Она намеревалась преобразовать на более широких и совершенных началах существующую в сем королевстве с самого н&чала церковной реформации славную гимназию — родоначальницу правоверных венгерских школ. И я не мог противиться такому призыву, внушенному самим Богом (таким признали его те, волей и сочувствием которых мне следовало руководиться).

Богу угодно было, чтобы и сам я почувствовал в себе необыкновенное стремление к тому же. Явившись сюда на некоторое время, почему бы мне не испытать, что именно желает совершить через наше ничтожество десница того, который обычно для дел своих пользуется ничтожнейшими в глазах мира средствами.

О, если бы не напрасным обольщением было мое убеждение, что здесь оправдывается та старая поговорка, что Бог «подобное приводит к подобному». Признаюсь, что я, смиренный раб Христа, искренно познал свою немощность и в сознании этой немощи охотно выискиваю те искры света, которые небесный отец светов не перестает ниспосылать нам, ученикам этой поднебесной школы, и с благодарностью воспринимаю их, откуда бы они ни посылались. Я также начинаю убеждаться, что и вас коснулось сознание своего несовершенства и вы всецело одержимы стремлением к лучшей, высшей и полнейшей образованности. Отсюда у меня возникает светлая надежда, что нас, объединенных в этом желании, не оставит благодать того, который мужам желаний, боящимся его, и кротким обещал милость свою и откровение пути своего (Дан. 9, 23; Пс. 25, 10, 13, 15). Итак, любезные мои венгры, вы моя надежда, да мыслим право о Господе и в простоте сердца ищем его; человеколюбив бо дух Премудрости (Премудр. 1, 1, 6). Любящих ее она любит, и усердно ищущие найдут ее (Притч. 8, 17). Для того же, чтобы мы уже начали искать Премудрость теперь же, когда я впервые выступил перед лицом вашим, я почитаю долгом сказать вам: приступите с бодрым духом и выслушайте благосклонно, когда я буду держать речь о столь необходимом для нас с вами деле. Дай Бог, чтобы вы не пожалели о том, что меня выслушали.

Какой же предмет рассуждения оказался бы достойным столь многочисленных слушателей, отвечающим нашим общим стремлениям и, наконец, мог бы послужить для нас побуждением к делу, которое предпринимается нами с самыми серьезными намерениями? Я избрал тему, приноровленную к месту, ко времени и к лицам и которая, благодаря предоставленному мне их светлостями случаю, вышла из-под моего пера, а именно:

О развитии природных дарований

Чтобы высказаться об этом во славу божию и в честь тех, которые поручили нам это дело, я полагаю наиболее удобным для себя и для вас, а равно и отвечающим существу самого дела вести рассуждение в следующем порядке:

Во-первых [раскрыть], что такое природное дарование и в чем заключается воспитание (cultura) дарований.

Во-вторых [выяснить], что необходимо требовать, чтобы дарования не оставались необработанными, как дебри лесов или пески пустынь; но чтобы они были возделываемы тщательно, как мы обыкновенно возделываем огороды, виноградники и сады.

В-третьих [показать], каким образом такое образование можно было бы удачно привить целому народу, в частности, есть ли условия для некоторого, более широкого, полнейшего и лучшего образования природных дарований в вашем народе.

Наконец, так как нужно иметь в виду не только повод к столь высоким стремлениям, но и благоприятные для них условия, то в дополнение ко всему указанному нужно еще рассмотреть, почему вопрос ставится именно теперь и почему именно в этом городе. Почему это дело во имя божие должно быть начато именно нами, здесь присутствующими, без всякого дальнейшего отлагательства и без ожидания других, более благоприятных, обстоятельств. И каким образом.

Изложив все это по порядку и возможно кратчайшим способом, мы, с благочестивыми желаниями и искренними молитвами, предоставим все это дело Богу и тем, которые здесь заступают его место.

Слово «дарование» в этом случае обозначает ту врожденную силу нашей души, которая делает нас людьми. Именно эта сила делает нас, созданных по образу божию, способными к пониманию всех вещей, к выбору из понятых нами вещей — одних лучших, к настойчивому достижению избранных, наконец, к свободному господству над вещами, уже достигнутыми, и к наслаждению ими, а через то — и к возможно большему уподоблению Богу (который все ясно разумеет, всего свято желает, всемощно совершает и всем преславно управляет). Угодно вам подробнее слышать об этом? — Так слушайте!

Человеку прирождены четыре части, или качества, или способности. Первая называется ум — зеркало всех вещей, с суждением — живыми весами и рычагом всех вещей и, наконец, с памятью — кладовою для вещей. На втором месте — воля — судья, все решающий и повелевающий. Третья — способность движения, исполнительница всех решений. Наконец, речь — истолковательница всего для всех. Для этих четырех деятелей в теле нашем имеется столько же главнейших вместилищ и органов: мозг, сердце, рука и язык. В мозгу мы носим как бы мастерскую ума; в сердце, как царица в своем дворце, обитает воля; рука, орган человеческой деятельности, является достойным удивления исполнителем; язык, наконец, — мастер речи, посредник между различными умами, заключенными в различных, друг от друга разделенных телах, связывает многих людей в одно общество для совещания и действования. Так изваял нас наш Творец! Этими четырьмя пределами ограничил он свой малый мир. Так осуществляем мы в себе все свойства божественного образа. Действительно, быстрый ум, облетая небо и землю, способностью понимания все покоряет, способностью суждения все разграничивает и распределяет и в сокровищницах памяти все складывает. Воля, со своей свободою решения, избирая из всего лишь то, что она облюбует, и отвергая то, чего не одобрит,, надо всем царствует. Рука, следуя предначертаниям ума и приводя в исполнение постановления воли, производит новое и только что не создает новые миры. Наконец, язык, перечисляя по мере надобности все то, что было обдумано, высказано, совершено (или то» что еще должно быть обдумано, высказано, совершено), и расцвечивая все это своими красками, распространяет свет от света, приумножает его и от одних людей переносит к другим.

Итак, вы понимаете, любезнейшие слушатели, что природным дарованием в нас является то, благодаря чему мы представляем собою образ божий, т. е. маленьких Богов, оставаясь тем не менее людьми. А отсюда, я полагаю, уже легко понять, в чем состоит воспитание природных дарований. Именно: в каком смысле о человеке говорится, что он усовершенствует поле, огород, виноградник и какое-либо искусство и, наконец, свое собственное тело, в том же смысле можно говорить, что он усовершенствует и душу свою или свое природное дарование. Он совершенствует каждую вещь, приспособляя и приноравливая ее к своим потребностям, приготовляя, изощряя, сглаживая, украшая ее таким образом, чтобы она соответствовала своей цели и на деле приносила наибольшую пользу. Так, поле, огород, виноградник тогда называются хорошо обработанными, когда они приносят много хороших плодов и овощей. Искусство считается хорошо усовершенствованным, когда оно легко и изящно производит свои творения. Тело выхолено, когда волосы хорошо причесаны, кожа гладка и здорового цвета и когда в работе оно проворно. Точно так же и духовное дарование человека будет тогда усовершенствовано, когда, во-первых, он приобретет способность обо многом мыслить и во все быстро вникать; во-вторых, когда он будет опытен в тщательном различении вещей между собой, в выборе и преследовании всюду одного доброго, а также в пренебрежении и удалении всего злого; в-третьих, когда он будет искусен и в выполнении совершеннейших дел; в-четвертых, когда будет уметь красноречиво и поучительно говорить для лучшего распространения света мудрости и для яркого освещения всего существующего (res) и мыслимого (mens).

Хочешь ли узнать хорошо образованного (bene cultus) человека? Наблюдай за его действиями и движениями, за его речью и даже молчанием, равным образом — за его походкой, посадкой, осанкой, глазами, руками и за всем, относящимся к нему: всюду будут просвечивать приличие, достоинство и любезность; всюду он будет верен сам себе; во всем изящен и аккуратен. Хочешь познакомиться с ним в деле? Все плавно идет под его рукой, так как всякое дело поведет он разумно, по предварительном здравом обсуждении. Хочешь слышать его речь? Он может дельно рассуждать о чем угодно, не обнаруживая ни в чем постыдного невежества. Если, напротив того, ему надо молчать, то даже самое молчание он сумеет смягчить благоразумием и приличием, чтобы и из молчания его ты мог чему-либо научиться. Если он вращается между людьми — одно удовольствие на него смотреть. Если ему когда-либо придется жить без сообщества людей, никогда он не будет чувствовать себя одиноким, так как он полон серьезных мыслей и утешения в работе. В жизни он так ведет себя по отношению ко всему доброму и злому, что на деле обнаруживает, что он умеет различать вещи и может распознавать полезное от бесполезного. Идет ли все по его желанию — он не заносится, не гордится, не становится высокомерным. Впадает ли он в несчастье — он все тот же: не опускается, не падает духом, не отчаивается. Одним словом, «кто мудр, тот приспособится ко всевозможным обычаям», — говорит поэт. А мы скажем: кто мудр, тот всюду сумеет быть полезным и будет подготовлен ко всяким случайностям.

Если бы можно было показать тебе хорошо образованный целый народ, то ты увидел бы, что в нем все или, по крайней мере, большинство именно таковы, какими я очертил отдельных лиц. Если желаете, чтобы я еще подробнее разъяснил вам это, я сделаю это путем сопоставления образованных народов с необразованными, или так называемыми варварами.

1. Образованные люди суть истинные люди, т. е. человечны по своим нравам; варвары же отличаются скотской грубостью или же зверской жестокостью, так что, кроме человеческого образа (если только они говорят, а не ревут), едва ли и признаешь в них что-либо человеческое.

2. Если ты присмотришься к порядку, господствующему в общественных и частных делах у хорошо образованного народа, там все идет, как часы; если затронута одна часть, приводятся в движение и все остальные: одно колесико толкает другое, и все определяется числом, мерой и весом. У варваров же все похоже на развязанный сноп или песок без цемента.

3. Возьми взаимоотношения людей между собой. В образованном народе все служат друг другу, каждый на своем месте выполняет то, что полезно ему и другим. У варваров же никто не считается с потребностями другого: все делается вразброд, а потому один другому мешает, и получается общая сутолока.

4. У образованных народов все стихии мира несут людям дань, и даже самые недра земли не могут скрыть от них свои сокровища (металлы, драгоценные камни и минералы). У необразованных все пропадает без пользы: они не умеют ни подчинять себе природу, ни сосать ее грудь, ни даже пользоваться ею тогда, когда она сама изливает на них дары свои. Отличнейший климат, плодороднейшая земля, удобнейшие для судоходства реки остаются без использования, как это можно видеть у американских народов, проводящих грубую жизнь, подобно диким зверям.

5. Образованные народы не дозволяют ни одному клочку земли пустовать, никакому материалу пропадать бесполезно. Деревья и хворост, камни и щебень, даже песок и уличную грязь они подбирают и находят всему этому известное употребление. У необразованных же, смотришь, ничто не возделывается, сор и грязь, кругом все гниет и разлагается.

6. Отсюда у первых даже самые бесплодные по своей природе области, не представляющие ничего, кроме песка, или скал, или болот и мхов, так хорошо обрабатываются, что кажутся раем. У необразованных же народов даже страны, сами по себе имеющие вид рая (где, как кажется, само небо вступило в брачный союз с землею), засоряются отбросами и теряют свою прелесть.

7. Вот почему образованные народы в избытке располагают не только всеми необходимыми для жизни предметами, но и различными удобствами, даже роскошью; тогда как необразованные едва имеют средства влачить жизнь, питаясь по-звериному сырой пищей.

8. Образованные, заботясь и о будущем, обеспечивают себе все необходимое в жизни, даже для непредвиденных случаев, какие могут их постигнуть: неурожая, нападения врагов, моровой язвы или иных болезней. Они своевременно противопоставляют им благоустроенные житницы, арсеналы, аптеки. У варваров же не существует никакого разумного попечения о жизни, здоровье, безопасности; живут они изо дня в день, от случая к случаю; все у них необдуманно и случайно.

9. Народ образованный обнаруживает изящество своего ума даже красивой и изящной одеждой, так как все и каждый, малый и великий, знатный и незнатный, одеваются если не изысканно, то во всяком случае опрятно; тогда как необразованные ходят нагими или полунагими, в лохмотьях и рубищах, грязные и истощенные.

10. Образованный народ имеет великолепные многолюдные города, полные произведениями искусств и ремесел. У необразованного — вместо городов пустыри, а если он что-нибудь и называет городом, то это не более, как жалкие лачуги.

11. Образованные народы, связанные узами закона, содержат свои области, а в них города, села, дома, отдельные семейства и, наконец, самих себя в границах установленного порядка, так что никому нельзя безнаказанно их переступать. У народов Яле необразованных или ложно образованных место свободы занимает своеволие: кому что вздумается, тот то и делает, не зная ни в чем никакой узды.

12. Отсюда у первых все безопасно, безмятежно, тихо и спокойно, а у последних господствуют кражи, разбои и насилия; а потому нет истинной безопасности, и все полно козней и страхов.

13. У народа истинно образованного даже среди сельских жителей нет деревенской грубости: до того все проникнуто городской утонченностью нравов. У необразованных, наоборот, и горожане суть те же селяне, и сам город по нравам — не что иное, как настоящая деревня.

14. Люди, принадлежащие к образованному народу, приветливы к пришельцам, ласково указывают дорогу, вежливы к тем, кто к ним обращается, остерегаясь причинить им какую-либо неприятность. Варвары же или отталкивают от себя незнакомцев, или сами бегут от них, и, во всяком случае, отпугивают их от общения с собой своими гнусными нравами.

15. У образованных народов ленивые люди и здоровые нищие нетерпимы; их даже вовсе нет, так как каждое государство держит всех своих граждан в порядке и печется о своих бедных. У варваров — целые полчища ленивых людей, которые, поддерживая свое существование нищенством или воровством и грабежами или существуя и в нищете и голоде, производят различные смуты и бедствия. И если с этим злом и борются, то только с помощью силы; и тогда начинается сплошная каторга, угнетения, казни и истязания.

16. Образованные, находя удовольствие в свободных науках и искусствах[2], охотно занимаются ими, ни одного из них не выпуская из поля зрения. Они исчисляют звезды и измеряют небо, землю, пропасти и невесть что, не желая, чтобы где бы то ни было, хотя бы в отдаленнейших областях земли, воды, воздуха, что-либо происходило ими не понятое. Они стараются также узнать: бег веков, как далеко отстоим мы от начала мира, как скоро мы можем ожидать его конца, чтобы, имея перед глазами прошедшее, лучше располагать настоящим на пользу будущего. Необразованные [не только] всего этого, а даже и самих себя не знают, не задумываясь о том, откуда они пришли сюда, куда пойдут, что происходит с ними или вокруг них; а потому они несведущи в прошедшем, неразумны относительно настоящего, не приготовлены ни к чему, что предстоит в будущем.

17. Образованных услаждает лира Орфея, и они охотно предаются божественной музыке, чтобы, пленяясь сладостью звучной гармонии, тем лучше всюду ей внимать по примеру Давида и Соломона. Необразованные же — ослы в музыке; если услышишь между ними какие-либо звуки, то разве — нестройный гам пьяных или дикие гиканья неуклюжих плясунов.

18. Наконец, образованные живут между собой мирно, исполненные света, разума, благой воли и чистой совести, довольные богом и собой и радуясь своим сокровищам. Необразованные, не обладая ничем внутри самих себя, всецело предаются одной внешности и, гоняясь вместо вещей за призраками, становятся предметом насмешек, чахнут и, наконец, гибнут. И пусть гибли бы, если бы этой смертью они не обрекались бы заживо и на смерть вечную! Но если уж необходимо так бывает, что люди, не достойные этого имени, отклоняются от своего предназначения — блаженной жизни, то лучше бы им вовсе не родиться, или, точнее, лучше родиться не людьми, а немой тварью, чем рождаться такими людьми, которые никаким человеческим образованием не возвышаются до истинной человечности.

Надеюсь, вы поняли теперь, благосклоннейшие слушатели, что такое человек или народ образованный и чем образованные отличаются от необразованных. Нужно, однако, сверх того, иметь также в виду, что верх человеческой образованности есть благочестие, или страх господень, который прославляется как венец премудрости (Сир. 1, 18). Без этого же и самый образованный будет чистейшим варваром, ибо Бог всех нечестивых называет несмысленными и приравнивает их к скотам (Пс. 49, 21, 94, 8). Они умны, говорит Господь, на зло, но добра делать не умеют (Иер. 4, 22). Называя себя мудрыми, обезумели (Рим. 2, 5, 22). И еще: Как вы говорите: мы мудры, и закон господень у нас? Вот они отвергли слово господне; и нет в них никакой мудрости (Иер. 8, 8, 9). Такую мудрость апостол называет земной, животной, бесовскою (Иак. 3,15), хотя сыновья Агари (люди плотские) только и ищут этого земного знания; купцы земные и баснословы и исследователи знания, они не познают пути истинной премудрости и не помнят стезей ее (Вар. 3, 23). Так как между образованнейшими народами Европы встречаются и такие, которые образованы не по образу божию, а по образу сатаны, то я должен вас, мои дорогие, предостеречь, чтобы кого-либо не сбило с толку слово «образование», которое одинаково относится к людям, изощренным как во зле, так и в добре. Лучше вовсе не получить образования, чем приобрести его для мирских сует, гордости, обманов, хитростей, нечестия или лицемерия; лучше остаться народом грубым, но простым и богобоязненным (каковы были в первые века, во времена патриархов), чем приобрести тот лоск, которым прикрывает себя свет. Однако же и грубое невежество влечет за собою незнание Бога и пренебрежение к улучшениям, тогда как истинное познание всех вещей есть путь к познанию Бога; а чем более мы познаем его, тем более любим. Да исчезнет же злоупотребление образованием и останется одна польза от него!

Об истинном же и спасительном образовании людей я, сверх того, добавлю, что никто не может сделаться образованным без воспитания или культивирования, т. е. без прилежного обучения и попечения. Если же скажут или подумают, что «духовное дарование есть дар божий и вложено в нас его десницей, а потому может ли человек совершенствовать дела божии?», то я отвечу: те дела божии, которые Творец изъял из нашей власти, действительно не могут быть ни изменены, ни тем более усовершенствованы нами, как, например: внешний вид мира, течение звезд, небесные явления и т. п. Все же то, что он вложил в нашу руку или душу, он как бы подчинил нашей власти, так что от нашего усмотрения зависит приспособить все это к нашим потребностям и с этой целью перемещать, переделывать, отшлифовывать, т. е. вообще совершенствовать. Здесь подразумеваются камни, металлы, травы, дерево, животные и само наше тело. На равном основании Премудрый строитель восхотел, чтобы в нашей власти и на нашей обязанности было совершенствовать и свои врожденные способности: ум, волю, руку, язык, чтобы каждая из них прямо-таки блистала своей отделкой и отвечала своему назначению. Ибо, если бы он что-либо из дарованного нам или нас самих изъял из нашей власти, то этим он умалил бы в нас то величие, которым нас украсил (т. е. свой образ). Однако же он не пожелал умалить его, а потому предоставил нам право распоряжаться собой так или этак и самих себя усовершенствовать с его помощью. Итак, нам нужно такое образование, которое делало бы нас способными всегда все правильно разуметь, желать, делать, высказывать; только тогда, достигнув умом, душой, рукой и языком должного совершенства, мы будем справедливо называться людьми. Отними образование духа, и ты увидишь, что люди хотя и пасутся и ручнеют чревом, но скудеют духом; здоровеют телом, но болеют душой; блестят кожей, но грязны совестью. Ибо почему для человека, земной твари, должны существовать иные условия, чем для других земных тварей? Взгляни на драгоценный камень, лучезарно блистающий в царской короне или на княжеском пальце. Таким он, полагаешь, и родился? Ошибаешься, если так думаешь. Он родится шероховатым, темным, грязным; ты бы его и с земли не стал поднимать. Чтобы он заблестел, надо его скоблить, чистить, пилить, гранить, обтачивать, выравнивать, обтесывать, всячески шлифовать и полировать. Даже грубый камень, служащий для постройки домов, башен, стен, колонн и других подобных потребностей, может идти в дело не иначе, как ограненный, вытесанный и установленный нашей рукой. Равным образом металлы, созданные для важнейших потребностей нашей жизни приходится вырывать, плавить, очищать, отливать и ковать различным образом; иначе пользы от них будет не больше, чем вот от этой земляной грязи. От растений мы получаем пищу, питье, лекарство; однако травы и хлеба нужно для этого сеять, бороновать, косить, молотить, молоть, толочь; деревья — сажать, подчищать, удобрять, снимать с них плоды, сушить последние и т. д.; еще более сложной и разнообразной обработки требуют они, если предназначаются для изготовления лекарств или для строительных целей. Животные, например такие, которые служат нам самой своей жизнью или же как тягловая сила, по-видимому, хотя и сами могут все добывать для поддержания самих себя, однако, чтобы пользоваться их работой для тех потребностей, для которых они нам дарованы, ты никогда не обойдешься без предварительного их приучения. Вот, посмотрите: конь рожден для войны, бык — для упряжи, осел — для вьюка, собака — для сторожевой службы и охоты, сокол и ястреб — для ловли птиц и т. д.; однако, если ты каждого из них не приучишь к его делу, они ничего не будут стоить. Так и человек: его тело предназначено для трудов, однако мы видим, что, кроме голой способности, ему ничего больше не прирождено. И сидеть, и стоять, и ходить он должен быть постепенно приучаем; даже есть и пить он не умеет без приучения. Откуда бы явилось такое преимущество для нашего ума, нашей воли, нашей руки, нашего языка, чтобы последние могли, без предварительной подготовки, в совершенстве исполнять свои обязанности? Нелепо было бы даже это и предположить, ибо для всех тварей существует один закон: получать начало из ничего и постепенно возвышаться и совершенствоваться как по своей сущности, так и по действиям.

Итак, необходимо все дарования развивать в совершенстве, чтобы родившийся человеком учился и действовать по-человечески. Но прежде всего необходимо, чтобы такую обработку получали те, кто должен стать зерцалом, правилом и опорой для других, т. е. кто предназначен к управлению какой-либо частью человеческого общества: семьей, школой, городом, царством. Но надо наставлять и тех, кого природа предназначила к подчинению, чтобы они умели разумно покоряться и повиноваться порядку. Надо обучать бездарных, чтобы они доставляли какую-нибудь пользу, хотя бы ремесленным трудом; надо обучать даровитых, чтобы, по чрезмерной подвижности ума, они не ударились во зло и не погибли бы от собственных заблуждений. Хорошим натурам образование нужно для того, чтобы предохранить их от испорченности; нужно оно и испорченным, чтобы исправить их природные недостатки; так было, по его собственному признанию, с Сократом, испорченная и склонная к порокам природа которого была исправлена благодаря воспитанию. Одним словом: как плодородная земля при отличной обработке становится раем, а если остается в небрежении — печальной пустыней, наполненной крапивой, тернием и гадами, так и дарования при прекрасном воспитании совершенно уподобляют нас ангелам и даже самому Богу, образ которого отражают; оставленные в пренебрежении низводят нас к скотам, а совершенно отдалившись от своего первообраза, увы, — даже к самим нечистым духам! Итак, усовершенствование природных дарований, которое одно может возвысить нас до уподобления Богу, необходимо людям более всех сокровищ мира, почестей, удовольствий и всего, что только может входить и обыкновенно входит в круг наших желаний, и потому оно должно быть высшей целью наших стремлений.

Теперь спрашивается: возможно ли культуру природных дарований распространить на какой-либо народ в целом и каким образом можно было бы легко привить ее народу, еще недостаточно образованному? Впрочем, я не вижу нужды ставить вопрос об этой возможности, когда об этом свидетельствует самый факт наличия у многих народов блестящей культуры, хотя и едва ли вполне совершенной у какого бы то ни было народа. Очевидно, однако, что возможно быть и вполне образованным, если отнестись к этому делу с серьезным усердием и желанием, так как вовсе не трудно, а тем более не невозможно направлять известное дело туда, куда оно уже само по себе клонится, только бы были устранены препятствия и разумно направлялось само его природное стремление. По крайней мере, не требуется особенного искусства, чтобы из птицы наверняка сделать птицу, из коня — коня, из воды — воду, из камня — камень (т. е. достигнуть того, чтобы птица летала, конь бегал, вода текла, камень лежал там и так, как тебе угодно), а следовательно, и из человека сделать человека, если только знаешь способ для этого. Ибо природа всех людей одна и та же. Если хорошо знаешь одного — знаешь всех; если умеешь сделать образованным одного — сумеешь и всех. Многим даже без чужого руководства, по внушению более щедрой к ним природы, удается достигнуть того, что они находят в самих себе и учителя, и ученика, и учение, и путь, или метод учения. Я разумею самоучек, которые, без постороннего руководства, становятся учеными, честными, предприимчивыми и красноречивыми. Правда, не все бывают так счастливы, и многим достаются в удел более скромные способности, но, как справедливо пел Гораций:

Самый суровый дикарь непременно нравом смягчится,

Стоит к природе ему терпеливым прислушаться ухом,

так как (говорит Овидий)

Ведомо, что уж одно изученье искусств благородных

Нравы смягчает всегда и дикими быть не дает.

И в самом деле, каким бы человек ни родился, он рождается человеком, т. е. (как сказал Климент Александрийский) «одушевленным нолем», а потому (добавляет Гиппократ) «какова роль семян в отношении к земле, такова же и роль знания в отношении к человеческому духу». Как нет такого несчастного поля, которое, будучи возделано, не восприняло бы каких-нибудь семян и не принесло бы плода, так едва ли бывают окончательно бесплодными и дарования, если только они возделываются прилежно, получая всяческую, какая только возможна, помощь. Средств, служащих общему развитию [человека], восемь. Я скажу о них, вы же выслушайте только, и тогда вы поймете, что вам советуют дело, во всех отношениях прекраснейшее и легко осуществимое.

I. Первое средство состоит в том, чтобы родители и няньки полагали первое основание счастливому развитию природных дарований, старательно заботясь, чтобы с детьми не приключилось чего-либо пагубного для их жизни, здоровья, чувств, нравов. Об этом многое следовало бы сказать, но здесь не место. Мы написали по этому предмету, еще 18 лет тому назад, особую книгу под заглавием «Schola materna» — «Материнская школа» — на немецком и польском языках. Там описывается, какие обязанности лежат на родителях в отношении их ребенка: до того, как они его зачнут, пока мать носит его в утробе, во время появления его на свет и в его нежнейшем, требующем особенных забот, возрасте, чтобы прежде всего и главнейшим образом они сами не погубили его своей дорого обходящейся беспечностью или не испортили равносильным жестокости баловством. Это составляет краеугольный камень подлинного воспитания дарований, первое основание общественного благополучия, при правильном о нем попечении.

II. На втором месте стоят воспитатели, попечению которых родители вверяют сыновей с той целью, чтобы те внушали все доброе дарованиям еще слабым, но уже предрасположенным к росту, подавали примеры честности, указывали образцы всяких разумных действий и остроумной речи и, таким образом, не упуская ни одного удобного случая, напечатлевали в них образ божий и умело вылепливали эти хрупкие произведения, этих своих Меркуриев. Велика польза от этого дела, если оно ведется разумно, потому что первый возраст имеет свойство воска, из которого можно все вылепить, и, подобно обезьянам, подражает всему, что только видит, — хорошему и дурному. Вот почему нет ничего справедливее изречения, утверждающего, что мы остаемся на всю жизнь такими, какими нас воспитали в отрочестве.

III. Третьим средством общественного образования являются общественные школы, как бы общественные мастерские гуманности. Здесь надежными учителями, облеченными общественным авторитетом, удобопонятно преподается все, что необходимо знать и чему необходимо веровать, что говорить и что делать; здесь же усердным и непрерывным упражнением во всем, заслуживающем уважения, развивается и укрепляется в детях склонность к науке, мудрости, добродетели и красноречию. Все это совершается приятно, когда учителя и на деле являются тем, чем они слывут, будучи как бы ходячими библиотеками и живыми примерами всего, что нужно делать и чего избегать, так что подражать им и легко, и надежно. Ибо легко следовать правильно за тем, кто правильно идет впереди, и «каков предводитель, таковы и предводимые». Счастлив народ, получающий наставления в многочисленных и разумно устроенных школах!

IV. Четвертым средством всеобщего образования и в школах, и вне школ служат хорошие книги, подкрепляющие дарования более широким познанием вещей, всевозможными добродетелями и потоками красноречия. Говорю — хорошие книги, ибо если они действительно хорошо и мудро написаны, то представляют поистине оселок для отточки дарований, напилок для изощрения разума, мазь для глаз, воронку для вливания мудрости, зеркало чужих мыслей и действий и руководство для наших собственных. Если бы какой бы то ни было народ во всей своей массе в достаточной мере был обеспечен такими книгами, он был бы озарен светом. Подчеркиваю: светом был бы озарен любой народ во всей своей массе, если бы он в достаточной мере был обеспечен хорошими книгами.

V. Следующее, пятое, средство изощрения дарований — частое общение с мужами учеными, благочестивыми, деятельными и красноречивыми, общение, заключающее в себе скрытую, но самую действенную силу для нашего преобразования. Ибо справедливо сказано: как прогуливающийся под лучами солнца все-таки согревается, а при продолжительности прогулки он к тому же и загорает, хотя бы он прогуливался и с другой целью; так точно тот, кто вращается среди людей (добрых или злых, образованных или невежественных, мудрых или глупых), непременно усвоит, хотя бы и бессознательно, нечто из их дарований и нравов. Следует поэтому заботливо отстранять от дурного товарищества молодежь того народа, которому мы хотим сообщить образование, и постоянно привлекать ее к общению с людьми учеными, благочестивыми, честными и усердно занятыми делом: тогда молодежь не может не усовершенствоваться. С этой целью многие государи и иные отцы отечества у различных народов находили нужным или приглашать к своей молодежи мудрых мужей из других стран, или отправлять к ним своих, чтобы они жили там и совершенствовались не днями или месяцами, но целыми годами.

VI. Однако недостаточно жить в общении с мудрецами, чтобы привыкать всю жизнь проводить в труде; сами юноши должны постоянно упражняться в деятельности; только тогда выйдут из них будущие мастера, если они приобретут соответствующий навык. Действительно, никто иначе не научается избегать ошибок, как часто ошибаясь, осознавая и исправляя эти ошибки; никто не делается мастером, не упражняясь в мастерстве. Именно в такой школе постоянного практического опыта, начиная с раннего возраста, возникли военные познания Ганнибала, так как он, будучи еще мальчиком, сразу же последовал за отцом в лагерь и всю жизнь только и делал, что воевал. Таков и Александр Великий, и другие древние герои, воспитанные практическим опытом. Но к чему вспоминать древних? И ныне превозносимая выше других мудрость венетов и белгов[3], а также благоденствие их государств происходят не из другого источника, как из обычая с ранних лет упражнять своих сыновей в трудовой жизни и в общественных делах. Там сын хотя бы дворянина, барона, графа, сенатора и даже самого дожа не допускается к почестям иначе, как постепенно, начиная свое служение родине (вместе с самыми простыми людьми) не иначе, как с низших должностей, и достигает высших только после основательного ознакомления с предшествующими. Таким путем все делаются ловкими и способными ко всему, и никому не дозволяется быть праздным или бесполезно обременять землю.

VII. Седьмое средство, содействующее общественному воспитанию природных дарований, составляют сами мудрые правители с их благочестиво-ревностным попечением (чтобы у подвластных им не было недостатка в школах, у школ — в учителях, у учителей — в учениках, у учеников — в книгах и прочем необходимом, у всех же — в мире и в общественном спокойствии). Так заботились о своих народах Давид, Соломон, Иосафат и другие благочестивые еврейские цари, а Антонин Пий, щедрейший из римских императоров, назначил в каждой провинции (не исключая и самых отдаленных) особое содержание для служителей муз. О Карле Великом читаем, что однажды, когда к нему, провозглашенному государем Галлии, пришли из Шотландии два философа, он спросил их, чего они желают. Они отвечали, что принесли новому государю новый дар — мудрость. Государь спросил, что это за мудрость, и они с философской прямотой отвечали, что до них дошел слух, будто в его государстве школы в упадке и нет попечения о науках, а потому они пришли подать совет об устроении школ. Тогда император, приняв их совет, основал Парижскую академию, а вскоре и много других школ. Отсюда ведет начало блеск галльского народа — между европейскими народами самого образованного. О, если бы таких Карлов, Антонинов, Юстинианов, Константинов, Иосафатов, Соломонов, Давидов выдвинул Бог среди всех, доселе необразованных народов! Тогда бы вся вселенная поднялась от варварства до блеска.

VIII. Наконец, последнее и необходимейшее средство при культуре дарований есть благодать от Бога — того Богаг «без воли которого ничего в человеке не происходит, который один может отверзать очи слепым и содействовать тому, чтобы мы не были подобны коням и несмысленным лошакам» (Пс. 32, 10), который один есть тот свет, что освещает всякого человека, грядущего в сей мир, и света этого тьма не обымет, т. е. не захочет соприкоснуться с ним и быть освещенной им. С нашей же стороны требуется лишь одно — стремиться к свету и, обращаясь к нему, воспринимать лучи блеска его, чтобы быть в свете. Это обращение совершается как через молитвы и призывание, что явствует из примера Соломона, так и через старание сохранить души и тела наши чистыми от грехов, ибо «в лукавую душу не войдет дух премудрости» (Премудр. Сол. 1, 3, 5). Таким образом, чтобы довести до блеска умственное и нравственное состояние того или иного народа, нужно устранить все препятствия, которые, находясь между нами и Богом, производят затмение умов; таковы: чрезмерная привязанность к миру и мирским делам и пренебрежение небесным — греховная скверна, оскверняющая и омрачающая души, и, наконец, оскудение в молитвах и вере. Если служители Евангелия приложат старание для устранения всех препятствий и не преминут пробуждать людей от усыпления, возбуждать в них стремление к лучшему и указывать это лучшее, испрашивая его у Бога воздыханиями и молитвами, тогда легко будет умолить Бога, чтобы «он приподнял покрывало, покрывающее все народы, и снял поношение с народа своего по всей земле» (Ис. 25, 7, 8).

Вы видите, мои слушатели, что полная и всеобщая культура природных дарований не невозможна ни для какого народа, даже самого варварского, если только люди захотят руководствоваться разумом. Но возникает вопрос о моем и вашем народе: имеют ли они потребность в приобретении некоей лучшей образованности и каким образом? Сомнение это вызывается врожденным человеческой природе самолюбием и слепым пристрастием к себе, которое не видит собственных недостатков. Мы также люди и также можем страдать человеческими слабостями. Ибо хотя и весьма достоверно, что в ином народе нет никакой культуры природных дарований; в ином — она слаба и причисляется к вещам второстепенным; в ином — хотя и существует, но превратна, так как направлена на один внешний и светский лоск; кое-где хотя и направлена к лучшему, но скудна и холодна, — однако как мало таких, которые, оставаясь довольными собой, своими привычками и нравами, признали бы эти недостатки. Известно, что большинство самообольщается и любит собственные язвы; нужно остерегаться, чтобы не обольститься и нам; вот почему следует кое-что сказать об этом предмете; однако кратко и осторожно, так как никто не любит, когда неосторожно дотрагиваются до его язв.

Что касается до нас, венгров и моравов, то, сказать по правде, и мой, и ваш народ доселе еще недостаточно образован. Поэтому у нас, в сравнении с образованнейшими народами Европы, нет никакого особенного умственного блеска; к тому же и на церковном небосклоне, среди других ярких светил, нас считают как бы туманностями. Но в настоящее время я не забочусь о достижении какого-либо блестящего образования для своих соотечественников, так как это было бы напрасно и затевать; а потому соседская любовь заставляет меня обращаться к вам, любезные соседи мои венгры, и преимущественно перед другими серьезно убеждать вас, чтобы вы старались ближе узнать свои достоинства и недостатки, изощряя первые и искореняя последние. Я не утверждаю, что культура природных дарований в вашем народе вовсе была забыта, но совершенной культуры не было. Чтобы и вы сами признали это — если еще не признали, — я осмелюсь сравнить обработку ваших дарований с обработкой вашей земли. Что последняя у вас возделывается, это доказывает обилие хлеба, вина, скота; но что она возделывается не настолько, насколько возможно, доказывают существующие до сих пор пустыри или полупустыри и поверхностная обработка остальных земель. Вот почему необходимейшие для жизни вещи (не говоря уже о предметах роскоши) производятся у вас не в таком разнообразии, как это возможно в такой благодатной стране. Ни зданий, ни одежд, ни утвари нет у вас в таком количестве и великолепии, как в других странах; нет у вас и столь же населенных, как в других странах, сел, местечек и городов. Не добываете вы, наконец, собственным трудом ископаемые ваши богатства — металлы и драгоценные камни, предоставляя другим ими обогащаться. Словом, ваша счастливая страна могла бы кормить вдвое и втрое большее население, чем она кормит, если бы она возделывалась вся и возделывалась разумно. Вы могли бы, пожалуй, вдесятеро больше иметь довольства и блеска, если бы знали свои сокровища и умели ими пользоваться. Каждый ваш селянин мог бы жить по-дворянски, каждый дворянин мог бы по-княжески купаться в богатстве и удовольствиях. Равным образом само дело достаточно говорит, что у вас имеется налицо и некоторая культура дарований. Есть у вас и школы, а в школах — учащие и учащиеся, и даже в большом числе: отсюда-то и выходит так много говорящих по-латыни, что известное изречение Штурма — «Нет такого народа, где бы ты не встретил человека, говорящего по-латыни, который мог бы тебе, страннику, указать дорогу», — пожалуй, применимо к вам вернее, чем к какому-либо другому народу, даже из самых образованных. И какая у вас любовь к христианской религии! Какое изобилие храмов и священнослужителей почти в каждом селении! Какое стечение народа при божественных службах! Если бы, странствуя в праздничные дни по многим местностям, я не видел этого собственными глазами, я, может быть, другим бы и не поверил: так велико равнодушие в этом отношении у соседних с вами народов! Не говорю уже о других вещах, доказывающих, что вы вовсе не так низко стоите и что вы уже сбросили с себя скифскую дикость. Тем не менее правдивость заставляет меня признать, что духовная образованность у вас еще не достигла вершины, но остановилась на полпути. Это доказывается шероховатой, скудной и несвязной латынью ваших школ; доказывается исключением из них большинства изящных искусств; доказывается тем, что в них еще не допущены высшие отрасли знаний — медицина и юриспруденция, равно как и наивысшие — философия и богословие. Доказывают то же самое и города ваши, в которых имеются еще не все роды ремесел и ремесленников; доказывают и доселе еще дикие нравы черни, и мало облагороженная наружность, и мало ли что еще... Думаю, что нет никакой нужды еще долее останавливаться на доказательствах этого, зная, что благоразумнейшие из вас сами сознают это и ревностно ищут случаев для улучшения образования. Ревнуйте же, мои дорогие, ревность ваша не будет бесплодной: ибо я вижу и, не колеблясь, могу удостоверить, что если вы, мои венгры, сумеете воспользоваться своими дарованиями, то не уступите в мудрости ни одному народу Европы, так как и ваша природа, и небо, и земля не против вас; напротив того: как телом, так и душой вы свободны в собственной стране. Мне не безызвестно, что дарования ваши считаются слишком грубыми, как это, может быть, и вам самим кажется. Положим, что это действительно так. Но разве это обстоятельство может служить препятствием к изучению мудрости? Так же мало, как и возделыванию земли твердость ее в сухое лето или вязкость — в мокрое. Будь даже вся земля глинистой, вспахать ее [конечно] было бы очень трудно и требовало бы большого количества рабочего скота. Но зато как роскошно вознаграждает она эти тяжелые труды доброкачественностью и обилием получаемого урожая! Так же рассуждайте и о своих духовных дарованиях. Невидимый творец душ наших — Бог распределил духовные дары не только между отдельными людьми, но и между народами таким образом, что у иных они как пух, у иных — как дерево, у иных — как олово, у иных — как железо и сталь. Но именно это разнообразие указывает на божественную мудрость: такого разнообразия требует польза самого дела, ибо не всё мы можем изготовлять только из воска, глины, гипса: нам бывают нужны также мрамор, железо и сталь. Но разве нельзя и стальной меч, который сделан из стали именно для того, чтобы сильнее разить, вместе с тем и позолотить, чтобы он еще и блестел? Так и народ, издревле преданный железному Марсу, может посвятить себя золотому искусству и, где это нужно, сдерживать свою силу и проявлять свой блеск. Милые соседи, говорю я это не ради красноречия, но чтобы воодушевить вас к познанию своих достоинств и к достижению того, чего ещё недостает им до полного совершенства. Ушам я не даю ничего, но стараюсь воздействовать на души. Докажите же, прошу вас, что ваша земля обладает не одними обширными равнинами, где вода может лишь застаиваться и образовывать одни болота, но богата также и горами, и источниками живых вод, доставляющих приятное орошение. Докажите, говорю, что у вас дома имеются источники не только воды, но и духовных дарований. Докажите, что вы владеете не только рудниками золота в недрах земли вашей, но и рудниками мудрости в душах ваших. Смело и мужественно стряхните с себя скифскую скверну, если что-нибудь от нее еще осталось в вас, чтобы явиться, наконец, в полном блеске. Чтобы вселить в вас уверенность, я с божьей помощью прочту то, что написал в другом месте (в «Новейшем методе языков», гл. XXVI, § 9), и применю к предмету настоящей речи: «Пишут, что Греция была маленькая страна, жители которой, желая иметь хлеб для пропитания, привозили зерно с Лесбоса (плодоноснейшего острова), из города Эразо, между тем как, приложив должный труд к земледелию, они могли бы в избытке получать хлеб с собственных полей. Достойно смеха, если это верно! Но более чем достоверно то, что подобная и даже более пагубная леность овладела племенем ученых, которым Бог на тех же условиях вверил духовное поле, плодороднейшее во всех отношениях; но они редко обрабатывают его так, чтобы иметь у себя дома все необходимое для поддержания духовной жизни. Мы призываем из чужого народа и из другого века какое-нибудь дарование, чтобы оно вещало нам свои прорицания. Если же мы и возделываем у себя дома дарования, то весьма немногие из нас возделывают их так, чтобы поддерживать себя собственными средствами, большинство же живет нищенством, к личному и общественному (говоря прямо) бесчестию и ущербу. Немного мы находим потому, что немного нас, кто ищет». Тщетно оправдание: не каждый может все, и не всякая земля все родит. Ведь каждая земля что-нибудь да родит. В каждом даровании, если в нем порыться, можно открыть свою жилу. Платон (в своей книге «О государстве») сказал, что никому не дозволяется черпать воду из чужого колодца раньше, чем докажет перед властями, что он прилежно старался вырыть себе колодец в собственном доме, но не мог достигнуть этого никакими трудами и издержками. Подобное тому говорит и премудрый Соломон: Пей воду из твоего водоема и текущую из колодца твоего (Притч. 5, 14). Наконец, Христос желает, чтобы учитель церкви старое и новое выносил из своей сокровищницы (Матф. 13, 52). Если даже в божественных делах предоставляется возможность выносить из своей сокровищницы и к возможности присоединяется еще желание, то почему не применить того же и к прочим вещам, проистекающим главным образом из источника чувств и разума?

Эти приведенные из другой книги мысли должны быть применимы и к настоящей цели. Внемлите же мне, прошу вас, мои родичи и соплеменники: венгры, моравы, чехи, поляки и славонцы! Неужели мы будем поступать столь же глупо и смешно, как вот эти, достающие хлеб и воду от других (между тем как дома у них нашлись бы поля и колодцы, если бы только они захотели их копать)! Доколе мы будем жаждать чужих школ, книг и дарований, ими одними стремясь удовлетворить наш голод и жажду? Или мы, по воле божией, вовсе лишены духовных полей? Почему же мы их не возделываем у себя дома? Почему мы тщательно их не орошаем, не пашем, не перепахиваем второй и третий раз? Почему их не бороним, не засеваем? Словом, почему мы дома не подготовляем обильнейших жатв? Почему мы охотнее бежим, как нищие, подбирать чужие колосья? Знаю, что это дозволено бедным и нуждающимся, что от самого Бога даровано им такое преимущество (Лев. 19, 9, 10); однако премудрому сыну Сирахову нищенство казалось столь постыдным делом, что, по его выражению, «лучше умереть, чем нищенствовать» (40, 29). Или вечно будем мы, как здоровые нищие, выпрашивать у других народов разные сочиненьица, книжицы, диктовочки, заметочки и отрывочки и Бог весть что еще? Или всегда будем мы, вместе с неверным управителем, тянуть одну песню: «копать не могу», а никогда не запоем той, другой песни: «христарадничать стыжусь», охотнее воруя с чужих столов и из чужих книг, чем заготовляя у себя дома целые бочки масла и меры пшеницы? (Лук. 16, 3). Зачем мы всегда лишь в чужих колодцах ищем воды удовольствий или каких бы то ни было отличных изобретений? Зачем мы не открываем своих собственных источников? Трудно тебе, ленивец, доказать нам, что ты не мог открыть в себе никакого источника воды! Ведь Творец твой облек тебя, созданного наравне с другими по образу его, доблестью, он даровал тебе смысл, язык, глаза, уши и сердце для изобретений. Он исполнил тебя учением разума, вдохнул в тебя разумение духа и наполнил сердце твое чувством (врожденными понятиями), указал тебе (законом своим) добро и зло и вложил око свое (т. е. подобие своего всеведения — проницательность ума) в сердце твое, раскрывая пред тобой величие дел своих (рассеянных в мире), чтобы ты превозносил святое имя его, и хвалился дивными делами его, и провозглашал величие дел его; так вещает премудрый сын Сирахов (17, 1) во славу щедрот божиих ко всем нам и в посрамление наше, если мы не образумимся.

После того как я стал замечать в вас такую жажду лучших познаний в отношении вашего народа, милые венгры, я питаю иные надежды. Я смотрю на это стремление ваше, как на вложенное в вас самим Богом: ибо он, в своей высочайшей мудрости, ничего не творит напрасно и ничего не начинает без цели. Не сомневайтесь, что он довершит дело свое, основание которому заложил в вас. Когда земледелец видит, что сад, поле или виноградник покрывается обильным цветом, у него не без основания является надежда на хороший урожай. Когда копатель колодцев ранним утром видит поднимающийся из земли некий пар, он принимает его за признак сокрытых там вод. Точно так же, когда в душе человека или даже целого народа проявляется любовь к мудрости и страсть к учению, то не без основания можно надеяться, что вот-вот пробьется ключ и что уже наступает жатва мудрости. Только не отступай от предпринятого, любезный венгерский народ! При помощи божьей ты можешь соделать себя всецело и прекрасно образованным, если только не преминешь принять восемь вышеприведенных средств для всеобщего образования, а именно:

1. Если ты предложишь вниманию своих граждан переведенную на ваш язык книжечку «Материнская школа» и убедишь их следовать ее указаниям.

2. Если ты посоветуешь родителям (особенно знатным, богатым и не могущим уделять время тщательному воспитанию своих детей) пользоваться педагогами, причем, однако, те, которые привлекаются к руководству детьми, должны сами быть сделаны зрячими и способными к столь священной обязанности.

3. Если ты всюду откроешь школы и обеспечишь их правильным методом и мудрыми, владеющими этим методом учителями, создав таким образом из школ истинные мастерские гуманности.

4. Если обеспечишь свою страну хорошими и мудрыми книгами, не только латинскими, но и отечественными, занимательно излагающими все, достойное изучения, и приведешь своих земляков к тому, что, вместо плотских удовольствий и праздности, они полюбят науки и искусства и будут заниматься ими.

5. Если ты, ради ученого общения, призовешь откуда-либо мужей просвещенных, мудрых, даровитых, изобретательных или дашь поручение своим людям, посланным в чужие страны, пересаживать на родину и прививать в ней все, что только им удастся где-либо подметить прекрасного, гениального, изящного, почитая своим долгом распространять здесь, дома, все, наилучше ими изученное, а не так, чтобы, возвратившись, снова подлаживаться (как доселе поступала большая часть таких путешественников) к нравам народца грубого и необразованного и вследствие этого оставить все по-прежнему вязнуть в старом болоте, теряя, таким образом, плоды своего путешествия.

6. Если ты постараешься освободить народ от лености и праздности и всех (а преимущественно юношей в школах и вне школ) занять полезными делами, чтобы весь народ представлял собой как бы пчельник или муравейник (государство, где не видно никакой праздности).

7. Если люди, занимающие высокое положение, родовитые, богатые, знаменитые, начнут несколько мягче обращаться с подчиненным простонародьем, мало-помалу привлекать его к лучшему, относясь к подвластным им людям не как к рабочему скоту, но именно как к людям, носящим образ божий, и соучастникам будущей жизни, и усерднее заботясь об усовершенствовании их души и тела, нравов и образа жизни.

8. Если, наконец, пастыри церкви будут строже наблюдать за тем, что относится к истинному выполнению истинного христианства и внутреннего благочестия, чтобы все, малые и великие, обращаясь к Богу с более чистою душою, стали способны более полно воспринимать лучи его, тогда воистину исполнится то, о чем поет Псалмопевец: «Близко будет спасение его и водворится слава его в земле нашей» (Пс. 85, 10). Дай Бог, чтобы все это точно выполнили те, кому надлежит! Особенно же те, которые наиболее имеют возможность или поощрять, или приводить в исполнение, или расширять это святое предприятие, — князья народа и представители его обоих руководящих сословий. О, если бы в ушах их зазвучали мудрые слова Цицерона, сказавшего: «Какой больший и лучший дар можем мы предложить отечеству, как не тот, чтобы воспитать и обучить юношество, особенно при таких нравах и в такие времена, когда оно до того пало, что только общими усилиями может быть обуздано и укрощено»; а также то золотое изречение Платона, которое доселе более знают, чем исполняют: «Тогда только, наконец, государства станут счастливыми, когда править ими будут ученые или когда правители их будут стремиться сами сделаться учеными и мудрыми».

Ты, перл народа, Сигизмунд Ракоци, на которого народы начинают взирать, как на лучезарную звезду, ты будешь у нас для этого города, а отсюда, но воле божией, и для всего отечества, тем блистающим солнцем, которое освещает, согревает и оплодотворяет лучами своими этот наш, вернее божий, садик. Твою светлейшую и в то же время нашу общую милостивейшую мать, благочестивую рачительницу как этой школы, так и церкви, ты воодушевишь благочестивыми мыслями о том, что ничего нельзя представить себе более великого, высокого и святого, чем то дело, которому преданная Богу душа своими обетами, стремлениями, помыслами и даже [первыми] попытками уже дала начало. А именно: с помощью преобразованного, шире и лучше распространенного в этом народе способа изучения мудрости усилить блеск отечества, возвысить благосостояние церкви и возвеличить славу всевышнего Бога. Пусть благочестивейшая Табита помнит золотое изречение, принадлежащее Бернарду, что «просвещать душу [людей] знанием не менее богоугодно, чем снабжать [их] тело пищей». И как более милосердия в том, чтобы накормить многих бедных, чем немногих, так более благочестия и в том, чтобы сообщить знание многим, чем немногим. Пример широчайшего милосердия показал Иосиф, когда он, по ниспосланной ему божественной мудрости, во время голода кормил не только отца и братьев своих, но и все царство Египетское и население окрестных племен. Точно так же в высшей степени богоугодно сделать причастными благочестию и мудрости не только своих детей и подвластных, но и целые племена, особенно когда соседей угнетает голод, но голод не по хлебу, не жажда воды, а голод и жажда по слушанию слова Иеговы (Ам. 8,11). Это великое было бы дело, если бы во время гонения Бог воздвиг нового богобоязненного Авдия, который, целыми сотнями принимая к себе пророков божиих или сынов пророческих, укрывал бы их от неистовства Иезавели и питал бы их своим хлебом и водою, несмотря даже на засуху и бесплодие, при нестерпимой дороговизне хлеба (1 Цар. 18, 3, 4). Ты же, преславная душа, размыслишь мудро об этом, воодушевляя себя и свою достославную мать на это доблестное предприятие, и приложишь старание, чтобы на деле осуществились намерения, направленные к столь исключительной цели, благочестиво подчиняя твое дело благости божией. Мы же остальные, в сердце которых Бог вложил подобное стремление, не преминем своими молитвами, советами, трудами и бдительностью содействовать вашим святым начинаниям.

Впрочем, имеются у нас налицо и такие обстоятельства, которые препятствуют осуществлению нашей надежды и грозят или разрушить, или ослабить ее, чего не случится, если мы будем мужами, постоянными в доблестном предприятии. Прежде всего может, по-видимому, устрашать обширность самого дела, так как исправлять испорченное, конечно, гораздо труднее, чем созидать новое, это знают мудрые. Но надо принять во внимание, что к каждому прекрасному делу присоединяются затруднения; так уже установлено божественной мудростью, чтобы все прекрасное являлось наградой не за леность, а за труд. Итак, пусть это будет трудно, лишь бы не невозможно; не будем смущаться! Эту трудность победят любовь и сознание [нашей] светлой цели. Что за беда сделать попытку в серьезном деле? Уж лучше тысячу раз потерпеть неудачу в попытках, чем тысячу раз откладывать столь славное, столь угодное Богу дело, столь полезное всем нам, столь необходимое для потомства. Опасаться приходится и предубеждений; едва ли что-либо может быть задумано так счастливо, чтобы не быть извращенным теми, которые составляют о нем свое суждение не по доводам разума, а лишь по примерам и по привычке. Они полагают, что правильно делается лишь то, что основано на привычке, и не выносят ничего, что хоть малейшим образом от нее отступает и представляется новым. Невежде сладко само невежество, порочному мил самый порок как его собственный образ, который он боится утратить. Заставишь ли иного учиться чему-либо другому, кроме как только привычному? или по другому, чем привычный, способу? Ему покажется, что его переносят в другой мир, и он станет бояться, что волны океана поглотят его на этом неведомом пути. Ленивый говорит: «Лев на улице, погибну я посреди площади» (Притч. 22, 13). Но мы советовали бы вам собственным примером рассеять такой ложный страх, чтобы не было повода подражать ему. Никогда дух человеческий не принуждал себя ни к чему столь трудному, чего бы, надеясь на Бога и добродетель, он не одолел.

Надо также опасаться и ненависти зложелателей, которые если не смогут ничего другого, то будут пытаться противодействовать нововведениям, внушая к ним подозрения. Что касается зависти, то я, по крайней мере, научился не завидовать никому, кто бы ни выдавался ученостью, или добродетелями, или красноречием в каком бы то ни было сословии, народности, вероисповедании или секте. Если бы кто вздумал завидовать мне (который сам по себе ничто, и не могу сделать ничего, разве не сподобит совершить через меня что-либо благодать божия), я постараюсь это предотвратить, если смогу; если же нет, то Бог будет щитом простоты моей. Если кто станет противодействовать стремлению к нововведениям, тот обнаружит собственное недомыслие. Ибо не ново то, что восходит к старым, даже вечным идеям; нам же предписывается все у себя обновить как велением божиим, гласящим: «Распашите у себя новые нивы» (Иер. 4, 3), так и самим примером: «Вот я делаю все новым» (Откр. 2, 5), т. е. падшее и растленное привожу в состояние непорочности. Есть и такие, что шепчут об опасностях, которые повлечет за собой изменение привычного хода дел. Примеры это подтверждают. Моисей едва не был побит камнями со стороны израильтян, освобожденных им из Египта и ведомых к обладанию землею Ханаанской. Чего стоило пророкам, апостолам и даже самому Христу обновление божественной религии! Ликург, исправляя государство лакедемонян, вызвал восстание ростовщиков, во время которого лишился глаза и едва спас жизнь бегством. А сколько раз в Афинах и в Риме происходили возмущения против законодателей, старавшихся улучшить государственный строй! Но когда совершается дело божие, а не наше, должно внимать Богу, который повелевает, а не самим себе, которые страшимся. Да сокрушатся же зависть и злоба, прежде чем они извратят дело божие или тех, которые являются верными работниками перед богом! Премудрость божия в том и проявляется, что если она и допускает погибель одних из своих избранных, то зато через нее она приводит других из них к награде, а дело свое — к цели.

Итак, откинув всякие колебания, вы — в народе, в граде сем Богом пробужденные умы, действуйте так, чтобы уже при существующих условиях, уже теперь, уже здесь, уже самостоятельно, не ожидая других, начать это дело божие — исправление ваших школ! Прежде же всех других — этого Ракоциевского Атенеума[4], чтобы он был образцом для прочих, как бы истинным оселком дарований, истинной (после уничтожения остатков варварства, если они еще сохранились) мастерской гуманности, истинным родником мудрости, истинной лабораторией языкознания.

Немедленно приступить к этому приглашает вас, с одной стороны, гальциона[5], ниспосланная в это государство свыше, а с другой — варварство у других народов, даже у тех, которые сами по себе кажутся весьма образованными и презирают других, — имею в виду те варварские войны и жестокости, которыми доселе разоряют, губят, ниспровергают друг друга в Италии, Испании, — Галлии, Англии, Шотландии и т. д. Мы же, отклоняя наших сограждан от подобного зверства и приводя их к кротости, постараемся показать тем недоучкам, насколько иные нравы приличествуют народам, облагороженным науками и искусствами. И если те замешательства в делах, которые мы усматриваем у всех народов, являются по божественному промыслу не столько смутами, сколько — школой, в которой дарования благочестивых упражняются, а дарования развращенных из состояния испорченности возвращаются к исправлению, и если иные, может быть, не понимают этой тайны, то мы, которые понимаем ее, докажем это понимание. А чтобы и им дать возможность понять это, воздвигнем школу улучшения и образец исправления вещей, чтобы и другие, если пожелают, следовали за ними. Если же и другие народы, получившие отдых от войн (именно германцы), начнут за это время восстановлять разрушенные мастерские гуманности, а они уже начинают, тогда мы, воодушевленные их примером, будем делать то же самое, чтобы, передавая друг другу искры, возжигать факелы общего дела. Более же всего побуждают нас ныне к действию ниспосланные свыше благоприятные обстоятельства, в лице Пробужденных духом светлейших князей наших, готовых зажечь в своем лицее свет лучшего метода вместе с пылким рвением к начатому делу. Создавать благоприятные для наших дел обстоятельства не в нашей власти, упустить же представившиеся зависит от нашего усмотрения, но, если мы упустим этот благоприятный случай, нам придется заглаживать двойную вину — неблагодарности и лености. И так как, по благости божией, у нас нет недостатка в тех, кто идет впереди, то да не будет недостатка и в тех, которые последуют за ними!

Но почему эти благие намерения нужно исполнить именно в этом месте, в этом городе и в этой школе — этого также следует коснуться хоть вкратце. Во-первых, потому, что святое усердие предков именно здесь заложило краеугольный камень благочестия основанием национальной школы, которую великодушие и щедрость славнейших наших князей (недавно в Бозе почившего, блаженной памяти, князя[6]и оставшейся после него светлейшей вдовы) укрепили новыми пожертвованиями и готовы еще более возвысить. Конечно, легче пристраивать, что требуется, к однажды уже возведенным зданиям, чем закладывать совершенно новые. Во-вторых, потому что этой школе вашей в текущем году исполнится уже столетняя годовщина со времени ее основания, и сама роковая сила времени (если таковая существует) вынуждает нас ожидать или, вернее, предвидеть в жизни этой школы перемену к лучшему или худшему. От вашего благоразумия и благочестия будет зависеть позаботиться о том, чтобы перемена эта была к лучшему. В-третьих, потому, что во всей Венгрии правоверная церковь уже привыкла настолько уважать эту Патакскую школу, что отсюда избираются ректоры для большинства прочих школ, и всего лучше поэтому, чтобы эти возделыватели дарований имели здесь хорошо устроенную мастерскую для собственного усовершенствования и учились бы здесь не просто начальствовать в школах, но и приносить им пользу. Здесь, говорю, пусть будет Вефиль, дом божий, где, под руководством Илии и Елисея стекающиеся отовсюду сыны пророческие могли бы иметь свои собрания. И пусть школа эта слывет школой божией, в которой учителем будет один Бог; мы же все будем восседать у подножия его, чтобы слушать лишь толкование трех книг божиих: природы, Писания и внутренней книги разума — совести. К этому надо добавить, в-четвертых, прелесть самого места и изобилие всего необходимого для жизни. Само название города служит здесь добрым предзнаменованием, так как «поток» на общем языке всех славянских племен означает «реку». И в самом деле, прекрасная река Бодрок изобилует водой и рыбой, соседние горы — отличными винами; окрестные поля — плодами и скотом, леса и рощи — зверями и птицами. Мы надеемся поэтому, что здесь будет самое удобное местопребывание для муз, в каком бы числе ни стекались сюда их питомцы. Правда, из-за грязи город получил название Шарош-Патак (Болотный поток), но это не должно нас смущать. Лучшая культура уничтожит эти болота, и тогда (если я верно пророчу) потомство (если еще не сами мы собственными глазами), вместо болотистых равнин, увидит здесь прекрасную каменную мостовую, а вместо деревянных построек — каменные, чтобы владетель этого места мог когда-нибудь сказать, как некогда Цезарь Август: Я нашел Рим кирпичным, а оставлю его мраморным.

Нет причины считать это место не вполне удобным и вследствие присутствия здесь двора. Правда, поэты — древнейшие носители мудрости — не без основания уверяли, что музы привыкли обитать не в дворцах городских и царских, но в местах уединенных и на неприступных горах — Парнасе и Геликоне; согласно с тем, что, как говорит Овидий:

Песен слагатели уединенья, спокойствия ищут -

или Гораций:

Весь писателей хор любит леса, убегая из града.

Потому-то академия Платона, лицей Аристотеля и прочие учебные заведения древних помещались вне города. Однако мы знаем, что ученые сестры (музы) впоследствии переселились в самую середину городов и в наши дни с удовольствием обитают в самых многолюдных городах, лишь бы только, если уж нельзя вполне отделить их от окружающего их народа, они были достаточно ограждены от рыночного шума и придворной суеты. Так и устроено здесь у нас предками, и в этом отношении обнаружившими свою мудрость.

Мне остается коснуться того, почему приступить к делу преобразования здешних школьных занятий следовало бы именно нам самим, которые здесь присутствуем, друг друга видим и друг с другом беседуем (с вашего разрешения включая сюда и себя, которого вы избрали и пригласили к себе для совместного ведения этого дела). Для этого не нужно целого арсенала доказательств; достаточно одного: мы сами замыслили это дело, на нас лежит и обязанность его исполнить. Не точно ли так же, когда Иосиф во время борьбы с голодом подал совет о построении житниц и об избрании начальника над ними, он услышал от Фараона: «Ты им и будешь, поскольку тебе пришло в голову дать этот совет». А когда в Греции кто-то хвастал какой-то пляской, исполненной им на острове Родос, он получил ответ: «Здесь Родос, здесь пляши!» Так и к вам, внушившим светлейшим князьям свои предположения о преобразовании этой школы; к вам, убедительно доказавшим необходимость призвать сюда опытных учителей, учредить типографскую мастерскую и открыть общественную столовую для учащихся; к вам, наконец, собравшимся сюда и принявшим участие в деле, необходимо относятся эти слова: «Здесь Родос, здесь пляшите!», «Здесь Египет, здесь приготовляйте житницы ради устранения духовного голода!» Если вы этого не сделаете, уподобитесь тем, о которых Христос сказал: «Они говорят и не делают. Связывают бремена тяжелые и неудобоносимые и возлагают на плечи людям, а сами не хотят и перстом двинуть их» (Матф. 23, 3, 4).

Что касается меня, то я выражаю вам полную готовность не бежать от бремени, которое ваши просьбы, советы друзей и сам Бог возложил на меня: в этом вы и сами, конечно, убедитесь. И если Богу и вам так угодно, я не отказываюсь служить для вас примером, ибо, если от дела вашего благость божия даст нам увидеть нечто доброе, то, я уверен, от этого будет и общая польза церкви. Итак, памятуя, для какой цели я временно призван, послан и привлечен сюда, я постараюсь по мере сил выполнить свое дело. Во-первых, я постараюсь приятным общением с вами сильнее располояшть и лучше привлечь вас и ваших соотечественников к более ревностному изучению гуманистических наук. Я постараюсь помочь в лучшем составлении методических книжек, которые были бы оселками ваших дарований, напильниками для изощрения суждения о вещах и руководством в языке (латинско-отечественном). В-третьих, примером и постоянным упражнением я постараюсь указать учащемуся юношеству способ успешно объяснять и применять эти книги. И наконец, я постараюсь таким образом обеспечить возможность (насколько Бог позволит) полного, с помощью вас же самих, преобразования как этой школы, так и прочих правоверных школ во всей Венгрии. С помощью вас самих, ибо сам я, 60-летний старец, не снесу на своих плечах такого бремени, а если бы и снес, не так-то безопасно и приятно было бы мне, чужеземцу, принимать на себя должность, вызывающую зависть. Подавать добрые советы, если потребуется, можем и мы, даже иноземцы, даже бессильные старцы, но каждый трудолюбивый человек или целый народ сам должен заботиться о своей собственной пользе.

Итак, я буду смотреть и уже смотрю на вас, славнейшие профессора и учители этой знаменитой школы, как на верных советников, как на дорогих союзников и друзей, как на усердных сотрудников в этом деле божием. Соединим Яче, прошу, наши руки, соединим сердца, соединим молитвы во имя Господа и праведной силы его! Праведный, он не оставит святых стремлений и усилий без обещанной им помощи. Приветствую теперь и вас, дружная рать учащихся, которые вписались в это ополчение против варварства. Приветствую не как моих будущих учеников, но как соучеников истины и света, с радостью подражая тем римским полководцам, которые для поднятия духа в своих ратниках называли их обыкновенно не воинами, но соратниками, делились с ними своими планами, как с союзниками, и, крепко спаяв их души таким гуманным отношением, совершали славные подвиги. Позвольте мне также привести пришедшее мне на мысль прелестное восклицание Филиппа Меланхтона, который, войдя однажды в тривиальную школу и обнажив голову, так приветствовал учащуюся молодежь: «Здравствуйте, господа бакалавры, магистры, доктора, синдики, консулы, сенаторы, секретари, канцлеры» и т. д. Когда же некоторые присутствующие приняли это со смехом, он ответил: «Я не шучу, а говорю серьезно, ибо именно в таких мужах, после нашей смерти, будут нуждаться государство, церковь и школа. Откуда же нам их ожидать, как не из этой учащейся толпы?» Так и я, мои милые ученики, без смеха и без шуток, во имя тех надежд, которые я возлагаю на вас в своей душе, не колеблюсь приветствовать вас как знаменитейших ректоров школ, достопочтенных пастырей церкви, уважаемых окружных сениоров и судей, благороднейших гофмейстеров, секретарей и канцлеров, а также распространителей света в этом народе, искоренителей нечестия, варварства, смут и т. д., не колеблюсь и наставлять вас в мыслях и действиях, которые сделали бы вас таковыми.

Обращаюсь равно и к вам, благородные отпрыски, надежда отечества, цвет дворянства, которые здесь пребываете или будете пребывать впоследствии! С помощью счастливо получаемого вами образования возрастайте и вы счастливо в деревья, приносящие обильный плод, под листьями которых гнездятся птицы небесные — ваши будущие подданные! Я уже смотрю на вас, как на будущих покровителей церкви, попечителей школ, свет и опору семей, украшение народа, красу отечества. Постарайтесь не обмануть столь великой надежды, наше же дело — смотреть, чтобы к этому и поводов никаких не возникало.

Да будет Иегова также милостив ко мне, так как я ничего не ищу и не буду искать у вас, мои венгры, кроме вашего же благоденствия, пока я здесь с вами. Вы же только молите бога, чтобы нам, решающимся на это святое предприятие, он сохранил жизнь, дал крепость, ниспослал мир; чтобы он послал нам новых и истинных питателей церквей и школ; чтобы сохранил тех, которых уже даровал нам; чтобы ниспослал им долгоденствие и наделил их духом мудрости, совета и силы к святому совершению того святого дела, которое начато во имя Всевышнего! чтобы наделил этим духом и тех, кого вы получите в руководители ваших учебных занятий, так чтобы они при помощи божией сделались для вас истинными вождями истинной мудрости.

В качестве же дороги к мудрости мы решаемся предложить вам, во-первых, прекрасный краткий курс латинского языка для достижения его приятной чистоты приятными же путями; во-вторых, зеленые луга совершеннейшей философии для разумного исследования смысла всех вещей (конечно, в той мере, в какой это соответствует христианской скромности); в-третьих, прекрасные упражнения в свободных искусствах (арифметике, геометрии, астрономии, оптике, музыке и в прочих полезных для жизни знаниях) для усвоения искусного их применения; в-четвертых, отменную шлифовку нравов, чтобы вы вышли отсюда воспитанными гражданами, способными к обхождению с какими угодно людьми; наконец, священные тайны богословия, теоретического и практического, чтобы вы уразумели, что страх божий есть начало и венец премудрости, и, таким образом, проникнувшись здесь строгим благочестием, вышли отсюда (по изречению Христа-Спасителя) как «свет мира и соль земли». Поймите, дражайшие, как горячо желаем мы приносить вам пользу! И если только и вы будете так горячо стремиться к совершенствованию, то вы можете на многое надеяться от божественной благости. Но я снова и снова прошу вас, чтобы вы напрягли все силы к подавлению лености и своим прилежанием доказали, как высоко вы цените те благоприятные возможности, которые ниспосылает вам Бог.

Остается только испросить у Бога милости к нам, чтобы он, по вечной благости своей, по которой он не отвергает смиренных сердцем и не отвращает от себя тех, кто всецело посвящает себя ему, сподобил своим благословением и это наше предприятие. Вложи, Боже, всем нам в сердце, чтобы все помыслы, все усилия свои мы устремляли на общественную пользу отечества и твоей в нем церкви! Наполни, святый боже, всех нас этим желанием и дай нам также силу выполнить это наше желание, как бы мало нас ни было, чтобы твоя хвала совершалась из уст младенцев и сосущих. Свет твой, Господи, истина твоя, благословение твое пусть наполнит как эту школу, так и все прочие в этом царстве и во всем христианском мире! Сохрани церковь твою среди этих смут в царствах и среди запустения в народах. Даже в самых бедствиях умножь ее светом и очисти ее на всяческое услаячдение тебе как повсюду, так и в этом царстве. Воздвигни для нее благочестивых питателей и защитников; для школ же — славных зиждителей: Моисеев, Давидов, Соломонов, Иосафатов, Иосий, Константинов и др. — и верных сподвижников их: Ааронов, Нафанов, Иойданов, Илий, Елисеев и всех мужей по сердцу твоему. Тем же, которых ты уже воздвиг, а в том числе и светлейшим князьям нашим и другим начальникам и покровителям Евангелической церкви в этом царстве, — всем им сохрани жизнь, здоровье, силу и ревность на служение тебе чистым сердцем; укрепи же с небеси силою твоею и возвеличь их! Услышь нас, Господи, во славу пресвятого имени твоего! Да будет близко к боящимся тебя спасение твое! Да водворится слава твоя с нами в земле нашей! Милость и верность да встречаются! правда и мир да лобызаются! (Пс. 85, 10, 11). Да явится через рабов твоих дело твое! Да будет слава Иеговы, Бога нашего, с нами, и дело рук наших ты сам утверди! (Пс. 90, 10, 17). Аминь. Во имя Христово. Аминь.

Вы же, меценаты, патроны, покровители, пастыри, сенаторы, граждане и гости, здравствуйте, будьте счастливы и молите небо о благоденствии этой школы и тех, которые прилагают труд к увеличению света ея! Я все сказал.

Речь, произнесенная в большой аудитории Патакской школы 28 ноября 1650 года перед началом занятий

Дорогие слушатели, как вам небезызвестно, меня пригласили сюда к вам, чтобы я, насколько Господу будет угодно, помог вам советами в вашем труде, посвященном постижению свободных наук. Весь я к вашим услугам! Положу начало делу сегодня! Положите и вы ему начало, внимательно восприняв слова советчика, чтобы они не развеялись по ветру. В самом деле, я обращаюсь к вам, а не к этим стенам и собираюсь сказать что-то полезное.

Рассматривая в течение вот уже целого проведенного среди вас месяца все ваши занятия и их распорядок, я, как мне кажется, понял три важнейшие причины медленности ваших успехов. Первая в том, что вы недостаточно снабжены полезными книгами, этими носителями знаний. Во-вторых, даже если прекрасные подспорья образования в большой своей части все-таки имеются, они часто лежат понапрасну, так упрятанные в библиотеке школы, что немногие получают к ним доступ и даже хотя бы просто знают о существовании этих сокровищ, не то что овладевают ими. В-третьих, я не замечаю ни у наставников, ни у учащихся особого умения обогащать себя сокровищами разностороннего образования так, чтобы избегать лишних усилий[7], перелагая большую часть трудов и тягот на этих безмолвных учителей[8].

Раз уж я подметил эти недостатки и уверен, что при разумном подходе их можно исправить, то молчать мне не пристало. Не думайте только, что одних вас попрекаю в ошибке: это общая болезнь школ в наше время — загружать умы отвлеченными пустяками, совершенно исключая настоящих писателей или допуская едва одного-двух, да и с ними обращаясь так, что получается пытка и для них, и для молодых умов.

Итак, надо сразу же поразмыслить о лекарстве. Для разговора о нем прошу от вас на полчасика навостренных ушей и душевного внимания. Я намерен доказать, что (1) стремящийся к учености должен ценить книги выше золота и драгоценных камней; (2) ни днем, ни ночью не выпускать их из рук; (3) извлекая из них отборный цвет мудрости, переносить его в ульи собственных познаний и (4) не оставаться в неведении о том, как прекраснейшим образом использовать эти отовсюду почерпнутые сокровища мудрости.

Указав вам на это, призову вас приняться ревностно за чтение авторов, во святое имя божие. Не страшитесь моего многословия: не все, что можно сказать по этому поводу, собираюсь говорить, а хочу для начала только воспламенить в вас любовь к книгам, оставив частности самой практике дела.

I

Я сказал, что стремящийся к мудрости должен любить книги больше золота и серебра. Это поистине так. Ведь именно книги, а не золото и серебро способны привести такого человека к исполнению желаний; так что же, выходит, предпочтительнее? Голодный наверняка предпочтет хлеб золоту, слепнущий — лекарство для глаз серебру, тяжело больной — врачевание сокровищам. Бесплодным останется поле, если не бросить семена; бесполезны будут пчелы, если не станет медоносных садов и лугов; праздны муравьи, если не будет лужаек, где они собирали бы себе пропитание. Но еще бесполезней глаза, если нет зрительных впечатлений; бесполезны ноздри, если нет запахов; уши — если нет звуков, и т. д. И точно так же напрасен ум, если нет пищи мудрости, какую доставляют добрые книги, полные благих наставлений, примеров, нравственных заветов, законов и благочестивых правил. Словно задушевные друзья, они охотно беседуют с нами, и, искренне, открыто, без обмана рассказывая по нашему желанию о чем угодно, учат нас, наставляют, ободряют, утешают и как бы зримо являют нам самые далекие от наших глаз вещи. О дивное могущество книг, их величие и чуть ли не божественная сила! Не будь книг, дикарями были бы мы все и невеждами, не хранили бы никакой памяти о событиях прошлого, не знали бы ни божественной, ни человеческой науки. Если бы что и оставалось, то лишь сказки и предания, тысячекратно переиначиваемые непостоянством бродячей молвы. О этот божий дар человеческому уму — книги! Нет вещи, лучше них поддерживающей жизнь памяти и ума. Не любить их — значит не любить премудрость, а не любить премудрость — значит уподобляться скотам, что означает уже дерзость перед Богом — творцом, пожелавшим, чтобы мы были его образом и подобием. Итак, остережемся этого! И поскольку с помощью книг многие научились даже вне школы, а без книг никто не научится даже и в школе, то, если мы любим школы, будем любить и книги, душу школ, которые без одушевления книгами мертвы.

II

Я сказал об уважении к книгам. Но мало предпочитать их золоту и хранить пуще сокровищ; ибо от спрятанного сокровища какой толк? Книги надо еще и читать, откапывая скрытые в них клады премудрости и вынося их на свет, на пользу всем. Если бы кто-то более прозорливый стал утверждать, что не книги эти, писанные рукой человека, но сам Дух наш и простертые во Вселенной создания рук Всемогущего, а также слово божьего писания суть золотые россыпи премудрости, мы бы согласились. Но только пусть и с нами согласятся, что мудро составленные человеческим трудом книги — это золото, уже отрытое из недр, разнообразно очищенное водой и огнем и, может быть, уже и прошедшее чеканку и пригодное для общественного пользования, уже получившее определенную ценность и таким образом служащее повседневным нуждам. Как сложенное в сундуки золото считается более надежным имуществом, чем золото, еще сокрытое в подземных рудоносных жилах, так и мудрость, уже разобранная по сундукам-книгам, доступнее той, которая, пока еще скрываясь от нас в своих источниках, может быть только со временем оттуда извлечена. Кроме того, поскольку не было, нет и не будет такого счастливого дарования, которое извлечет все из самого себя, подобно тому, как паук ткет паутину из собственного брюшка, то почему нам не заимствовать друг у друга? Почему не употребить и усилия других людей для нашего дела? Не лучше ли уподобиться пчелам, которые медоточат не сами из себя, но, летая по садам, лугам и полям, собирают цветочную пыльцу и из нее уже приготовляют мед? Именно так всегда и поступали просвещеннейшие мужи. Катон, мудрейший из римлян, назван у Туллия «пожирателем книг», потому что в его руки не попадало книги, которую он тотчас же не прочел бы и не вобрал в себя[9]. О Плинии, этом выдающемся знатоке всего, что достойно знания, пишут, что на глаза его не попадалась книга без того, что бы он ее не прочел. Есть много свидетельств, что святой Иероним (о нем у Августина: «Ни один человек не знал такого, чего не знал бы Иероним») был человек бесконечной начитанности; между прочим, он утверждает, что прочел шестьсот книг одного только автора, Оригена.

Какие же книги надо таким образом просматривать? Все. Нет столь плохой книги, которая не содержала бы хоть что-то полезное, по свидетельству Плиния[10]. Если всё прочесть невозможно (особенно с тех пор, как безбрежно разросся книжный потоп), то хоть большую часть. А если и это не дано, то — как можно больше хороших; и если уж совсем мало — то лучших.

А как их выбирать? Скажу по своему разумению; слушайте и не гнушайтесь советом. Во-первых, призываю читать книги, полные вещей, а не слов, т. е. книги, говорящие о нужных для жизни предметах, а не изобилующие речами. Ради одного только стиля вряд ли стоит что читать, и если уж понадобится, то от силы одну-две книги. Ведь если мудрый писатель прекрасно излагает прекрасные мысли, то вот мы и учимся одновременно и тому и другому, словно у нас в руках орех в скорлупе, вино в сосуде, меч в ножнах и т. д.! Зачем разрознивать взаимосвязанные вещи? Во-вторых, книги следует читать больше содержательные, чем формальные, т. е. содержащие примеры и практику — прежде преподающих умозрительные наставления. Этим последним особенно грешат школы, изнуряя и обволакивая умы учеников абстрактными наставлениями, грамматиками, логиками, риториками вместо того, чтобы скорее вести их прямым путем к делу. Зачем кузнецу молот, если нет того, что надо ковать, — железа? К чему портному пускай даже и тысяча иголочек, наперсточков, ножниц, линеек, если нет у него тканей, из которых можно шить одежду? А ведь именно таковы маленькие кандидаты в мудрецы, которые раздулись от пустых наставлений и правил; переходя к делу, они молчат, колеблются или производят бестолковый шум; сухи и скучны, далеки от подлинного понимания сути, тем более от практики, словом, тощи и бесплодны. Это уклонение школ от истинного пути, пусть и очень застарелое, надо решительно исправить; вместо множества методических наставлений будем как можно скорее вводить чтение авторов. В-третьих, следует наблюдать за тем, чтобы древних авторов не читали в отрыве от новых, произведения универсальные — в отрыве от частных. Ты прочел писателей нашего века? Вкуси античных: старое вино лучше, говорит Спаситель. Прочел древних? Не презирай поздних; они несут новые наблюдения, неведомые прежним. Прочел что-то общего характера? Ищи частные выводы из этих начал. Рассмотрел частные стороны? Подумай, как они сочетаются в целое. Словом, знания древних почтенны из-за давности, поздних — из-за возросшего просвещения; частности надо изучать, потому что они дают много практических навыков, общие вещи — потому что они возносят ум ввысь, как пирамиду, придавая ему цельность и крепость.

III

Но мало читать книги, их надо читать внимательно, отмечая и выписывая главное. Отмечая в самой книге, если она твоя; выписывая или делая выдержки — всё равно, твоя она или чужая. Отбирать полезнейшее — дело такой важности, что немыслим толковый читатель без умения отбирать. (В самом деле, ведь ученым тебя делают не книги, а их изучение.) Единственный надежный плод чтения — усвоение прочитанного, выбор полезного. Поистине только это обостряет внимание, держит ум в напряжении, запечатляет воспринятое в памяти и озаряет ум каждый раз всё более ярким светом. Не пожелать выделить из книги ничего — значит всё пропустить. Полагаться на одну память — всё равно что писать по воде, потому что память наша крайне зыбка и много вбирает в себя такого, что тут же и выпускает, если ей не помочь оградой письма. Итак, будем помогать ей в уловлении полезного насколько возможно; а всего легче это сделать, выписывая и занося в свои книги для заметок всё достопамятное, откуда его легчайшим образом можно извлечь при первой надобности. Именно этим путем многие на удивление ученые люди дошли до высот, которые способны только привести в изумление не знающих, какими способами такого достигают. О Плинии сказано: «Он не видел книги, которую бы не прочел; он не прочел ничего достопамятного, не сделав выписку; и он не сделал выписки, которую опять-таки не внес бы в сочинения» (то есть в свои книги). И Геллий писал о себе: «Какую бы книгу я ни брал в руки, греческую или латинскую, я сразу делал в ней заметки»[11]. А вот Липсий: «Я не собираю, а отбираю»; и он не отрицает, что, выписывая не наугад, а вдумчиво, все-таки выписывает. Недаром о нем свидетельствовали: «Липсий говорит свое, но большей частью не своими устами».

Так что же, спросишь ты, надо отбирать и извлекать? Отвечаю. Вопрос этот не слишком мудреный. Пиши всё, что сочтешь для себя новым, доселе не известным; всё, что сочтешь прекрасным и могущим тебе когда-нибудь пригодиться, будь то слово, или фраза, или целый период, или повествование; всё, что блеснет перед твоими глазами, словно драгоценный камешек. Некоторые выписывают только нужное им для занятий (скажем, богословы) и лишь это выписывают, опуская остальное; таким путем они отбрасывают целые, и даже прекрасные, книги, не видя в них никакой пользы для своего дела. Но мы, рекомендуя занятия всеобъемлющие, советуем из любой книги, какая попалась под руки, отбирать и собирать всё достопамятное.

А каким образом? — спросят меня. Мнения разных людей о предпочтительной форме записей различны; поскольку долго их все излагать, скажу только то, к чему пришел на собственном опыте. Простейший способ — пользоваться дневниками, т. е. книжками, куда ты постоянно будешь записывать всё прекрасное из прочитанного, услышанного, увиденного в этот день, а то и из пришедшего тебе на ум. Так, просматривая дневник, ты будешь с удовольствием видеть, насколько продвинулся за каждый день. Но запомни: дневник этот следует снабдить алфавитным указателем, чтобы при поисках нужного он тебе подсказал, где что записано, и помог тотчас разыскать. Поскольку эта твоя сокровищница день ото дня будет расти, и расти до бесконечности, окажется невозможным вспомнить, куда что занесено, без перечня обширных твоих богатств. Если же хочешь все-таки обойтись без перечня и тем не менее держать свои сокровища на строгом учете, составь себе пандекты, или свод, где в определенном, неизменном и известном тебе порядке будут стоять рубрики всех предметов и куда ты сможешь разносить понятия, фразы, суждения, повествования и всё, что придется. Такую книжицу представляет собой «Новейшее введение в языки»[12], являющее или, по крайней мере, долженствующее явить облик целой энциклопедии, когда эта книга будет в конце концов с божьей помощью создана. Подшив достаточно листков бумаги, ты сможешь вписывать туда, что захочешь. Перейдя к частностям, мы сможем подумать обо всем этом полнее.

IV

Перехожу к пользе, которую принесет с собой многолетний труд, вложенный в чтение и разбор авторов. Во-первых, это будет ослепительный свет разума, озаряющий все вещи, — и не такой, который тебе еще придется особо отыскивать или зажигать, когда понадобится что-то продумать, сказать или сделать, но всегда готовый и, куда бы ты ни обратился, всюду тебе сопутствующий, а это — великое дело. Во-вторых, ты будешь богат своим собственным,. законно полученным достоянием; никто не сможет тебя обвинить, что сокровищами знания ты обладаешь незаконно. В-третьих, сокровища твои будут в твоей власти и смогут сослужить тебе большую службу, чем сотня чужих «Флорилегий», «Полиантий», «Общих мест», «Тезаурусов» и т. д.[13]; ведь что не мысами сделали, то, как мне кажется, не совсем наше. Кроме того, редко в этих чужих пособиях найдешь то, что как раз всего больше нужно; наоборот, что сам для себя обдуманно собрал, всегда к твоим услугам. К тому Иче в тех пособиях бесчисленное множество вещей тебе никогда не пригодится, а ведь их всё равно придется пробегать каждый раз, пока ищешь нужное, и лишний этот труд ты будешь вынужден каждый раз повторять, хоть, возможно, и будешь оставаться ни с чем. Этого никогда не случится с твоими собственными записями, которые всегда настроят тебя на благие размышления. Сверх всего, в тех пособиях содержатся ссылки па чужие мнения в сбивчивых или измененных выражениях, и вряд ли можно когда на них вполне положиться; а что сам выписал и, значит, уверен, что читал собственными глазами, тому не доверять невозможно. Четвертый плод будет в том, что, составив эту обширную сокровищницу извлечений, ты получишь невероятную возможность: за один день пробегать хотя бы и шестьсот авторов (то есть столько, сколько ты всего прочел и усвоил), справляясь у них о сомнительных вещах; у тебя почти не останется дурного незнания; тебя назовут живой ходячей библиотекой; ты будешь казаться всеведущим, и к тебе будут обращаться, как к оракулу (в среде не причастных к этому секрету). Да и не только казаться: ты станешь таким на деле. Хорошо оснащенный своим сводом выписок, ты сможешь (1) для любой данной темы назвать писавших о ней авторов; (2) при надобности рассуждать на эту тему, и в материале у тебя никогда не будет недостатка, всё равно, понадобится ли излагать его письменно или устно, — времени для подготовительной работы потребуется немного; (3) ты приобретешь способность проницательно судить о мнениях авторов, указывая на более верные и правдоподобные из них; (4) благодаря этому ты сможешь быть полезен всем ищущим путь среди сомнений; (5) у тебя будет постоянное лекарство для ненадежной памяти; (6) при всякой надобности ты сможешь рассуждать о любой теме хоть целый день, что для не имеющего свода выписок недоступно; (7) так драгоценным камнем просияет твоя ученость, если к тому же ты приобретешь навык хорошо говорить. Чтобы всё случилось именно так, очень поможет, если, делая особо важные выписки, ты будешь тотчас прикидывать, к чему в твоих работах, когда, где и каким образом ты пожелаешь их применить, занося особо уместные соображения в особую книжицу (озаглавь ее «Для исполнения» и время от времени просматривай). Впрочем, подробнее об этом — тоже потом, когда мы приступим к Геллиевой коллегии.

Видите, дорогие мои, как откровенно я с вами говорю! Как без обмана открываю вам секрет восхождения к обширной и разносторонней образованности! Любовь к вам побуждает меня выносить на свет эти секреты. Ваше дело — ответить мне таким же чувством, и пусть это чувство пробудит в вас жажду дела, столь необходимого вам для вашего блага. Всё познаваемое знать так, чтобы ни в чем не быть слишком несведущим, — как это прекрасно! И обо всем обсуждаемом знать наперед несколько мудрейших изречений — как это великолепно! Если я к этому вас не приохочу, напрасно мое появление здесь. А мне не достичь этой цели более кратким и верным путем, чем советуя вам читать авторов, и советуя настойчиво. Вот я показал вам, какие сокровища мудрости можно откопать на поле библиотек. Неужели вы не последуете совету Христа в его притче о человеке, нашедшем клад на чужом поле? Он пошел, скрывая радость, продал свое имущество и купил это поле (Матф. 13, 44). Идите и вы, возлюбленные мои, продайте, что имеете, и купите поля, в недрах которых таятся сокровенные клады мудрости — хорошие книги. Этими сокровищами оснастите себя и других, кого захотите обогатить, а также отечество и саму церковь.

Неужели всё это действительно гак уж важно? — скажет кто-нибудь. Безусловно. Вот послушайте. Каждому народу придает блеск наличие ученых мужей, знаменитых опубликованными сочинениями. Ими ярко блистают многие другие племена; что ж мы? И почему так? Ведь не зажигаются великие светочи другим путем, чем от собранных отовсюду воедино светоносных лучей, как мы уже говорили. Неужели мы решим, что надо и впредь пренебрегать тем, чем у нас всегда до сих пор пренебрегали? Здесь именно и была до сих пор слабость нашего с вами племени: припав к ручейкам, не продвигаться к истокам; довольствоваться каплями мудрости, пренебрегая реками, озерами, морями и самим океаном ее. Наша образованность сводилась к тому, что мы пробавлялись только чужими книжонками, компиляциями, цветничками, всевозможными начальными руководствами, кое-какими комментариями, даже словариками и грамматиками. О эти несчастные руководства! О губительный ущерб! Что позволило италийцам, испанцам, галлам, англам, бельгам превзойти нас образованностью? Что еще, кроме названной нами причины? У них читают не книжонки, а книги; не книги — библиотеки. И постигают писателей не одного нашего века — исследуют всю древность; и и ко всему свежему, где бы оно ни появилось, относятся со вниманием. И не на одном лишь языке — на всех, какими могут овладеть и от каких ожидают чего-либо разумного. Неужели мы такие недоумки? Или у нас недоразвиты наши пять чувств? Или восприаимчивая сила фантазии? Или сокровищница-память? Ничего подобного. Мы равны другим народам, одинаково с ними богаты природными талантами. Что же нас от них отличает? Только энергия, которая кипит у них, а у нас угасла. А рвение нас покинуло потому, что засосала лень. Так изгоните лень, дурную гостью, венгры! Отриньте малодушие! Дерзайте, как на ваших глазах дерзают другие! Даст Бог и вам то, в чем он не отказывает другим; только будьте неотступны на тех же путях. И тем увереннее уповайте, что будет так, чем очевиднее уже проявилась милость божия еще к вашим предкам. Ведь как прекрасно писал полтора века назад сам великий Эразм к Иоанну Турзону, епископу Братиславскому: «Не диво, что среди венгров есть прекрасные дарования, если Ян Панноний удостоился в поэзии такой славы, что даже Италия сама предлагает ему венец. А Пизона, память о котором ты во мне освежил, вспоминать так же приятно, как приятна была нам некогда дружба в Риме. Кто его ученее и приветливее? С таким наставником я охотнее готов поздравить вашего светлейшего короля, чем с самим его королевством».

Так говорил Эразм, и прошу вас не пропускать мимо ушей его суждение (то, что он предпочитал одного талантливого венгра целому венгерскому королевству), но пусть оно пробудит в вас жажду соревнования — ведь та же у вас страна, то же небо, тот же Бог. Разумеется, до сих пор в недрах вашего племени зарождалось немало дарований, сомнения здесь нет. По поскольку эти замыслы природы неумело развиваются нашим искусством, они не получают должной обработки или получают плохую, во всяком случае недостаточную, — и так получается, что при формировании умов бывает больше выкидышей, чем благополучных родов. У меня возникла большая надежда на вас и ваши умы, и я охотно послужу Господу, выводящему таланты на свет; только не отворачивайтесь, не отталкивайте от себя дружескую руку. Да не будет того, чтобы я захотел что-либо знать для себя одного, а не вместе со всеми в общем доме Церкви! Да не будет того, чтобы и ты, кто бы ты ни был, упустил по лености малейшую возможность совершенствования!

Я открыл вам сегодня дорогу, идя по которой каждый из вас сумеет достичь высокой учености, — так неужели вы не вступите на нее? О, если бы Юпитер вернул мне протекшие годы! О, если бы кто-то преподал мне это искусство 40, 30, даже 20 лет назад! Чего я не смог бы тогда сделать за всё это время? По не было никого меня этому научить. А у вас вот — есть! Бог послал вам провожатого и, если хотите, водителя на этом пути, возвратив его на немалое расстояние назад и отняв его на время ради вас у других. Воистину могу сказать о себе то, что сказал о себе философ Сенека: «Прямой путь, поздно и в утомительных блужданиях найденный, я показываю другим!»[14]Неужели вы, кому этот путь открывают не поздно, а как раз вовремя, не потрудитесь вступить на него? Не будете жадно впитывать содержание не только первой же хорошей книги, какая попадется вам сегодня, но и других, одну за другой, начиная с этого дня и в течение всей жизни? Да будет так, милые мои, любовью к премудрости вас заклинаю: да будет так. Всё время, какое вы до сих пор потратили па растрепанные книжонки-компендии или сгубили в праздности и в посторонних забавах, во всевозможном распылении душевных сил, теперь наверстайте насыщенно и уплотненно, став пожирателями не только книг, но и самого времени. Только в отношении времени почтенна жадность, говорит мудрец.

Остерегайтесь, любезные, чтобы не случилось с вами, как с большинством смертных, которые в течение всей жизни так и не начинали мыслить! Или как с немногими, в их числе со мной, которые начинали жить лишь тогда, когда пора бы уж и на покой. Начни раньше ты, юноша, и всякий, слушающий мои советы! Начни деятельно распоряжаться своим существованием, чтобы со временем радостно наслаждаться им! Если потеряешь время в жизни, потеряешь себя самого. А потеряешь себя самого — кто тебе тебя вернет?

Мне кажется, однако, что я слышу безмолвный ропот и вижу, будто ко мне поворачиваются спиной. Иной скажет: к хорошим вещам зовешь, да трудным. Отвечаю. Надо расколоть орех, если хочешь съесть его, и кто хочет овладеть найденным кладом, должен копать. Ленящиеся копать вынуждены попрошайничать, а это очень стыдно. И не правда ли, студенческая жизнь подобна воинской службе? Так вот, римский солдат, столь победоносный в древности, считал для себя законом носить снаряжение четырех видов: первое — предметы личного пользования, второе — оружие наступательное и оборонительное, третье — кол или жердь для устройства лагеря везде, куда бы ни довелось прийти, четвертое — пища на несколько дней. Вот хорошенькая поклажа! Но только при такой поклаже они могли побеждать. Подражай им, проходя службу в лагере муз! Да и почему, наконец, непривычный труд должен казаться таким тяжелым? Есть достаточно примеров, и всякий сможет понять правила этой воинской службы. Да будет стыдно одаренному юноше, если он, имея при желании всю возможность, предпочтет стать рабом скудной образованности, а не благородным обладателем обширной.

Иной думает: откуда у меня возьмутся книги? Стесненные личные обстоятельства — помеха добродетелям! Отвечаю. Пока ты здесь, мой друг, тебе может с избытком хватить библиотеки этой школы, которую мы постараемся еще и пополнить в меру возможного. Мы надеемся добиться, чтобы и хорошо оснащенная прекрасными и разнообразными авторами библиотека светлейшего князя тоже служила тем же целям[15]. Вне школы поможет щедрость других благодетелей, которые увидят твою старательность; лишь бы не упускать любой представившийся случай, лишь бы отбросить стеснительность, лишь бы не стыдиться быть попрошайкой в таком деле. Не оставит Бог, если сам себя не оставишь; молитвой и трудом добиваются Божиих даров. Так ищи — и найдешь, добивайся — и получишь, стучи — и тебе отворят. Ты же, благой Иисус, всё наше благо, ниспошли нам желаннейшее благо — свет премудрости! Пусть в твоей школе премудрости мы совершенствуемся день ото дня во славу всесвятого имени твоего, аминь.

Пансофическая школа, то есть школа всеобщей мудрости, учреждение которой было желательно уже многие годы у всех народов и которая теперь под покровительством сиятельного господина Сигизмунда Ракоци счастливо призвана к жизни у Венгров в Шарош-Патаке в 1651 году спасения нашего

Часть первая. Начертание пансофической школы

Что такое школа вообще

1.Согласно обычному словоупотреблению под словом «школа» понимают как здание, так и собрание, в котором обучаются для приобретения познания вещей, понимания и умения применять всякого рода искусства.Хотя человек родится способным ко всему, но на самом деле он ничего не знает, кроме только того, чему он научен благодаря руководству других людей и часто повторяемому опыту, а потому его необходимо учить всему и для этого посылать в мастерскую, где это делается. Оттого-то у высокообразованных наций есть столько же школ, сколько искусств; есть даже гимнастические (атлетические) школы, где юношество обучается употреблению оружия и т. п.

Что такое ученая школа

2.Под ученой(literaria)школой мы разумеем учреждение, где упражняются молодые люди, недавно вступившие в жизнь и намеревающиеся приступить к житейским занятиям.

Какова должна быть мастерская гуманности, школа ума

3. Истинными школами подобного рода,мастерскими гуманности, должны быть все учебные заведения (ludi literarii), предназначенные для обучения юношества. Но большинство школ, увы! слишком уклонились от своей цели и занимаются только тем, что играют науками, или, скорее, тоскливо мучаются над ними. Они не делают ничего, что бы соответствовало нуждам всей жизни, занимая умы лишь отдельными крохами наук, вещами, совершенно посторонними для действительной жизни. И вполне справедливо говорят: «Они не знают необходимого, потому что изучают не необходимое».

Что такое школа всеобщей мудрости

4. Мы желаем иметь школу мудрости, и притомвсеобщей мудрости, пансофическию школу, т. е. мастерскую, где к образованию допускаются все, где обучаются всем предметам, нужным для настоящей и будущей жизни, и притом в совершенной полноте(omnino)[16].И все это должно вестись столь надежным путем (NB), чтобы из обучавшихся в ней не нашлось никого, кто бы совершенно ничего не знал о вещах, ничего бы не понимал в них и не в состоянии был бы сделать истинного и должного применения и, наконец, не был бы в состоянии удачно (commode) выражаться.

Что значит, что все должны быть обучаемы

5. Мы желаем, чтобы все получили такое образование, чтобы всякий, кто родился человеком (т. е. создан по подобию божию и предназначен Богом для вечного блаженства, но будет шествовать среди бурь житейских), — был предохранен от опасностей и метаний в различные стороны, а также не погиб навеки, сбившись на пути к пристанищу вечного покоя. Ибо в этом — все важное для каждого человека (Еккл. 12, 13). Этого все должны остерегаться больше всего (именно вечных опасностей для души), хотя невозможно всем дойти до того, чтобы знать все подробности истины и добра (ибо они бесконечны), попять их и наслаждаться ими.

Что значит, что все должны быть обучаемы всему

6. Мы желаем, чтобы новички мудрости были обучаемы всему. А именно,во-первых, чтобы умы наполнялись светом познания того, незнание чего было бы вредно;даже руки вместе с другими способностями должны быть подготовлены ко всякому хорошему делу; язык должен быть вооружен приличествующей плавной речью.

1. Познание вещей

7. Мы желаем, чтобы умам внедрена была вся познание вещей. совокупность лучшего из всей области знания.

А именно, чтобы ничего не существовало ни на небе, ни на земле, ни в воде, ни в подземных глубинах, ничего в теле человека и в душе его, ничего в Священном писании, ничего также в ремеслах, в хозяйстве (oeconomia), в государственной жизни, в церкви, ничего, наконец, в жизни и смерти и в самой вечности, — чего бы основательно не постигали юные кандидаты мудрости; чтобы они все знали необходимое, понимали причины всего, знали истинное и спасительное применение всего, чтобы, таким образом, дух каждого из них стал точнейшим подобием всеведущего Бога, светозарнейшим зеркалом его творений (luclorum), вернейшим отраженным миром.

2. Искусность в действиях

8. К познаниям надо присоединить подготовку к деятельности, в чем необходимо упражнять наших учеников, т. е. к познанию вещей нужно прибавить практическую деятельность. Без этой деятельности даже человек, знающий вещи, будет неумело вращаться среди вещей, и, даже будучи знаком с искусством, он будет представляться неспособным и вследствие этого негодным для житейской деятельности[17]. Чтобы чего-либо подобного не случилось с учениками пансофической школы,она ради этой высокой цели прибавит требование, чтобы никто из обучающихся в ней не был выпускаем, прежде чем он не будет самым лучшим образом напрактикован в тех видах деятельности, которые требуют особенной предусмотрительности, чтобы наши ученики в этом месте обучения учились не для школы, а для жизни. И пусть отсюда выходят юноши деятельные, на все годные, искусные, прилежные — такие, которым со временем можно будет без опасения доверить всякое житейское дело.Если бы были подобные школы, и притом у каждого народа (gente), то это было бы всеобщим противоядием против лености и косности, а потому и против нестроения, бедности, нечистоплотности. В особенности это будет достигнуто, если школы эти, сверх того, приучат (как и должно быть в действительности) украшать деятельность честными нравами и всем приятной речью и станут увенчивать все это богобоязненностью, сердцем, воспламененным любовью к Богу и готовностью проводить жизнь угодным Богу образом.

3. Изящество речи

9.Последнее, к чему стремится пансофическая школа, — это усовершенствовать язык всех настолько, чтобы довести его до приятной речистости.И это не только на каком-нибудь одном языке, но также еще и на трех ученых языках, которые посвящены описанию крестной смерти Христа и поэтому как бы рекомендуются божеством для изучения народами, стремящимися усвоить Евангелие, — на языках латинском, греческом и еврейском. На латинском потому, что этот язык в настоящее время считается первым образовательным средством и связью между народами; на греческом потому, что он — родной для латинского[18], который без него не может быть вполне понят, преимущественно же потому, что он служит охранению и истолкованию тайн Нового завета. Что же касается еврейского языка, то нечего и говорить о том, что сынам церкви он служит для понимания изречений Ветхого завета и потому никоим образом не может быть исключен из пансофических занятий.

Что значит учить совершенно (omnino)

10. К этому мы прибавим:все это в пансофической школе должно быть изучаемо, делаемо, соблюдаемо в совершенстве,т. е. с такой легкостью и обеспеченностью успеха, чтобы наподобие механических мастерских ничего в ней не делалось насильственно, но все происходило естественным путем и чтобы впоследствии каждый ученик становился магистром.

Что значит, что пансофическая школа предназначается для устроения законов христианства

11. Вот наши желания относительно пансофической школы. Мы утверждаем, что она должна быть предназначена для устроения законов истинного христианства. Ибо что такое христианство? Разве оно не есть ясный свет в наших сердцах, озаряющий нас, дабы просветить нас познанием славы божиеи (2. Кор. 4, 6)? Разве оно не дело божие, открывающее глаза слепым, чтобы они обратились от тьмы к свету (Деян. 26, ст. 18)? Разве мудрость христиан не есть мудрость, угодная Богу, руководимая Христом, вечной премудростью Бога, который один знает, что подобает нам знать, и который умел и мог положить предел нашему христианскому всезнанию, ограниченному человеческим неведением? Ибо посредством естественного света, который, как свет истинный, просвещает всякого человека, приходящего в мир (Иоан. 1, 9), посредством света своего закона, ибо закон есть свет (Притч. 6, 23), наконец, посредством всего того, что он, живя среди людей, показал им словом и делом; он научил нас облекаться в нового человека, обновленного по образу того, который нас создал (Кол. 3, 10). И пусть никто не говорит: Христос учил нас возрождаться, а не заниматься науками, искусствами, языками. Ибо этого он не воспрещает, а предпосылает в составе того света, который, как сказано, просвещает каждого человека. Разве он не послал с неба духа святого как учителя языков; разве он не заповедал, чтобы божественный свет (Евангелие) постоянно передавался от одного народа к другому в церкви? Поэтому нельзя представить себе ничего более христианского, чем заботиться всем нам о распространении царственного, т. е. христова, света.

И как это прекрасно!

12. Особенно когда Христос отнес все к единому закону любви, заповедуя словом и примером, сам от себя и через апостолов, чтобы никто не искал блага только себе, но всем (Матф. 28, 19; Рим. 12, 17; Кор. 10, 24 и др.). Этой заповеди следовали апостолы, стараясь проповедать народам Христа надежду славы, убеждая всякого человека и наставляя всякого во всей мудрости, чтобы сделать всякого совершенным во Иисусе Христе (Кол. 1, 28). И «Пансофическая школа» стремится только к тому, чтобы принести пользу каждому человеку, каждому народу, насколько сможет проникнуть свет божий, потому что это самое требуется от истинного христианина.

И как это необходимо!

13. Школ, устроенных согласно этим законам,; еще нет; но их надо и можно учредить.

14. Необходимость этого становится очевидной, так как мы не должны быть неблагодарными Богу, который призвал нас из мрака к своему дивному свету (1 Петр. 2, 9). Напротив, мы должны скорее отовсюду собирать лучи света и заставить их отражаться от одного человека к другим и, наконец, ко всем, чтобы все мы стали сынами света, светом в господе (Лук. 16, 8; Еф. 5, 6). Если мы этого желаем, тоучреждение всеобщих мастерских света[19]необходимо.

15.Необходимость учреждения пансофических школ становится еще очевиднее, когда мы представляем себе опасность, возникающую от пренебрежения делом, приносящим столь значительную пользу.Так как без полного света нельзя вполне познавать вещи, а без полного познания нельзя выбрать лучшего, а без серьезного выбора не может быть также серьезной деятельности, то без серьезных усилий и труда мы не сможем достигнуть своих целей. Следовательно, чтобы достигнуть нашей цели — блаженства, мы должны совершать правильные действия; а чтобы действия были правильны, мы должны стремиться к тому, чтобы наш выбор не уклонялся в сторону, а для этого необходимо дать ясное понимание вещей. Но до понимания ничто не доходит, прежде чем не пройдет через чувство. Поэтому незнание вещей (первый источник всякого человеческого несчастья и испорченности, как говорит о том слово божие: «Истреблен будет народ мой за недостаток ведения», Осия 4, 6) следует основательно удалять из человеческих умов и возжигать в них всеобщий свет, в котором все можно видеть ясно и в котором доброе везде различается от злого, для того чтобы люди избегали последнего и достигали первого, направляя к нему свои стремления[20].

16. Необходимость эта становится все более и более настоятельной, так как мы приближаемся к концу времен[21], когда все достигает своей высочайшей ступени: мрак и множество различных заблуждений, а также возникающие из этого несправедливости. И если даже допустить, что божеством дан свет наук, что с неба нам подан светильник истины, то все же этими дарами мы воспользовались только отчасти. Поэтому справедливо, чтобы науки, искусства, языки и сама религия, которые до сих пор росли по частям, ныне были соединены воедино так, чтобы то, что до сих пор знали многие, теперь узнал всякий, дабы — по слову апостола — быть совершенным человеком во Христе. И так как сатана не перестает затемнять свет мраком, то возьмем на себя обязанность противопоставить всему его мраку всеобщий свет, чтобы с помощью божьей рассеять весь этот туман.

Но возможно ли это? Это возможно, если

1. Мы не будем заниматься мелочами

17. Но достижима ли та широта, к которой мы стремимся? Возможно ли распространение среди всех людей полного всеобщего знания? Возможно, если только мы не будем направлять свои природные силы на незначительные дела, не будем одержимы той болезнью, которая, по словам Сенеки, была свойственна грекам[22]; если затем мы не будем направлять наши желания на странные и запретные дела и ими заниматься, к чему именно склонял сатана первых людей и как это он и доныне делает; но будем стремиться только ко всему, что показывает нам величие божие, цели мира и созданий и наши обязанности относительно всех дел, что выводит нас, таким образом, к пограничным камням между наукой и неведением[23]и предохраняет от стремительного впадения в заблуждение.

2. Если мы обратимся к указаниям, данным Богом

Подобное всезнание вполне приличествует человеку и вполне возможно для него. Ибо Бог предназначил его здесь для владычества над вещами, а там для сопрнчастия своей вечности и создал его соответственно этим целям, а именно по своему образу. Ввиду этого Бог открыл ему письмена всего изучаемого, т. е. три свои книги: мир, воздвигнутый вокруг нас и полный дел его; дух, данный нам, внутренне полный разумения и содержащий в себе число, меру и вес всех вещей; наконец, закон, данный нам в руки, истолковывающий там и здесь не понятое нами и предостерегающий нас от уклонения от первоначальной цели. В этих трех книгах, или зеркалах, он предложил нашему созерцанию все, что хотел, чтобы мы знали[24].

3. Если мы старательно будем применять все данные нам средства

19. Чтобы созерцать это, Бог дал нам три глаза: I — чувства, постигающие все телесное; II — разум, исследующий все умственное, а III — веру, постигающую все сокровенное. Но в качестве орудия орудий он дал нам руки, чтобы искусно делать все то, что требует выполнения на практике, и язык, чтобы с удивительной скоростью произносить все, что нужно привести в связь с знанием другого. Поэтому нет, по-видимому, ни малейшего недостатка ни в чем на тот случай, если бы кто-нибудь преисполнился серьезным желанием все узнать, все сделать, все высказать, несмотря на разнообразие умов, благодаря которому один скорее и сильнее чувствует, понимает, верит, делает и говорит одно, другой — другое.

Возражение

Ответ I

20. Тут кто-нибудь мог бы — как это и бывает — сделать гиппократово возражение, что жизнь коротка, а искусство требует долгого времени. Я бы ответил на это: но ведь дано достаточно времени, чтобы приготовиться к жизни; человек растет мало-помалу, медленно, до двадцатого года и дальше, а это — столько времени, сколько не дано никакому другому телесному созданию. В то время как гораздо большие тела быка, верблюда, слона и др. вырастают в продолжение двух или трех лет, рост человеческого тела и развитие его достигают зрелости едва на двадцать пятом году. Для какой же цели, как не для той, чтобы в течение столь большого времени не способный к исполнению житейских обязанностей человек посредством непрерывающейся шлифовки сделался, наконец, ко всему способен?

Ответ II

21. И само дело говорит за это. Какие были бы у нас силы и способности, если бы мы перестали заниматься мелочами, все равно, человеческими или дьявольскими, — делами, которыми жалким образом заполняют свою жизнь и на которые жалко растрачивают ее жалкие смертные! Несомненно, люди, получившие светское образование, чувствуют себя обладателями высокоодаренного ума, если они проглатывают и разжевывают громадные библиотеки и раздуваются от всеведения. Этого не было бы, если бы они, вместо стольких стоячих трясин, обратили свое прилежание на три единственных источника истинного всеведения, на книги божии[25]. В самом деле, в свете божьем увидели бы мы свет (Пс. 36, 10), и на живущих в стране тени смертной воссиял бы свет (Ис. 9, 2).

Заключение о возможности, а также о легкости; доказательство того, что она велика при сделанных допущениях

22. Таким образом, можно обучать всех всему всеобщим способом. Осведомлять всех всему нужному при помощи всеобщих средств, лишь бы мы не пренебрегали применять эти средства.

23. Но легко ли это? Конечно, не трудно, чтобы вещь двигалась туда, куда она естественно стремится по природе; мало того, она рвется вперед. Что камень катится вниз, вода стекает в долину, птица летает, четвероногое животное бегает — все это необходимо и вовсе не нуждается в принуждении; каждая вещь делает то, к чему чувствует себя от природы способной, если только ей в этом не ставят препятствий. Поэтому и людей не нужно побуждать все познавать, делать хорошее, говорить приятное, так как человеку врождена любовь к изучению, к производству одного из другого, желание говорить о том и о другом. Мало того, дух наш есть некоторый автомат (некоторая божия машина, постоянно работающая посредством собственного движения), так что он нуждается только в направлении, чтобы ничего не происходило без меры, без порядка, без пользы[26].

24. Сюда присоединяется и то, что всем врождено стремление к делу скорее как к чему-то связному, нежели как к чему-то отрывочному, что никто не желает быть запертым в тесных пределах, а всякий всегда охотнее стремится к целому, чем к части. Если кто сомневается в этом, пусть сделает опыт на ребенке, живущем еще природными влечениями. Попробуй начать рассказывать ребенку историйку или басню, соответствующую его пониманию, и прерви свой рассказ на середине: как он, исполненный желанием узнать целое, будет к тебе приставать и упрашивать довести рассказ до конца!.. То же самое будет, если начнешь ему строить домик, клетку или что-либо подобное; он не устанет просить тебя окончить постройку или попытается сам закончить ее. Таким же образом лепечущий ребенок — плохо ли, хорошо ли — подражает всякой речи, какую он слышит. И как не надеяться, что все произойдет вполне подобно этому, если школа будет универсальной? Разве она не будет представлять подобие театра, в котором приятно и привлекательно в общих чертах будет изображаться полный цикл вещей и деятельностей (как преходящих, так и вечных)? Разве каждый из нас в отношении Бога не ребенок, которому было бы приятнее познакомиться с целой поэмой божией, нежели с одним ее отрывком?

Универсальные средства для универсальной мудрости

25. Мы видели, какой нужно желать школы и на каких основаниях. Мы видели также, что этим желаниям не препятствует их неисполнимость; напротив, если мы сумеем воспользоваться данными средствами, будет устранена даже всякая трудность. Теперь следует выяснить, каковы эти средства и каково их применение.

26. Уже указано, что данные Богом универсальные средства для универсальной мудрости — троякого рода. Если человеческое трудолюбие прибавит к ним три других средства, то мы получим то, чего ищем.

Богом даны три средства

27. Богом даны нам:

I. Три божественных зрелища (theatri), или три книги, открывающие человеку все, что ему необходимо знать, представляющие образцы всего, что нужно делать, и дающие материал для всего, о чем должно говорить (ср. выше § 18).

II. Далее, человеку даны три глаза, одаренные стремлением подражать всему виденному, а также распространять среди людей практику и знание вещей (§ 19).

III. Мы наделены медленно протекающей юностью (§ 20), чтобы никто не испытывал недостатка во времени для подготовки к жизни.

Вспомогательные средства, предлагаемые способностям со стороны человека

28. Таким образом, Господь выказал особенную заботу о нас, дав нам для достижения мудрости указанные средства, к которым, как я выше заметил, наша изобретательность должна прибавить три других. Это 1) хорошие книги, представляющие собой извлечения из книг божьих; 2) падежные учителя, способные с помощью этих книг ввести юношество в содержание книг божьих, и 3) хороший метод, облегчающий тяготу учения и обучения.

1. Книги, вводящие в божественные книги

29. Как никто не может читать человечески книги, не будучи обучен искусству чтения посредством азбучных упражнений, так никто не прочтет надлежащим образом божественных книг, если не будет предпослано умелое введение. Поэтому необходимы (приспособленные к человеческим силам) элементарные книги, которые бы открыли наши чувства для более отчетливого схватывания вещей, которые, далее, изощрили бы наш разум, чтобы он проникал в глубину вещей, и которые, наконец, принудили бы нашу веру быстрее и тверже доверять Откровению.

2. Хорошие руководители

30. Но так как немногие могут учить самих себя (быть автодидактами) или могут заняться этим поздно и с потерей времени, то эти занятия мудростью требуют руководителей, которые сами были бы также универсальны, т. е. людей, обнимающих умом все знание и знающих его применение, готовых служить всем, доказывающих это на деле и ежедневно возжигающих от своего света свет, правильнее сказать светильники.

3. Целесообразный метод введения (в знание), основанный на законах

31. Пансофические занятия требуют и пансофического метода, столь же универсального, сколь и везде согласного с самим собой, приятного и легкого, чтобы как учащие, так и учащиеся чувствовали не отвращение от трудов, а их плоды и радость. Таким образом, школа перестанет быть лабиринтом, толчейной мельницей, темницей, пыткой для умов, а станет для них, скорее, развлечением, дворцом, пиршеством, раем.

32. Приятная Сторона школ такого рода всецело коренится в порядке, который обнимает все, что происходит в школе. Ибо только порядок есть душа вещей. Через него возникает, живет и достигает своего совершенства все, что рождается, живет и развивается. Где он устойчив, там все устойчиво; где он колеблется, там все колеблется; где он расшатан, там и все расшатано и приходит в хаос; а когда порядок восстанавливается, тогда восстанавливается и все.

Порядок делает школу подобной часовому автомату и типографскому искусству, быстро и изящно запечатлевающему образование ума

33. Прочное устройство пансофической школы будет состоять в том, что в ней всюду будет царствовать полный порядок в отношении дед и места и времени, книг и работ, наконец, и в отношении вакаций[27]. Этой школе, созданной для человеческих детей божественной мудростью, и следует придать вид аккуратно идущих часов, в которых есть все, что нужно для их самопроизвольного хода, в которых нет ничего (будь это хоть малейшее колесо, или колонка, или зубчик) бесполезного, но все так расположено, что движется только приложением тяжестей, как если бы все было живым, и притом самым регулярным образом, направляя своим движением мысль на движение неба и на течение мирового времени.

34. Порядок делает школу духовной мастерской, похожей на типографию, где книги умножаются с такой скоростью, изяществом и правильностью орфографии, которая граничит с чудесным, чему нельзя было бы поверить, если бы это не было общеизвестным. С той же, говорю я, легкостью, быстротой, изяществом и верностью в школах должно умножаться знание и запечатлеваться в чувствах и умах мудрость. Это происходит так же, как в типографии, где в один день не печатают целой книги, а ежедневно отпечатывают один лист и откуда через известное время выходят сотни и тысячи объемистых и изящных книг -носительниц скрытой в них мудрости[28].

Для полной школы необходим порядок в семи отношениях

35. Чтобы освободить школы мудрости от всякого нестроения, я попытаюсь с божьей помощью привести все [из чего они состоят] в точный порядок таким образом:

1. Вещи, подлежащие преподаванию и изучению.

2. Лица, которые призваны учить и учиться.

3. Орудия (instrumenta) обучения: книги и т. п.

4. Места, которые должны быть предназначены для обучения.

5. Время, которое должно быть установлено для занятий.

6. Сами работы.

7. Перерывы и вакации.

I. Порядок, касающийся того, чему следует учить и учиться

Три главных правила для того, чему следует учить и учиться

36. Во главе этого отдела следует поставить требование, чтобы учили и учились, предлагали и осуществляли: 1) первичное — раньше остального; 2) более важное — раньше менее важного; 3) имеющее связь — одновременно.

37. Первичным является (1) чувственное по сравнению с интеллектуальным, последнее по сравнению с откровенным; (2) целое по сравнению с частями и (3) простое по сравнению со сложным.

38. Более важное есть Бог перед человеком, человек — перед другими созданиями, душа — перед телом; равным образом духовные вещи — перед телесными, небесные — перед земными, вечные — перед временными и, следовательно, благочестие — перед образованием нравов, нравы — перед наукой и т. п.

39. Параллельна или соотносительна вещь, понятие о вещи и ее словесное выражение; ибо представления суть образы вещей в уме, а слова суть образы представлений. Отсюда следует необходимый вывод, что уму должны быть предлагаемы вещи, рассматривая которые он образует образы вещей и которые он, постигнув, может сейчас же научиться называть. Таким образом, надлежит всегда соединять три следующих элемента: вещи, ум и язык[29], и притом таким образом, чтобы предшествовало чувственное восприятие вещей, затем следовало указание относительно правильного их понимания, наконец, чтобы присоединялось название. Если что-нибудь из этого пропущено, явится прореха; если что-нибудь сделано в обратном порядке, получится неровность.

1. Чувственное прежде умственного, а последнее прежде откровенного

40. Восприятие вещей внешними чувствами идет прежде представлении; ибо нет ничего в сознании, чего раньше не было бы в ощущении[30]. Откровение же (так как оно дополняет наше знание о том, до чего мы не доходим ни чувством, ни разумом, но о чем мы охотнее узнаем все через самих себя, если это возможно) находит свое естественное место лишь после представлений. Другая причина того, почему в школе мудрости должно быть преподаваемо прежде всего чувственное, за ним умственное и, наконец, то, что, исходя из божественного откровения, требует веры и послушания (с устранением чувств и разума), такова: вещи лучше всего познаются таким образом, как они возникают и следуют одна за другой. Бог прежде всего сотворил мир, наполненный его творением, которое мы рассматриваем посредством наших чувств; затем — человека, исполненного разума, — человека, который может познать самого себя не прежде, чем увидит себя наполненным образами вещей; ибо только тогда познает он, что он есть мир в малом, подобие всеведущего Бога, только тогда умножит он в себе свет разума и наслаждение, сопоставляя различным образом один с другим отвлеченные образы вещей, разделяя их и снова соединяя. Наконец, созданному и введенному в мир для его созерцания человеку бог дал, обратившись к нему со своим словом, известные наставления, которые должны его поучать относительно правильного употребления вещей и должного послушания Творцу. Этот порядок не может быть перевернут; и нет сомнения, что наша школа, закладывая основы великого света, должна занимать учащихся сначала чувственным, затем умственным, наконец, откровенным.

2. Целое — прежде частей. (Роды раньше видов.)

41. Целое изучается раньше частей, потому что оно больше их (ибо всякое целое больше своей части) и поэтому скорее входит в соприкосновение с чувствами и сильнее на них отпечатлевается. Большой предмет виден даже издали, а малые — только тогда, когда к ним подойдешь ближе и когда их рассматриваешь один за другим. Далее: целое есть одна вещь, частей — много: а одну вещь можно постигнуть легче и скорее, нежели многие. То же правило имеет место и по отношению к роду и виду; ребенок легче выучивается узнавать дерево, нежели определять виды деревьев. Следовательно, «целые» вещи, т. е. роды, должны быть самым первым предметом учения и обучения, и только за ними должны следовать части и виды так, чтобы знание отдельных и специальных вещей (индивидуумов) составляло высшую ступень человеческой мудрости. Это доказывает и пример Соломона, который умел говорить обо всех вещах — как величайших, так и малейших — и был мудрее всех (1 Цар. 4, 33).

3. Простое — прежде сложного

42. Простое также должно предшествовать сложному: оно изучается легче. Мальчик, например, скорее выучивается писать и произносить десять цифр, нежели различные соединения чисел до бесконечности. Также и двадцать пять букв[31]изучаются легче, нежели составляемые из них многие тысячи слов. Так как при общем изучении языков, наук, искусств, знаний, мудрости, наконец, даже самого благочестия выступают известные простые вещи, из соединения и различного распределения которых происходит все разнообразие материала (почему они и называются началами или элементами тех знаний), то эти начала, если только они везде надлежащим образом предпосылаются, дают удивительно ясный, легкий и приятный метод обучения и изучения.

Святое правило метода — изучать более важное прежде менее важного

43. Но этому методу придает мудрость и освещает его то золотое правило, чтобы преимущественным, более важным и занимались преимущественно. Так как Бог, в котором и через которого все существует, к которому все стремится и в котором все имеет свой конец, занимает важнейшее место в пансофических занятиях, то все мы должны учить и учиться, всюду иметь его перед глазами, думать о нем, любить его, бояться, славить его внутренним почитанием и стремиться к нему, как к высочайшему нашему благу. Тогда с радостью мы будем искать пути к нему и к вечному блаженству и, найдя его, будем ему верными, будем остерегаться уклониться от него. Наконец, мы привыкнем разумно заниматься тем, что нужно для этой преходящей жизни, как чем-то, требующим ограничения и оставления позади нас. Счастлива та школа, которая учит ревностно изучать и делать хорошее, еще ревностнее — лучшее и всего ревностнее — наилучшее.

Имеющее между собой связь изучается параллельно

44. Наконец, метод будет сберегать труд через соединение параллельно идущих вещей, т. е., например, если параллельно будут изучаться письмо и чтение, познание вещей и их наименование, если, следовательно, будут совмещаться понимание, деятельность и правильное употребление речи. Таким образом, обучение надобно всегда вести по всем этим пунктам к следующей ближайшей ступени[32].

II. Порядок, касающийся лиц

Порядок классов

45. Порядок, касающийся лиц, водворится в школе от распределения учащихся в зависимости от возраста и успехов по отделениям, или куриям, которые мы, согласно принятому в школах обозначению, называем классами. Класс, следовательно (в этом случае), есть не что иное, как соединение в одно целое одинаково успевающих учеников, для того чтобы легче можно было вести вместе к одной и той же цели всех, кто занят одним и тем же и относится к обучению с одинаковым прилежанием.

Семь классов пансофической школы

46. Чтобы исчерпать всю область познаваемого[33]во всем его объеме, мы организуем семь таких классов (предпослав им школу родного языка, где обучают начальному чтению). Три первых, низших, класса должны служить возбуждению внешних чувств; столько же классов должны служить усовершенствованию понимания вещей и, наконец, последний класс — посредством света Откровения — возвышению умов к Богу. И так как точнейшее деление познаваемого обнаруживает в нем реальное, умственное и словесное бытие, раннее детство в первых трех классах мы занимаем преимущественно словесным бытием, т. е. чувственным анализом языка, привлекая к этому поверхностное знание вещей. Четвертый класс мы назначаем для изучения реального бытия, объясняемого философией путем тщательного сопоставления и открытия законов всех вещей. Пятый класс исследует умственное бытие, проникая в тайны человеческого ума. Шестой класс извлекает из всех этих вещей пользу для разумного устроения им настоящей жизни. Наконец, седьмой класс полнее покажет путь к будущей жизни, а также путь для домогающихся блаженства[34].

Какими именами различать эти классы

47. Для отличия друг от друга эти семь классов мы будем называть следующими именами:

I — вестибулярный[35],

II — януальный[36],

III — атриалытый[37],

IV — философский,

V — логический,

VI — политический и

VII — богословский, или теософический.

И почему так

48. Отсюда ясно, что я следую совету Альштеда[38], который рекомендовал установить три грамматических класса и столько же гуманитарных. Здесь впервые появляется троякого рода грамматика для объяснения: 1) оснований, 2) состава и 3) украшений языка. Затем следует: 1) прямо на все вещи направленная познавательная способность человеческого ума; 2) способность направленного на себя самого духа — властвовать над собой в данных ему пределах — и 3) стремление улучшать человеческое общество. Мы прибавляем еще седьмой класс — класс богословских занятий, чтобы мы образовывали не только сыновей мира сего, но и наследников неба.

III. Порядок, касающийся учебных пособий, книг

1. Семиклассная школа должна иметь семь классных книг

49. Он будет состоять в следующем: 1. Эта семиклассная школа должна иметь семь книг, между которыми вся сумма того, что должно составить предмет мудрого изучения и обучения (см. выше § 4, 6, 7, 8, 9), изложена так, что ничего не придется искать в другом месте, но все необходимое можно будет найти в них. И это сделано для той цели, чтобы каждый прошедший все классы этой школы и исчерпавший назначенные для всех этих классов книги мог выйти универсально ученым и не находиться во вредном неведении относительно всего, что необходимо.

2. Каждая из этих книг должна содержать в себе весь курс класса

2. Каждая из упомянутых книг должна содержать в себе курс соответствующего класса — так, чтобы каждый ученик был уверен, что он все свое носит с собой[39]и что никто не лишит его этого достояния, и тем усерднее старался плавать по своему малому океану.

3. Все книги должны быть записаны по плавно текущему (liquido) методу.

3. Все эти книги должны быть так составлены, чтобы учителям и ученикам не приходилось блуждать в них, как в лабиринте, но чтобы они находили в них такое удовольствие, какое находят в привлекательном саду.

IV. Порядок, касающийся места

1. Сколько классов, столько комнат

50. Относительно помещений обязателен такой порядок: во-первых, сколько классов, столько учебных комнат; иначе учащие и учащиеся не будут в состоянии беспрепятственно делать свое дело; им будут постоянно мешать вид и голоса тех, кто занимается чем-либо другим[40]. Чтобы, следовательно, все, занимаясь одним и тем же делом, исполняли его с полным вниманием[41], они должны быть ограждены от постороннего шума: классы должны быть отделены один от другого.

2. Сколько десятков учеников, столько скамеек

51. Во-вторых, в каждой учебной комнате необходимо еще дальнейшее разделение, особенно если число учеников велико. Их следует поделить на десятки и каждому такому отделению указать особое помещение, равно как во главе его поставить декуриона (десятского), дав ему титул «инспектора», «руководителя» или «педагога» и выбрав его из учеников, выдающихся своим возрастом, способностями или прилежанием, или же из числа тех, кто уже прошел этот класс и уже сведущ в том, чем тут занимаются, чтобы он тем легче мог помогать классному учителю[42].

Обязанности декуриона

52. Его обязанностью будет: 1) замечать, все ли своевременно приходят в класс и на своих ли местах сидят; 2) наблюдать, чтобы каждый занимался тем, чем ему следует заниматься, и 3) в случае, если он заметит, что кто-нибудь более слаб или медлителен и потому не в состоянии поспевать за другими, помочь такому или указать на него учителю. Словом, он должен оберегать свой десяток как вверенное ему стадо, идти во главе его, подавая хороший пример в прилежании и добродетелях, и во всем остальном держать себя как добросовестный заместитель учителя и ревностный соперник других десятских (декурионов). Если он не исполняет тщательно своих обязанностей, то его следует устранить от декурионата и притом публично, чтобы это послужило предостережением для других.

Ученики должны постоянно видеть учителя

53. Наконец, следует еще отметить то, что учитель должен занимать надлежащее место, откуда бы он мог всех видеть и где сам был бы у всех на виду. Я не могу допустить, чтобы учитель стоял где-нибудь в углу или в стороне, в толпе, или чтобы он, прохаживаясь, подходил то к одному, то к другому ученику, диктовал или объяснял что-нибудь отдельно кому-либо из учеников (или нескольким, но не всем)... Учитель должен, как солнце всего мира, стоять на высоте, откуда бы он мог одновременно на всех распространять лучи учения, притом сразу одни и те же, равномерно освещать всех. Кафедра поэтому должна стоять выше, нежели скамьи, — на стороне, противоположной окнам, и так, чтобы, если учитель (для автопсии)[43]что-нибудь рисует на доске, все это видели ясно и отчетливо.

V. Порядок, касающийся времени времени

В чем состоит мудрое распределение

54. Если где-либо нужно мудрое распределение времени, то больше всего оно нужно, несомненно, там, где прилагают старание к приобретению мудрости: чтобы и частичка ее не пропадала без пользы и не оставляла умы неоплодотворенными, а также, с другой стороны, чтобы время, отмеренное нам Богом, правда, в достаточном количестве, но слишком суживаемое пашей скупостью, не вызывало бы насилия над умами[44]. В пансофической школе время должно быть так распределено, чтобы отдельные годы, месяцы, дни и часы имели свои определенные задания, которые должны быть разрешены в свое время. Но как это сделать?

В приспособлении заданий к средним способностям

55. Для каждого класса должен быть назначен такой приспособленный к средним способностям годовой курс, чтобы его можно было легко усвоить в продолжение одного года, но так, чтобы и с быстро и медленно работающим умом было возможно пройти его в одинаковый промежуток времени. Это принесет существенную пользу: на слишком быстрые способности следует наложить путы, для того чтобы они не были обессилены раньше времени; слишком же слабые головы следует возбуждать примером и участием, приводить в движение и поддерживать, чтобы они, по крайней мере, не отставали.

В одновременном начале и окончании занятий в классах

56. Отсюда следует, что будет согласно с требованиями хорошего порядка, если все классы будут начинать и заканчивать свои годовые занятия в одно время: весной или, что, по-видимому, удобнее, осенью. Поэтому вне этого времени никого не следует (как общее правило) принимать в школу, чтобы обучение всех подвигалось равномерно и курс одинаковых занятий заканчивался всеми учениками каждого класса в конце года. Это должно происходить так же, как в типографии, где с самого начала печатания отпечатывают столько экземпляров [каждого листа], сколько надо отпечатать экземпляров всей книги, так что потом нельзя ничего ни добавить, ни выкинуть без ущерба. Если все это исполнять надлежащим образом, то каждый класс по истечении года может целиком перейти в высший класс, показывая тем, как умножается образование.

57. Что касается до месячных, четвертных, полугодовых и Других заданий, то дальше будет говориться о них пространнее. Замечу вообще только следующее: ни в один день юношество не должно заниматься более шести часов, и притом только в классе; на дом ничего не следует задавать (особенно в младших классах), кроме того, что имеет отношение к развлечениям и домашним услугам. Если кто-либо скажет, что не давать ученикам никаких занятий вне школы значит давать слишком много свободы, то я на это отвечу: 1) Школа называется учебной мастерской; следовательно, именно в ней, а не вне ее, надо делать то, чем обусловливается научный успех. 2) Сколько ни приказывай, чтобы ученики делали вне школы то или другое, они все-таки — таково уж свойство юности — будут исполнять это лишь поверхностно, небрежно и с ошибками; а уж лучше ничего не делать, чем делать с ошибками. 3) Я так распределил время занятий, чтобы на работу приходилось восемь часов, столько же на ночной отдых и еще восемь часов на выполнение житейских обязанностей и на развлечения[45]. Я прошу быть терпимым и к тому, чтобы ученики не испытывали недостатка времени для выполнения кое-чего по собственному усмотрению (что отвечает их природе) и чтобы, выполняя свои работы, они снова становились склонными к тому, что они должны делать по нашему мнению.

58. Но эти ежедневные занятия, в течение шести часов, ни в коем случае не должны продолжаться беспрерывно, — между ними должны быть промежутки для отдыха. В предобеденные часы должны упражняться преимущественно ум, суждение, память, а в послеобеденные — руки, голос, стиль и жесты.

VI. Порядок, касающийся занятий

Занятия разделяются на:

1. Главные

В отношении состава в каждом классе должны быть занятия: главные, второстепенные и третьестепенные. Главные занятия суть те, которые заключают в себе сущность, ядро и содержание мудрости, красноречия, честного поведения, равно как и благочестия; таковы занятия языками, философией и богословием.

2. Второстепенные

Занятия второстепенные суть те, которые служат для главных вспомогательными и нужны для лучшего усвоения первых; таковы занятия историей, при которых дело не в изучении общих, определенно установленных мировых событий, а в собирании исключительных случаев, и мн. др. (см. § 70).

3. Третьестепенные

Под занятиями третьей степени я разумею заботу о вещах, не дающих ничего для мудрости, красноречия, добрых нравов и благочестия, но весьма способствующих свежести здоровья и бодрости духа; таковы, например, различные развлечения, игры и т. п. Но так как ничто из этого не должно быть устранено из пансофической школы, то все следует вставить в общий порядок таким образом, чтобы ничто не встречало в другом помеху, но одно помогало другому.

Главные занятия в области:

60. Главные занятия должны вестись в первую очередь: 1) во всех классах, 2) постепенно и 3) по одному и тому же методу. Если я говорю: во всех классах, то я требую, чтобы у учеников всегда и везде совершенствовались:

1. Чувства

1. Чувства — для все более и более отчетливого наблюдения вещей.

2. Ум

2. Ум — для все более и более глубокого проникновения в вещи.

3. Память

3. Память — для все лучшего и лучшего усвоения.

4. Язык

4. Язык — для того, чтобы понятое уметь высказывать все лучше и лучше.

5. Руки

5. Руки — чтобы со дня на день искуснее выделывать то, что нужно.

6. Дух

6. Дух — чтобы лучше и лучше предпринимать и производить все, что достойно уважения.

7. Сердце

7. Сердце — чтобы пламеннее любить и призывать все святое.

Во всем управляться везде, но постепенно

61. Я говорю: постепенно, т. е. я хочу, чтобы то, чему положено было основание в первом классе, в следующих классах получало постоянный рост, точно таким же образом, как ежегодно все более разрастается удачно посаженное деревцо, причем оно постоянно сохраняет свои первоначальные ветви, только доводя их до все большего развития.

Так как строго определенных ступеней в каждом занятии есть три: начало, продолжение и завершение, то при надлежащем их прохождении мы будем идти от одних достижений к другим. Вот эти ступени в семи предметах первостепенного значения.

1. Ступени чувственных восприятий

62. Первая ступень чувств, или чувственных восприятий, наблюдается у всех малых детей в том, что они начинают поворачивать глаза к свету, уши к звукам, зубы к вкусным вещам и т. п. Вторая ступень у взрослых, но еще не обученных искусству, состоит в том, что они при помощи многочисленных упражнений много и ясно видят, слышат и т. п. На третьей ступени люди уже знают способ действия, причины и различия в свете и красках, в лучеиспускании, в видении, в зрительных приборах и т. п., равно как и то, что входит в область других чувств, и научаются пользоваться остротой своих чувств для понимания тонкостей.

2. Ступени ума

63. Понимание вещей также имеет три ступени. На первой ступени мы воспринимаем исторически, что что-нибудь есть[46], на второй — научно, что и почему есть, и на третьей ступени — при помощи умозаключения, т. е. разумно, рассматриваем основания какой-нибудь вещи[47], так что можем выдумать даже новую вещь того же рода. Например, если кто-нибудь знает употребление компаса и, наученный лишь опытом, умеет им пользоваться, то он стоит на первой ступени знания. Но если он понимает и основания таким образом устроенного компаса, то он находится на второй ступени. Если же, наконец, он дошел до того, что в состоянии выдумать компас нового вида, то он стоит на третьей ступени.

3. Ступени памяти

64. Ступени памяти следующие: первая — вообще удерживать в голове вещь, вторая — уметь перечислить большее и более важное и третья — передать все до мельчайших подробностей.

4. Ступени языка

65. Для рационального занятия языками существуют те же ступени: лепет (отдельные слова), связная речь (loquela) и красноречие. На первой ступени изучаются основания языка, слова, которые надо в отдельности понимать, произносить и изменять, особенно краткие, первоначальные и простые; на второй учат, как связывать из слов фразы и строить из них предложения и периоды, на третьей ступени — как из всех этих словесных элементов вытекает поток речи, приятный и действующий на других.

5. Ступени упражнения

66. Рука также приучается к движениям и к известной деятельности: прежде всего мы начинаем владеть ею и двигать по желанию своего разума, затем делаем свою работу без очевидных ошибок и, наконец, работаем красиво и быстро.

6. Ступени для изучения поведения

67. То же самое можно наблюдать и в поведении: мы прежде всего остерегаемся грубых промахов, затем более тонких и, наконец, доходим до того, что в наших действиях, жестах и словах все становится благоприличным и приятным.

7. Ступени благочестия

68. По таким же ступеням идет и образование сердца или души для внутреннего благочестия. Первая ступень — теоретическая, т. е. истинное и полное знание того, что Бог открыл, повелел, обещал (ибо знать только это, даже в тонкостях, доступных ангелам, есть не более как порог благочестия). Вторая ступень — практическая, т. е. постоянное упражнение в вере, любви, надежде посредством живой деятельности. Об этом Писание говорит таким образом: разум верный у всех, исполняющих [заповеди его], или, как звучит еврейский текст: хороший успех всем, исполняющим заповеди его (Пс. 11, 10). Последняя ступень есть совершенство веры, любви, надежды, вплоть до уверенности — то, что апостолы называют совершенной уверенностью и совершенным разумением (Кол. 2, 2; Евр. 6, 11 и др.), все побеждающей верой (1 Иоан. 5, 4), любовью божьей, излитою в сердца наши духом святым (Рим. 5, 5), изгоняющею страх (1 Иоан. 4, 18), надеждой, которая для души есть как бы якорь безопасный и крепкий и входит во внутреннейшее, за завесу (т. е. на небо. — Евр. 6, 19, 20), где она является нашим предтечею, миром божьим, который выше всякого чувства (Филип. 4, 7), и т. д. Ибо подобное твердое убеждение делает то, что мы (как это Бог открывает для неколеблющейся веры, чему он строго заповедует следовать, что он обетовал нам в надежде за надежду) чувствуем, что Бог обитает в нас и мы обитаем в Боге, и поэтому уже под небом начинаем вести небесную жизнь (т. е. среди скорбей преисполняться чувством вечного блаженства).

69. Я сказал (§ 60), что эти главные занятия должны все вестись по одному и тому же методу. Это достигается: 1) посредством постоянного параллелизма предметов, понятий и слов; 2) посредством знания, понимания, применения; 3) посредством примеров, правил, упражнений. Упражнения, или практика, происходят посредством самостоятельного наблюдения, самостоятельной речи, самостоятельных действий. Предмет, подлежащий изучению, или то, что должно быть сделано или сказано, сначала надлежит хорошо показать, или проделать, или выразить словами; затем, в случае необходимости, пояснить так, чтобы никто не мог не понять его, затем посредством подражания (все равно — будет ли это сделано посредством повторения объяснения вещей, или запечатления в памяти, или выполнения рукой) делаются опыты воспроизведения, и притом так долго и тщательно, что образец передается самым точным образом. Таким только путем возможно достигнуть того, чтобы «день ни один не прошел, не оставив следа за собою»[48], мало того, не пройдет ни одного часа, в который бы не было сделано нового и очевидного приращения к знанию.

Второстепенные занятия двоякого рода:

70. Занятиями второстепенными я назвал те, которые для первостепенных служат поддержкой, а именно: 1) занятия историей[49], 2) умственные занятия, организованные в силу непосредственного интереса, и 3) некоторые экстраординарные занятия, предоставляемые некоторым учащимся вне обычного порядка (о них см. § 83).

1. Занятия историей

71. Так как изучение истории чрезвычайно радует чувства, возбуждает фантазию, украшает ученость, обогащает язык, изощряет суждение о вещах и молчаливо развивает благоразумие и т. п., я требую, чтобы оно постоянно сопровождало главные занятия во всех классах. Но и эти занятия следует расположить по ступеням так, чтобы они находились в согласии с целями отдельных классов в главных занятиях. Так, например, третьему классу (раньше нельзя, да и не нужно, начинать этих занятий, потому что для начинающих вместо истории служит сама номенклатура вещей) можно предложить сборник историй, имеющих отношение к ежедневной жизни, а именно моральные рассказы, способные вызвать любовь к добру и отвращение ко злу. Для четвертого, философского, класса можно рекомендовать историю естественных вещей, представляющую редкие и удивительные явления в творениях божьих. Для пятого, или логического, класса годится история механических проблем, дающая наслаждение уму человеческому, излагающая то, чего искали и что изобрели, то, что еще надо искать и изобретать. Политическому классу хорошую услугу окажет история обычаев, которая должна повествовать о различных обычаях народов. Для последнего класса приятной спутницей будет всеобщая история, которая должна иметь своим предметом течение веков и разнообразные столкновения человеческого ума и глупости (как между собой, так и с промыслом божьим), удивительные случаи и т. д.

2. Различные упражнения

72. Так как только упражнение делает людей искусными, а мы исполнены стремлением сделать людей сведущими во всех вещах, искусившимися во всем и поэтому годными ко всему, мы требуем, чтобы во всех классах учащиеся упраяшялись на практике: в чтении и письме, в повторении и спорах, в переводах прямых и обратных, в диспутах и декламации и т. д. Упражнения такого рода мы разделяем на упражнения: а) чувств, b) ума, с) памяти, d) упражнения в истории, е) в стиле, f) в языке, g) в голосе, h) в нравах и i) в благочестии.

1. Упражнения чувств

73. Упражнения чувств необходимы прежде всего и не должны нигде и никогда прерываться, потому что для ума чувства суть путеводители к науке. Поэтому мы должны стараться, чтобы все то, знание чего мы желаем сообщить ученикам, было представляемо их чувствам, чтобы сами предметы, будучи непосредственно налицо, трогали, приводили в движение, привлекали чувства, а последние — в свою очередь — ум, и таким образом, чтобы не мы говорили ученикам, а сами вещи. Как Бог поступает с нами в этой школе мира, где он все зрелище природы наполнил картинами, статуями и образами, и притом такими, которые можно видеть, осязать, вкушать, слышать, обонять и т. д., посредством которых он молча, но внушительно поучает нас, присовокупляя в слове своем лишь весьма немного правил, так должно поступать и в нашей школе, чтобы то, что нужно знать о вещах, было преподаваемо посредством самих вещей; т. е. должно, насколько возможно, выставлять для созерцания, осязания, слушания, обоняния и т. п. сами вещи либо заменяющие их изображения.

Пусть вся школа будет полна изображений, а также все школьные книги

Частью таких упражнений чувств будет, если мы наполним все стены учебной комнаты, извне и внутри, картинами, письменами, изречениями, эмблемами и т. п., но об этом подробнее ниже.

74. Также и книги могут быть наполнены изображениями такого рода; расход, однажды сделанный для подобной цели, сослужит службу всем школам, а не только той, для которой эти изображения будут сделаны. Это будет и прочнее, и тогда учеников можно будет обучать не только в общей учебной комнате, но и в любом месте. И если это достижимо, то следует сделать и то и другое, чтобы как стены, так и книги содержали изображения всевозможных вещей, которые мы хотим глубоко запечатлеть в уме юношей, так, чтобы куда ни обратят они глаза, всюду им попадались эти предметы. Здесь применимо положение: лучше изобилие, чем недостаток.

2. Упражнения ума

75. Упражнения ума обыкновенно будут происходить непрерывно на отдельных, проводимых по нашему методу, уроках. Каждая задача прежде иллюстрируется и объясняется, причем от учеников требуется показать, поняли ли они ее и как поняли. Так как мы воспитываем людей, а не попугаев, то они должны быть постоянно руководимы ясным светом ума. Хорошо также в конце каждой недели или перед вакациями, по усмотрению учителя, устраивать повторения. Репетиции эти учитель должен распространять на все, чем занимались на данной неделе, в данном месяце, в данном триместре; при этом прилежные, твердые в знаниях и послушные ученики должны получать похвалу, а остальные — порицание.

3. Упражнения памяти

76. Упражнения памяти должны практиковаться беспрерывно, ибо вполне справедливо говорит Квинтилиан: «Мы знаем столько, сколько удерживаем памятью»[50]. Но мы никоим образом не должны обременять учеников и заставлять их мучиться дома заучиванием наизусть; мы должны только посредством достаточного и приятного повторения ясно понятого достигнуть того, чтобы все само собой закрепилось в памяти. Чтобы убедиться, засело ли в памяти изученное таким образом, можно устроить такого рода упражнения, чтобы ученикам предоставить случай вызывать друг друга на соревнование, кто из них в состоянии точнее передать прежние уроки. Можно, например, во время недельных испытаний дозволить низшему вызвать высшего[51]перед лицом всех товарищей на состязание памяти; награда победителю — высшее место. Таким образом, посредством обоюдного соревнования (сидящие ниже будут иметь желание подняться выше, а сидящие выше будут опасаться понижения) можно возбуждать прилежание всех[52]и в высшей степени обогащать память, сокровищницу мудрости.

4. В истории

77. Упражнения в истории можно отнести к упражнениям памяти, так как и здесь ученики могли бы вызывать друг друга [на состязание]; но здесь следует применить другой порядок. Можно, например, назначить один час (хотя бы в среду, в послеобеденный час, вскоре после еды), когда всем ученикам школы читают обычные «Гражданские ведомости», если где таковые имеют. Если же их нет, то следует читать из французско-бельгийского «Меркурия»[53]и пояснять, что где-либо на земле случилось замечательного за последнее полугодие. От этого будет двоякая польза: 1. Это укрепит учеников в употреблении языка. 2. Будет способствовать до известной степени изучению современной истории (например, знания того, какие цари теперь живут, с кем они в мире, с кем ведут войну те или иные народы, какие состоялись сражения и с каким исходом, какие города осаждены и взяты и т. п.). 3. Наконец, ученики мимоходом ознакомятся с географией и с положением стран, причем учитель для незнакомых с подобными вещами расскажет все это подробнее, нежели автор статьи, излагавший события вкратце для читателей, знакомых с личностями и местностями.

5. В стиле

78. Обычные упражнения в стиле должны также происходить ежедневно, и притом в последний послеобеденный час: цель их — приучить руку быть ловким истолкователем ума. При этом ничто не мешает устроить еще необычные упражнения; например, начиная с третьего класса давать ученикам совет почаще писать письма, все равно, к отсутствующим ли родственникам, или друзьям, или двоим назначенным для этого ученикам — друг другу, и притом об одном предмете. Десятские должны при этом следить, чтобы никто из их десятка не уклонялся от подобного рода необычных упражнений. Учитель же от времени до времени (хотя бы ежемесячно, около календ[54]) должен спрашивать, сколько писем, кому и насколько прилежно каждый написал в прошедший месяц. Затем пусть он заставит того или другого ученика, которого он сам назовет, прочесть вслух какое-либо письмо. Наконец, пусть он даст возможность встать и прочитать свою работу тому, кто думает, что он был прилежнее или счастливее обычного и что он произвел что-нибудь лучшее в сравнении с тем, что сейчас слышал. Трудно поверить, насколько подобного рода упражнения способствуют изощрению ума и стиля.

6. В языке

79. Ученики будут иметь хорошие упражнения в языке, если в Латинской школе будут говорить только по-латыни. Для развития чистоты языка полезно устраивать разговоры вне обычного времени, и притом таким образом: стражем прилежания, называемым «Знаменем исправления» (Signum emendationis), мы делаем книжку из белой бумаги под названием Priscianomastix, или «Бич Присциана»[55]; она дается в виде наказания в руки тому, кто погрешит против Присциана; туда он должен занести свою ошибку против латинского стиля. Таким образом, возникает каталог ошибок, и ученики, часто заглядывая в него и узнавая, в чем они больше всего делают промахов, научаются избегать ошибок. Особенно если будут установлены степени наказания, а именно: погрешающему впервые наказание назначается довольно мягкое; допустившему ту же ошибку вторично — самое строгое. Ибо тот, кто, будучи неоднократно наказан, не образумливается, обнаруживает крайнее упорство. Такой «Бич Присциана» принесет ту пользу, что ученики будут стараться не повторять одних и тех же ошибок; в особенности же он поможет удалять идиотизмы[56]: унгаризмы, славянизмы и германизмы[57], которыми обыкновенно портят латынь. «Бич Присциана» должен быть не столько наказанием за допущенную ошибку, сколько средством предохранения от ошибок; он должен дать ученику возможность видеть свои и чужие ошибки и отвыкать от них.

7. В голосе

80. Упражнения голоса представляет музыка, ежедневное пение — в школе и вне школы — духовных песен. От этой обязанности не следует освобождать никого: ни благородных, ни простых; все должны, по примеру Давида, приучаться воспевать господа и петь псалмы — как на собраниях набожных людей в церкви и в школе, так и дома частным образом. На нотное пение также следует назначить определенные часы. Не мешает ввести и музыкальные инструменты; это особенно приличествует благородным.

8. В нравах

81. Так как наше обучение имеет более высокую цель нежели образование одних литераторов, то следует обратить внимание на развитие благородных нравов. Это должно послужить всем к украшению и к воспитанию привлекательного обхождения; а благородным, кроме того, к особенной ловкости в ведении дел и к благородному достоинству в словах, жестах и действиях. Таким образом, надлежит устраивать упражнения, посредством которых юноши усваивали бы привычку делать все, достойное уважения, благоразумно и с энергией. Эти упражнения будут такого рода:

1. Учитель будет заботиться о том, чтобы юноши делали все, что делают, с полной энергией, с вниманием, без малодушия и не отворачивая глаз и лица.

2. Он будет им часто поручать заботиться о том или ином деле, исполнить то или другое поручение, устроить то или другое и дать в надлежащем порядке дельный отчет в том, что и как сделано. Хотя это иногда и не бывает необходимо, так как некоторые поручения учитель может исполнить лучше или сам, или через кого-либо другого, тем не менее, чтобы упражнять прилежание учеников и приучать их умело исполнять дела, пренебрегать такими упражнениями никак не следует, особенно с теми учениками, которых хотят сделать особенно деятельными людьми. Как мы учимся письму писанием, рисованию — рисованием, пению — пением, так и деятельности мы учимся путем деятельности и исполнения различных действий именно в то время, когда мы их исполняем. Отсюда положение, которое мы приведем здесь наподобие изречения оракула: работая, мы сами развиваемся (fabricando fabricamur)[58].

3. Затем вся школа и каждый класс ее пусть представляет из себя государство, со своим сенатом и председателем сената, со своим консулом, или судьей, или претором[59]. Пусть они в известные дни на общих собраниях разбирают дела, как это происходит в благоустроенном государстве. Это будет действительно подготовлять юношей к жизни путем навыка к такого рода деятельности.

82. Упражнения в благочестии будут состоять в том, что не будет дозволено ложиться в постель и вставать, садиться за стол и уходить из-за стола, начинать занятия и кончать их без воссылания к господу вздохов, без произнесения молитв и пения песнопений, без благочестивого чтения и обдумывания божественного слова, дабы ученики привыкали видеть, что все начинается и заканчивается во имя божие, и обращали внимание на то, что главный учитель, образующий и просвещающий нас, великий податель всяких благ, есть не тот или другой человек, но Бог, к которому одному мы должны обращать нашу душу, и что чем чище душа, обращающаяся к нему, тем яснее она просвещается, и чем смиреннее она перед ним преклоняется, тем обильнее приток к ней его милости.

Что такое экстраординарные задачи

83. Из второстепенных занятий остается указать еще на внеочередные задачи, которые должны быть предлагаемы известным лицам. Чтение некоторых сочинений, достойных ознакомления с ними, не требует ни томительных объяснений,«ни участия и руководства учителя. Сюда относятся диалоги Себастьяна Кастеллио[60], разговоры Эразма и его трактат о нравах[61], разговоры Вивеса и его «Введение в мудрость»[62], «Письма» Текстора[63], Мануция[64]. Сенеки и др., исторические сочинения Непота[65], Юстина, Курция[66]и др., а также поэты и подобные сочинения разного другого содержания.

Основания этого

84. Подобные внеочередные чтения должны быть допускаемы по трем причинам, а именно:

1. Потому что уроки при классных чтениях соразмеряются со средними способностями; поэтому, чтобы более способные головы не оставались незанятыми, будучи задерживаемы на одном и том же предмете больше, чем этого требует их понятливость, им должно быть дозволено проходить лишнее и прочитывать писателей, не уклоняющихся от курса класса. Такое чтение не нарушает проходимого в данное время учебного курса, а, скорее, способствует его усвоению[67].

2. Потому, что таким образом, а именно благодаря соревнованию, еще больше возбуждается прилежание прочих учеников и любовь к занятиям, так как никто (за исключением вполне равнодушных к учению) не желает быть в числе последних.

3. Потому, что они при этом учатся (и под руководством учителя привыкают) рационально читать писателя.

Способ выполнения

85. Но тут следует соблюдать известное благоразумие. Во-первых, в самом начале курса известного класса, прежде чем ученики привыкнут к обязательным авторам и урокам, не следует дозволять им заниматься чем-нибудь вне обычного порядка, набивая этим свои головы; это можно дозволить лишь по истечении первого, второго или третьего месяца. Во-вторых, не должно дозволять одному ученику читать различных авторов; пусть один все время читает одного автора, другой — другого, чтобы не произошло путаницы. Пусть учитель распределит их по своему усмотрению между учениками; пусть он сообщит им об особенностях и стиле писателя и научит, как с пользой читать его, как выбирать в нем все, заслуживающее внимания, и заносить это в свою записную книжку. Наконец, пусть учитель раз в неделю во внеочередной час соберет этих учеников вместе, узнает, сколько каждый прочитал из своего автора, и заставит их прочитать или сказать наизусть сделанные извлечения. Это должно происходить в присутствии прочих учеников, чтобы другие, если заметят что-нибудь красивое или достопримечательное, также могли занести это в свои записные книжки. Таким образом, то полезное, что отдельный ученик вычитает, принесет пользу всем, даже менее способным, которые, не утомляясь этим внеочередным чтением, смогут усвоить себе его суть.

Третьестепенные занятия

86. Третьестепенные занятия содействуют не столько внутренней культуре ума, сколько внешней подвижности тела и через это — развитию свежести ума. Сюда принадлежат в особенности игры и Драматические представления.

1. Игры

87. Под играми мы понимаем движения духа и тела, которые в годы юности ни в коем случае не следует задерживать, а, скорее, вызывать и развивать; но их необходимо проводить благоразумно, чтобы от них не произошло вреда, а была польза. Таковы телесные, гигиенические упражнения, сопровождаемые движением, например бегание, прыгание до известного пункта, умеренная борьба, игра в мяч, в шары, кегли, жмурки и другие подобные, которые можно проводить без нарушения благопристойности. Полезно также выйти из дому и гулять на дворе или в саду, но всегда лучше вместе, чем в одиночку, чтобы и упражняться в разговоре и отдохнуть, освежиться. Можно разрешать также сидячие игры, но только такие, в которых есть повод изощрять остроумие: как, например, шахматы и т. п. Игры в карты и кости следует совершенно запретить прежде всего потому, что это игры азартные, затем потому, что, благодаря неизвестности исхода, они скорее возбуждают дух, чем успокаивают, и, наконец, потому, что вследствие частого злоупотребления ими они пользуются дурной славой.

2. Желательны драматические представления

88. Мне небезызвестно, что из некоторых школ изгнаны театральные представления, особенности комедии; но в пользу того, чтобы их удержать и ввести там, где их нет, говорят разумные основания. Прежде всего: этими публичными представлениями на сцене перед зрителями можно развивать остроту человеческого ума более мощно, нежели какими бы то ни было наставлениями или всей силой дисциплины. От этого и происходит то, что вещи, назначенные для усвоения памятью, легче запечатлеваются в ней, если они, таким образом, представляются в живой форме, нежели если их только слышат или читают; таким способом легче заучиваются многочисленные стихи, изречения, даже целые книги, нежели гораздо меньшие вещи посредством одного затверживания. Далее и ввиду последующего — одно ведь следует из другого — они служат прекрасным поощрением для учеников, когда те знают, что перед многими должна быть произнесена или похвала прилежанию, иди порицание лености. Затем (в-третьих) и для учителей подобная личная проба прилежания вверенных им питомцев служит поощрением, внушая им уверенность, что от их похвалы зависит выступление на сцене порученных им учеников, и представляет случай обнаружить служебную ревность. Эти же представления, в-четвертых, радуют и родителей, и они не жалеют издержек, видя, как их дети хорошо идут вперед и имеют успех перед публикой. Таким путем, в-пятых, лучше обнаруживаются выдающиеся таланты и легче заметить, кто к каким занятиям преимущественно годен, равно как и то, кто из бедных учеников более достоин поощрения. Наконец (и это самое главное, мало того, этого одного вполне достаточно, чтобы рекомендовать театральные представления), так как жизнь людей (особенно тех, что предназначаются для церкви, государства и школы), которым школа берется дать образование, должна быть посвящена беседам и действиям, но таким образом — посредством примера и подражания — юноши кратким и приятным путем приучаются наблюдать в вещах различные стороны, сразу отвечать на различные вопросы, искусно владеть мимикой, держать лицо, руки и все тело сообразно с обстановкой, управлять своим голосом, изменять его, — словом, благопристойно выполнять всякую роль и во всем вести себя непринужденно, оставив в стороне граничащую с деревенскими манерами застенчивость.

Ответ на возражения:

1. Актерствовать позорно

89. Напротив, никакого значения не имеет возражение некоторых, что у древних считалось позорным выступать актером[68].

Это не совсем правильно; ибо известно, что Цицерон, столь великий и в отношении чести столь требовательный человек, был дружен с актером Росцием. Далее, мы восхваляем вовсе не профессию актера, а только подготовку к серьезным делам посредством этих игр (разумеется, в форме, приспособленной к юношескому возрасту). Наконец, сюжеты древних комедий бывали обыкновенно легкомысленными, пошлыми, нечистыми, стихи грязными и неудобопроизносимыми; в них выступали сводники, продажные женщины, паразиты, лукавые рабы, распущенные и расточительные юноши и другие в этом роде; всего этого лучше не знать, не говоря уже о том, что нехорошо, чтобы благонравный юноша играл столь непотребные роли. Но мы можем выбрать прекрасные и достопримечательные истории (безразлично, священные или светские, выдуманные или действительные), которые когда-нибудь понадобятся образованному человеку, и посредством приятного и живого представления не только основательно запечатлеть их в памяти, но, кроме того, содействовать приобретению той живости, той резвости в изображении, какие должны себе усвоить юноши во всем.

2. О масках и гримировке

90. Мне небезызвестно, что некоторые набожные люди считают мерзостью надеть на лицо маску или нарядиться в женское платье, потому что Бог (Втор. 22, 5) запретил это. Но Бог запретил нам скрывание злодеяний и поводов к ним; а здесь нет и тени подобного преступления. Того и другого можно избежать при нашем методе, устранив все посторонние истории и допуская сценическую обработку наших классных курсов. Эти игровые упражнения являются в то же время прекрасной подготовкой к серьезным вещам; без них мы напрасно будем надеяться на полную культуру духа. Мы их сохраним у себя с тем, чтобы в каждую четверть давалось одно театральное представление. О способе исполнения скажем после подробнее.

VII. Порядок, касающийся перерывов и вакаций

91. До сих пор (см. § 59) мы говорили о порядке, касающемся занятий, теперь мы скажем о перерывах в занятиях. Так как недолговечно то, что не чередуется с отдыхом (а мы хотим развивать способности так, чтобы они были долговечны), то необходимо, чтобы за работой следовал отдых — промежутки покоя. Каковы должны быть эти перерывы? Ежечасные, ежедневные, еженедельные и годичные. А именно требуется, чтобы после каждого часа напряженной умственной работы давался получасовой отдых, а после завтрака и обеда, по меньшей мере, час для гуляния и развлечения. Наконец, после окончания дневной работы — восемь часов для покоя и сна; а именно от восьми часов вечера до четырех часов утра. Далее, два раза в неделю, по средам и субботам, все время после обеда должно быть свободно от классных занятий и отведено для частных занятий и развлечений. Также должны быть свободны от занятий по одной неделе до и после годовых христианских праздников (рождества, пасхи, троицы) и, наконец, целый месяц во время сбора винограда.

92. Если кто-нибудь думает, что при назначении вакаций мы были слишком щедры, то пусть он только примет в расчет, что все же для занятий остается полных 42 недели в год, в каждой неделе 30 часов. А это составит в год 1260 часов. По правилам нашего метода ни один час не должен проходить без нового полезного приращения к образованию; подумайте же, какую массу образованности и мудрости можно собрать в целый год и сколько, наконец, за целые семь лет.

93. Здесь я прилагаю таблицу, содержащую распределение работ для всех классов. Чем она проще, тем более можно надеяться, что все будет свободно от путаницы и затруднений.

Часы до обеда:

1. От 6 до 7 часов — чтение и повторение священных песнопений и Писания, молитва.

2. От 71/2до 81/2часов — главная классная задача, больше теоретически.

3. От 9 до 10 часов — то же, больше практически.

Часы после обеда:

1. От 1 до 2 часов — музыка или другое приятное математическое упражнение.

2. От 21/2до 31/2часов — история.

3. От 4 до 5 часов — упражнения в стиле.

Конец общего начертания школы.

Часть вторая, содержащая специальное описание в отдельности ее семи классов

Теперь дадим описание классов в отдельности и, предполагая, что каждый имеет свою особую классную комнату, проследим по порядку:

1. Какое название дать каждому классу и на каком основании.

2. Какими изображениями украсить стены.

3. Какие благочестивые упражнения установить в начале и в конце работы.

4. Какие классные книги изучать как главные предметы курса.

5. Какие математические упражнения давать после завтрака.

6. Что здесь и там проходить из истории.

7. Каким стилистическим упражнениям нужно обучать и каким образом.

8. Какие установить дополнительные занятия и как.

9. Какие допускать игры и развлечения (особого характера для каждого класса).

10. Какие репетиции, испытания и театральные представления учредить в каждом классе.

I. «Преддверный» (подготовительный) класс (classis vestibularis)

Надпись на двери: «Да не вступает сюда никто без знания грамоты».

1. Смысл надписи тот, что не должно допускать никого, кто еще не сведущ в грамоте, но только тех, кто умеет читать. Если принимать тех, которые еще не умеют читать, то это послужит задержкой не только для учителя этого класса, но и для всего состава учеников. Стало быть, новобранцы мудрости должны покончить со своими упражнениями в первоначальных элементах где-либо в другом месте, чтобы они приходили сюда уже грамотными.

Изображения в классной комнате

2. Для того чтобы принятые сюда имели повсюду, куда они ни обратятся, поучения для своих чувств, все четыре стены комнаты нужно расписать предметами, которые они будут изучать здесь. А именно:

1) вполне чисто написанные буквы латинского письма (прописные и строчные, древний и курсивный шрифт), по которым ученики должны научаться каллиграфии;

2-3) образцы склонений и спряжений, на которые должны смотреть начинающие при склонении имен и спряжений глаголов до тех пор, пока им не наскучит быть в зависимости от написанного перед ними и пока им, по основательном усвоении и укреплении через упражнение, не станет приятнее говорить все на память, чем утомлять глаза рассматриванием;

4) самые краткие нравственные изречения, содержащие важнейшие жизненные правила, которые ученики должны заучить на память к концу учебного года.

Закон божий

3. Для благочестивых упражнений следует выделить главы катехизиса вместе с некоторыми, самыми краткими, песнопениями и молитвами.

Классная книга

4. Первая книга «преддверного» класса носит заглавие Larclines rerum, т. е. «Пределы вещей», из которых состоит мир, корни слов, из которых вырастает язык, и таким образом обнимает первые и самые элементарные основания нашего знания с прибавлением учения о нравственности для детей.

Занятия математикой

5. И для математики также следует уже здесь назначить известный курс, так чтобы было ясно, что совсем не в шутку написал Платон над дверями своей школы: «Да не вступает сюда никто без знания геометрии». В древности было мудрое правило, чтобы юношество, приступающее к изучению мудрости, начинало с изучения числа и меры и предварительно упражнялось в этом. Ведь точно таким образом, как мир и все гармоническое создано и созидается по числу, мере и весу, так и дух наш посредством изучения числа, меры и веса достигает света и проницательности для более разумного исследования вещей. Поэтому-то науке, которая занимается количественным отношением вещей, и дано имя «математики», т. е. «науки»[69].

И в самом деле, для несведущих в математике сокрыты многие тайны вещей. Поэтому при поступлении детей в школу всеобщей мудрости мы с самого начала ставим преддверие к божественной премудрости, чтобы вместе с буквами дети учились также писать, выговаривать и понимать числа. Это необходимо уже для того, чтобы они были в состоянии понимать и легко объяснять числа, которые содержатся в назначенной для «Преддверия» книге[70]. Это будет для них началом учения о числах. Из геометрии мы не даем им ничего, мы только заставляем их рисовать точку и линию; из музыки — скалу тонов и ключей вместе с сольфеджио.

Ибо нельзя допустить, чтобы питомцы муз были несведущи в музыке; потому-то некогда Фемистокл, оттолкнувший лиру, считался необразованным человеком[71].

История

6. Для истории здесь нет никакой книги, кроме классной книги. Из нее можно рассказать ученикам по поводу того или другого слова что-нибудь на их родном языке, для того чтобы занять их слух и воображение и наполнить дух их любовью к истории.

7. Упражнения в стиле точно так же будут состоять не в чем другом, как в списывании слов, переводе на родной язык и обратно, в склонении и спряжении, то по книге (или по изображениям на стене), то на память. Однако к концу года можно испробовать также соединения слов в предложения.

Дополнительные занятия

8. Собственно дополнительных занятий мы не указываем, кроме каллиграфии и рисования, чтобы ученики тем ревностнее занимались ими частным образом.

9. Игры дозволяются, и притом такие, которые приспособлены к возрасту и народному обычаю.

Театральное представление

10. Театральным представлением будет публичный экзамен в таком виде, что из учеников каждый выберет партнера и начнет осаждать его вопросами; притом в конце первой четверти года — из первой главы «Преддверия», в конце второй четверти — из второй и третьей, после третьей четверти — из остальных глав, а по истечении учебного года — из грамматики, приложенной к «Преддверию».

При правильной постановке дела борцы, участвующие в этой первой стычке, унесут с собой хорошую добычу: а именно первые, низшие основания латинского языка, а с ними — философии и логики[72].

II. Вступительный класс

Надпись на двери: «Да не вступает сюда никто, не сведущий в мерах».

1. Из сказанного уже понятен смысл этого изречения. Так как числа, проливая больше света на различия вещей, употребляются здесь уже чаще, то необходимо, чтобы сюда были привнесены начала математики, — по крайней мере, в тех пределах, в каких мы указали их для первого класса.

Изображения в классной комнате

2. Хорошо иметь здесь изображения вещей, описанных в книге этого класса (тех, которых нельзя иметь для непосредственного наблюдения в здешней стране), а именно: на одной стене — изображения вещей естественных, на другой — искусственных. Две остальные стены пусть содержат грамматические правила — об особенностях, на которые необходимо обращать внимание в отношении родного языка.

Закон божий

3. Следует присоединить также благочестивые упражнения вместе с изучаемым в этом классе катехизисом.

4. Классной книгой служит здесь вторая часть учебного курса[73], содержащая внешнее распределение вещей и языка в триедином сопоставлении, а именно: словарь с латинского на родной язык, полная и ясная грамматика, достаточная для естественного и простого строения языка, и текст януального, или вступительного, класса — краткая история вещей.

Математика

5. Из арифметики ученики должны научиться сложению и вычитанию, из геометрии — фигурам на плоскости, из музыки — в совершенстве изучить сольфеджио.

История.

6. В качестве книги по истории служит и здесь не что иное, как текст «Двери». Если учитель будет повторять его в час, назначенный на историю, и если он, пользуясь любым материалом (который ученики уже в предыдущий час прошли так, что усвоили как слова, так и содержание), при подходящем случае приятным образом будет рассказывать ученикам какие-нибудь полезные вещи, пленяя тем их слух и ум, то ему легко удастся, если только он прилежный учитель, возжечь в них желание почаще слышать какие-либо исторические сообщения.

Упражнения в стиле

7. Упражнения в стиле обнимают на этой ступени построение фраз, предложении и периодов. Ученики должны при всяком слове (имени существительном, прилагательном, глаголе, наречии, предлоге и т. д.) находить зависящие от него слова и уметь делать построения согласно правилам. После того как это упражнение продлится шесть месяцев, ученики могут начать образовывать из комбинаций слов всякого рода предложения и упражняться в этом в течение целого триместра. В последнюю четверть они могут упражняться в разборе и образовании периодов.

Дополнительных занятии здесь нет

8. Предметов дополнительных здесь не должно быть чтобы не отягощать неокрепшие умы, которым еще опасно разбрасываться. Одним только могут они заниматься — тем, что представляет основу всякого обучения, а именно: точным усвоением различных вещей, а затем — их названия и сохранения усвоенного в памяти.

Игры

9. Род игр определяет учитель.

10. Театральные представления будут состоять в том, что текст «Двери» разбивается на простые вопросы и ответы и эти разговоры представляются потом некоторыми учениками на сцене.

III. «Зальный» класс

Надпись: «Да не вступает сюда никто, не владеющий словом».

1. Это следует понимать в том смысле, в каком Цицерон говорит, что он не может учить говорить (красноречиво) того, кто не умеет говорить[74]. Если особенность этого класса — научать украшению речи, то как может кто-либо изукрашивать то, чего в нем нет? Следовательно, от того, кто сюда поступает, требуется знание строения простого и естественного языка; иначе его пребывание здесь будет бесполезно.

Изображения в классной комнате

2. Если украсить стены этой комнаты талантливо исполненными рисунками, а также избранными замечаниями относительно украшения речи, то это принесет отменную пользу.

Закон божий

3. Можно составить собрание священных гимнов, псалмов и молитв. А так как здесь уже начинается чтение Священного писания, то должно дать в руки первую часть Извлечения из Библии (оно должно быть сделано словами самого Священного писания, но сокращено и приспособлено к детскому пониманию). Благодаря ежедневному чтению, объяснению, повторению и заучиванию на память отрывков из него ученики привыкнут быть в общении с Богом и с благочестивыми мыслями.

Классная книга.

4. Основной книгой этого класса будет третья часть учебного курса,[75], излагающая украшения вещей и латинской речи. К ней прибавлены предписания изящного стиля и реперторий, называемый латино-латинским лексиконом; они открывают искусство разнообразить речь на тысячу различных ладов. (Заметь: второй класс показывает источник чистой латинской речи; этот — третий — ее ручейки и реки).

Математика

5. Из арифметики войдут умножение и деление вместе с «Картинкой» Кебеса, из геометрии — фигуры трехразмерных тел, затем симфоническая музыка и первые начала латинской поэзии с избранными стихами Катона, Овидия, Тибулла и др.

6. Из истории здесь следует изучать достопамятные рассказы из священной истории, чтобы насадить стремление к добродетелям и отвращение к порокам.

Стиль

7. Здесь нет никаких иных упражнений в стиле, кроме изменений фраз, предложений и периодов, и притом в первый месяц только через перемещение слов и членов, в следующие два месяца — через замену их, что уже значительно труднее; в четвертый и пятый месяцы — через идиоматизмы, в шестой и седьмой — через тропы и фигуры, в восьмой и девятый — через распространение, в десятый — через сокращение (кто знает пути распространения, тот очень легко сумеет затем в обратном порядке сделать сокращение); в одиннадцатый месяц, наконец, можно испробовать основы метрики.

Дополнительные занятия

8. Давать этому классу еще дополнительные занятия я считаю делом сомнительным. Ученикам достаточно дела со своими прямыми задачами; им нужно ясно усвоить столь разнообразные способы изменений в языке, наблюсти их как следует и искусно подражать им. И богатый плод с этого класса пожнут они лишь тогда, когда будут в состоянии объяснять любого латинского писателя и затем выражать все на этом ученом языке.

Рекреации

9. Известные виды отдыха могут быть допущены или назначены в определенные часы.

Театральные представления

10. Театральные представления следует устраивать (да они, может быть, уже и существуют) в стиле комедий под названием «Школа-игра»[76]; они изображают самые привлекательные действия, причем все перечисленное содержание этого класса может быть живо представлено.

IV. Философский класс

(Вместе с подчиненным изучением греческого языка)

Надпись: «Да не вступает сюда никто без знания истории».

1. Надпись эта означает: основания вещей не в состоянии понять тот, кто не познал еще самих вещей. Ибо сначала нужно знать, что что-нибудь есть, прежде чем начать исследовать, откуда это и как. Следовательно, этим дается знать, что дверь философии открыта только для тех, кто (из школьных книг обоих предшествующих классов) начал объяснять вещи в мире с их внешней стороны, называть, изменять названия и через это различать их. Теперь, благодаря проникновению от внешнего вовнутрь, представляется возможным исследовать само нутро вещей. Что остальных не должно еще считать за способных к философии, может считаться делом решенным.

Изображения

2. Классная комната должна содержать изображения, представляющие расчленение вещей; арифметические, геометрические, механические (статические) и тому подобные изображения; изображения анатомии, химической лаборатории со всеми ее принадлежностями и т. д.

Закон божий

3. Для наставления в религии следует составить особую книгу, содержащую избранные гимны и псалмы, вместе с образцами для молитв утром и вечером, до и после учения, перед обедом и после него. К ним можно присоединить извлечение из Нового завета, содержащее жизнь Христа и апостолов и важнейшие изречения и учения в таком порядке, чтобы из четырех евангелистов составилась одна непрерывно идущая история.

Классная книга

4. Классной книгой служит здесь четвертая часть школьного курса, содержащая первую часть «Дворца мудрости»[77], в котором обзор творения должен быть выполнен таким образом, чтобы было очевидно, чьей властью совершается все в природе. Здесь имеет место и дальнейшее облагораживание языка (все пишется в стиле, приспособленном к предметам) и еще более блестящее прояснение ума через прямое рассматривание всех предметов.

Математика

5. Из арифметики здесь преподается правило пропорции (так называемое тройное правило), — а из геометрии — тригонометрия, к которой примыкают основания статики. [К этому присоединяется] инструментальная музыка.

История

6. Естественная история[78]доставит умам великое удовольствие и свет, для того чтобы лучше понимать все, встречающееся в природе; ее следует составить из сочинений Плиния[79], Элиана[80]и др.

Стиль

7. В качестве учителей для упражнений в стиле надо привлечь древних писателей. Но так как к этому классу следует отнести изучение греческого языка (от обычных учебных часов не остается ни одного, который можно было бы уделить на этот предмет, а переносить его на добавочные часы нецелесообразно ввиду того, что он тогда стал бы слишком низко цениться), то мы отведем для него последний послеобеденный час, назначенный для упражнений в стиле, в надежде, что от этого не потерпят ущерба упражнения в латинском стиле, которые со всей силой возобновятся в следующем классе, тем более что истории, написанные для этого класса в гладком стиле авторов, дают разнообразные сведения относительно различных вещей и что, благодаря последующему грамматическому и риторическому экзамену, можно добиться того, чтобы на это было обращено внимание.

Дополнительные предметы

8. Итак, дополнительным предметом в этом классе является изучение греческого языка.

Хотя я не отрицаю того, что этот язык сам по себе труден и содержит обширный материал, однако ввиду того, что более солидное образование, как его требует эта школа, никоим образом не может обойтись без знания этого языка, трудность (если таковая есть) должна быть преодолена. Я надеюсь, что она не будет так уж велика, — во-первых, потому, что не для всякого ученого необходимо изучить этот язык вполне; затем потому, что то, что достаточно для понимания Нового завета (а об этом преимущественно идет дело), не особенно значительно; наконец, потому, что, если бы все-таки остались некоторые терния, их можно устранить с помощью хорошего метода и остающаяся работа будет столь приятна, что при четырех еженедельных часах, отведенных на этот предмет, к концу курса, т. е. по истечении года, трудности можно преодолеть. Тогда весь Новый завет можно будет читать по-гречески и понимать, а вместе с тем могут быть понимаемы учениками следующих классов писания евангельские без толкователя — в таком виде, в каком они вышли из уст и из-под пера апостолов. Было бы великим делом — с пользой черпать воду жизни из самих источников; можно было бы, кроме того, перенести к нам еще из языческой греческой письменности кое-что в отменно прекрасных изречениях, сентенциях и целых сочинениях.

Игры

9. Об играх я не хочу говорить ничего, так как желательно, чтобы ученики постепенно более и более обращались от них к вещам серьезным. Вполне приличный отдых для тела и духа не должен быть запрещаем как вообще человеческой природе, так и этому возрасту.

Театральные представления

10. Представить философскую сцену в философском классе далеко не неуместно. Такими могли бы быть «Циник Диоген, выведенный на сцене, или Вкратце о философии» (de compendiose philosophando); драма уже готова и уже три раза с успехом была поставлена в латинских школах[81].

V. Логический класс

Надпись: «Да не вступает сюда никто, не сведущий в философии».

1. Смысл сказанного — в следующем: Если кто-либо еще не наполнил духа, созерцателя вещей, образами вещей, то он не сможет их и обдумывать, так или иначе располагать и исследовать. Ибо что можно видеть, искать, исследовать там, где еще ничего нет? Сюда вполне справедливо подходит известное изречение: чистый логик есть чистейший осел. Итак, чтобы не делать из людей ослов, мы не хотим допускать сюда никого, кто не приносит с собой ничего, кроме чистого ума (т. е. только tabellam rasam, или пустую доску, на которой еще ничего не написано, как любил выражаться Аристотель[82]). Пусть он сначала пойдет и наполнит дух свой образами вещей, в точности отвлеченными от вещей (как мы это установили в предыдущем, философском классе). И тогда пусть придет он и научится усваивать сокровище всего им приобретенного и то, что еще предстоит приобрести для немедленного и сознательного употребления.

Изображения

2. Изображения должны предлагать или избранные правила логики и некоторые художественно составленные картины проявлений духа и распространения его на область вещей, или и то и другое, или еще что-либо, что может быть придумано полезного. Ученику нет досуга самому останавливаться на этом; он будет иметь время, когда вещи потребуют этого, в последующей жизни.

Закон божий

3. Упражнениями в благочестии будут служить здесь гимны, псалмы и молитвы, как бы новый трут для священного огня, возжигаемого на алтаре сердца. К этому следует присоединить пересказ всей Библии, или библейское руководство (Mannale Biblicnm), так называемую «Дверь святыни»[83], содержащую в собственных словах Писания главные элементы всего Священного писания (истории, догматы, изречения), но только в сокращенном виде, и притом расположенные таким образом, чтобы в продолжение одного года все могло быть изучено и главная сущность Священного писания могла быть исчерпана рассудком (а большая часть — и памятью). Если к каждому утреннему часу присоединить главу из Нового завета на греческом языке, то точно так же можно было бы в течение года покончить с греческим текстом Нового завета (последний заключает в себе 260 глав; столько же первых утренних часов имеют 43 недели, считая по шести часов в неделю).

4. В качестве классной книги здесь следует иметь пятую часть учебного курса[84]. Она содержит полеты ума человеческого в область различных искусств, наряду с теми границами, в которые он должен быть заключен. Здесь разум, уже исполненный образами вещей, возвращаясь к самому себе, созерцает свое собственное существо, т. е. подвергает испытанию собственные и чужие представления о вещах, чтобы везде точно и искусно отличать предположения от истины. Это сочинение будет разделено на три части. Во-первых, материальную часть, содержащую ту часть пансофии, которая разъясняет как уже сделанные, так и предстоящие изобретения человеческого ума и силу искусства, изливающегося на творении. Во-вторых, вместо формальной части там будет «логическое искусство»; оно покажет, что вся мастерская человеческого разумного мышления отлично оборудована и что все может быть найдено с помощью аналитического, синтетического и синкритического (сопоставляющего, или сравнивающего) метода, приведено в порядок и истинное отделено от вероятного и ложного. В-третьих, будет приложен репорторий, или указатель всех вещей, которые человеческий ум может найти и которые он обыкновенно находит как тогда, когда он стоит на правильном пути, так и тогда, когда он блуждает без дороги.

Математика

5. Для послеобеденных развлечений будут здесь служить:

а) из арифметики — правила товарищества и смешения, фиктивные предположения;

б) из геометрии — измерение длины, ширины и высоты;

в) из географии и астрономии — учение в общих чертах об обоих полушариях;

г) из оптики — несколько главных положений.

История

6. Для того чтобы в занятиях историей сделать шаг вперед к более важному, мы ставим здесь историю механики, объясняющую изобретение вещей (где, когда, по какому поводу то или другое было или случайно открыто, или выслежено и подмечено благодаря размышлению). Это весьма приятное питание для умов.

Упражнения в стиле

7. Для стиля теперь время привлечь образцовых писателен, и притом следует брать писателей того времени, когда процветала латынь. Ибо хотя наши школы пекутся более о вещах и всякий благоразумный человек справедливо предпочтет мудрость, связанную с Цицероном, глупой болтливости, однако высшее благоразумие советует нам желать скорее того и другого вместе, чем только одного из них. Как блестящие драгоценные камни нам приятнее видеть оправленными в золото, чем в свинец, и как золотые кольца украшают чаще драгоценными каменьями, нежели стеклышками, так следует прилагать старание и к тому, чтобы воспринятое умом было выражено прекрасным языком. Но так как существуют различные степени стиля, то, по нашему мнению, на этой ступени следует выработать тот средний, приспособленный к вещам стиль, который свойствен историкам. И потому в этом классе ради стиля следует изучать лучших историков: Корнелия Непота — «О знаменитых полководцах Греции»[85], Курция — «О деяниях Александра»[86], Цезаря с его «Комментариями»[87], Юстина[88]и др.

Дополнительные занятия

8. Дополнительных занятий здесь нет; разве что те кто Возымеет желание усовершенствоваться в греческом языке, будут читать бегло кое-что из наиболее изящных писателей: например, речи Исократа[89], легкие для понимания и полные прекрасных выражений; а также этические трактаты Плутарха[90], Сираха[91]и т. п.

9. К числу забав, служащих для отдыха, можно причислить состязание в разгадывании загадок и т. д.

Театральные представления

10. Прекраснейшее представление могло бы дать состязание триединого искусства — Грамматики, Логики и Метафизики. Сперва борьба из-за первенства, а затем их мирное соглашение — мудро управлять всем в царстве Мудрости[92]— и их поцелуй. Эта драма, в которой пятьдесят человек участвующих, представляет много привлекательного. Кроме того, она во многих отношениях проливает свет на то, как правильнее понимать самые основы искусства речи, рассуждения и действия.

VI. Политический класс

Надпись: «Да не вступает сюда никто, не мыслящий разумно, или не опытный в логике».

1. Логике свойственно полагать границы человеческому мышлению, а людям, играющим роль в государстве, особенно свойственно, как полагают, руководствоваться разумными основаниями и руководить другими.

Изображения

2. Изображения будут состоять в искусных рисунках, передающих силу истинного порядка и налагаемых им оков. Подобного рода изображением могло бы быть изображение человеческого тела, представляющее его в четырех различных видах: 1) с отсутствием известных членов, 2) с их избытком (двуголовое, трехглазое, четырехрукое и тому подобное тело), 3) с уродливо помещенными или даже с правильно поставленными, но отделенными друг от друга и не находящимися в связи членами и 4) совершенное тело, в котором части связаны, красиво сложены и т. д.

Закон божий

3. Сообразно этой ступени следует установить упражнения в благочестии; для закона божия должен служить полный текст Библии.

Классная книга

4. В качестве классной книги здесь должна служить третья часть «Дворца всеобщей мудрости», наглядно представляющая разумность человеческого общества (насколько далеко она простирается). Весь свет знания, доселе собранный, должен (так как псе это имеет в виду человеческое общежитие) быть поставлен перед глазами, как вещь, лучше других удовлетворяющая запросам человеческой жизни.

Математика

5. Развлечение в послеобеденное время дадут: в арифметике — логистика, в геометрии — архитектоника, в географии — изображение мира, изящно составленное в небольшом объеме, наряду с той частью астрономии, которая содержит теорию планет и учение о затмениях.

История

6. Из истории на долю этого класса приходится история обычаев, которая, если ее как следует изукрасить, может быть в высшей степени интересной и полезной.

Писатели, которых надо читать, и способ их чтения

7. Ради стиля объясняются писатели, занимающие видное место; так, в прозе — Саллюстии[93]и Цицерон, из поэтов — Вергилии, Гораций и др. Относительно способа и характера обращения с ними сказано было в книге о новейшей методе[94], в главе XVII; здесь следует прибавить несколько замечаний относительно того, как вести упражнения в стиле. Ученики должны привыкнуть (тем более что они сведущи в грамматике, риторике и логике) свободно выражаться о вещах, придется ли им говорить согласно правилам искусства без подготовки, например о предмете, который задал учитель, или на тему, которая служила материалом для их состязания, или составить предварительно обдуманное (но в течение не слишком большого времени) сообщение относительно задач более трудных. Эту работу должны исполнять в прозаическом стиле все, не исключая никого. Наоборот, упражнения в поэтическом стиле не следует вести со всеми, так как вполне справедливо, что поэтами люди скорее рождаются, чем делаются. Едва ли можно ожидать от поэзии серьезной пользы (будь то для церкви или для государства) при скупо отведенном, едва для самого нужного достающем времени; не следует занимать юношей вещами бесполезными или полезными в малой степени. Лучше учить их, по примеру муравьев и пчел, во время юности делать запасы на зиму и на старость, чем, подобно стрекозам, проводить лето в песнях, а затем голодать[95]. Как хорошо предостерегает своего брата Мурет[96]против искусства поэзии: «Писать дурные стихи, — говорит он, — позорно, посредственные — бесславно; хорошие — слишком трудно для того, у кого еще есть другие занятия». Однако нельзя в силу этого оставлять непрочитанными поэтов или препятствовать поэтическим упражнениям, если кто чувствует к ним склонность. Исключительную прелесть заключает в себе эта гармония слов, мыслей, подобранных по числу, мере, значению членов; одного из благороднейших удовольствий для слуха и сердца лишают себя и своих учеников те педанты, которые сами пугаются изучения поэзии и удерживают от него своих учеников.

Дополнительные занятия

8. Из дополнительных занятий я не могу рекомендовать ничего другого, как то, чтобы личному прилежанию всех учеников этого класса было предоставлено читать хороших, по совету учителя выбранных писателей, делать себе извлечения редких слов, прекрасных оборотов, особенно же изящных мыслей и, таким образом, как бы выжимать весь сок их. Следует также советовать привыкать осмысленно выражаться и иметь в запасе меткие изречения, которые они, при подходящем случае, могли бы искусно пустить, как стрелу, в цель; они могут также, взаимно состязуясь, упражняться в этом искусстве. Если кого-нибудь, кроме того, охватит желание посвятить себя более глубокому изучению греческого языка, тому следует дозволить, и даже рекомендовать, чтение некоторых писателей, например таких историков, как Фукидид[97], поэтов, как Гесиод[98], и др.

9. Можно бы кое-что сказать и относительно видов отдыха; но я предоставляю это на волю каждого. Следует только обращать внимание на то, чтобы отдых не отсутствовал совсем, а с другой стороны, чтобы его не было слишком много и чтобы при этом не происходило ничего непристойного и опасного.

10. В театре могут быть представлены: Соломон — благочестивый, мудрый, богатый и славный, а затем заблуждающийся, нарушитель закона, привлеченный к наказанию и снова образумившийся, или трагедия о суетности мира.

VII. Богословский класс

(К нему присоединяется изучение еврейского языка)

Надпись: «Да не вступает сюда ни один нечестивец».

1. Смысл этой надписи объясняет Священное писание словами: страх господень — начало премудрости. Это та истинная премудрость, которой нет доступа в душу коварную (malitiosam) и которая не обитает в теле, подверженном греху. Об этом с полным правом напомним в самом начале тем, кто хочет вступить в это святилище.

Изображения

2. Изображения будут заимствованы из Священного писания и через это будут таинственно внедрять в сердца сущность этой божественной мудрости. На одной стене могут также помещаться таблицы еврейской грамматики; точно так же на других стенах, на дверях, окнах, кафедре могут быть написаны избранные еврейские изречения, которые при начале богословских занятий раскрывают новичкам их смысл и возбуждают в них любовь к священному языку, а впоследствии исполняют их даже и восхищением и т. д.

Закон божий

3. Средствами возбуждения благочестия будут служить: а) избранные псалмы и церковные гимны; b) самые выдающиеся молитвы — как собранные из Священного писания, так и заимствованные из творений знаменитых богословов и некоторых святых мучеников; с) запись того, во что должно веровать, что должно делать и на что должно надеяться — все это словами самого Писания, — для ежедневного чтения.

Классная книга в 3 частях

4. В качестве классной книги здесь служит последняя часть «Дворца мудрости»[99], изображающая конечное назначение человека под небом мудрости (а именно общение душ с Богом), в трояком делении, а именно:

1) Сборник «воспарений духа к Богу» посредством лестницы вещей, которые суть, были и будут. Здесь вся вселенная (опять-таки по известному уже порядку «Двери») излагается так, чтобы по поводу всякой вещи, как хорошей, так и дурной, было сообщаемо, как учит нас о ней Бог в Писании или здравый разум; как небо, земля и все, что в ней есть, возвещают славу божию и учат почитать достойное поклонения Существо, как они служат наградой за благочестие или наказанием за безбожие и т. д. Словом, доведенные до этой мудрости юноши должны быть научаемы тому, как из всего, что является перед взором человеческим или проникает в сердце, извлекать средства, укрепляющие веру, оживляющие любовь и поддерживающие надежду на вечное милосердие, — так, чтобы они повсюду, куда ни обратятся, чувствовали себя залитыми божественным светом и еще под небесами начали блистать друг перед другом небесной славой.

2) На место формальной части здесь прилагается ключ к книгам божьим, т. е. практическое руководство о том, как (с целью освящения) с пользой читать священные книги, как смотреть на дела божьи в мире как бы на наших руководителей к Богу и, наконец, как с пользой слушать откровения совести как бы некоего, данного нам от Бога увещателя, наставника, судьи и свидетеля. Может быть, удалось бы присоединить и параллелизм троякой книги божьей; а именно триединый комментарий на божественные книги: 1) посредством самого Писания; 2) посредством рассуждений разума; 3) посредством чувственного опыта. В качестве такого рода комментария мы предложили в «Методе языков»[100]в главе 23 параграф 14 и след.; если же намерения эти хороши, то ввиду такой желанной цели должен быть сделан почин, как бы дело ни пошло вначале. Но где же он должен быть сделан, как не во всеобщей школе мудрости? и затем где удобнее это сделать, как не на этом месте?

3) Можно было бы присоединить богословский указатель всего того, что содержится в тайнах спасения (будет ли это истинно и согласно со строгой верой или ошибочно и еретично), указывая соответствующие места.

Математика

5. К математическим развлечениям могут быть присоединены добавления. Из арифметики таковыми могут быть священные и мистические числа, рассеянные по всему Писанию; затем может быть объяснено священное зодчество на ковчеге Ноя, на Моисеевой скинии, Соломоновом и Иезекиилевом храме, Новом Иерусалиме (Откр. 21, 10 и след.). Из астрономии может быть взято счисление и вся система священной хронологии.

История

6. В этом классе проходится всеобщая история в избранных очерках, обнимающая, однако, все главные перемены в человеческом роде, только с особым отношением их к церкви, ради которой стоит и существует мир, так чтобы было видно, как здесь совмещается вся сила божественного провидения. Ибо таким образом явится, наконец, возможность спасительно созерцать течение времен.

Ораторские упражнения

7. Следует ли вести здесь также и упражнения в языке и стиле? Конечно, чтобы никоим образом не было отступления от метода гармонии. Но эти упражнения должны носить божественный и, по возможности, возвышенный характер. Тем, кто хочет посвятить себя духовной деятельности, всего лучше обратить свое рвение на устраиваемые в классах (которые могут служить прообразом будущей церкви) благочестивые собрания, притом ежедневно посвящая на одно из таких собраний по получасу; тут не должно говорить ничего, кроме того, что, будучи заимствовано из собственных изречений божьих (а именно в отношении содержания, выражения, произношения и стиля) и прекрасно обработано, может возбудить во всех слушателях добрые, благочестивые чувства. Для достижения этого должно соблюдать предписания божественной риторики, а не гоняться за приманками человеческого красноречия. Для будущих деятелей на политическом поприще полезно будет подобным же образом упражняться в кратких, остроумных, обоснованных речах (или повествовательного, или аналитического, или судебного характера). Особенно рекомендуются речи, подобные тем, которые произносятся на общественных собраниях, свадьбах, крестинах, похоронах и пр., для того чтобы мудрым обращением к присутствующим напомнить им о том, что необходимо, и пробудить в них добрые чувства.

Дополнительные занятия

8. Из дополнительных занятий придется здесь, наряду с чтением некоторых избранных древнейших и новейших писателей, заняться священным еврейским языком — дело, необходимое для всех будущих богословов. Этим языком должны заниматься все без исключения так ревностно, чтобы каждый в конце класса мог для себя читать и понимать библейский текст. Этого легко можно достигнуть при помощи разработанного разными учеными метода этого древнего простого языка. И пусть посвятившие себя государственной деятельности также возьмут на себя этот небольшой труд, который даст им возможность слушать, как некогда апостолы и пророки провозвещали на своем родном языке великие дела божии; этого им нельзя запрещать, наоборот, их следует привлекать к тому, чтобы они (в убеждении, что прекрасное дело понимать язык, возникший одновременно с миром), из желания познакомиться со столь глубокой древностью (в сравнении с которой греческий и латинский языки можно назвать новыми), не задумались приложить к этому делу столь небольшое старание.

Игры

9. Развлечения допустимы и здесь, только они не должны идти вразрез с занятиями религиозного класса.

Сценические представления

10. Могут ли быть и здесь зрелища? Отчего же нет? И даже интенсивнее, чем в других классах. То, что происходит в жизни общественной, само по себе носит характер зрелища; поэтому тех, кого в скором времени надо будет послать в общественную жизнь, следует приучать к тому, чтобы они умели прилично держаться в обществе и искусно подчинять себя выпадающим на их долю обязанностям; и это-то и есть главная цель этих упражнений. Что же, следовательно, нужно делать? Соответственно учебному материалу этого класса можно было бы представить в живом изображении героическую добродетель веры, преодолевающую все препятствия, или прекрасные плоды истинного благочестия. Главное лицо в первой драме, которая уже готова[101], — Авраам; во второй — Давид[102], и притом под таким заголовком: Давид в унижении, благочестивый, всеми презираемый, угнетенный, а затем великий, всем любезный, знаменитый, торжествующий.

Обсуждение вопросов о школе, так организованной

Таков план семиклассной пансофической школы. Я нахожу, что могут быть предложены еще некоторые вопросы, а именно следующие:

I. Будет ли пансофическая школа существовать в действительности или только в воображении?

II. Возможно ли в течение семи лет прочно укоренить в умах, притом еще детских, столь многое и столь великое?

III. Что предстоит делать тем, кто доведен до этой ступени?

IV. Как, наконец, осуществить все это?

Чтобы не оставить никаких сомнений, я хочу дать ответ на каждый из этих пунктов.

I

Нужны ли еще словесные доказательства там, где дела налицо. Впрочем, если кто думает, что здесь еще нет всего, что образует человека до полной человечности, то пусть он укажет, чего, по его мнению, недостает, будь то в отношении языков, вещей, нравов или — во что все разрешается — благочестия. Во всяком случае, что латинский язык, который сейчас считается основой всего образования, будет изучаться здесь действительно основательно — это подтвердится фактически, и притом иначе, чем сейчас: он будет изучаться с охотой. Греческий и еврейский языки должны служить средством для более близкого познания самого Бога. Если здесь не преподаются реалии во всех частностях, то нужно принять в соображение, что это, во-первых, не обещано, да и невозможно, чтобы один ум воспринял в себя все частности, хотя бы человек занимался этим всю свою жизнь; тем менее можно было бы в этом смысле исчерпать все это в течение семи лет. И однако на деле здесь будет преподаваться все во всех классах. Мало того, никто не должен быть отпущен из этой школы, пока он не пройдет до конца тройной книги божией; а именно, пока он, во-первых, не узнает, не поймет и не усвоит применения всего, что содержит мир, и пока он не будет в состоянии говорить обо всем (поскольку это касается всех более важных вещей); во-вторых,, пока он не исследует золотоносных россыпей духа и не будет в состоянии назвать выкопанные оттуда сокровища премудрости божией и, наконец, в-третьих, пока он не усвоит Священное писание — ручейки сокровенной премудрости божией — в их буквальном и таинственном смысле (опять-таки, говорю я, поскольку это касается главных вещей).

Если окажется, что мы в чем-либо не осуществим это наше столь полное предначертание, то это будет простительно, пока не будет выполнено все теми, которых Господь призывает одного за другим. Ведь и все бывает на первых ступенях несовершенно, а затем на последующих дополняется и совершенствуется. Я с божией помощью принялся за исправление этих начал, чтобы никто не имел права бросить мне в упрек известное изречение: «Всего понемногу, в общем — ничего». Ибо я стремлюсь достигнуть как во всех частностях, так и в целом не чего-нибудь, но всего и целого, т. е. оснований, главнейших построений, важнейших положений и сути всего, — так, чтобы тот, кто постиг это, мог бы обо всем здраво судить, ни в каком важном вопросе не делать вредных промахов и, таким образом, вооруженный этим общим познанием всех вещей, мог бы быть допущен до всех человеческих и божественных книг, а затем и до самой житейской деятельности.

II

Возникает другое сомнение: возможно ли, чтобы даже это, наиболее главное, в назначенный для изучения его семилетний период времени было исчерпано умами, и притом детскими. Я отвечаю: если мы с помощью метода добьемся того, чтобы работа учащихся уменьшилась, их отвращение исчезло, их бодрость увеличилась, то для посредственных голов в течение семи лет все это будет доступно. Кто видал «Nobile Triennium» («Знаменитое трехлетие») Клоппенбурга[103], признает, что там требуется от ума гораздо больше работы. И если это руководство считалось разумным, хотя оно не было проверено на практике, то почему же не признать нашего, где [на изучение] отводится больше времени, предлагается меньше задач и дается лучшее руководство? Сомневаться в успехе дела нет никакой причины для того, кто знает силу поступательного движения (арифметического и географического); а последняя — удивительна. Справедливо говорит кто-то: чтобы быстро попасть туда, куда хотят прийти, не столько необходимо бежать, сколько не отставать. Легко можно доказать на бесчисленных примерах, что значит настойчивость. Известна пословица, и она весьма верна: капля долбит камень не силой, но частым падением; так и человек становится ученым не через насилие, но через частое чтение. Как миниатюрно малы зернышки, которые уносит муравей, и, однако, в какую кучу они вырастают за лето? Крошечными каплями цветочного сока наполняют пчелы свои соты; и сколько ячеек наполняют они в один-два месяца! И не произойдет ли то же самое, если наши пчелки, под нашим руководством, в течение нескольких часов соберут в ячейках своей памяти сперва несколько слов, а затем прекрасные изречения (а они очень легко могут сделать это при столь привлекательном методе) и будут так делать в течение семи лет. Мы надеемся, что самый опыт внушит веру; Бог же да поможет благому начинанию.

III

Что будут делать вышедшие из пансофической школы.

Наконец спрашивают: Что станут делать юноши, которые пройдут эту школу, особенно если они окончат ее на шестнадцатом или на восемнадцатом году жизни? Я отвечаю: прежде всего они будут благодарить Бога за то, что они счастливо перешли Иордан и дошли до прелестей земли обетованной. Ибо так как они уже в состоянии читать великие божественные книги, то они будут в состоянии в течение всей своей жизни в высшей степени наслаждаться ими; причем им не нужно будет руководство, но лишь один или несколько товарищей, для того чтобы испытывать больше радости.

Далее, воспитанные таким образом юноши в случае, если они еще не годятся для житейской деятельности вследствие своего возраста, тем более будут пригодны, если им поручить руководство детьми, особенно из знатных семейств, для того чтобы таким образом начало улучшаться и состояние отечества во всех областях.

В-третьих, если некоторые не получат такой работы, то они могут остаться при ректоре школы (уже как студенты или как прослужившие свой срок солдаты) и при нем лучше приготовиться для того будущего призвания, которое каждый изберет. Ибо для них приходит уже время выбрать определенное жизненное поприще, на котором каждый может служить Богу и человеческому обществу, и приложить все старание к этой своей специальности. Один всецело посвятит себя богословию, другой — медицине, третий — философии и школьному делу, четвертый, может быть, — астрономии (так, чтобы отечество имело среди граждан все специальности); иной поступит на княжескую службу или посвятит себя хозяйственным занятиям (чтобы в будущем вести приятную, почетную и благочестивую жизнь на пользу своей семье и на украшение отечества) и вообще тому, что служит к поддержанию общественного блага и порядка. Распределив, таким образом, учеников по классам их будущих занятий, ректор сможет прийти им на помощь советом, так чтобы молодые люди знали, какими хорошими писателями им заниматься, как читать их с пользой, как им учредить в своей среде Геллиевы коллегии[104], причем всем должна быть дана возможность пользоваться общественной библиотекой.

Наконец, более достаточным (особенно юношам благородного происхождения и тем, кого природа снабдила более благородным умом[105]) можно рекомендовать путешествия к другим выдающимся по своему образованию народам; но не за тем, чтобы поглядеть и на манер детей подивиться на горы, реки, моря, здания, различные одежды народов и тому подобные чисто внешние вещи, но за тем, чтобы, под влиянием бесед с мудрыми мужами и похвальных обычаев хорошо образованных народов, стать более развитыми сравнительно с теми, которые не видят ничего, кроме того, что можно найти у них дома[106].

IV

1. Так как правило всякого искусства состоит не в том, чтобы просто делать что-либо, но в том, чтобы доводить все до конца, то является вопрос: как взяться за это столь важное дело? Я отвечаю: это очень легко, лишь бы не было недостатка в необходимых принадлежностях, из которых (кроме милости всевышнего Бога и высоких властей) следует предпочтительно назвать четыре: книги, классные комнаты, учеников и учителей.

2. Относительно книг следует заметить, что наибольшая часть трудностей состоит в том, что мы не все книги еще имеем налицо в таком виде, в каком они должны употребляться. Необходимость в новых книгах, тщательно составленных по законам метода, является в силу следующих трех обстоятельств: во-первых, потому, что у нас нет таких книг, которые бы содержали истинные и полные извлечения из трех книг божиих и благодаря этому были бы вполне верным введением к этим книгам; во-вторых, потому, что необходимо, чтобы они были чистыми, без всякой примеси ереси или какой-либо языческой пошлости; в-третьих, потому, что их должно быть большое количество, так чтобы их хватило для столь большого, как мы надеемся, числа учащихся.

3. Последней трудности легко было бы помочь через типографское их умножение, если бы только все было готово для печати. Но этого до сих пор еще нет, что, понятно, пугает всякого. Выпустить такое большое количество книг, исполненных сообразно тщательно обдуманным идеям, представляется огромной работой, да она и не может быть исполнена одним человеком, особенно пожилым, у которого смерть стоит за спиной.

4. Но так как я более двадцати лет занимался этим предметом и добрая часть материала уже готова[107], то я льщу себя надеждой — если Бог мне поможет и один или два ученых мужа окажут содействие — настолько привести эту работу в исполнение, насколько это возможно и обычно бывает на начальной ступени. Я хочу оставить это дело моим преемникам и особенно также моим ученикам; пусть они его дальше продолжают, исправляют, пополняют; пусть это служит им не только образцом для легкого подражания, но и побуждением к скорейшему выполнению.

5. Чтобы изобретения уже на начальной ступени приближались к совершенству — это прямо невозможно; возможно и даже легко прибавлять к найденному, пока искомое не станет завершенным. Невозможно было бы для Колумба, открывшего Америку, открыть всю окружность этого материка вместе со всеми вокруг лежащими островами (на это не хватило бы жизни одного человека), но для преемников его это оказалось возможным. Изобретатель печатного искусства не пошел далее самых первых его начал; а до какого совершенства довели это дело его ученики!

6. Превыше всего чудесно то, что в этом отношении говорит Спаситель о себе и о своих последователях в словах: «Верующий в меня сотворит дела, которые творю я, и сотворит больше сих». Если я, грешник, могу надеяться, что мои ученики некогда произведут большее, то дайте мне из вашей среды избранные таланты, которым доставляет удовольствие заниматься этим и которые, раскапывая открытые золотоносные россыпи мудрости, обогащают добычею света при помощи божией как самих себя, так и делают богатыми других. Результаты будут таковы, какие даст Бог и на какие вы сами, может быть, не смеете надеяться.

7. Таких талантов жду я от вашего народа предпочтительнее, нежели от какого-либо другого, так как я в ревностных молитвах начал выражать пожелания вам блага — пожелания, чтобы ваш народ начинал поднимать голову благодаря изучению мудрости. Если я желаю, чтобы вы овладели ею, то мне надо воодушевить ваши умы, привлечь их сюда, осветить их этим светом. И, согласно положению вещей, не может и быть иначе, как то, что те, кто должен поддерживать нас, были бы поддержаны нами укреплением своих сил. Никакая повивальная бабка не в силах вывести на свет плод, если не будет живого и сильного движения и напряжения самого плода. А вывести разум на свет из мрака невежества есть не что иное, как исполнить обязанность духовной акушерки. Так, мудрейший из философов, Сократ, сын афинской повивальной бабки, обыкновенно говорил о себе, что он не может больше ничего делать, как оказывать уму услуги повивального искусства, т. е. раздувать божественные, сокровенно лежащие в душе каждого человека искры и вызывать из них пламя[108]. Придя за тем, чтобы помочь разрешению от бремени умов ваших, мы вовсе не хотим вдохнуть жизнь в мертвых, а как бы подвинуть живых к проявлению признаков деятельной жизни.

8. Поймите же хорошо, что я говорю; и тогда вы возложите свою надежду не столько на меня, сколько на себя и на своих [близких], чтобы разумно начать и выполнить это дело мудрости, и притом не моей и не вашей силой, но силой того Бога, для которого является радостью устроить хвалу из уст младенцев и грудных детей, дабы смирить врага и мстителя.

9. Сама вечная, во плоти открывшаяся Премудрость приступила к своему делу таким образом, что она избрала тех, через кого должен был распространиться свет Евангелия, не из тонких господ, которые считали самих себя мудрецами, но из толпы необразованных. Христос преподал нам также (чтобы мы лучше постигли эту тайну) правило, что новое вино вливают не в старые мехи, но в новые. Если мы будем следовать этому правилу и примеру того, кто его дал, то мы можем быть уверены, что не уклонимся с пути мудрости. Я скромно держусь положения: сам собой придет разум к вам и к вашим близким.

10. Что касается вообще снабжения книгами, необходимыми для пансофической школы, то не следует отчаиваться, если налицо все, для того потребное. Я мог бы, пускаясь в частности, показать вам также, как я надеюсь, что та или другая книга может быть составлена быстро и хорошо; но я отложу этот вопрос, пока не приду к убеждению, что этот путь вообще не противен вам.

11. Что касается устройства классных комнат, то я надеюсь, что это будет не моя забота. Да в этом деле не будет и никаких трудностей, если укоренится убеждение, что всякая деятельность может совершаться беспрепятственно только тогда, когда каждый класс, т. е. собрание людей, занимающихся одновременно одним и тем же, освободившись от всего, что могло бы отвлекать его, с напряжением будет заниматься этим единственным своим делом. Поэтому следует попросить наших Соломонов[109], чтобы, если будет решено открыть эту всеобщую палестру мудрости — эту всеобщую мастерскую для образования всего народа, — они серьезно принялись за устройство классных комнат.

12. Далее, что касается учеников, то я заранее предвижу, что у вас не будет недостатка в целых их стадах так же, как жарким летом не бывает недостатка в растениях, которые пьют росу выпадающего дождя. Следует, скорее, позаботиться о том, как бы разместить их по квартирам и как бы поддержать более нуждающихся. Для прокормления учащихся следует учредить столовые, и притом троякого рода: а) совершенно даровые, для прокормления бедняков; б) наполовину даровые, где часть стола оплачивается, а часть дается в виде одолжения, и, наконец, в) пансионы, где платят за содержание, а учение имеют даром.

13. Подыскать подходящих учителей, которым была бы по силе столь великая задача, — вот что будет трудно. Ибо подобно тому, как ни одна вещь не может делать ничего иного, как то, что есть она сама (белое — белить, тяжелое — придавливать, горячее — согревать), так никто не может сделать людей мудрыми, кроме мудрого; никто — красноречивыми, кроме красноречивого; никто — нравственными или благочестивыми, исключая нравственного или благочестивого; никто — математиками, естественниками или метафизиками, кроме сведущего в этих науках. Словом: никто не может сделать другого пансофом — всемудрым, исключая того, кто сам пансоф. Следовательно, надобно сыскать мудрецов, красноречивых ораторов, математиков, метафизиков, словом, людей всемудрых, которые стояли бы во главе пансофической школы; особенно же должен быть передовым вождь и руководитель всех учителей.

14. Но где сыскать нам таких людей? Из какой страны нам их выписать? Мое мнение насчет этого может быть ясно из того, что я сказал несколько выше: в нашем собственном доме надо искать их; надо привлечь их из нашего народа; они будут верными проводниками нашими в этом предприятии. Но можно ли на них рассчитывать? Я непоколебимо держусь того убеждения, что не будет недостатка в людях, которые во славу божию умело возьмутся за это дело.

15. Надежду эту я обосновываю трояко. Во-первых, на способности пансофического метода создавать себе свои орудия, а также и самих работников для пользования этими орудиями. (Если мы не совершенно обманываемся, то возможно и даже необходимо, чтобы пансофы рождались вместе с самой пансофией и были воспитаны в ее колыбели.) Во-вторых, надежда моя основывается на том, что ваши умственные способности не отступят перед трудами и трудностями, если только будет надежное руководство. Поэтому надо искать руководителей для этого благороднейшего воспитания умов — будут ли таковые уже утонченно воспитаны и энциклопедически образованы, или в них будет только стремление к энциклопедическому знанию и благородству и резко выраженная ненависть к лености и варварству — недостаткам, которые они желают видеть раз навсегда искорененными; тогда с божьей помощью они будут победителями и приготовят великий триумф себе и своему народу. Третье основание: настойчивость в этом деле; а именно если для классов будут назначены определенные учителя, которые, постоянно внушая другим данные для исполнения предписания, постоянно будут наставлять самих себя. Таким образом, один день будет все время научать другой, так что кто сегодня был несведущим завтра будет обладать знанием и принесет свои наблюдения, обязательные как для него, так и для его преемников. Таким образом, с божьей помощью успехи учащих и учащихся неизменно пойдут вперед.

16. Таких людей — исполненных любви ко всеобщей мудрости, готовых для нее на перенесение трудностей, послушных добрым советам, обладающих тихим нравом, от всего сердца благочестивых — следует, как драгоценные камни, искать для этого божьего дела. И где только можно увидеть их, там и следует брать — как будто бы Бог показывал на них простертым перстом, — упрашивать их и стараться приобрести их просьбами и подарками всякого рода.

17. С другой стороны, пусть приходят сюда и те, кому их собственное сознание говорит, что они — люди именно такого рода и что они не ошибочно имеют о себе столь хорошее мнение. И им может быть дозволено принять участие в пансофическом преподавании изящных наук, чтобы испытать в данном случае истинность известной поговорки: «Кто учит других, учит себя»[110]. Ибо как Августин[111]— этот в высшей степени пылкий почитатель Христа, деятельнейший и неутомимейший работник церкви, какой только мог быть, — чувствовал, что он, ниша, преуспевал и, преуспевая, писал (как он об этом сам свидетельствует), так и эти отменные мужи, кто бы они ни были, поучая других всему, будут поучаться всему и сами и, ежедневно преуспевая во всем, будут в состоянии со дня на день все лучше выполнять все, что они сейчас выполняют вместе с нами в элементарном виде.

18. В самом деле, либо тот свет всеобщей мудрости, который по великой милости божией начинает нам светить, есть свет ложный, либо должны подтвердиться известные слова Соломона: «Стезя праведных — как светило лучезарное; она все более светлеет до полного дня» (Притч. 4, 18).

С своей стороны, во имя святой веры, я ничего не упущу из того, что должно быть предпринято первым руководством для кандидатов и будущих «магистров», или жрецов мудрости.

19. Однако прежде всего я советую покончить с тем, что требуется для устройства трехклассной Латинской школы, — чтобы нам начать строить нашу башню не с верхушки, а с основания. И так как школы прежде всего и главным образом нуждаются в книгах, то надобно утолить эту первую жажду; это лучше поможет осуществить и устройство более крупного дела — высших классов.

20. Лучшее да внушит Господь другим, на суд которых повергаю я это дело! А он сделает это, если мы при столь священном предприятии выкажем себя набожно настроенными, разумными и осмотрительными. Ибо хотеть и жаждать добра, просить и надеяться на Бога, изыскивать средства для исполнения и держаться за них — вот царская дорога, чтобы прибыть туда, куда хочет вести нас Бог.

Сенека в восьмом письме говорит:

Я делаю для потомства нечто такое, что для него может быть полезно, и т. д. Я показываю другим правильный путь, который я сам, утомленный от блужданий, поздно познал[112].

Примечание. Для семи классов следует назначить такое же количество учителей, чтобы каждый украшал свою Спарту[113]как можно тщательнее; во главе же всех надобно поставить ректора, на обязанности которого должно лежать ежедневно обходить классные комнаты, чтобы видеть, все ли, повсюду ли и во всякое время идет в добром порядке, не пристало ли где-нибудь что-либо вредное, или не делается ли что-либо небрежно. Если кто-либо из учителей, вследствие болезни или вследствие еще какой-нибудь уважительной причины, не может исполнять своей обязанности, он должен заступить его место, чтобы не было никаких упущений и перерывов. Так как для этого необходим весьма деятельный, ученый, предусмотрительный муж, то для него (как, конечно, и для классных учителей) должно быть назначено весьма приличное содержание, так чтобы ни один человек выдающегося ума не имел побуждения покидать это место и искать другого. Лишь тогда можно будет все содержать в хорошем состоянии, если действительно выдающиеся мужи будут твердо вести все юношество. Сократа, который некогда с великим рвением занимался с юношами, раз спросили: почему он не возьмет на себя лучше какой-либо государственной должности? И он ответил на это: больше делает тот, кто образует многих способных вести государственные дела, чем тот, кто сам управляет государством[114]. Так будет и здесь: эти пансофические образователи умов при своей работе будут иметь в виду благо отечества, церкви и государства гораздо более, нежели те, кто действуют вне этой мастерской в качестве каких бы то ни было магистратов, политиков и священнослужителей. Следовательно, столь значительный работник будет заслуживать значительного вознаграждения, при котором он мог бы в полном довольстве, спокойно (или, скажу лучше, с воодушевлением), ревностно заниматься столь возвышенным делом.

Но откуда взять требуемые для этого значительные суммы? Собственно говоря, не моя задача находить эти источники; однако я предлагаю следующие соображения.

1. Разве не правильно писал Лютер: Если для постройки и защиты города или пограничной крепости расходуют десять червонцев, то для мудрого воспитания одного юноши следует израсходовать сто, даже тысячу[115]. Ибо мудрость лучше силы (Еккл. 16).

2. Разве те, которых Бог благословил свыше обычного и которым даровал богатство, почести, власть, не обязаны в свою очередь свершить что-либо свыше обычного во славу божию?

3. Разве не обязаны все люди одинаково, по предписанию божественного закона, приносить Богу седьмую часть своего времени и десятую часть своих внешних благ? А может ли кто надеяться дать лучшее применение десятой части своего имущества (или хоть двадцатой или тридцатой), чем если он будет поддерживать орудия славы божией? Едва ли он в состоянии придумать что-либо лучшее.

4. И если бы первые лица в народе, высокие покровители и пастыри церквей, и, наконец, все остальные дворяне и горожане пожелали отдать на это десятую (или хоть двадцатую) часть своих доходов, то разве не пришлось бы уже скоро воскликнуть (как и при построении скинии): Народ приносит больше, чем надобно! И, как тогда, пришлось бы поведать: Пусть никто не прибавляет ничего более (Исх. 36, 5, 6).

5. И разве (как и тогда) не может князей народных охватить такая же потребность жертвовать, стремление приносить драгоценные камни и щедрые подарки? (Исх. 35, ст. 27). И разве не станут жертвовать побуждаемые их примером и другие благочестивые души? (Исх. 35, 29).

6. Разве не было бы побуждением для богатых, если бы имена и фамилии тех, кто отличался своей благочестивой щедростью, стали предавать памяти потомства? Ведь видим же мы нечто подобное во многих университетах, где коллегии, классные комнаты (аудитории), библиотеки, общежития, даровые столовые и т. п. называются по именам их основателей, на бессмертную славу им и на благодарную память в потомстве? Мало того, то же самое при постройке стен иерусалимских, причем было помечено на вечное воспитание и даже внесено в священные книги, какое лицо или семейство построило какую часть или какие ворота в стене (Неем. 3).

7. Разве нельзя было бы, наконец, тем, кого Бог изобильно одарил благами, но кому он отказал в наследниках, на которых вместе с их именем могло бы перейти и благословение божие, — разве нельзя было бы внушить им, что они не могут сделать лучшего применения своим внешним благам, как употребив их на благочестивые и торжественные цели (во славу божию, на преуспеяние церкви, на прославление отечества) и т. д. и т. д. (ср. слова Давида в 1 Пар. 29,9-18).

Речь, произнесенная при открытии второго, вступительного, класса (в Патаке) 14 марта 1651 года

Высокочтимые слушатели всех сословий!

Слава Богу! Наступает пора весны, которая все призывает к жизни, — наступает время равноденствия, когда на всем земном шаре, у всех народов день равен ночи, а затем и время света, когда солнце, пребывая в северных знаках зодиака и стоя почти отвесно над нашей головой, почти не покидает нашего горизонта.

Да дарует же Бог, чтобы возвратилась также и весна церкви! Да дарует Бог, чтобы солнце мудрости взошло и на нашем горизонте! Да дарует Бог, чтобы наш народ стал наравне с образованнейшими нациями! К этому именно направлены мои преобразовательные усилия, начатые по воле высочайших князей и согласно собственным стремлениям. Приложите же к ним новые стремления, дорогие, чтобы, как верно мы достигаем того, что вытекает из естественного хода вещей, так же верно, с божьей помощью, мы выполнили и то, что мы обязались осуществить своим искусством и старанием.

Недавно мы открыли первый, или подготовительный, класс Латинской школы и снабдили его методическими указаниями, чтобы начинающие учиться заложили здесь первые, но прочные основы познания вещей и языка. Сегодня предстоит нам открыть второй класс, вступительный, в котором маленьким адептам истинного образования должно быть преподано все строение вещей и языка в простом и естественном порядке, чтобы достаточно подготовить умы их для более высоких занятий.

Так как мне необходимо, размышлял я, сказать что-либо в качестве вступления, то возникает вопрос: какой предмет мне следовало бы избрать для моей речи? Желательно было бы, конечно, указать на преимущества порядка и постепенности и доказать необходимость того, что во дворец образования не следует врываться через окно или подземные ходы, но должно вступать чрез преддверие, вход и атриум. Однако, подходя к делу ближе, лучше всего, по-видимому, будет наставить вас в пользе точного наименования, потому что последнее представляет для всего образования не только издалека ведущую дорогу, но широко раскрытую дверь, непосредственно в него вводящую. Излагая соображения относительно этого предмета, я прошу вас склонить ко мне терпеливо слух ваш. Я не стану слишком долго вас задерживать, если встречу с вашей стороны необходимое внимание.

Ничего, как известно, нельзя ни хвалить, ни порицать, не поняв предварительно сути и свойств того предмета, который подлежит похвале или порицанию. Тщетной поэтому оказалась бы моя попытка говорить перед вами, моими слушателями, о достоинстве точного наименования вещей, если не условиться наперед о том,, что понимать под таким наименованием. Поэтому я хочу объяснить вам это, если вы захотите выслушать.

Человеческий язык состоит из слов. Слова же относятся не к чему-то несуществующему, но к вещам, которые они обозначают; причем, обозначая их, они вместе с собой переносят их образ из ума говорящего в ум слушающего. Отсюда ясно, что ничего не значащие слова, например «болда, датит, фиту», которых, быть может, и нет ни в каком языке, бесполезны, точно так же как и такие слова, которые хотя и имеют известное значение, но оно нам не известно, как, например, арабские слова: «абах, ибил, ха» и пр. Следовательно, речь тем лучше, чем более содержит она вещей и смысла, и тем непригоднее, чем менее заключает она вещей и понимания. Ибо именно в этом заключается преимущество человеческой речи перед словами попугаев и преимущество разговора мудрых мужей перед болтовней старых баб.

Точным же бывает наименование вещей, если оно: 1) полно, 2) параллельно вещам и 3) вполне продумано.

1) Наименование вещей полно, если оно для всего, что существует и имеет свою собственную, от других отличную, сущность, содержит также и собственное,; от других отличное, название, так что среди вещей не существует ничего, для чего не было бы имени, ничего, что имело бы два имени, наконец, ничего, что имело бы общее имя с другой вещью. Этим мы избегаем как недостатка, так и излишка и неясности в речи и достигаем возможности все, о чем думаем, выражать удачно, ясно и отчетливо.

2) Это едва ли осуществимо, если не будет установлен параллелизм вещей и слов, т. е. когда мы перебираем вещи по их порядку, то каждая отдельная вещь должна облечься в свое особое название, и, наоборот, когда мы перебираем слова по их порядку, то каждое слово должно получить свой предмет.

3) Это точное приурочение вещей к словам и слов к вещам может быть установлено не иначе, как при помощи внимательной мысли, вникающей как в вещи, так и в слова. Она вникает в вещи, чтобы знать, что каждая из себя представляет, из каких частей состоит, что и каким образом она благодаря им исполняет, она вникает в слова, чтобы понимать, в чем заключается свойственное каждому слову особое значение и откуда происходит его смысл. Достигнув этого, мы в состоянии установить и точную номенклатуру вещей.

Могут возразить: а к чему это? какая польза в этом копаться? не довольно ли знать только то, что требуется в повседневной жизни? Что нам за дело до остального, что за нужда гоняться за всем на свете и привязываться к каждой мелочи? Отвечаю: человеческая природа так устроена, что она представляет образ единственно мудрого, т. е. всеведущего, Бога. Если сознательно и самовольно уклонишься от этого подобия, то отступишь от предначертания божья; даже более того, отступишься от себя самого, не желая быть тем, чем хочет тебя сделать Бог. Но разве знание, возразят нам опять, невозможно без этой номенклатуры вещей? На это пусть отвечает Соломон (Премудр. 7), указывающий на то, что именно делает мудрым; это то, что он (т. е. мудрый) раскрывает все, что обнимает и сокрывает в недрах своих небо, земля и море. Но если недостаточно выслушать Соломона, так послушаем самого Бога, по свидетельству которого точная номенклатура вещей есть основание человеческой мудрости, мало того, даже человеческого всезнания. Ибо, сотворив первого человека по образу своему и введя его в школу рая, он заставил его начать с отшлифовки в себе зеркала божественного образа, рассмотрев все вещи и дав им имена. И мы не будем подражать этому? К чему же и мы равным образом получили зеркало ума? к чему глаза? к чему язык? к чему вступили мы в этот великолепный театр мира, изобильно повсюду наполненный столькими зрелищами? Что же нам делать, если мы не займемся этим, особенно в юношеские годы, когда мы по воле Творца не способны ни на какие другие дела именно ввиду той цели, чтобы мы могли справиться с изучением и наименованием вещей? На что же обратим мы врожденное всем людям стремление к знанию? Какими вещами наполним его ненасытность? Ибо, по свидетельству Соломона, глаз не наполняется видимым, ухо — слышимым, разум — познанием вещей, хотя мы ежедневно видим, слышим, воспринимаем что-либо новое (Еккл. 1,8). Может быть, лучше заполнить его бесполезными пустяками, нежели серьезными предметами? Если ты вообще не сбросишь человеческой природы, то, куда ни повернись, ты непременно будешь что-нибудь делать; ты принужден, волей или неволей, отдать юношеские годы тем или иным занятиям. Но ты, быть может, предпочитаешь заниматься безделием, чем делом? Посвящать свой досуг ничего не стоящим вещам, ведущим лишь к отупению вместо познания, — к пустословию вместо разумной речи? Кто, будучи даже взрослым, умеет говорить лишь одними словами, а не делами, тот и человеком-то считаться не вправе. Ступай прочь, примкни к попугаям, сорокам, воронам, скворцам, которые также издают членораздельные звуки, только без понимания, почему они и не представляют из себя речи, — это лишь пустой звук без смысла. Не воображай, что ты говоришь, пока ты высказываешь вещи, тебе не понятные; это значит болтать, а не говорить... Если бы ты даже в совершенстве знал свой родной язык, да еще сверх того латинский, греческий, еврейский и другие, да хотя бы даже все языки мира, все-таки, если тебе недостает понимания вещей, которые лежат в основе слов, ты был бы не более, как попугай, а вовсе не мудрец. Ибо мудрость заключается в обширном, истинном, ясном познании вещей, а не в словах, которые без понимания вещей суть нечто попугайское, звук без смысла. Тысячу раз возвращаюсь я к этому, ибо никогда не напрасно повторять то, что недостаточно ясно; тем более что до сих пор положение дел таково, что у вас, в этом народе, как раз не обращается на это достаточного внимания.

Мне снова могут возразить: точное понимание вещей — это дело философов, а не наше. На это я отвечу: что значит быть философом? не значит ли это разумно вращаться среди божьих творений? не значит ли это изучить начало, середину и конец вещей, т. е. их назначение? а разве это не обязанность всех, поставленных среди творений божьих, если только они не хотят существовать попусту, себе же во вред, бредить, ошибаться, обманываться, падать и гибнуть? И разве ты, как и всякий другой сын Адама, не образ божий, не наследник земли, не повелитель тварей? почему ты сам себя исключаешь? почему ты сам лишаешь себя права на свое наследство? Почему ты сам закрываешь себе глаза? почему ты сам хочешь отнять у себя то, чего не отнимают у тебя ни Бог, ни природа, ни обстоятельства?

«У кого на то есть досуг, а у нас нет». — Что я слышу? Нет досуга, чтобы быть людьми? Если есть досуг на изучение кое-чего, что волей или неволей знать необходимо, то почему — не всего, к изучению чего есть возможность? Разве лучше быть лишь частичкой человека, чем человеком? И если есть время для поверхностных занятий, то почему его не находится для занятий солидных? Казалось бы, его должно быть тем более: ведь в них и бесконечно больше удовольствия, и бесконечно больше пользы. Однако изучение латинского языка без изучения вещей не только бесполезно, но даже прямо вредно, потому что понятия, не проверяемые вещами, становятся нетвердыми, шаткими, сомнительными, одно принимается за другое, откуда и возникают всякого рода заблуждения. Правильно в этом смысле пишет Платон: «Многие занимаются словами, не вникая в самые вещи, о которых говорят. От этого потом и возникает много бесполезных вопросов и споров, которые лишь запутывают разум». О, как это справедливо! Ведь это-то и есть источник заблуждения — вещи приспособлять к словам, а не слова к вещам, т. е. извращать истинную сущность вещей в угоду фальшивой или бессмысленной номенклатуре. А ведь именно это и делают те, которые изучили слова какого-нибудь языка без тщательного сопоставления их с вещами; таким путем невозможно не нарушить истины и не затруднить ее понимания.

Будем же надеяться, что мы осуществляем доброе дело, основывая сегодня второй класс Латинской школы с целью преподавания и изучения в нем точной номенклатуры вещей, имеющих в мире наиболее существенное значение. С помощью божьей мы уже имеем то, что нам для этого нужно: общую наглядную сводку вещей и слов, в которой параллельно сопоставлена как бы вся мастерская мира, со всем, что она содержит, т. е. полный состав слов латинского языка. И все это в простых словах, в маленьких предложениях и в таком непрерывном и последовательном порядке, что конец можно найти только в конце, и все посредствующие звенья — как вещи, так и слова — каждое помещено на своем месте, так что нет никаких повторений. И притом все изложено так ясно, легко и плавно, что с удовольствием читается и без труда понимается, и так, что ученик, пройдя, увидав и поняв все это, получает уверенность, что он ознакомился со всеми родами вещей и постиг полностью язык, поскольку это требуется для начала. «Дверью языков» назвал я эту общую номенклатуру вещей, сообразно с чем и этот класс назван вступительным.

Приступите же с бодрым духом, вы, юные адепты начального образования, откройте живее это «извлечение» из мира и научитесь точно применять к встреченным вами вещам те имена, которые им соответствуют. Если сначала будет вам трудновато, зато от дальнейших занятий вы скоро получите удовольствие для ума, а затем и большую пользу, если только учителя ваши будут вести занятия увлекательно, все обстоятельно показывать, все толково объяснять и посильными упражнениями доставлять вам развлечение. Пусть только тот, кого мы даем вам теперь первым руководителем, счастливо начал бы дело — вот чего мы всеми силами желаем, о чем молимся, напоминаем, на что надеемся. А вы, изучив с прилежанием этот, на первый взгляд поверхностный перечень вещей, будете в состоянии легче проникнуть затем в само нутро и приобрести себе более основательное познание вещей, которое будет вашим спутником и во всем помощником в продолжение всей вашей жизни. В самом деле, если, исходя отсюда, кто-либо захочет глубже погрузиться в познание природы, искусства, морали или перейти к искусству красноречия, он всегда будет в состоянии тем легче сделаться хорошим философом, естествоиспытателем, врачом, художником, сельским хозяином, государственным деятелем, чем правильнее понял он наружные различия всех вещей и свойственные им названия; именно таким путем ему следует идти.

Я указал, таким образом, для класса, который мы собираемся основать, и его цель, и те средства, которые ведут к этой цели. Но так как помещение, в котором мы собрались, представляет новую, присоединенную к классным зданиям учебную комнату, то ее необходимо еще освятить для общественных занятий.

К тебе, вечная премудрость божия, Иисусе Христе, обращаемся мы и молим тебя смиренно, ниспошли лучи своего милосердия и яви место сие поприщем упражнений в доброй нравственности и мудрости, для чад церкви твоей предназначенных и тебе ранее всего посвящаемых! Осени его, как твое достояние, и всех, с добрым намерением здесь подвизаться хотящих, как верных рабов твоих, теперь и всегда твоим благословением, так, чтобы обитала здесь с нами милость твоя и слава и чтобы все научающиеся еще здесь, на земле, постигали мудрость, которая пребудет и на небесах!

Благослови также светлейших князей, которые желанием возвеличить славу твою споспешествовали большему и лучшему возрастанию этой школы! Помяни и всех благочестиво ревнующих о преуспеянии сего намерения их высочеств! Венцами благословения твоего увенчай их и с ними всех основателей, ревнителей, попечителей, управителей и наставников благочестивых школ в этом государстве и во всех странах христианских и, наконец, все христианское юношество, учению благочестия себя посвятившее, да благораспространится и расширится царство твое под небом. Аминь!

А теперь пусть благороднейший господин Фогт, милостивый покровитель нашей школы, и первый схоларх нарекут и властью учительской облекут того, кто избран в наставники этого второго класса; пусть будет ему прочтен список юношей рыцарского звания и из других сословий, назначенных учениками, и т. д.

По сказанию о Дедаловом лабиринте и нити Ариадны; произнесена в Патаке при открытии первого, т. е. подготовительного (classis vestibularis), класса Латинской школы 13 февраля 1651 года

Благороднейший покровитель, знатнейшие, почтеннейшие и славнейшие мужи и вся дружина обучающихся! Мы собрались здесь во святое имя божие для того, чтобы приступить к исполнению нашего решения: привести в порядок ряды нашего учащегося юношества, поставить ему вождя в воинствовании словесном и завязать перестрелку, т. е. положить почин первоначальному обучению. Правда, по моему мнению, благоразумнее было бы отложить дело до того, как будет готово все оружие, необходимое для боя, т. е. до того, как будут отпечатаны все предназначенные для этой цели книги, которые из-за отсутствия типографов до сих пор даже еще не начаты печатанием. Поскольку [перед походом] надо все учитывать, я опасаюсь, что это может остановить или замедлить наше продвижение. Тем не менее, так как вам не нравится дальнейшая отсрочка, я буду больше подчиняться вашему желанию, чем своему убеждению. Не таким уж будет грехом, если сначала, как это и вообще бывает, дело пошло бы у нас шероховато. Об одном лишь прошу: не ставить в вину мне или моему методу, если мы не сразу получим тот успех, какого желаем: Бог даст, со дня на день дело пойдет лучше.

Дабы ободрить вас этой надеждой, я и решил предпослать нашему нынешнему заседанию краткое рассуждение о славе и пользе истинного метода.

Чтобы приятнее вам было меня слушать, задумал я, по примеру Верховного учителя, открыть уста свои в притчах и рассказать вам о воспетых древними блужданиях по лабиринту и о выходе из этих блужданий с помощью счастливо затем полученной нити Ариадны. Внимание, благосклонные слушатели! Постараюсь, чтобы, слушая, вы не скучали, а выслушав — не пожалели [о затраченном времени]. Постараюсь доставить вам умственное развлечение, показав, как вымысел складно приходится к делу.

Но сначала я изложу самую легенду, как ее рассказывали древние, а затем уже применю ее и к настоящему нашему учреждению, т. е. к раскрытию вреда, вызываемого беспорядком, и пользы, проистекающей от порядка.

Легенду древние излагали так. У Мниоса, царя острова Крита, была жена Пасифая, женщина чудовищной похотливости, которая, прелюбодейно сойдясь с быком, родила чудовище — получеловека-полубыка, прозванное Минотавром. Случилось, что прибывший на Крит в качестве гостя гениальный строитель Дедал предложил царю свои услуги по части художественных построек, и царь просил его выстроить лабиринт, т. е. сооружение с запутанным выходом, с тем чтобы сделать его темницей для чудовищного ублюдка. Дедал и построил здание, до того изобиловавшее [всевозможными] закоулками, залами, каморками, переходами, лестницами вниз и вверх, что, кто бы гуда ни был посажен или ни забрел своей охотой, был бы обречен на вечное блуждание в нем, не находя выхода. Царь Минос заключил в нем свое чудовище, Минотавра, и повелел вталкивать туда на съедение чудовищу или на голодную смерть приговоренных к смерти злодеев. Случилось так, что сын афинского царя, Тезей, заведенный [своей| любознательностью на Крит, был [также! схвачен и его должны были бросить туда же. Но так как юноша он был прекраснейший, то сжалившаяся над ним дочь царя Миноса, Ариадна, но совету Дедала снабдила его средством, как избавиться от вечных блужданий и [конечной] гибели. Средство очень простое, но вполне отвечающее своему назначению. Это был клубок ниток. Привязав конец нити у входа и разматывая его по пути, он мог найти выход, возвратившись тем же путем, каким он шел вперед. Хитрость удалась. Освободившийся Тезей увез с собой Ариадну, устроительницу своего спасения. После смерти отца Тезей сделался царем в Афинах и совершил столь достопамятные подвиги, что среди многих [других] он один считается равным Геркулесу. Среди других его подвигов ему приписывают учреждение палестры, т. е. сведение борьбы к искусству состязаний, которые до тех пор ограничивались одним [грубым] соперничеством в росте и силе, не имевшим ничего общего с искусством.

Вот вам, слушатели, легенда. А какой смысл вкладывала в нее мудрость древних — мифологи толкуют следующим образом. Лабиринт, говорят они, означает сложность человеческой жизни,; до того изобилующей всяческими трудностями, что лишь с помощью исключительной мудрости можно из них выпутаться. А особенно это относится к тем, кто поставлен у кормила правления, к царям и князьям народов: перед ними вечно встают бесконечные трудности, одна тяжелее другой. Вот почему так много говорят о Тезее все писатели. А то, что Тезей не мог выбраться [из лабиринта] без искусства Дедала, значит, что без ума и вдохновения в больших предприятиях никогда не бывает достаточно одной силы и напористости. Так легенду о Тезее и Дедале объясняет и прилагает к человеческой жизни замечательнейший мифолог нашего времени (Наталис Комес) Ноэль.

Однако эту легенду можно гораздо точнее и яснее применить к делам человеческим, рассматривая ее как живое подобие всех тех затруднительных положений, которые благополучно разрешаются с помощью божественной премудрости.

Царь всего Крита Минос пусть знаменует царя вселенной — Бога. Когда с его женой Пасифаей, т. е. с человеком, сотворил блуд адский бык, т. е. сатана, народилось от этого чудовище Минотавр — это мудрость, состоящая из смешения семени божественного и сатанинского, по своим высшим качествам привлекательная и небесная, похожая на божественную, а но низшим — земная и безобразная, увлекающая в сторону грубости. Так и мы захотели стать богами, но с печатью диавола: мы подобны Богу обладанием способностью к всезнанию, диаволу же равны нарушением повиновения. Чтобы наказать нас, царь вселенной и превратил для нас сад радости в лабиринт; да не разумеет плотский человек, домогавшийся всеведения, от начала и до конца дел божиих, содеянных им в мире (Еккл. 3, И). Таково Соломоново свидетельство о мире как о великом лабиринте, заключающем в себе все меньшие лабиринты. И мы блуждаем в этих бесконечных меньших лабиринтах, каждый в своем. Не верите? Не сомневайтесь. Нет ничего достовернее, чем то, что для каждого человека, как это, по крайней мере, обычно бывает, его занятие (для хозяев — их хозяйство, для политических деятелей — политика, для богословов — богословие, для юристов — юриспруденция, для медиков — медицина, для философов — философия, для логиков — логика, для грамматиков — грамматика) представляет лабиринт запутанных ходов, который Вергилий называет безысходным[116], а Катулл — необозримым[117]. Не находя из него выхода, большинство либо погибает от голода, в никогда не насыщаемом, смертельном томлении по истинной мудрости и [другим] благам, либо становится добычей чудовища, т. е. впадает в чудовищные, еретические, погибельные мнения, будучи яростно раздираемо взаимной ненавистью, распрями и убийством, как это и наблюдается в государственной, церковной и школьной жизни всего мира.

Тезей, сын афинского царя, означает тех, кому присуща любовь к истинной мудрости (так как Афиной греки называли Минерву, почитавшуюся ими как богиня мудрости). И эти сыны мудрости, в силу ли врожденной человеческому уму любознательности, под влиянием ли чужих примеров — примеров людей, сбившихся с прямого пути, — случается, попадают в лабиринт. Но дочь вечного царя, вечная, все созидающая, сохраняющая и исправляющая мудрость, сжалившись над ними, оказывает им свое содействие, чтобы они могли выбраться из этих переплетений; выбраться при помощи средства, повторяю, самого простого, но вполне отвечающего своей цели и очень удачно представленного в образе нити. В самом деле, что можно представить себе проще нити? Нет в ней ни неразрешимых узлов, ни формы, кроме протяженности в длину, ни каких-либо свойств, кроме гибкости и непрерывности. Но ведь простота, или чистосердечие, и прямота, или справедливость, — это [как раз] то самое, что божественная мудрость предлагает нам везде в своем слове в качестве спасительного средства во всех трудностях. Простота и прямота да охранят меня, говорит Давид (Пс. 25, 21). Марфа, Марфа, говорит Христос, ты беспокоишься о многом, а одно только нужно (Лук. 10, 42) И также: Придите ко мне все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас. Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим (Матф. 11, 28). И опять: Светильник для тела твоего есть око твое; если око твое будет чисто, то все тело твое будет светло (Матф. 6, 22). И у Соломона: Кто ходит в чистоте, тот ходит в безопасности (Притч. 10, 9). Итак, простота, и прямота, и единство, или единообразие, и кротость со смирением, а не вызывающая надменность, искание и забота о связи и цельности [во всем] — вот что мудрость божия уготовила [нам] как средство против всех человеческих хитросплетений. Если хотите, покажу вам это на одном-двух примерах.

В лабиринтах богословия нить Ариадны есть чистейшая вера, — приемлющая все божественное откровение без всяких мудрствований. Это есть чистейшая любовь, соблюдающая все божественные заповеди без всяких кривотолков. Это есть чистейшая надежда, уповающая и на все божественные обетования, нимало не смущаясь тем, что обещанное не [вполне] еще объявилось. Блаженные патриархи, пророки, апостолы, мученики и все чистые сердцем и богобоязненные христиане владели этой нитью чистейшей веры, любви и надежды!

В медицине такой нитью Ариадны является воздержание и простой стол в сочетании с умеренным [физическим] трудом. В первые времена мира это заменяло патриархам всякое лечение и содействовало продолжительности их жизни чуть ли не до тысячи лет. Счастливы и по сию пору воздержанные, не ведающие ни слабительных, ни пилюль, ни клизм, ни надрезов на коже (scarificationes), ни кровопусканий, ни [всех] подобных (как выражается благочестивый теолог Ареций) телесных истязаний.

В юриспруденции такой Тезеевой нитью является искание добра и справедливости и суждение о делах, исходящее от любви, или если уже для любви не остается места, то (во всяком случае) суждение, исполненное терпимости, ибо, где царствует правосудие, смягчаемое человеколюбием (ничего не уступающее недостойным из-за пристрастия и ничего не взыскивающее с достойных из-за неприязни, всегда награждающее добро похвалой и поощрением, всегда преследующее зло обличениями и карою), — оттуда не могут не бежать пороки, там не может не укрепляться и не возрастать добродетель. Счастливо государство, где во всех живет подобное стремление к добру и справедливости! А без него, чем больше хлопочут юристы, тем больше они усложняют свой лабиринт, утомляют и расстраивают умы бесконечным запутыванием и распутыванием всевозможных казусов на конечную гибель [делу].

Но обратимся, однако, к лабиринтам школьным, дабы [и] здесь, с помощью божьей, изобрести нить Ариадны, способную нас из них вывести. Великим лабиринтом является в школьном деле, во-первых, сама многочисленность подлежащих изучению предметов: и языки, и философия, и математика, и мораль, и чего только еще нет. Если взять школьную науку в целом, то это — какой-то густой, непроходимый лес, неисчерпаемый океан. Затем — такое разнообразие подлежащих изучению предметов, что стоит только посмотреть, как закружится голова! Наконец, метод преподавания и обучения настолько запутан, что всякий, желающий пройти через сад науки, наталкивается на тысячи и тысячи поворотов, изгибов, околиц и так заморочит себе голову, что едва отыщет выход к ясному свету мудрости; большинство же неизбежно застревает в пещерах суемудрия н находит в них как бы свою могилу.

Отсюда сразу же и ясно, в какого рода Ариадниной нити нуждаются школы. Они нуждаются в таком, тщательно обдуманном методе занятий, который, будучи простым и легким, давал бы, однако, возможность смело и успешно проникать во все пещеры наук. Вместе с тем этот метод должен быть настолько прочен, что, как бы далеко он ни простирался, он никогда бы не изменял в странствованиях по наукам. Обладая такого рода методом обучения — прекрасным, гибким и надежным, при содействии многих умов и при помощи божией тщательно разработанным и доведенным до такой ясности, что его не без основания можно сравнить с нитью Ариадны, — обладая этим методом, мы не скрываем его от вас, племя афинян и сыны Минервы, т. е. мудрости!

В чем именно заключается способ наиболее легкого усвоения всех предметов — сейчас об этом не позволяет подробно распространяться время, намекну лишь кратко. Вы же, возлюбленные Тезей, глубже испытаете этот способ на собственном опыте, если только проявите склонность следовать нашему руководству и если наш метод не покажется вам слишком уж простым. Знайте, что пройти из конца в конец все изгибы словесного лабиринта и не быть им поглощенным и не погибнуть вы можете посредством постоянного применения анализа и синтеза.

В какой бы закоулок вы ни попали, анализ ничему не позволит ускользнуть от вашего внимания (что составляет основу любого рода учености). А синтез из ущелий теории снова выведет вас в [просторные] поля действия. Если же присоединить к ним еще и светильник сравнения, то, где бы вы ни оказались, у вас [всегда] будет с собой свет. Вам кажется, что я говорю загадками? Эти загадки разгадает и разъяснит само дело. Словом, тождество, или однородность метода в преподавании ли языков, истории ли, философии ли, богословия ли, других ли всех [наук], — вот что является светильником сравнения, который так осветит множество и разнообразие подлежащего изучению, чтобы можно было одним интеллектом постигнуть одновременно многое другое, похожее и непохожее, различное и противоположное. Преодоление одной какой-либо трудности тотчас же обеспечивает преодоление многих других. Но, как я уже сказал, здесь нет надобности входить в более подробные объяснения тайны лучшего метода.

Изложенная в правилах, подлежащая ежедневной иллюстрации на практике, она ни для кого из вас, кто только пожелает, не останется неизвестной.

А теперь мы лишь покажем на примере обучения латинскому языку (чтобы впоследствии сделать это более полно), в чем до сих пор в самом деле заключается этот лабиринт в первоначальном обучении — лабиринт, из которого мальчики, юноши, взрослые, зрелые люди и даже иные старцы в беспрерывном по нему блуждании в течение всего своего детства, юности или даже всей жизни едва находили, а [иной раз] даже так и не находили выхода. В нашей же школе, будем надеяться, злосчастный лабиринт этот превратится в приятный сад благодаря подразделению всего курса этого обучения на три ступени, на три класса, проходимые в трехлетний промежуток времени. В первом классе путем постоянного параллелизма вещей и слов закладываются основы латинского языка и вообще всей изящной литературы; во втором — постигается строение языка; в третьем — [ко всему этому] прибавляется то, что служит украшением речи. Закончив эти три класса, можно будет, Бог даст, вступить и на луга высшего обучения и, установив в них подобным же образом отдельные задачи и соответствующие задачам средства, приятно пройти и эти луга. Будем же воспламененным духом неустанно молить Отца светов, от него же свыше исходит всяк дар совершен, да сбудется это по нашему желанию.

Вы же, возлюбленные венгры, блюдите, да не пренебрежете этой милостью божией [к вам]. До сих пор не было у вас недостатка ни в Дедалах, искусных строителях лабиринтов, в коих погрязла молодежь, увлеченная своей любознательностью, ни в чудовищах софистических блужданий, в пасти которых погибали юноши. Так неужели вы откажетесь принять предлагаемую вам [теперь] путеводную нить Ариадны — этот метод, который даст возможность легко их все пройти и благополучно из них выйти.

Надеюсь, что нет. Надеюсь и вижу уже, с какой радостью и с каким рвением вы начинаете и продолжаете учение, идя этим путем! Поздравляю вас с добрым, неленостным подвигом учения! О, поверьте, не обольстит вас надежда ваша, если только в начатом вами учении пребудете вы бодры, деятельны, постоянны!

А теперь перейдем [непосредственно] к тому делу, ради которого мы собрались: дабы первый, низший, класс Латинской школы получил [здесь], с высшего соизволения, свое начало. Сейчас будет объявлен и со стороны высокородного господина Фогта, именем их светлейших высочеств утвержден законно избранный руководитель этого первого класса. [Затем] будет прочтен список молодых людей (в достаточно большом количестве — 113 человек), поступающих [сюда] для получения образования. Наконец, пока совершается обряд освящения всей школы, будут оглашены законы [школы]. Во имя Господне!

(Затем последовал самый акт открытия [школы].)

Ко всем гражданам[118]всех школ, особенно же к проницательным попечителям славной школы в Патаке,

Дело молодых — работать,

дело старых — советовать.

Председателям, учителям и ученикам школ — во Христе здравствовать!

Не без удовольствия смотрю я на представляющиеся мне случаи оказывать услуги христианскому юношеству и школам, и не против воли пользуюсь я этими случаями, будучи уверен, что они предоставляются самим провидением: только бы было у нас усердие взяться за них. Самые болезни дают повод и толчок к изысканию необходимых оздоровляющих средств, самый беспорядок — к восстановлению порядка, сами дурные нравы — к созданию хороших законов. Однако дело показывает, что не всегда мы преодолеваем нашу медлительность и приводим в движение необходимые средства. Большей частью мы предоставляем дела их собственному течению или считаем свой долг исполненным, если мы жалобами и сетованием даем знать, что мы далеки от незнания наших бедствий. И вот мы жалуемся, что, видя перед собой нечто лучшее, мы вязнем в тине неурядицы и все-таки погрязаем в ней» потому что либо у нас не хватает решимости выбраться оттуда» либо мы никак не приложим рук к делу с надлежащей серьезностью и умением.

Вот отчего раз обуявшие нас недуги в такой степени прочно укореняются, что даже при неблагоприятных обстоятельствах непрерывно прогрессируют. Это наблюдение античная мудрость выразила образно в сказании о борьбе Геркулеса с лернейской гидрой, борьбе необычайно трудной, так как, лишь только он отрубал одну из ее многочисленных голов, на ее месте сейчас же вырастали две новые. Как бы там ни было, мы должны бороться с нашими пороками до тех пор, пока с помощью божьей их не победим. Мне же, в частности, предстоит теперь вступить в бой с язвой школ — косностью, повод к чему подает нам поднятая давно одним мудрым человеком жалоба на небрежность и на поверхностное только исполнение обязанностей почти всеми, кто учит в школах — не исключая нашей. Казалось, можно было надеяться, что, раз возможен свет лучшего метода, господствующая в школах рутина тем самым хоть до некоторой степени будет вытеснена. Но что пользы зажигать факел, когда люди не хотят открывать глаз? Мне опять приходит на мысль известное изречение ученейшего мужа: тщетно стремиться к улучшению методов, если не удастся удалить из школ косность. И вот, в видах ее устранения, надумал я опубликовать золотую книгу Иоахима Форция «О способе занятий», замечательно воодушевляющую любовью к занятиям всех учащих и учащихся в школах. Я отпечатал у нас эту книгу. О, если бы только с тем же успехом, с каким несколько лет тому назад то Яле самое сделал Эрпений в Бельгии[119]! Эрпений сообщает, как много благодарностей получил он от всех за рекомендацию этого писателя. У нас нет ничего подобного, повсюду глубокое молчание. Читают ли его или не обращают на него внимания, понимают ли его или не хотят понять — этого я не знаю; во всяком случае, мое дело — добиваться, чтобы его поняли. Известный вопрос моралистов, должно ли делать добро неблагодарным, для христианина вопрос, полагаю, совершенно праздный. И Христос говорит (Матф. 5, 44, 45), и апостол удостоверяет (2 Фес. 3, 13); и даже сам Сенека, руководимый светом естественного разума, признает, что должно жалеть несчастных. Несчастен же тот, кто не видит своего же блага; несчастен тот, кто не знает пути к тому, что составляет предмет его самого сильного стремления; несчастен и тот, кто знает средства для достижения своей цели, но пренебрегает ими; однако несчастнее всех тот, кто даже не хочет видеть того, что ему полезно, кто не слушает и даже ненавидит путеводителя, кто отталкивает человека, указывающего ему, чем он болен и как ему вылечиться. О, да пребудем мы в подражании Богу, продолжая желать блага и приносить пользу, божиим поспешением, даже и тем, кто этому противится. Вот что дало повод к появлению настоящего сочинения, которое я озаглавил «Воскрешенный Форций» и издал с той целью, чтобы, померкший в своем прежнем виде, он предстал перед нами в новом облике, более ясно изложенный и лучше приспособленный к нашим условиям. К заглавию я прибавил подзаголовок: «Об изгнании из школ косности»; ведь, пока не будет устранена косность, эта необъятная глыба, загораживающая дорогу ко всему славному и прекрасному, до тех пор, думаю я, все другие указания, все увещания, все добрые пожелания, все усилия и заботы благочестивых покровителей, все щедрые вспомоществования, все устроенные нами коллегии, аудитории, общежития, наконец, все хорошие уставы и их блюстители — словом, все окажется и навсегда останется тщетным. Так поставим же перед собой эту задачу — изгнание косности, этого столь вредоносного хищника, из садов мудрости, пли, вернее, озаботимся приведением в исполнение наших собственных начинаний. Я первый покажу пример своим рвением, я сам не пожалею никаких усилий и даром предоставлю в распоряжение всех тех, кто причастен к школе и кто вообще пожелает это краткое печатное произведение. Однако под условием, во-первых, что оно будет прочитано: ведь книги пишут не для моли, а для людей; во-вторых, что это будет сделано с пониманием; ибо читать и не понимать — то же, что совсем не читать; в-третьих, что не преминут говорить друг с другом об этом предмете и таким образом друг друга взаимно поощрять. Будьте же, прошу вас, общительны, а не замкнуты, ибо первое есть свойство света, второе — признак мрака.

Об изгнании косности из школ

1. Порядок нашей работы пусть будет такой же, как если бы у нас шло совещание относительно какого-либо вопроса. Сначала предположим случай, вызывающий беспокойство. Затем изыщем средства, способствующие устранению зла. Наконец, нашедши их, постараемся внушить необходимость их применения тем, кто имеет к этому делу какое-либо отношение[120].

2. Случай, который вызывает наше беспокойство, — некая тайная болезнь, в которую впали наши школы, и болезнь эта их так изнурила, что у них нисколько не остается подлинной силы или хотя бы краски в лице; осталась только худоба и бледность. Между тем спасительные средства они от себя отталкивают или принимают их неохотно, да и, приняв, не чувствуют никакого улучшения, а, наоборот, приходят в еще большее расстройство и падают еще ниже.

3. Я отдаю себе отчет в том, что зло это имеет много причин, и причин весьма разнообразных. Однако я полагаю, что (поскольку в настоящее время отдельные проявления зла уже изучены и средства против них уже изысканы) все они могут быть приведены к одному общему источнику. Это известного рода укоренившаяся спячка и равнодушие, которые мешают людям как самим видеть истинную цель школы, так и открывать глаза, когда кто-либо другой им ее указывает; и, наконец, даже видя эту цель, они не в состоянии стряхнуть с себя эту спячку.

4. Чтобы разъяснить дело, разберем по порядку те три момента, которые заключаются в заголовке:

1) школу, которая по своей идее есть не что иное, как поприще труда, пусть даже приятного, но все-таки труда (§ 5-22);

2) косность, полновластно и гибельно завладевшую школами (§ 23-39);

3) изгнание косности, этого вредного хищника, как единственно возможное средство для оздоровления школ, выяснив попутно и вопрос о том, на чьей обязанности лежит это изгнание (§ 40 и след.).

5. Школу всего проще можно определить как собрание учащих и учащихся. Но и обучение есть один из видов труда; в этом смысле школа и есть поприще труда.

В самом деле, учить — это значит вводить в науку не знающих науки, учиться — это значит быть руководимым. Но кто ведет, тот предшествует; кого ведут, тот за ним следует. Предшествовать п следовать значит во всяком случае идти, а кто идет, тот не стоит, не лежит, не спит, не позевывает, но бодрствует, действует, напрягает свои нервы, находится в движении всем своим существом и достигает своей цели только благодаря этому непрерывному движению.

6. Иной по неопытности возразит, что слово «школа» (греческое σχολη) означает досуг, покой, а покой противоположен работе[121]. Такому я отвечу: да, но работе механической, утомляющей тело, от которой ученики с тем, очевидно, и освобождаются, чтобы все свои природные силы направить на более сильную умственную работу.

7. В латинском языке школа иногда называется ludus, т. е. игра; и опять-таки не ради того, конечно, чтоб ученики могли думать, что они могут заниматься игрой в кости, карты или шахматы или предаваться другим бесполезным забавам, — но в том смысле, что она представляет собой тихое пристанище, специально устроенное для научных знаний, нисколько не обременительных и не утомительных, но, подобно игре, лишь приятно и легко упражняющих ум и тело.

8. Что школа есть не что иное, как рабочая мастерская (laboratorium), ясно уже из почетных эпитетов, данных школам, или из метафорических [образных] определений, которыми весьма удачно характеризуют занятия школы и лиц, посвятивших себя школьной жизни. Рассмотрим некоторые из них.

9. Во-первых, школа называется мастерской гуманности[122], в которой молодые и необразованные люди образуются (efformantur), чтобы вполне воспринять черты подлинной гуманности, чтобы не остаться болванами, а выйти из нее живыми образами божиими, созданиями, в наибольшей степени похожими на их Создателя. В мастерских (особенно ремесленных, скульптурных, живописных) нет места для праздности и праздных людей, там кипит непрерывная работа — пилка дерева, стругание, обточка, долбление, резьба и расписывание — по пословице: «ни дня без штриха» и не допускается никаких праздников, кроме данного Богом воскресенья. И в школах дело должно быть поставлено так, чтобы эти мастерские мудрости не уступали ни одной механической мастерской в смысле трудового напряжения и чтобы они не знали никаких праздников, исключая посвященных Богу.

10. Школы весьма метко называют также мастерскими света, так как главнейшая их цель — просвещение умов, чтобы рассеивать мрак врожденного нам неведения, заблуждений и грехов. Но если представлять себе школу в виде мастерской света и светильников, то тем самым должно предполагать наличие в ней деятельных и бодрых работников, часть которых разыскивала бы материал для изготовления из него светильников, другие изготовляли бы фитили, топили бы воск или сало, вставляли фитиль, выливали и вынимали из форм свечи, упаковывали то, что уже готово, третьи приготовляли бы трут, ударяли бы сталью о кремень и извлекали искры; зажигали серничками свечи, вставляли их в подсвечники, доставали свечные щипцы, снимали нагар и делали так, чтобы все становилось освещенным.

11. Удачно также сравнивали школы со строительным искусством, потому что, в самом деле, люди здесь подготовляются для того, чтобы, подобно хорошо обтесанным камням, войти в состав общественного здания — хозяйственного, политического, церковного — и содействовать прочности и красоте постройки.

Если же смотреть на это дело не как на чисто человеческое, ибо оно собственно и не есть таковое, но как на дело вечной Премудрости, которое она только осуществляет руками людей, то совершенно справедливо будет и в пример взять само воплощение этой Премудрости — премудрого Соломона. Когда он хотел построить Богу храм, себе — дворец, а жене своей, дочери фараона, — дом (символизирующие церковь, государство и школы), то он собрал для этого ошеломляющее количество искусных и прилежных работников. На Ливан послал он восемьдесят тысяч лесорубов и плотников и семьдесят тысяч грузчиков вместе с тысячью тремястами надсмотрщиков. Нарубленные и обрезанные здесь кедры были доставлены к морскому берегу, связаны в плоты и переправлены в Иерусалим. Литейные работы производились на полях Иерихонских между Сокхофом и Цартаном. Все это наглядно показывает, что тщательная обработка живых камней и бревен для строительства церковного и государственного невозможна без предварительной, усиленной и очень тщательной подготовки их посредством школьных наук. Следовательно, школа знает только работу, но, при правильной постановке дела, работу приятную, подобно работам в благовонном лесу Ливана или в долинах роз в окрестностях Иерихона (3 Цар. 5, 18 и 7, 46).

12. Если мы посмотрим на школу как на паству агнцев божиих, пасущихся на лугах мудрости, то увидим, что и в этом случае она означает работу и труд, а не праздность и леность. Этому нас учит праотец Иаков, который, пася с тестем своим, Лаваном, стадо его, говорил, что он служил ему всеми силами (Быт. 31, 6), что днем томился он от жары, ночью — от стужи и что сои убегал от глаз его (40). А когда Бог сетует на пастырей Израиля, что они не пасут стад своих, слабых не укрепляют, и больной овцы не врачуют, и пораненной не перевязывают, и угнанной не возвращают, потерянной не ищут (Иез. 34, 4), то он ясно указывает, какой неусыпности, какой заботливости, какого труда требует также и человеческая паства (будет ли то паства «овец» в церкви, или «баранов, козлов, быков, медведей и львов» в государстве, или, наконец, «ягнят, козлят, телят и львят» в школе).

13. Не неуместно сравнивают также школы с питомниками; ведь на самом деле они представляют собой питомники для церкви и государства. Именно, как разумный садовник сеет и сажает молодые деревца не тотчас же на то место, где они потом должны стоять и приносить плоды, но в особое место в саду, которое он называет питомником или рассадником, точно так же и людей нельзя тотчас же поместить в церковь и в государство и предоставить им там развиваться, но нужно развивать их заранее, в юношеские годы, не обремененные еще тяготами жизни и наиболее пригодные для упражнения во всех делах. Как садовник в своем питомнике прилагает величайшие усилия, чтобы юные растеньица вырастали нормально из семян или чтобы, вырытые в лесу и перенесенные в сады, хорошо укрепились и привились; как затем он неотступно поливает, пересаживает, прививает черенки, чтобы сделать их способными к хорошему плодоношению, очищает и чего только не делает, пока растения, укрепленные многолетним заботливым уходом за ними, не окажется возможным пересадить на определенное место в саду и заставить их приносить плоды, совершенно так же бывает и здесь: и здесь питомники церкви и государства необходимо требуют большой заботливой работы, если мы не хотим, чтобы наши растеньица, будущие плодоносные деревья, зачахли, стали бесплодными и окончательно погибли.

14. Но всего правильнее сравнивать школу с ложем роженицы, как и апостол требует, чтобы новообращенных христиан считали за новорожденных младенцев и питали их словесным чистым молоком (1 Петр. 2, 2). И философ Сократ, который был сыном повивальной бабки и который, сам сделавшись мудрецом, насыщал и многих других своей мудростью, по своему собственному признанию, исполнял дело повитухи. И это очень остроумно. В самом деле, Бог оплодотворил семенами мудрости и добродетелей свой излюбленный образ — человеческую природу, так что она во всех своих отдельных представителях обладает даром и способностью к учению, были бы только люди, которые ласковой и умелой рукой могли бы счастливо выводить на свет божий прекрасное дитя мудрости, статное дитя красноречия, веселое и живое дитя добродетели. Но и в родильных домах нет места бездеятельности, и там идет оживленная работа: пока мать мучится родами, бабка приносит ей лекарства, служащие для облегчения болей, искусно мешает и разумно применяет их; да и все присутствующие только и заняты тем, что способствуют сохранению жизни и здоровья роженицы и дитяти, а если ничего другого не могут сделать, то хоть молятся. Так как же можно думать, что духовное повивальное искусство менее серьезно и трудно и что им можно заниматься беззаботно или для забавы?

15. Наконец, не без основания школу называют также ареной состязания муз и сравнивают с войной. Именно здесь из отборной молодежи составляется войско, предназначенное для того, чтобы бороться с врагами человеческой природы: невежеством, заблуждениями, пороками — и чтобы изгонять из области церкви и государства всю эту скверну грубости, безбожия и т. п. Но кто же когда-либо видел, чтобы война велась без трудов и лишений? Ее начинают не для удовольствия, но для нее идут на бедствия и страдания, пока, с напряжением всех сил, она не будет доведена до конца и пока сам полководец и все военачальники и простые воины не обретут вновь мир и покой, славу и богатую добычу с радостью и ликованием.

16. Отсюда ясно, что такое школы и что они требуют людей деятельных, что относится и к учащим, и к учащимся, и к тем, которые приставлены к тем и другим, т. е. к начальникам и руководителям. Чтобы еще лучше это выяснить, рассмотрим теперь в отдельности образец хорошего учителя, хорошего ученика, хорошего школьного начальника.

17. Хорошим учителем является тот, кто старается не только слыть, но и быть таковым, т. е. учителем, а не одной лишь личиной учителя. Следовательно, он не должен уклоняться от связанного с учительством труда, а сам его выискивать; исполнять его не ради формы, а серьезно; не на ветер, но для прочной и постоянной пользы учащихся, применяя к себе и внушая ученикам слова Сенеки: «Благородные умы питает работа. Не довольно того, что ты только не отрекаешься от работы, — ты должен ее требовать; не достойно мужа бояться пота»[123]. Хороший учитель ищет учеников («Хороший наставник радуется, если учеников у него много», — говорит Фабий[124]). Он ищет, чему учить, ибо он горит нетерпением обучить всех всему, что только возможно. Он думает о том, как учить, чтобы напиток науки проглатывался без побоев, без воплей, без насилия, без отвращения, словом, приветливо и приятно. Подобно усердному ваятелю, он старается по возможности красиво изваять и расписать божии изображения, без конца их шлифует и отделывает, чтобы придать им наибольшее сходство с оригиналом. Как чистый и непорочный служитель вечного света, он горит нетерпением рассеять умственный мрак и пролить свет во все мысли и действия. Как предприимчивый архитектор, всюду валит он лес знаний, свозит его в одно место, доставляет, куда следует, соразмеряет, выравнивает и обрезает его так, чтобы, все во всех отношениях приладив и подогнав, застроить затем все уголки человеческого существа. Как хороший пастырь, он постоянно находится у своего стада с неусыпной заботой о том, как устеречь своих агнцев от ярости диких зверей, как предохранить их от заразительной болезни, удержать от ложных путей, направить на здоровое жизненное пастбище и напоить их потоками вод живых. Как рачительный садовник, он ухаживает за всеми растениями под небом, которые поручено ему взрастить в саду его, чтобы они в течение всего времени своего произрастания пользовались хорошим уходом и были оживляемы и укрепляемы поливкой и удобрением. Как добросовестный акушер, призванный к постели мучающихся родами умов, он будет неусыпно заботиться, чтобы умы легче и счастливее разрешались от бремени. Наконец, как энергичный полководец, высланный против варварства и безбожия... и т. д. Счастливы школы, имеющие таких учителей!

18. Равным образом хороший ученик будет не чем иным, как тем, что вполне точно соответствует его имени: он будет сгорать от нетерпения учиться, не боясь никаких трудов, лишь бы овладеть наукой. И его благородный дух будет питать работа; мало того, что он не будет избегать труда, он будет даже искать его и не бояться напряжения и усилий. Он будет ставить себе целью не что-либо посредственное, но самое высшее, постоянно стремиться чему-нибудь научиться, пока он чувствует, что ему чего-либо недостает, и постоянно искать, у кого ему учиться, во всем подражая своим учителям и соревнуясь с своими сотоварищами, всеми силами стараясь сравняться с одними, превзойти других. Без сомнения, он будет подобен хорошему материалу, стремящемуся превратиться в прекрасный образ, в подобие самого Бога; подобен чистому воздуху, который жаждет быть пронизанным лучами света; подобен выровненному для постройки месту, которое остается только заполнить всеми прекраснейшими зданиями мудрости; подобен агнцу, рвущемуся к корму на пастбище; подобен благородному растению, готовому стать деревом божьего рая и принести прекрасные, ароматные плоды в великом изобилии; подобен душе, которая чувствует себя оплодотворенной божественным семенем и, покорная заботам повитух, производит живой отпрыск мудрости и добродетелей; наконец, подобен хорошему солдату, который следит за каждым мановением своих вождей и ревностно добивается добычи.

19. Хороший попечитель (curator) школы тот, кто прилагает всевозможные старания к преуспеянию школы и кто не чувствует себя хорошо, если не в хорошем состоянии его школа. Он смотрит на нее как на свою Спарту[125], всячески поддерживать и украшать которую составляет его призвание. Он делает то, что делает хороший главнокомандующий со своим войском; он снабжает его хорошими полководцами и командирами, научает их в свою очередь вербовать или путем упражнений воспитывать хороших солдат и, наконец, устанавливает в войске надлежащий порядок. Снабжая его наилучшим вооружением, подчиняя его законному порядку, обязывая его к верности присягой и заботясь о назначении и своевременной уплате всем причитающегося жалования, ведя их затем на врага и побуждая их неослабно стоять в деле, он никогда не позволяет войску быть в сонливом покое, но постоянно поддерживает в нем бодрость крепостными работами, фуражировками, набегами, стычками с неприятелем. Когда же дойдет дело до битвы, он объезжает войска, устанавливает или приводит в порядок их ряды, все время убеждая, воодушевляя, возбуждая их обещаниями и угрозами, возвращая бегущих, поддерживая слабых, хваля храбрых и т. п., словом, неутомимо работает и все делает, чтобы добиться победы. Ведь он знает, что при дурном ходе дела отечество погибнет, а сам он покроет себя стыдом и презрением; что только победа обеспечит отечеству безопасность, а ему самому — триумф.

20. Смотри, как здесь везде требуется живость и усердие, постоянный подъем духа, напряжение сил, неутомимое прилежание, непрестанный ряд усилий и как бы непрерывное бодрствование, а не остановки и отступления; не оглядывание на сделанное, а предвосхищение того, что еще остается сделать, пока не будет достигнута цель.

21. Но так ли все это оказывается в школах, с таким ли жаром все там делается? О, если бы это было так! Тогда бы видно было, как и здесь, благодаря бдительности и усердию, благословением божиим все преуспевает.

22. Но все это похищает у нас то губительное и наводящее оцепенение чудовище, о котором мы начали говорить, — косность.

В стремлении изгнать ее из умов рассмотрим теперь: 1) что такое косность; 2) в какой степени глубоко овладела она школами и 3) как велико ее вредное влияние.

23. Косность есть отвращение к труду в соединении с леностью. С нею увязаны: 1) бегство от работы и уклонение от задаваемых работ; 2) вялое, холодное, поверхностное и безучастное исполнение их и, наконец, 3) медлительность и прекращение уже начатых работ.

24. А разве не замечаем мы повсюду в школах все эти три явления? Разве не охотнее уходят из них учащие и учащиеся, чем поступают туда? Конечно, за исключением некоторых, кто принужден в них оставаться, потому что здесь зарабатывают свой хлеб, которого иначе добыть не умеют. Но разве и те, которые в них остаются, не предпочитают тратить свое время на бездействие и праздность? И разве в часы, которые они принуждены посвящать занятиям, не ведут они дела сонно, вяло, флегматично, лишь бы отбыть время? И разве в конце концов не бегут они оттуда, как от работы на мельнице, не достигнув даже цели обучения?

25. Переходя, в частности, к учащим, необходимо отметить, что господство над ними косности выражается прежде всего в том, что они не думают, как бы приобрести самим себе свет истинного и полного просвещения, и еще менее того принимают на себя труд, потребный для достижения такого просвещения. Для подтверждения этого я поставлю перед их глазами в виде зеркала то изречение Эразма, которое приводится Форцием, когда он говорит: «Кто начнет учить кого-нибудь (кого-нибудь, говорит он, т. е. одного; тем более это относится, стало быть, к тому, кто захотел бы обучать всю школу и посвятил бы этому призванию свою жизнь), тот постарается преподать ему самое лучшее; но, чтобы преподать наилучшее и притом самым правильным образом, нужно, собственно, знать все или, если в этом отказано уму человеческому, по крайней мере, самое главное из каждого учебного предмета. И в отношении его, т. е. учителя классических языков, нельзя довольствоваться десятью или двенадцатью авторами, но я буду требовать от него знакомства со всем кругом научного знания, чтобы для него (заметьте это хорошенько), даже если он берется учить лишь самой малости, ничего не оставалось неизвестным. Следовательно, он должен будет одолеть все «племя» писателей, чтобы остановиться на лучшем; отведать от всех, никого не пропуская, и т. д.[126]. Но кто из учителей заботится о приобретении в первую очередь для себя подобного рода полного образования, чтобы стать живой библиотекой, ярким солнцем для своих учеников, освещающим их со всех сторон?

26. Отсюда следует, что тот, кто мало знает, малому может и учить и что он не умеет, да и не дает себе труда добиться успехов от своих учеников. В каких школах руководители их знакомят учеников с хорошими авторами? Сколько авторов ежегодно они проходят? Десять или двенадцать? А ведь Эразм еще и этим не довольствуется.

27. Но если даже и занимаются с учениками тем или иным автором, с каким прилежанием это делается? Сколько часов в день ведется преподавание? Много ли таких людей, которые, подобно Форцию, могут сказать о себе: «Ежедневно я преподавал в продолжение двенадцати часов; кроме того, ради упражнения в красноречии, я иной раз еще произносил речь — о Боге ли, о мире лил о других ли вопросах» (ср. гл. XVI его сочинения, озаглавленного «De ratione docendi» («О методе учения»)? Где найдешь таких Форциев?

28. Что сказать мне о питомцах школ? Разве не известно, что они осаждены со всех сторон их злейшим врагом — косностью? Прежде всего их ум и сердце опутаны таким густым мраком, что они даже не различают сияние истинного и полного образования. Поэтому они и не чувствуют внутренней в нем потребности; для них, подлинных рабов полуобразования, довольно только капельной дозы наук, подобно тому как равнодушный и ленивый пленник, даже и будучи в состоянии разорвать свои оковы и освободиться из мрачной темницы, нисколько не заботится об этом, предпочитая влачить свою жизнь в темноте и смраде.

29. Далее, косность и уши им заложила, так что они тяготятся слушать своих учителей, если даже и является к тому возможность. А если они их слушают, то все равно, как если бы не слушали; сколько бы лет они ни учились, они так и остаются не чем больше, как учениками.

30. И глаза их заволокла и сделала незрячими косность, так что они слишком ленивы для того, чтобы хоть дома читать книжки; по имени они — студенты, т. е. люди, предавшиеся изучению изящных искусств и наук, на самом же деле они — питомцы косности и апатии.

31. Что мне сказать об их языке? Что он у большинства точно прилип к гортани, доказывает редкость вопросов, бесцветность ответов, небрежность в изложении.

32. Что сказать о внутренних чувствах?[127]И там все мертво. Они не имеют ни малейшей потребности пасти свой ум на лугах мудрости; они отказываются утруждать память, ежедневно заучивая что-либо наизусть и слагая это в тайниках своего духа; еще менее склонны они изощрять свой разум собственным размышлением.

33. Руки у них делаются до того дряблыми, что они не заботятся даже выписывать себе ценные замечания из писателей, чтобы вооружить себя (без чего невозможно стать ученым) сокровищем подобных извлечений.

34. Эта праздность отдельных членов имеет результатом расслабление и изнеможение всего тела и духа, так что, наконец, большинство, забывая о той цели, для которой они сделались и стали называться студентами и посвятили себя школьной жизни, проводит время в еде, питье и сне (не только ночью, но даже сверх потребности и днем) и в этом ленивом покое расточает свои юные годы, прекрасную весну своей жизни.

35. Если они и принимаются за какого-либо рода занятия, то занятия грязные, не достойные благородного звания студента: кости, карты, фехтованье, кулачный бой, праздношатанье, пустые разговоры, бесшабашные попойки, ночной разгул и т. д.

36. А какой характер носит попечение о школах со стороны схолархов [начальников школ]? Какое старание прилагают они к предупреждению беспорядков? Насколько серьезно их рвение, когда дело идет об устранении неустройств? В иных местах совсем нет начальников над школами, потому что они не поставлены. А где таковые есть, то редко бывают они достойными своей должности, бдительными и энергичными, исполняющими, как подобает, свои обязанности. Они редко посещают школы, редко проверяют учащих и учащихся, редко выговаривают нерадивым и т. д., но предоставляют дело собственному течению, только чтобы никого не обидеть.

37. Что иное может выйти из всего этого, как не то, что мы видим в рабочих мастерских, где ленивые работники убивают время на сон, игру и ничегонеделанье и где все работы остаются недоконченными или неисполненными? Что иное, как не то, что происходит на строительстве, где нужный материал не нарублен, не отесан, не обрезан и не обработан как следует и где поэтому места для построек остаются пустыми или вместо обещанных дворцов являются хижины, да и те со щелями, кособокие, неотделанные и уродливые? Что иное, как не то, что происходит на войне, где нерадивые полководец и солдаты, даже при наличии всех данных для победы, упускают ее из рук? Что иное, как не то, что наблюдается в садоводстве и полеводстве, когда на заброшенных полях вырастает сорная трава, вместо прекрасных кустарников — тернии, вместо плодовых деревьев — одни бесплодные?

38. Таким образом, вследствие господствующей в школах нерадивости они не приносят ожидаемого плода; из своих мастерских выпускают они вместо стройных статуй грубые чурбаны, вместо светильников мира — дымные головни, вместо невинных агнцев — похотливых козлов, вместо плодородных деревьев — колючий кустарник. Если хотите устранить когда-либо эти недостатки, нужно изгнать из школ косность.

39. Но что значит изгнать? Это значит принять насильственные меры против того, что причиняет нам большое неудобство и не хочет исчезнуть само собой или же не может быть удалено спокойным образом. Тогда мы кричим, отталкиваем руками, или бьем дубиной, или выгоняем кнутом или каким-нибудь другим подобным орудием, способным внушить страх и обратить в бегство.

40. Итак, если мы требуем изгнания косности, то тем самым мы требуем применения насильственных мер против гадкой привычки, погружающей нас в бессилие и сковывавшей нас какой-то сонливой апатией, вследствие чего мы становимся неспособными предпринять состязание в достижении мудрости. И притом — выкорчевать косность до конца, чтобы она уже никогда не была терпима в недрах школы.

41. Но кто приложит руку, чтобы изгнать это чудовище? Рассказывают, что когда известный, воспетый поэтами вепрь каледонский разорял поля Этолии и страшно опустошал прекрасно возделанный виноградник царя Энея, то собрались самые сильные охотники со всей Этолии, чтобы убить этого вепря[128]. А когда у нас волк производит опустошения в стаде, то обыкновенно собираются дворяне, горожане и крестьяне и защищают свой скот. И когда неприятель вторгается в пределы нашего отечества, то никто не отказывается взяться за оружие. Не должны ли и мы все таким же образом сплотиться здесь, где полю государственному, винограднику церковному, пастве христовой — юношеству — причиняется гораздо больший вред, чем какой мог бы нанести какой-либо хищный зверь или озлобленный враг.

42. Прежде всего изгонять это чудовище надлежит, конечно, тем, в которых оно преимущественно укоренилось. Но кто же это такие? Часто слышатся жалобы на учащих, а те приписывают вину учащимся. Но, несомненно, не без греха обе стороны. Учащие чувствуют неохоту бодро учить, ученики слишком ленивы для того, чтобы старательно учиться. Следовательно, обе стороны обуяла небрежность; но большая доля вины ложится на учителей, потому что они являются как бы ее источником, из которого на учащихся льются ручьи гибельного подражания.

43. Впрочем, заботу об этом должны взять на себя вообще все те люди, труды которых, добродетели, добрая слава, собственная совесть, наконец, благосостояние терпят ущерб от этого чудовища. В школах сюда относятся учащие и учащиеся вместе с их инспекторами; вне школ — родители, пастыри духовные и те, попечению коих вверены все дела человеческие, т. е. начальники христианские.

44. Учащие должны изгонять косность как из себя самих, так и из своих учеников.

45. Из себя самих, — помня о высоте своего призвания, которое Бог выразил словом пророка: «Дабы ты насаждал небо и утверждал землю» (Ис. 51, 16). Смотри, — значит, школа есть сад церковный, основание государственное, а вы, начальники учащегося в школах юношества, вы являетесь садовниками того и другого рая, земного и небесного. Что же может быть для вас более почетного, как соответствовать этому своему званию?

46. Да содействует изгнанию косности пример трудолюбивых ремесленников, из которых каждый (если только он не какой-либо выродок) стремится отличиться в избранном им для себя искусстве и овладеть всеми необходимыми в его работе приемами и способами. Кузнец умеет так размягчать железо, что оно становится растяжимым, как воск, после чего он придает ему любую форму. Литейщик умеет плавить металлы так, что они растопляются, и тотчас же создает из них прекрасные статуи. Живописец умеет так изобразить каждое лицо, как будто бы оно было живое. Садовник умеет с безошибочной уверенностью сеять, выращивать и придавать красивый вид растениям. А образователям человечества разве не стыдно стоять шике их?

47. Даже и независимо от этого сравнения не мешает подумать, как позорно очутиться в противоречии с самим собой и только называться тем, чем на самом деле не являешься. Что такое невежественный учитель, пассивный руководитель других, как не тень без тела, облако без дождя, источник без воды, лампа без света, следовательно, пустое место. Да будет ему стыдно! Ты же, раз ты дозволил поставить себя на то или иное место, — в соответствии с этим и действуй. Ты получаешь солдатское жалованье — так будь солдатом. Ты изображаешь собой учителя — так учи или сложи с себя эту маску.

48. Следует также принять в соображение и те неприятности, — каких должны ожидать себе ленивые учителя. Ведь если прав был Диоген[129], когда он, увидя мальчика, ведшего себя неприлично, бил палкой его воспитателя и говорил: «Так это ты его так наставляешь?», то на том же основании должны остерегаться побоев и те учителя, ученики которых постоянно проявляют незнание и дурное поведение. Ибо извинительно делать проступки тем,, кто, будучи предоставлен самому себе или весьма плохо руководим, не умеет еще управлять собой; вся вина падает на их косных и неумелых руководителей, отвечающих за безупречность поведения тех, которых они приняли под свое руководство.

49. Особенно же должны были бы разорвать наложенные злосчастной косностью оковы, с одной стороны, награда, обещанная верным просветителям других, т. е. вечное сияние на небе, подобное красоте тверди (Дан. 12,3), с другой стороны, страшные молнии божии: «проклят, кто дело божие делает нечестно» (Иер. 48,10), «проклят, кто слепого сбивает с пути» (Втор. 27, 18), «горе вам, вожди слепые...» (Матф. 23, 16), «горе вам, пастыри, которые пасете самих себя... мои же стада не пасете» (Иез. 34, 2, 3), «горе тем, которые соблазняют одного из малых сих» (опять слова Христа. — Матф. 18, 6), а соблазняет тот, кто не наставляет, тогда как он мог бы это сделать, так как это входит в его обязанность. Но если горе соблазняющему одного, во сколько же раз больше горе тому, кто вследствие своей небрежности губит многих.

50. Из учеников косность изгоняет ревностный учитель тремя способами. Во-первых, постоянным примером прилежания и деятельности, постоянным трудом на их глазах. О, какое это имеет значение! Один тлеющий уголь, брошенный в груду потухших уже углей, если его хорошо раздуть, зажжет все. И один Александр, бросающийся в глубокие сугробы снега, или в бушующие реки, или в густую толпу врагов, заставит следовать за собой и приведет к победе все войско[130]. Искорени же в себе леность, верный учитель, и скоро ты увидишь, как она исчезнет у твоих учеников. Такой мужественный Форций, не затрудняющийся ежедневно прилежно учить четыре, шесть, восемь, десять часов, не почувствует недостатка в людях, бодро и с успехом готовых ему подражать.

51. Во-вторых, из опасения наскучить им одними только призывами к смотрению и слушанию надобно предоставить им и практические упражнения, мало того, надобно их даже обязывать и понуждать к этим упражнениям. Пусть учитель заставляет их подражать тому, что он говорит, пусть он обращает внимание на то, как они подражают, и пусть ошибающегося он тотчас исправляет. Так в непрерывном делании будет возрастать и разум. Ибо человеческая природа склонна к деятельности; она рада всякому движению и упражнению, умей лишь дать ей надлежащее направление, а не притуплять ее.

52. В-третьих, дружественная и мирная беседа будет содействовать тому, что они не будут дрожать перед учителем, как перед тираном (ибо боязнь приводит ум в замешательство), но будут любить его, как отца, и обращаться с ним непринужденно.

Сознаюсь, что при посещении некоторых школ я удивлялся и соболезновал, видя, как неискусно велось дело обучения. Я заметил, что иные учителя весь свой авторитет основывают на том, чтобы как можно меньше говорить с учениками, но, расхаживая мимо них с видом истуканов, швырять им задания, все равно как собакам — кости, а затем приходить в бешенство, если, они выполняются неудачно. Что это, как не способ подавлять естественную наклонность и насильственно вызывать отвращение к занятиям? Что же ты — идол? у тебя есть язык — и ты не говоришь? у тебя есть уши — и ты не слышишь? у тебя есть глаза — и ты не видишь? Ты хочешь, чтобы тебе поклонялись? Не сможешь ты стать богом для своих учеников, пока не перестанешь быть идолом; не сможешь исполнять дело учителя, пока ты не научишься поступать как отец.

53. Конечно, ученики и сами должны стараться избавиться от косности. Как уже сказано, нет более действенного способа привить им это стремление, чем пример и разумное руководство. Если же приходится действовать при помощи доводов разума и убеждений, то прежде всего нужно внушить любовь к мудрости, — затем следует подсластить необходимые для достижения ее труды и лишь в том случае, если ученики все еще не поддаются, прибегнуть к дисциплинарному воздействию.

54. Итак, в первую очередь нужно как можно больше превозносить мудрость, чтобы ученики, опьяненные любовью к ней, не чувствовали труда, потребного для ее достижения. Но что значит быть мудрым? Это значит знать различие вещей, всюду предпочитать доброе злому, лучшее — менее хорошему, всегда уметь найти лучшие средства к достижению намеченных благих целей, иметь наготове нужные для их применения способы и таким образом, где бы ты ни был и что бы ты ни делал или в каком бы положении ни находился, ясно все видеть и быть в состоянии и другим служить добрыми советами; быть человеком увлекательного красноречия, прекрасной нравственности и истинной религиозности, через то снискивать любовь от Бога и от людей и таким образом уже в этой жизни быть счастливым и блаженным.

55. Для достижения столь великого блага не следует жалеть никаких усилий; ведь путь добродетели труден и без напряжения сил ничего славного не достигнешь. За свои дары Бог велит смертным платить трудами; но нет ничего недоступного для добродетели, которая всякую работу предпочитает безделью. И кто берется за наивысшее, тот должен спознаться и с ночным бодрствованием и трудами и избегать пиров роскоши и всего, что ослабляет дух. Александр, будучи юношей, покорил мир благодаря тому, что он никогда не мешкал; можно преодолеть и мир наук, если идти не останавливаясь и ежедневно занимать чем-либо свой ум. Косность есть скверный и достойный отвращения порок, потому что она превращает человека — ближайшее к ангелам творение в неуклюжий чурбан. Обратите внимание на другие творения неба и земли, каждое из которых тем благороднее, чем оно деятельнее и живее, например солнце и весь хор небесных созвездий в их от века установленном постоянном течении или ангелов в их постоянном служении. И наоборот, чем что-либо неподвижнее, тем оно ненавистнее и презреннее, как камни и грязь, для того и назначенные, чтобы их топтать.

56. Если кого эти примеры не убеждают удалить от себя косность, то, если он еще мал, гони косность из него розгой; если же он уже в возрасте, тогда гони его самого вон из школы как воплощенную леность. Что в самом деле делать незанимающемуся среди занимающихся, если он и без того фактически скорее отсутствует, чем присутствует среди них? Небольшая дружина решительных воинов представляет большую силу и скорее победит врага, чем бесконечное множество трусов и лентяев.

57. Но что могут сделать начальники школы, схолархи[131], для того чтобы удалить косность из школ? — Все, если они выполнят следующие пять требований. Во-первых, если они обеспечат юношество хорошими, т. е. учеными, набожными, доброжелательными (humanos), работящими, учителями. Эти последние должны быть учеными — потому что никто не может учить других, если оп сам мало знает; набожными — потому что только таким обещано преуспеяние во всем, что бы они ни делали (Пс. 1,3); доброжелательными — потому что подобные люди сколько сами получают света от Бога, столько же с охотою изливают и на других и потому что они готовы без всякого стеснения и сами научиться тому, чего еще не знают, и других научить без всякой зависти; работящими же, наконец, — потому что вся школа, как мы раньше видели, есть рабочая мастерская (laboralorium).

58. Во-вторых, начальники школ (схолархи) не должны довольствоваться тем, чтобы только привести однажды дело в надлежащий порядок, потому что дурные привычки (как и дурная природа), даже если их изгнать палкой и колотушками, все-таки в конце концов снова возвращаются[132]. В-третьих, они должны чаще посещать школы, чтобы убеждаться, все ли исполняют свою обязанность. В-четвертых, они должны заботиться о своевременной выдаче жалованья, для особенно же прилежных — и об особенном вознаграждении; с другой стороны, они должны неукоснительно держать небрежных в страхе как угрозами наказаний, так и действительным их наложением. Наконец, в-пятых, они должны приказывать ежегодно дважды прочитывать вслух все школьные законы, чтобы никто не оставался в неведении относительно своих обязанностей и не имел возможности извинять свою нерадивость незнанием.

59. Могут ли здесь сделать что-нибудь родители? Очень много. Насколько верно то, что косность нельзя удалить из церкви и государства, если она не будет устранена из школы, настолько же справедливо и то, что ее нельзя искоренить в школах, если она не будет изгнана из семьи, и что, наоборот, дети, поощряемые в семье к деятельности, тем самым получают прекрасную подготовку и для школы. Одно весьма мудрое изречение гласит: «Род человеческий и в колыбели нужно оберегать от косной бездеятельности, губящей всю жизнь». По этой причине умный народ парфяне, а позднее — спартанцы строго приучали своих детей ежедневно к движению и работе, как и к немедленному во всем послушанию, для чего не давали им завтракать, прежде чем состязанием в беге и в бросании диска не доведут их до изнеможения и до пота на челе. Если бы школы получали юношей, уже получивших такую закалку (а не ленивых чурбанов, как бывает в действительности), как легко можно было бы построить на этом основании какие угодно виды школьной работы!

60. Итак, благочестивые и мудрые родители могут оказать большое содействие изгнанию косности из школы, если они еще в семье никогда не будут потакать этому пороку, т. е. ни сами не будут вести праздную жизнь, ни детям своим и другим членам семьи не будут позволять предаваться отупляющему бездействию, но будут настаивать на том, чтобы все, что имеет руки и ноги, находилось в движении и было занято какой-нибудь полезной работой. Даже совсем маленькие дети, которые еще не в состоянии заниматься чем-либо более серьезным, пусть занимаются играми, только бы не предавались тупой неподвижности.

61. Если бы к этому присоединились еще теплые молитвы родителей к Богу и своевременная отдача детей в школу, если бы они никогда по какой бы то ни было причине не отрывали их от школы и если бы они постоянно узнавали у детей, чем они занимаются и какие оказывают успехи, это не могло бы не укрепить и школьную работу. По меньшей мере, родители могли бы хоть за обедом или за ужином (когда это не отнимает времени и когда вообще нужно о чем-нибудь побеседовать ради души) спрашивать детей, что они выучили за этот день. И если они будут отвечать па эти вопросы, не заставит себя ждать и искомый результат — со дня на день ум их и язык будут все более и более развиваться.

62. Поразительно много могут содействовать восстановлению и сохранению благосостояния школы, если серьезно этого захотят, пастыри церкви. Если бы они, говорю я, хотели не только называться служителями Христа, но и быть его последователями и распространять свое пастырское попечение не только на взрослых, т. е. овец, но и на детей, т. е. на агнцев, то, по примеру Христа, они уготовали бы себе радость с теми, с которыми веселятся Бог и ангелы. Не то, чтобы они сами воспитывали юношество: на это недостанет сил их; но они должны прилежно наставлять образователей юношества (родителей, мамок, воспитателей, учителей, ректоров и т. д.) в их обязанностях согласно слову божию и неустанно поощрять их серьезным увещанием, предостережением, заклинанием, наблюдением, исправлением. Встретив же сопротивление, они должны иметь наготове «оружие воинствования их, сильное Богом на разрушение замыслов и всякого превозношения, восстающего против познания божия» (2 Кор. 10, 4).

63. Пастырское участие в серьезной заботе о школе будет состоять также в постоянно воссылаемой всей церковной общиной к Богу горячей молитве, да ниспошлет он на школу свое небесное благословение. В благоустроенных государствах и церквях, когда люди ищут себе пропитания от рудников, от соляных копей или от торговли, да и во время посева, жатвы, сбора винограда заведен похвальный обычай устраивать общественные молебствия, чтобы попросить божию помощь работам, доставляющим населению средства для жизни. Но ведь здесь — нечто большее, чем забота о добывании хлеба, вина, соли, золота; здесь дело идет об «урожае» добрых и мудрых мужей на благо современникам и потомству. О, что это за святое дело, если всюду, где имеется гимназия, этот первый рассадник для государства и церкви, при всех богослужениях воссылаются молитвы к Богу, которыми народ, родители, опекуны, няньки, а также и сами учителя, ученики, начальники школ и должностные лица воспламеняются к священной ревности при исполнении своих обязанностей и с неба призывается благословение божие. Только человек, не умеющий ценить вещи по достоинству, может не придавать этому значения.

64. О, да возбудит Бог пламенного Илию из среды этого народа или — если есть на это милость его — несколько таковых, которые обратили бы сердца отцов к детям и сердца детей к отцам, чтобы, когда придет Господь, он не поразил землю проклятием (Мал. 4, 5, 6). Ах, где Иоанн Креститель, который в пламенном гневе своем достиг бы того, чтобы царство премудрости восхищаемо было силою (Матф. 11, 12)?

65. Не следует забывать своих обязанностей и людям, поставленным у власти. Пусть каждый из них применяет к себе то, что сказала царица Савская Соломону: посадил тебя Господь на престол свой царем во имя Иеговы, Бога твоего (2 Парал. 9, 8); т. е. помня, что он поставлен на место господне, делал бы только то или предпочтительно то, что служит и к прославлению имени господня, и к поднятию народного благосостояния; и притом не только на данный момент, что достигается правильным управлением государством и церковью, но и на будущее время, что достигается заблаговременной подготовкой юношества в школах.

Следующий век будет именно таким, какими будут воспитанные для него будущие граждане. В обилии мудрых — счастье мира, говорит мудрейший царь, под скипетром которого процветало как изучение мудрости, так вместе с ним и все другое (Премудр. 6, 26).

66. Но как именно эти высокопоставленные люди должны поддерживать бодрый дух в школах? Во-первых, также через пример, всюду проявляя энергию и распорядительность, так чтобы и другие ободрялись, видя, о сколь многих делах болеют они сердцем. Ибо редко обманывает поговорка: «Каков поп, таков и приход»[133].

67. Далее, они могут это делать, открывая новые школы, восстанавливая пришедшие в упадок, преобразуя такие, в которых хромает учебное или воспитательное дело, поставляя в руководители юношества и в школьные инспектора людей почтенных, мудрых, набожных, деятельных; людей, если таковые вообще найдутся, ахиллесового склада; чтобы они не являлись, как трутни, в пчелиные улья для того лишь, чтобы пожирать мед, но как пчелы, с любовью его собирающие. Они могут это сделать, если они обеспечат верным работникам приличное содержание, так, чтобы голод не вынуждал их бежать от этого священного призвания. Я разумею такие оклады, которыми могли бы быть довольны хорошие люди, посвящающие свои силы Богу и христианскому юношеству, а чрез то — церкви и государству. Иначе оправдается вполне справедливое четверостишие:

Коль в лампу масла не нальют,

Она светить во тьме не будет:

Так вянут силы, если труд

Награды должной не добудет.

68. Наконец, люди, поставленные у власти, могут это сделать поднятием авторитета школьных руководителей, принятием их под защиту собственного авторитета, чтобы доблесть и честность не страдали от злословия и нападок мелких людишек и врагов доблести, которые, не будучи в состоянии ей подражать, пускают в ход против невинных свои тайные происки, подрывая тем уже налаженное или начавшее налаживаться дело. Подобное неразумие человеческое и злокозненная хитрость сатанинская способны расстраивать или, по меньшей мере, задерживать даже наилучшие предприятия и планы, если не бодрствуют те, которые поставлены выше, и если они, полагаясь на помощь божию, не разрушают диавольские хитрости.

69. Мы исследовали, как злонамеренность противится доблести, косность — деятельности. Происходит это, конечно, путями тайными и скрытыми, составляющими характерную черту злой совести. Вступал я и в препирательство с нерадивыми, стараясь им показать, что им бы и места здесь не было, если бы добро возымело каким-либо образом предпочтение перед пошлостью. А злоумышленных да поразит гнев господен или гнев тех, которые поставлены на место Господа!

70. Ворчат они, будто новый метод очень труден; что он не приспособлен к природе человеческого духа. Если бы они только захотели выслушать, что говорит Сенека: «Великодушный считается не с своими личными силами, а с силами человеческой природы!»[134]Если бы только, повторяю, эти духовные пигмеи умели сообразоваться не с текущим настроением умов в школе, но с самой природой ума и природой школы!

71. В частности, жалуются они на трудность новой грамматики. Если они и дальше будут делать то же самое, то я вправе буду поставить в начале ее Шоппово заглавие[135]«Философская грамматика, предназначенная к тому, чтобы ученики были учителями, а учителя — учениками». В самом деле, если учителя не хотят быть впереди, то пусть будут впереди хоть ученики; если не ваши, то какие-нибудь другие.

72. Я же буду неуклонно, как если бы речь шла о каком-либо таинстве (ибо это и есть таинство), настаивать на том, чтобы молодежь привыкала ничего не делать, ничего не говорить, ничего не Думать иначе, как во всеоружии соответствующих способов и правил, так, чтобы, когда учеников спросят: что, каким образом и почему они так думают, говорят и делают? — они умели бы дать в этом отчет. А для этого нужно не такое обучение, которое дается у нас обычно.

73. Если кому-нибудь не нравится в этих вещах мое прямодушие, тот не знает, что значит сила любви, которая не останавливается перед тем, чтобы хоть за волосы извлечь кого-либо из пламени или омута, как бы ни было ему неприятно выполнение подобной обязанности. Будем же, прошу вас, помнить, что мы — люди, рожденные для человечности, а не для жестокосердия, и нет жестокосердия в том, кто добивается лишь всеобщего смягчения нравов.

74. Я считаю вполне и совершенно правильным, чтобы мы, будучи поставлены на эту дорогу, взаимно возбуждали друг в друге бодрость не только словами, но и примером, не только одним примером, но и словами. Для мальчиков, которые стремятся по ристалищу к цели, сказаны слова поэта:

Того, кто отстает, покроет короста[136].

Будем же исполнять свое дело, особенно в этом, гораздо более важном стремлении к мудрости, мы все, мужи и юноши. Ведь кто не хочет здесь бежать, того, бесспорно, покроет короста косности. Если она кому понутру, пусть себе ею утешается. Я говорю и буду говорить впредь только с людьми более подвижными; с ними одними я занимаюсь и впредь буду заниматься.

75. Однако я все-таки не теряю надежды, что посеянное здесь во имя божие семя божьим велением созреет до жатвы, если не тотчас, то все-таки своевременно. Вот земледелец ждет драгоценного плода от земли и для него терпит долго, пока получит дождь ранний и поздний, — говорит апостол (Иак. 5, 7). Надейтесь и вы вместе со мной, души благороднейшие! И если вы надеетесь, то к надежде на помощь божию присоедините свое собственное прилежание. Чтобы побудить вас к этому, я и задумал составить это сочинение об изгнании косности из школы; теперь, когда оно с божией помощью готово, передаю и посвящаю вам его, мои дорогие венгерцы. Благоденствуйте и преуспевайте, взаимно ободряя друг друга! Ибо солнце ваше восходит!?

Попечителям — привет!

Почтеннейшие! Аристотель мудро назвал жизнь, не руководимую никакими общественными законами, циклонической[137], а в другом месте он заявил, что государственное благополучие покоится на законах[138]. Точно так же мудро говорит об этом другой философ в противоположной форме: кто захотел бы разрушить государство, тот стал бы нарушать порядок. Следовательно, мы, желающие благополучия маленькому государству нашей школы[139], должны оградить его законами. И так как мы желаем, чтобы наше государство никогда не подверглось разрушению, то с необходимостью мы должны всемерно позаботиться о том, чтобы однажды установленный в нем порядок никогда не был нарушен. Эти соображения и послужили поводом к тому, чтобы изложить порядок всей школы в законах, т. е. в кратких и полновесных положениях.

I. Законы школьного порядка, касающиеся работы лиц и дисциплины

1. Организованным является то, начало и конец чего настолько связаны со всеми промежуточными членами, что все взаимно и в целом содействует общей цели.

2. Так как в школе сталкиваются:

I.Работа, подлежащая исполнению,

II.Действующие лица,

III.Узы, связывающие то и другое, т. е. дисциплина, то работа лица и дисциплина должны быть приведены в совершенный порядок.

3.Работа заключается частью в главнейшей цели, ради которой существуют школы; частью — в средствах, предназначенных для достижения цели: место, время, образцы того, что нужно делать, книги; частью — в способе действия, или методе.

4. Лица суть частью те, кто почерпает знания, т. е. ученики вместе с их декурионами (десятскими)[140], частью те, которые преподают знания, — школьные (общественные) учителя вместе с частными воспитателями под наблюдением и руководством ректора; затем те, кто пускают дело в ход, — инспектора и школьные начальники. Сюда, конечно, присоединяются избранные мужи, выделенные со стороны церкви и государственного строя, которым, вследствие их особливо наблюдающихся набожности, мудрости и преданности, государство и церковь вручают свою надежду на счастливое возрастание последующих поколений.

5.Узы, связующие школы, суть законы и исполнение законов, т. е. дисциплина, которая должна иметь свои границы.

II. Законы относительно целей школы, подлежащих предпочтительному осуществлению

1. Главнейшей целью христианской школы должно быть то, чтобы она представляла мастерскую для выработки из людей подлинных людей, из христиан — подлинных христиан. Это будет в том случае, если все, допущенные к этому сообществу мудрости, будут становиться: 1) мудрыми умом, 2) обладающими плавной, приятной речью, 3) способными в работе, 4) воспитанными в нравах и 5) благочестивыми сердцем.

2. Знать, действовать и говорить — вот в чем соль мудрости, необходимая услада всей человеческой жизни, без чего все было бы нелепо, безвкусно[141]и обречено на гибель. Каждая из наших жертв (которую мы здесь приносим Богу, т. е. именно христианское юношество) да посыпается солью (Лев. 2, 13; Марк. 9, 49).

3. Учить только умению говорить и не учить вместе с тем понимать (т. е. учить языкам без понимания вещей) — это значит не усовершенствовать человеческую природу, а только придать ей наружное, поверхностное украшение. Учить же понимать вещи, но не учить вместе с тем действовать есть вид фарисейства: говорить, но не делать (Матф. 23, 3). Наконец, понимать и делать вещи, не отдавая себе, однако, отчета в пользе знания и действия, — это полуневежество. Чтобы образовать людей, знающих вещи, опытных в деятельности и мудрых в использовании знания и действия, наша мастерская гуманности[142], школа, должна вести умы через вещи таким образом, чтобы везде соблюдалась польза и предупреждалось злоупотребление. Это принесет значительную пользу во всей жизни (хозяйственной, государственной, церковной).

4. И так как в жизни приходится вращаться не только среди вещей, но и среди людей, то и школы, как мастерские добродетелей и человечности, долиты сделать своих питомцев способными также и для общения с людьми (во всяком обществе).

5. Наконец, так как мы постоянно ходим перед очами Божьими, то все должны быть приучены во всякое время взирать на него и свято почитать его. Поэтому школа должна стараться быть мастерской внутреннего благочестия и истинным святилищем.

6. Следовательно, во всех действиях и упражнениях в школе следует стремиться к тому, чтобы юные кандидаты в жизнь научились все, что им встретится в жизни, 1) знать, 2) уметь, 3) излагать, 4) применять к добродетели и 5) к благочестию.

7. При соблюдении этих целей школа могла бы быть и будет служить истинным рассадником государства и церкви, прекрасным прообразом жизни и счастья, пятиструнной арфой святого духа, исполняющей сладчайшие гармонии для слуха божия.

III. Законы о месте занятий

1. Сколько классов, столько же должно быть учебных комнат, чтобы каждый курс занимался отдельно и никогда не отвлекался [от занятий] посторонним шумом.

2. Каждая учебная комната должна быть снабжена кафедрой и достаточным количеством скамей; последние должны быть расставлены таким образом, чтобы учитель постоянно имел перед глазами всех обращенных к нему учеников.

3. Кафедра должна находиться не у окна или между окнами, но с противоположной стороны, так, чтобы свет, падающий на учеников сзади, делал видимым учителя вместе со всем, что он делает (в особенности если он пишет на доске).

4. В классных комнатах все должно быть опрятно, где возможно — даже изящно, чтобы ученики всюду, куда они ни обратятся, имели возможность воспитать в себе любовь к чистоте и затем впоследствии содержать подобным же образом свои собственные жилища.

5. Весьма полезно, если курс каждого класса будет расписан на стенах, дверях, окнах, колоннах учебной комнаты (в форме ли изречений, или кратких предложений, или в картинах и эмблемах)[143], для того чтобы постоянно действовать на чувство, воображение и память.

6. Для общественных актов, будут ли то праздничные собрания или театральные представления, должен существовать особый зал, вмещающий всю школу, но он не должен быть украшен картинами. Так как здесь собираются лишь в редких случаях и для экстраординарных актов, то чувства должны быть устремлены единственно на сценическое действие и не должны быть отвлекаемы посторонними предметами.

IV. Законы о надлежащем распределении времени

Мудрое распределение времени есть основа для деятельности. Поэтому мы предписываем следующее:

1. Для работы и отдыха должны быть одни и те же деления времени, именно часовые, дневные, недельные, месячные и годовые.

2. Каждый час должен иметь свою определенную задачу, которая непременно должна быть разрешена; раз она разрешена, дается отдых приблизительно в полчаса.

3. Серьезным занятиям посвящается ежедневно только четыре часа, к которым присоединяются один час утром для молитвы, после обеда — для музыкальных или математических развлечений, после школы — для повторения сделанного за этот день. Все остальное время остается свободным для домашних дел, пристойного отдыха и частных занятий[144].

4. Еженедельно остается свободным послеобеденное время — в среду и субботу; воскресенье должно быть посвящено Богу.

5. В каждую четверть года одна неделя посвящается театральным представлениям, проводимым в течение пяти дней (см. об этом ниже — IX).

6. Ежегодно каждый класс начинает и кончает свои занятия осенью. Вне этого времени никто не принимается в школу, чтобы не вносить беспорядка в работу, исключая разве тех случаев, когда кто-нибудь является вскоре после начала учения и можно ожидать, что он благодаря частным занятиям нагонит других. Если он это обещает, то это можно разрешить.

7. Ежегодно бывает четыре большие вакации, по восьми дней до и столько же после годичных церковных праздников: 1) рождества Христова, 2) Пасхи, 3) Троицы и 4) полный месяц по случаю сбора винограда.

8. Где работы по уборке винограда не отвлекают от школы, там могут иметь место каникулярные праздники, но разумно, чтобы дать отдохнуть умам, а не ослабить их.

V. Законы об образцах для проведения работы

1. То, что подлежит в школе изучению (познанию, изложению или действию), нужно показать на таких примерах, созерцая которые можно было бы им подражать. (Без примера ничему не выучишься.)

2. Предлагаемое в виде примера должно быть точным, чтобы при тщательном подражании нельзя было ошибиться. (Невозможно не перенять ошибки от ошибочного образца.)

3. Образец, предложенный для подражания, должен представлять собой или подлинный предмет, или его изображение по подлинному оригиналу, будет ли то скульптурное изображение или картина, или описание на словах. (Однако лучше всего иметь живое созерцание самого предмета.)

4. Что не может быть представлено в изображении (как, например, добродетели), возможно, однако, в подражании. В этом учитель должен служить живым примером[145].

VI. Законы о книгах

1. Книгой в широком смысле называют то, что нас научает и наставляет. Так, существуют книги божественные и человеческие. К божественным книгам относятся: 1) книги природы (сам мир), 2) книги Священного писания и 3) книги совести. Человеческие же книги содержат или как бы объяснения образцов вещей, или возмещают собой ряд оригиналов, одновременно предлагая и разъясняя вещи.

2. Правда, поскольку наша школа есть школа гуманности, она не устраняет ни одной из человеческих книг (разве уж гам будет содержаться что-либо ничтожное, бесполезное, вредное). Однако ввиду того, что мы намерены воспитывать своих питомцев больше для Бога, нежели для мира, мы желаем, чтобы и здесь также господствовали преимущественно божественные книги.

3. Так как существует мнение, что эти последние в силу своей возвышенности превосходят понимание неявного возраста, то человеческие книги допускаются с той целью, чтобы они открывали путь к чтению и пониманию божественных книг и были верными путеводителями во всем том, что должно знать или не знать, делать или не делать, на что надеяться или чего бояться.

4. Те [книги], которые хорошо этому содействуют, должны быть нашими, а те, которые не содействуют, должны быть устранены.

VII. Законы, касающиеся метода, которого нужно придерживаться при обучении и учении

1. Далее, нам необходим надежный метод в занятиях, чтобы, следуя его предписаниям, воспитатель юношества так же быстро, как и изящно, приводил души к мудрости, красноречию, искусствам, добродетелям и благочестию, подобно тому как мастер механических искусств обрабатывает данный материал при помощи данных инструментов и делает его годным к употреблению.

2. Вечным законом метода да будет: учить и учиться всему через примеры, наставления и применение на деле, или подражание[146].

3. Пример есть уже существующий предмет, который мы показываем. Наставление есть речь о предмете, разъясняющая, как он возник или возникает. Применение или подражание есть попытка сделать подобные же вещи.

4. Между этими тремя сторонами (моментами) метода должно быть установлено такое соотношение, чтобы пример равнялся одной, наставление — трем, подражание — девяти единицам. Например, если в каждый час должен быть окончен известный урок,, то последний должен быть распределен таким образом, чтобы в течение 1/16 часа предмет был показан и рассмотрен, в течение 3/16 часа предмет был объяснен и воспринят в том виде, как обыкновенно он возникает, и чтобы остаток часа (3/4 часа) был отведен на подражание или на упражнения и исправление ошибок, без которых при обучении дело никогда не обходится[147].

5. При теоретических занятиях место подражания занимает повторение посредством испытания (per examen) того, что было предложено и объяснено, чтобы стало ясным, правильно ли восприняли ученики и могут ли они все пересказать то же самое и тем же способом.

6. Этот поистине практический метод (обучающий всему через личное наблюдение, личное чтение, личный опыт) должен быть применяем повсюду, чтобы ученики приучались всюду возвышаться до учителей.

VIII. Законы для испытании

1. В этом смысле могущественное действие оказывают школьные испытания (ибо что знает тот, кто не испытуется? — Сир. 34, 10): 1) часовые, 2) дневные, 3) недельные, 4) месячные, 5) триместровые, 6) годовые.

2. Часовые испытания производятся учителем,, дневные — декурпоном (десятским), недельные — самими учениками, месячные — ректором, триместровые и годовые — начальниками школ.

3. Учитель испытывает ежечасно всех своих учеников (хотя не каждого в отдельности, если их много), частью наблюдая глазами, внимательны ли они, частью выспрашивая (например: такой-то или такой-то, повтори это. Что я только что сказал? Как это ты понимаешь? И т. п.).

4. Ежедневно по окончании школьных занятий десятский повторяет с находящимися под его надзором, выспрашивая все, что было сделано в течение целого дня, причем он добивается и того, чтобы правильно понятое было прочнее усвоено.

5. Еженедельно, и именно в послеобеденное время последнего свободного от занятий дня[148], ученики испытывают себя сами, взаимно поощряя к прилежанию состязанием из-за места. При этом всякий ученик, занимающий [в разрядных списках] низшее место, имеет право вызвать на состязание занимающего высшее (даже из другого десятка). Если занимающий высшее место побежден, то он должен уступить победителю свое место и занять низшее; если он не побежден, то остается на своем месте.

6. Раз в месяц ректор (в сопровождении местного священника или кого-нибудь из начальников школы), посещая все классы, производит строгое испытание, выполнены ли месячные задания и насколько тщательно это исполнено.

7. Триместровый экзамен производится тем или другим школьным начальником совместно с ректором, чтобы узнать, кто в сравнении с другими способнее по памяти, языку и поведению и кто является более достойным для выставления напоказ при раздаче публичных наград за прилежание.

8. С особой торжественностью должен быть производим ежегодный экзамен; он происходит осенью перед переводом из класса в класс в присутствии всех школьных начальников. Здесь должно выясниться, пройдены ли все задания всего года и с надлежащим ли успехом как вообще, так и в частностях. Так как здесь невозможно или, во всяком случае, очень трудно было бы во всей массе учеников проэкзаменовать всех и каждого, то тут дозволительно воспользоваться военной хитростью. А именно вызывают вне очереди из рядов то того, то другого и заставляют его отвечать на вопросы по всему годичному заданию. Или выбирают по жребию из каждого десятка по одному, по два или по три ученика, которых перед лицом всего отделения, вместо всех, и испытывают, все ли они удерживают прочно в уме все из того, что было пройдено в течение года. Ведь если эти, не будучи выбранными как более способные, но назначенными наудачу по жребию, оказались в состоянии выдержать экзамен, то можно надеяться, что и другие подобным же образом в состоянии сделать это и что тут нет обмана.

9. Если при этом выяснится, что некоторые в их научных занятиях слишком отстали, то начальники школ вместе с ректором и учителями должны составить решение, допустить ли таких учащихся к последующим занятиям, или они должны быть возвращены родителям и избрать другое жизненное занятие.

10. Наконец, происходит перевод; в том же классе оставляются только некоторые — для исполнения обязанностей декурионов (десятских).

IX. Законы о театральных представлениях

Мы говорим о театральных представлениях, так как ученики должны давать представления в присутствии многих лиц, созванных с этой целью. Подобного рода представления очень полезно давать в школах. Так как жизнь всякого человека так устроена, что он должен вести разговор и действовать, то нужно руководить юношеством кратчайшим путем и таким приятным образом, как пример и подражание, чтобы оно приучилось наблюдать различия в вещах, уметь тотчас реагировать на различия, делать приличные движения, держать лицо и руки да и все тело сообразно с обстоятельствами, изменять и сообразовывать голос, словом, проводить любую роль приличным образом и во всех этих случаях держаться благопристойно, будучи далеким от всякой деревенской застенчивости[149]. Сообразно с этим мы определяем:

1. Чтобы каждый класс ежегодно четыре раза выставлял своих учеников на подмостки театра.

2. Чтобы, распределенное по различным ролям, было представлено все, пройденное в течение триместра.

3. Чтобы представления во всех классах были закончены в одну неделю, и именно так, чтобы низшие классы играли дважды в один и тот же день, один раз до полудня, другой раз после полудня.

4. Чтобы самые торжественные представления давались в конце года, перед переводом из класса в класс.

X. Законы об отдыхе

Хотя наш метод посредством сочетания с некоторого рода развлечениями устанавливает все занятия так, что все наши умственные упражнения могут считаться играми[150], однако, так как юношеский возраст таков, что требует проведения времени более в телесных движениях, нежели в умственных упражнениях, не следует отказывать юношеству и в подобного рода отдыхе. Следует, однако, придать ему такой характер, чтобы не только не препятствовать, но, наоборот, содействовать благочестию, благопристойности п успеху в занятиях мудростью. Это произойдет в том случае, если будет соблюдено следующее:

I. Игры должны быть такого рода, чтобы играющие привыкли смотреть на них не как на какое-нибудь дело, но как на нечто побочное[151]. (Следовательно, играм и отдыху отводится время не раньше, чем обеспечены серьезные занятия. Как для покоя и сна наступает время лишь тогда, когда тело утомится от работ, так и для десерта — лишь тогда, когда покончено с настоящими кушаньями.)

II. Следует играть так, чтобы игра способствовала здоровью тела не менее, чем оживлению духа. (Поэтому Платон обыкновенно настаивал на том, чтобы тело не упражняли без упражнения духа, и наоборот[152]. Итак, мы желаем, чтобы избегали тех игр, которые утомляют тело своей напряженностью, а также тех, которые ослабляют тело и дух; таковы сидячие игры и такие, которые держат дух в возбужденном состоянии, вызывая страх или надежду на успех. Сюда принадлежат те игры, в которых дело решает случай или в которые играют из-за большого выигрыша, например: игра в кости, в карты и т. п. Игры наших учеников должны состоять в движении, например в прогулке, беганье, в умеренном прыганье и т. д.[153].).

III. Следует играть так, чтобы игра не грозила опасностью для жизни, здоровья, приличия. Этой опасности подвергают себя безрассудные люди при лазанье по деревьям, плавании, борьбе и т. д.

IV. Следует играть так, чтобы игры служили преддверием для вещей серьезных. (Например, [заимствовать игры] из экономических, политических, военных областей жизни и пр. Следовательно, можно делать экскурсии за город, чтобы смотреть деревья, травы, поля, луга, виноградники и работы, которые там производятся. Можно также заняться объяснением планов и стилей построек и лично осмотреть работы занятых при этом мастеров. Далее, можно образовать войско, назначить полководцев, начальников сотен, разбить лагерь, образовать боевую линию и пр. Но если участвующие хотят извлечь удовольствие из игр всякого рода, то они должны выбирать руководителя, по усмотрению которого ведется игра, чтобы все привыкли попеременно распоряжаться и повиноваться. Способ проведения подобного рода игры может свободно изменяться, и тогда он доставит не менее пользы, чем удовольствия.)

V. Следует играть так, чтобы игра оканчивалась раньше, чем она надоест. (Ведь ею хотят доставить не отвращение, а отдых.)

VI. Наконец, хорошо будет, чтобы почаще (если не всегда) при игре учеников присутствовал учитель, не за тем, конечно, чтобы отдыхать, но чтобы наблюдать, как бы не произошло чего-либо непристойного и неподходящего.

VII. При строгом соблюдении этих условий игра становилась бы не только игрой, но и серьезным делом, т. е. или развитием здоровья, или отдыхом для ума, или преддверием (подготовкой) для жизненной деятельности, или всем этим одновременно.

XI. Законы относительно поведения

Недавно мы распорядились отпечатать правила доброго поведения в их общем виде[154]. Мы желаем, чтобы все имели их в руках, читали, соблюдали с той целью, чтобы наша школа была не чем иным, как мастерской благопристойности. Для достижения этой цели мы устанавливаем следующее:

1. Все наши [ученики] должны делать все скорее из любви к добродетели, чем из страха перед наказанием.

2. Делать они должны не то, что им нравится, но то, что предписывают законы, и то, что приказывают толкователи законов, учителя. (Действовать более по воле другого, чем по собственной, — вот одно из основных положений христианства.)

3. Пусть ученики во всем, что должны делать, приучаются предвидеть цель, изыскивать средства и выждать благоприятного случая.

4. Поэтому никогда не следует делать ничего иного, кроме того, что подсказывается хорошей, благовидной целью, при стремлении к которой не придется испытывать стыда, а по достижении ее — раскаяния.

5. Если начинают входить в дело, то должны привыкнуть не оставлять его до тех пор, пока цель не достигнута.

6. Однако к цели следует стремиться не скачками, но постепенно, чтобы дела шли своим чередом, а не поспешно.

7. Пусть приучаются знать только полезное. (Следовательно, пусть везде имеют это в виду и к этому стремятся.)

8. Каждый должен привыкать сосредоточиваться, не быть рассеянным, для того чтобы все делать вполне обдуманно.

9. Нельзя допускать, чтобы кто-либо был безучастным к своему делу. (Если окажется, что кто-нибудь работает вяло, заставляй его работать больше других; и если нет никакого серьезного дела, то пусть он лучше играет, чем бездельничает. Подвижность, желание работать и отсюда выносливость в работе — это громадное сокровище в жизни.)

10. В сне, в еде и в питье ученики наши должны быть воздержанны и избегать всякой неумеренности. (Наш Атеней[155]посвящен музам, а не Вакху, а свет мудрости требует трезвой души.).

11. Послеобеденный сон (как вредный для здоровья и духовных сил) нельзя дозволять ни одному из наших питомцев. Ночь и мрак сама природа назначила для отдыха, свет и день — для работы. Итак, послеобеденный отдых — эта дурная привычка, сильно распространенная среди венгерцев, — следует отменить, заменив несвоевременный покой гуляньем, разговорами, игрой.

12. Тело, как жилище души, все наши питомцы должны держать не изнеженно, однако же опрятно.

13. Точно так же, как орудие души, тело у всех наших учеников должно развивать для подвижности подвижностью; и закалять его к работе работой.

14. И так как наша школа есть школа мудрости, а не войны, то оружием всех питомцев должны служить книги, но не мечи. (Следовательно, употребление оружия следует воспретить совсем. Когти, рога, хоботы и клыки бесполезны для овец и ягнят.)

15. Наклонность к брани и злословию должна быть настолько удалена, что право на это теряет даже тот, кто попытался бы обратиться к брани по справедливому случаю.

16. Капризы и деревенская грубость не терпимы ни в ком. Все должны приучать себя к вежливости, услужливости в словах и делах. Школе подходит быть городом, но не деревней.

17. Гордое и пренебрежительное отношение к другому должно всячески искоренять всюду, где бы оно ни обнаружилось, чтобы все привыкли одинаково почитать образ божий как в других, так и в себе самих.

18. Особую заботу следует прилагать к тому, чтобы не вселилась в кого-либо страсть к присвоению чужого; никто, присвояющий себе чужое добро, не должен оставаться безнаказанным.

19. Ложь — рабский порок — не может быть терпима ни в ком. Пусть все привыкают откровенно говорить правду, даже если бы пришлось сознаться в вине, чтобы никогда не было заметно разлада между сердцем и устами — этого самого презренного порока.

20. Если в ком-нибудь будет замечено в чем-либо отступление [от правил], того следует дружелюбно убеждать, а убеждаемый должен дружественно принимать увещание.

21. Если же увещаемый не воспринимает этого по-братски и даже отказывается принять увещание, то его следует привести к учителю, устраняя всякие соображения о личной дружбе или неудовольствии и руководясь единственно желанием бороться со злом, чтобы оно как-нибудь не пустило корней.

22. Кроме того, пусть ректор раз в неделю (хотя бы в первый послеобеденный час в воскресенье) созывает вместе все школьное общество и, прочитав правила доброго поведения, пусть осведомляется, как каждый усвоил их слова и смысл, и, если нужно, пусть потребует объяснить и иллюстрировать их примерами. Одновременно пусть проверит, не было ли с чьей-либо стороны допущено в прошедшую неделю против этого проступков. Если десятские укажут на что-либо или если кто-нибудь в чем сознается, то следует применить то более, то менее строгие взыскания, смотря по размеру проступка. Но пусть каждый учитель наказывает своих учеников, все равно своей или чужой рукой, если проступок такого рода, что его нужно исправить ударами.

XII. Законы о воспитании (colendi) благочестия

Мы желаем, чтобы все наши питомцы, как предназначенные для неба христиане, самым ревностным образом предавались занятиям благочестия не в голой теории, но через постоянную живую практику. Поэтому:

1. Все наши питомцы под страхом вечного осуждения, по слову Христову, должны остерегаться соблазнить кого-либо дурным примером (открытым или тайным, выходящим, однако, наружу) и, наоборот, должны быть для всех образцами благочестия.

2. Как невозможно видеть солнце без солнца, так невозможно познавать, любить и почитать Бога без Бога. Поэтому все наши питомцы должны прежде всего научиться обращать к Богу все желания своего сердца и свои помыслы, чтобы всюду, где бы они ни были, помнить о том, что они ходят перед очами божиими, живут пред лицом его.

3. Так как Бог, в нем же мы живем и движемся, и существуем, есть начало и конец всего, то никогда не следует пропускать случая, чтобы все питомцы нашей школы с пламенным сердцем хвалили и призывали Бога: приходя в школу и выходя из нее, перед работами и после них, перед едой и после нее, перед сном и после сна.

4. Формулы молитв (заимствованные главным образом из псалмов Давида и из писаний других благочестивых мужей) должны быть наготове для каждого класса, чтобы каждый привыкал изливать желания своего сердца и воссылать их к Богу.

5. Так как в устах грешника никакая хвала не звучит приятно, то все должны проводить жизнь, достойную Бога, и от всех должно требовать такой жизни и чистого сердца. Причем нельзя терпеть ни в ком ни малейшего, даже едва заметного пятна нечестия.

6. Для того чтобы все были преисполнены познанием божественной воли, никому не дозволяется отсутствовать при катехизических упражнениях, чтении Библии, изъяснении таинств веры (в церкви или школе); чтобы все наши питомцы (по примеру Тимофея) сызмальства привыкали знать Священное писание (2 Тим. 3, 16).

7. Допускающий в данном случае небрежность, а тем более оскорбление благочестия должен быть очень строго наказан, ибо здесь проявляется порок развращенной воли, а не слабость ума.

XIII. Законы хорошего порядка среди всех граждан нашей школы

Таковы законы, касающиеся работы [школы]; теперь следует рассмотреть, как удерживать в порядке лиц, составляющих школьное общество, и сперва в общем.

1. Прежде всего, допущенные сюда учащие и учащиеся должны проникнуться убеждением, что они призваны Богом образовывать в себе образ божий, т. е. принимать участие в мудрости, добродетели и блаженстве божием.

2. Итак, пусть каждый ежедневно просит Бога и вместе с Соломоном желает, чтобы ему дано было сердце, боящееся и познающее Бога; пусть ревностно работает каждый на своем месте, ожидая благоволения от божией благости.

3. Чтобы творить это единодушно для общего созидания, все объединяются так, что образуется благоустроеннейшее государство, имеющее свой сенат, свои коллегии, курии и декурии[156].

4. Школьный сенат (здесь — в школе в Патаке) должен состоять из профессоров и классных учителей. Их постоянный председатель — ректор, а кто-нибудь, владеющих пером, — секретарь.

5. Школьные матрикулы[157]должны находиться у ректора; в них каждый, вступающий в школу в качестве нового гражданина, должен собственноручно внести свое имя и этим обязаться добросовестно исполнять школьные законы.

6. Подобным же образом заводятся ежегодники, которые также хранятся у ректора, но к ним должен иметь ключ и одни из профессоров; в них секретарь записывает единогласно принятые в заседаниях сената решения:

(I) Основание школы, ее рост и перемены.

(II) Имена ректоров и профессоров, сообразно с тем, как они меняются.

(III) Торжественные акты, бывшие в то или другое время.

Здесь же будут обозревать все программы, торжественные речи и т. п.

7. Каждый класс также должен иметь вид маленького государства с своим собственным сенатом, состоящим из десятских и их заместителей; председательствует в нем руководитель первого десятка.

(Чтобы лучше содействовать общей внимательности, учителя выберут себе в помощники из числа своих учеников, наиболее способных и зарекомендовавших себя прилежанием, столько человек, сколько у них в этом году окажется по десяти учеников. А чтобы все точнее следовало своему течению, следует избрать этих десятских из учеников того же класса, предназначенных к переводу в следующий класс. Ибо, таким образом, пройдя уже весь курс класса и зная в нем все, они в состоянии будут оказывать надлежащую помощь учителю и действовать среди новых учеников класса в качестве помощников учителей. Но питомцы церкви не могут допустить, чтобы их определяли к этому против их воли; поэтому, ввиду безвозмездности их труда, точно так же как и для отличия перед сотоварищами, их должно называть иподидаскалам и (т. е. помощниками учителей). Поэтому выполнявшие такие обязанности в одном классе не будут более задерживаться где-либо, но должны быть беспрерывно продвигаемы в следующие, высшие, классы.)

8. Можно дозволять, хотя и не заставлять, чтобы десятские каждого класса, по меньшей мере, раз в неделю собирались в своей учебной комнате и обсуждали, не произошло ли где-либо нарушения порядка, и если они что-нибудь заметят, то исправляли бы либо самих себя, либо увещали своих сотоварищей, вышедших за пределы дозволенного, или примиряли бы возникшие среди них мелкие ссоры. Если это им не удастся, то они должны обратиться к учителю.

XIV. Законы для родителей и опекунов, отдающих своих детей в нашу школу

Очевидно, необычайного противодействующего средства требует вредный обычай то вступать в школу, то покидать ее, то начинать, то бросать занятия, не добиваясь в них чего-либо серьезного, а следовательно, не достигая и истинного образования. Если дело обстоит так, то не следовало ли бы подчинить строгой дисциплине всякого, кто сам хочет поступить в нашу благоустроенную школу. И раньше, чем внести ученика в матрикул, пусть будет принята следующая формула обязательства.

1. Я добровольно и с полным правом передаю своего сына учителям этой школы для законченного обучения его наукам, нравам и благочестию.

2. Я оставляю его в этой школе и не буду брать его отсюда до полного окончания курса учения.

3. Чтобы доставить ему возможность беспрерывно делать успехи, я или совсем не буду отвлекать его [от школы], или допускать это весьма редко.

4. Если, однако, когда-нибудь, вследствие какой-либо неустранимой задержки, это допущу, то обещаюсь снова послать его в школу как можно скорее.

5. Если я не буду действовать таким образом и вследствие этого успехи его будут ниже, чем я надеюсь, то винить я буду себя, а не школу.

Затем отец и сын должны подписать матрикул и тем обязать себя к исполнению обещанного.

XV. Законы для учеников

1. Никто, допущенный в эту школу, не должен иметь другого намерения, кроме одного — преуспевать с божьей помощью в полезных науках, добрых нравах и истинном благочестии.

2. Следовательно, никто не должен здесь уподобляться тени, но каждый должен быть живым членом в живом теле, относясь ко всему с живым интересом; в противном случае его следует удалить.

3. Прежде всего каждый должен с чистым сердцем бояться Бога и никогда не делать ничего против его воли и против своей совести, но, воздавая Богу хвалу, всегда обращаться к его помощи.

4. Каждый должен искренно любить своего учителя как второго отца, тщательно и с готовностью подчиняться во всем его указаниям. Подобное почтение должен он проявлять также и по отношению к учителям других классов.

5. После учителя он должен почитать также его заместителя, десятского, и следовать ему во всех его добрых наставлениях.

6. Он должен жить в дружбе со всеми своими сотоварищами и никого не обижать рукой или словом, так чтобы ссоры и несогласие были далеки от нашей школы.

7. В урочный час каждый по данному знаку должен тотчас же отправляться в учебную комнату и занимать свое, а не чужое место.

8. Если кто-либо по неотложной причине принужден отсутствовать, то он должен о своем отсутствии и причине отсутствия оповестить дежурного (сам, или через другого, или письменно), чтобы Дежурный дал знать об этом учителю. Кто этим пренебрежет один раз, тому на первый раз следует сделать выговор; кто допустит это дважды или трижды, того во всяком случае нужно задержать в школе для того, чтобы он наверстал с другим то, что пройдено в его отсутствие, или подвергся наказанию.

9. На молитве каждый должен присутствовать с вниманием и не думать ни о чем другом, как только о Боге. Кто обнаружит признаки нерелигиозного настроения, тот должен подвергнуться наказанию.

10. Молитву должны читать все по очереди, чтобы все через то приучались надлежащим образом призывать Бога.

11. Когда учитель что-либо говорит, показывает, объясняет, то все должны слушать с напряженным вниманием, и если им прикажут подражать этому, то они должны подражать возможно скорее.

12. Затем если он что-либо спрашивает, то все в одинаковой мере должны напрягать свое внимание, чтобы каждый, от кого он потребует ответа, был готов тотчас дать его.

13. Все должны привыкнуть читать, писать, говорить, даже размышлять и действовать отчетливо, внятно и без всякого замешательства.

14. К еженедельному экзамену каждый должен явиться хорошо подготовленным, чтобы заслужить похвалу, а не порицание.

15. Всем должно быть позволено в школе и вне ее разговаривать друг с другом, однако только по-латыни и о предметах приличных. Кто не умеет выразить своих мыслей по-латыни, пусть молчит или пусть спросит, как это надобно сказать, и потом скажет; чтобы это не оставалось ему неизвестным впоследствии, пусть он запишет это себе в свой дневник.

16. Блюстителем прилежания в подобном деле должен быть [штрафной] значок за латинский язык; каждый, кому он попадет в руки, обязан в наказание произнести одно хорошее изречение, а тот, у кого этот значок останется на ночь, должен произнести три изречения.

17. В уходе за телом все должны соблюдать чистоту. Каждый, кто явится в школу нечесанным, немытым или неприлично одетым, получает значок по поведению, за который следует такая же расплата, как за значок по латинскому языку.

18. Все должны приучаться к пристойности в движениях; тот, кто выказывает нескромность, легкомыслие, необдуманность и грубость, подвергается строгому выговору и получает значок за [плохое] поведение.

19. Находясь вне школы, идя по улицам, разговаривая с людьми, все должны помнить правила скромности и добродетели.

20. Кто не отвыкает от неподобающих поступков, несмотря ни на увещания своих сотоварищей или своего десятского, ни на штрафные значки, того следует подвергнуть наказанию розгой. Если и таким образом не исправится, то его следует отвести к ректору школы для наказания по его усмотрению.

XVI. Обязанности декурионов (десятских)

1. Десятский должен наблюдать за тем, чтобы все члены его десятка своевременно были налицо в школе (до прихода учителя), заняли свои места, а также следить за тем, чтобы подготовился тот, кто должен читать молитву.

2. Если когда-нибудь десятский сам не может присутствовать [в школе], то должен назначить кого-нибудь в качестве своего заместителя, чтобы тот тем временем поддерживал хороший порядок.

3. Если кого-либо не хватает [в классе], десятский должен сообщить о том учителю тотчас после входа его в классную комнату.

4. [По окончании] молитвы он должен также доложить учителю о том, у кого оставались на ночь значки за поведение, латинский язык и другие, для того чтобы были заслушаны штрафные изречения.

5. Во время чтения, письма или какого-либо упражнения десятский должен следить за каждым из своих сотоварищей и помогать им, если видит, что кто-либо делает ошибку.

6. Вне школы он должен обращать внимание на то, все ли его соученики достаточно прилично ведут себя, увещевать тех, которые в чем-нибудь провинятся, а непослушных приводить к учителю.

7. Особенно должен он наблюдать за тем, все ли присутствуют на священных церковных службах и прилично ли ведут себя при пении священных гимнов и во время всего богослужения.

8. Десятские должны заботиться о своевременном открытии классной комнаты перед школьными занятиями и о закрытии ее по окончании учения, о сохранении помещения в чистоте; это осуществляется еженедельно по сменам одним [учеником].

9. В случае отсутствия десятского заботиться обо всем этом и наблюдать за всем этим будет его заместитель.

10. Прилежный десятский должен получить в награду почетный титул иподидаскала, или помощника учителя, а нерадивого нужно наказать или с позором отрешить от должности.

XVII. Специальные обязанности для служек (фамулянтов[158])

(Для бедных учеников, которых по принятому в венгерских школах обычаю приглашают к себе знатные или студенты для услуг.)

1. Под страхом наказания розгой их нужно обязывать постоянно быть налицо во время учебных занятий и не отсутствовать под каким-либо вымышленным предлогом.

2. Если же кого-либо заставляют отсутствовать неотложные услуги, он должен принести о том свидетельство от своего господина.

3. Опущенное при этом классное занятие следует возместить приватно прилежанием; ученик должен переписать и выучить из книг своих товарищей то, что было пройдено.

4. При еженедельном экзамене фамулянты должны присутствовать все без всякого исключения и поэтому должны покончить свои домашние дела раньше.

5. Все это будут они делать тем охотнее и старательнее, чем больше они желают приобрести расположение своих господ и через то — средства к продолжению своих занятий.

6. Но и в школе они будут исполнять обязанности по уборке помещения, по приведению его там в чистоту, и столько раз, сколько это нужно, по требованию учителя или десятского.

7. Чтобы это не было для них стыдно и чтобы это служило побуждением к прилежанию в занятиях, им должно быть разрешено при недельных экзаменах вступать в состязание друг с другом за освобождение от этих общественных услуг на следующую неделю.

XVIII. Законы для коллегии, т. е. для всех живущих в общежитии, — как студентов, так и знатных

1. Каждый, поступающий сюда, должен помнить, что он вступает в дом мудрости и дисциплины, и должен поддерживать настроение преданности дисциплине и уважения к законам.

2. Каждый должен жить в помещении, отведенном ему управляющим общежитием, и держать это помещение в полном порядке и чистоте.

3. Без разрешения управляющего общежитием, который здесь называется старшим, или, по меньшей мере, своего инспектора никто не должен выходить из общежития, а если будет необходимо выйти по каким-либо делам, он должен своевременно вернуться назад.

4. В общежитии никто не должен праздно бродить взад и вперед, а, скорее, именно благодаря общежитию следует привыкать к хорошо упорядоченной жизни.

5. Никто не должен входить в чужую комнату, предварительно не постучав.

6. Ночью никто не смеет вступать в спальню другого.

7. Всеобычные пиры не разрешаются никому (ни тайно, ни открыто).

8. Когда стучится в дверь управляющий, будь то днем или ночью, каждый должен тотчас же открыть ее.

9. В восемь часов вечера все должны идти спать (ночная работа никоим образом не должна продолжаться дольше девяти часов); вставать должны утром в четыре часа (или ни в коем случае нельзя спать дольше, чем до пяти часов).

10. Встав, каждый должен сделать свою постель, затем в течение получаса привести в опрятный вид свое тело, причесаться, вымыться, прилично одеться и через полчаса приступить к молитве, а затем к работе.

11. Без особо уважительной причины никому не разрешается отсутствовать на общих молитвах.

12. Все должны тщательным образом заботиться о мирной жизни, никто не должен обижать другого, обиженный не должен мстить и должен быть готов восстановить любовь и добрые отношения при помощи дружеского примирения.

XIX. Законы для воспитательного учреждения в Патаке

1. Всякий, кто должен быть допущен [в школу], обязан представить от той церкви, к которой он принадлежит, свидетельства о законнорожденности и беспорочном поведении, чтобы доказать, что он имеет право на продвижение.

2. Затем следует подвергнуть испытанию его дарования и успехи, чтобы выяснить, способен ли он к научным занятиям. Это [испытание] будет лежать на обязанности ректора.

3. Если же случится, что желающих поступить найдется больше, чем имеющееся число предназначенных для общежития стипендий, то следует распорядиться так, чтобы из числа совершенно равных во всем остальном учеников более нуждающиеся получили даровой стол, а остальные — часть содержания; если же для них недостает мест, то нужно позаботиться о них как-нибудь иначе.

4. Получившие наполовину даровой стол обязаны внести причитающуюся плату предварительно за весь год.

5. Допущенные и с благодарностью пользующиеся стипендией должны пользоваться ею до окончания учебного курса, за исключением тех случаев, если кто-либо пожелает освободиться от стипендии, найдя какие-нибудь средства или будучи призван к педагогии, или же, наконец, если кто-нибудь за свои бесчестные поступки подвергнется лишению стипендии.

6. Все питомцы [интерната] должны подчиняться всем законам этой школы, даже старательнее остальных, служа для всех образцом честности, скромности, благочестия и прилежания, чтобы как-нибудь не укоренилось убеждение, что благодеяния оказываются недостойным людям.

7. Все должны внимательно слушать то, что во время завтрака и в обеденное время читается вслух чтецом, чтобы, по окончании чтения и еды, каждый удержал в памяти что-либо, что ему особенно поправилось, и чтобы, таким образом, все взаимно поощряли друг друга прекрасным упражнением во внимании.

XX. Законы о педагогиусах и педагогах[159]

Правда, мы надеемся, что в нашей школе, учрежденной по этому методу, классных учителей будет достаточно для какого угодно количества учеников, и кроме часов, определенных для классных занятий, нет никакой надобности утомлять умы учащихся еще приватными работами. Тем не менее хорошо было бы к благородным юношам приставлять частных педагогов: во-первых и прежде всего — для надзора за их поведением, чтобы, предоставленные вполне самим себе и лишенные в своей частной жизни примеров хорошего обращения, они не научились чему-либо дурному; затем — для более верной заботы о благочестии, чтобы они никогда не забывали Бога (ложатся ли они, встают ли, или делают иное что), в-третьих — для развития ума и языка, которые образовываются и укрепляются в процессе постоянного общения с образованным человеком, не говоря уже о том, что учащимся следует предоставить все то, что является полезным в жизни, и этим отчасти облегчить общественное сожительство и распространить его среди возможно большего числа людей. Для достижения этих целей нужно соблюдать следующее:

1. Воспитательской должности не должен домогаться никто в частном порядке, так же как не может и получить таковую без ведома и специального поручения ректора или начальника педагогов.

2. Нельзя доверить дело воспитания ни одному необразованному человеку, а тем более человеку, плохому в нравственном отношении, и уже никоим образом тому, чье благочестие и совесть сомнительны.

3. А кому доверено дело воспитания, тот, призвав божие содействие, должен стараться обладать качествами образованного, нравственного, истинно благочестивого человека, врага всякой лести, способного воспитывать других.

4. Воспитатель долями тщательно следить также и за тем, чтобы вполне соответствовать своему имени, т. е. чтобы непрерывным руководством одним или многими учениками развивать их и содействовать постоянным и хорошим успехам.

5. Однако он не должен тормозить классное обучение, т. е. он не должен делать ничего уклоняющегося (от классного обучения) или в уклоняющейся форме, но делать и обсуждать на дому как раз то и точно таким же образом, что делает классный учитель со всем классом.

6. Следовательно, перед обучением в школе нужно заранее разъяснять ученику смысл того, что затем обсуждается в школе, чтобы что-либо не запугивало кажущейся трудностью, и если бы что-нибудь подобное обнаружилось, то нужно это устранить своевременным объяснением, чтобы ученики, имеющие воспитателей, в общественной школе схватывали все быстрее остальных, получали бы похвалу перед прочими и вместе с тем надежду и побуждение успешно пройти и дальнейший курс.

7. Точно так же, когда питомцы придут из школы домой, воспитатели должны заставлять их воспроизвести то, что там было сделано, во-первых, для того, чтобы они лучше усвоили воспринятое там, а во-вторых, для того, чтобы научились постепенно и в историческом порядке перечислять сделанное.

8. Чтобы добиться умения обо всем быстро говорить по-латыни, все разговоры с учеником воспитатели должны вести по-латыни.

9. Все педагоги должны также прилагать старания к тому, чтобы быть не только руководителями своих питомцев, но также и друзьями их. Это произойдет в том случае, если воспитатели будут верными охранителями своих воспитанников во всем добром, чтобы их питомцы, будучи предоставлены самим себе, вместе с добродетелями не усвоили в чем-либо и пороков и чтобы и то и другое не вошло в привычку одновременно.

(Следовательно, разница между теми учениками, которые наряду с классным обучением имеют еще частных воспитателей, и теми, которые не пользуются таковыми, будет такая же, как разница между полем, засеянным хорошим семенем и, сверх того, очищенным прилежной рукой от прорастающих сорных трав, и таким полем, которое засеяно тем же хорошим семенем, но предоставлено самому себе, с тем чтобы лучшие растения сами заглушили худшие. Иногда это и удается; но вернее рассчитывать на плод с того поля, которому помогает рука, выпалывающая сорную траву.)

XXI. Законы для учителей

1. Учителями должны быть люди набожные, честные, деятельные и трудолюбивые; не только для вида, но и на самом деле они должны быть живыми образцами добродетелей, которые они должны привить другим. (Ничто притворное не может быть продолжительным.)

2. Чтобы быть в состоянии бодро выполнять обязанности своей профессии и предохранить себя от скуки и отвращения, они должны, во-первых, остерегаться слишком низко ценить себя и относиться к самим себе с презрением. Кто сам считает постыдным быть учителем и остается им только ради денег, конечно, бежит оттуда, как с жерновой мельницы, лишь только найдет другой род занятий, обеспечивающий большее вознаграждение. Но наши полагают, что они поставлены на высоко почетном месте, что им вручена превосходная должность, выше которой ничего не может быть под солнцем, именно, чтобы маленькое подобие Бога доводить до сходства с Богом или, как говорит Бог у пророка (Ис. 51, 16), насаждать небо и основывать землю, т. е. полагать основание церкви и государства. Уверенные, что их труды служат на благо человеческого рода, они будут воспевать с Давидом: мне выпал жребий самый приятный, мне досталось прекрасное наследство (Пс. 16, 6) и будут стараться, поскольку это от них зависит, сделать все возможное для столь возвышенной цели.

3. И так как это столь великое дело приходится предпринимать рискованным образом с применением собственной мудрости и собственных сил, то прежде всего они смиренно предадут самих себя, свои работы и преуспеяния своих учеников Богу, по примеру великого наставника, указывающего, что он достиг одного, что никто из тех, кого ему дал Отец, не погиб, и просящего Отца соблюсти их в своей добродетели (Иоан. 17, 11, 12).

4. Итак, ближайшая забота будет состоять в том, чтобы мощно увлекать учеников благим примером; ибо нет ничего естественнее, как то, чтобы последующие ступали по следам предыдущих и чтобы ученики воспитывались (se componant) по образцу учителя. Руководство только в виде слов и предписаний обладает силой сообщить делу только весьма слабое движение. Поэтому наши учителя должны остерегаться походить на тех придорожных Меркуриев[160], которые показывают простертой рукой, куда нужно идти, а сами не идут.

5. Наши учителя должны помнить, что юношество, посвященное Христу, должно направлять преимущественно туда, куда хочет привести Христос, именно к небу. Итак, прежде всего должно посвятить души познанию того Отца, который находится на небесах, воле нужно внушить любовь во всем исполнять волю Божию, чтобы нам творить ее на земле так, как творят ее ангелы на небесах, и, наконец, должно возбудить надежду на вечное милосердие его. Всему этому они должны неукоснительно учить своих учеников своею достойною небес ангелоподобною жизнью, остерегаясь примером какого-либо мирского дела соблазнить кого-нибудь из малых сих (ибо тем, кто это делает, Христос предвещает горе).

6. Но так как учителя получают не таких лиц, которых они тотчас же должны вести к небу, но таких, которым предназначено первоначально вести среди людей, здесь, под небом, человеческую и богоугодную жизнь, они должны приучать вверенных им также и к требуемому от каждого человеческому образованию и к доброму повиновению законам человеческого общества, и опять-таки прежде всего и лучше всего примерами, нежели предписаниями. Следовательно, развитие умеренности и трезвости, а через то — здравого и бодрого духа будет лежать на обязанности всех учителей; пусть пиры платоновские будут им приятнее, нежели пиршества сибаритские[161]. Подобным образом учителя должны заботиться о том, чтобы быть для учеников в пище и одежде образцом простоты, в деятельности — примером бодрости и трудолюбия, в поведении — скромности и благонравия, в речах — искусства разговора и молчания, словом, быть образцом благоразумия в частной и общественной жизни.

7. Наконец, так как успехи в благочестии и нравственности идут лучше, когда ум, оснащенный светом познания, умеет сделать лучший выбор среди вещей, а познание вещей почерпается из наук, то пусть учителя помнят, что их питомцы и в этом должны быть осведомлены. А потому учителя должны знать, хотеть и уметь сделать умы всех своих учеников мудрыми, языки — красноречивыми, руки — искусными для письма и других действий, и опять — таки при помощи постоянных примеров, наставлений и практики.

8. Итак, показывай им так, чтобы они что-нибудь видели, объясняй так, чтобы они понимали, заставляй их подражать, чтобы и они также могли выражать то, что ты можешь. И как только у них явится надежда, что они могут это сделать, заставляй их повторять до тех пор, пока они не будут в состоянии делать это правильно и быстро. Итак, пусть хорошие учителя полагают, что (заметить хорошенько) самые маловажные обязанности — диктовать что-либо, гораздо же более важные — наблюдать, внимательны ли ученики, частым спрашиванием возбуждать силу ума, чтобы они понимали, и в процессе исправления, когда ученики сбиваются, искусно исправлять.

9. Чтобы быть в состоянии выполнить все это без скуки, необходимо относиться к ученикам по-отечески, с серьезным, страстным желанием им успехов, как будто бы учителя являлись родителями духовного развития учащихся. При этом они должны все делать более добродушно, нежели строго, помня слова Горация:

Все голоса за того, кто приятное свяжет с полезным[162]

Это возраст, который — не зная еще бремени жизни — измеряет полезное только сообразно с его приятностью и требует скорее сахара и меда, нежели настоящего кушанья.

10. Хороший учитель не пропускает ни одного удобного случая, чтобы научить чему-либо полезному. Итак, если нашим учителям придет на ум научить чему-либо хорошему, то они никогда не упустят такого случая, будет ли то в школе в присутствии всех, или вне ее частным образом, с кем-либо одним, но в этом последнем случае дело происходит затем следующим образом: то, что ученик усвоил частным образом, он должен повторить в классе перед всеми с двоякой пользой, во-первых, чтобы все привыкли внимательно воспринимать также и то, что говорится кому-нибудь вне школы, и уметь передавать смысл воспринятого; во-вторых, чтобы то, что говорится кому-либо одному по какому-либо поводу, служило на пользу всем; ибо школьный учитель должен быть одинаково учителем всех.

11. Как сами они должны осуществлять прежде всего первоначальное и главнейшее, так и учеников своих учить тому же и требовать от них, чтобы они соблюдали это в таком, а не в обратном порядке, т. е. они должны прежде всего учить самому необходимому благочестию, затем добродетели в обращении с людьми и, наконец, внешнему украшению жизни — наукам.

12. Итак, прежде всего пусть под страхом вечного проклятия учитель остерегается терпеть, чтобы кто-либо уклонялся от благочестия, но пусть старается держать всех в страхе божием. Если он этого не добьется, то пусть считает весь свой труд затраченным даром.

13. Далее, учителя должны наблюдать, чтобы молитва общая и частная происходила с благочестивыми жестами и с сердцем, вознесенным к Богу. Каждую среду должны они заниматься с учениками законом божиим, каждую субботу должны прилежно приготовлять их к воскресенью, каждое воскресенье должны все участвовать в общественном богослужении, каждый учитель с своим отделением на особом месте; они также должны настаивать на том, чтобы все ученики записывали проповедь и повторяли ее затем в понедельник на первом уроке.

14. Сколько раз совершается в церкви святое причащение, столько раз учителя должны приготовлять учеников с особым чувством благоговения либо к тому, чтобы они приняли достойное участие в священном таинстве, либо к тому, чтобы они благоговейно созерцали столь священное таинство.

15. Из числа нравственных добродетелей особенно настойчиво должен он рекомендовать и внедрять путем упражнений способность переносить труды, больше того, стремление к ним; ибо, достигнув этого, они будут иметь великое сокровище для жизни.

16. Каждый учитель должен в особенности иметь перед глазами цель и задачи своего класса, чтобы, хорошо зная, чего он должен достигнуть, все направлять сообразно с этим; он добьется похвалы, если всех своих учеников доведет до этой цели, заслужит позор, если допустит, чтобы кто-либо не достиг ее.

XXII. Законы для ректора

1. Ректор должен помнить о том, что он является главным светом для всей школы и ее опорой.

2. Поэтому он должен заключать в себе образец добродетелей, благочестия и трудолюбия и во всех отношениях служить живым законом и правилом (по которому легко выправляется все неровное).

3. Свой авторитет перед другими он должен поддерживать чистотой в моральной жизни, гуманным обращением с каждым и неутомимой бодростью в исполнении обязанностей; он должен также тщательно следить за тем, идут ли по его стопам все коллеги, учителя и воспитатели.

4. И так как он не имеет собственного класса, то, исходя из того взгляда, что все ученики представляют его класс (что они и суть в действительности), он должен ежедневно освещать всех подобно солнцу, со всех сторон освещающему небо.

5. От времени до времени он должен скрыто или явно проверять жизнь частных учителей и их занятия со своими учениками.

6. Он должен постоянно заботиться о том, чтобы ничего не делалось против законов и установлений [школы], но чтобы все сохранялось на своем месте, в своем порядке и в своей силе; и если он видит, что что-либо выходит из своей колеи, он должен тотчас же принять меры к исправлению и предотвратить худшее зло.

7. Особенно он должен сам помнить и от времени до времени напоминать своим товарищам, что никого нельзя научить через одни наставления, но что обучение происходит через частое показывание и постоянное подражание, чтобы учителя предпочитали быть и были бы лучше возбудителями, нежели образователями способностей, руководителями, а не диктаторами [молодежи], и чтобы это было не последней из тайн лучшей дидактики.

8. Он должен добросовестно хранить под своим верным попечением, как лучшее сокровище, архив школы (в котором заключаются данные об основании, привилегиях, законах и статутах, а также акты и история школы).

9. Точно так же он должен тщательно беречь матрикулы и записывать туда имена всех вступающих в школу и выходящих из нее или, лучше, пусть заставляет каждого записываться собственноручно с присоединением данных года, месяца и числа.

10. Каждому приходящему и желающему быть принятым в школу он должен сперва прочитать школьные законы и спросить его, обещает ли он соблюдать их, должен также дать понять ему, что права гражданства [в школе] доступны лишь тем, кто готов подчиняться законам и наказаниям школы и кто подкрепит это собственноручной подписью.

11. Он должен быть гостеприимен по отношению к чужестранцам и пришельцам.

12. Желающим уйти из школы и требующим свидетельства о прилежании и честном поведении он должен выставить отметки сообразно с истинным положением дела и по заслугам каждого.

13. Он должен добросовестно позаботиться о городах и школах, просящих учителей для школ, снабжая своими свидетельствами только тех, кто этого заслуживает.

14. Он должен вести историю школы и вносить в летопись ее все главнейшие события. В наиболее важных вопросах, однако, пусть он действует не по своему личному усмотрению, но предварительно созвав сенат и спросив у него совета.

15. Он должен быть убежден, что правильное распределение наград и наказаний есть основа государства, и только сообразно с этим пусть и распределяет их.

XXIII. Законы для схолархов[163]

Когда спартанцы получили от Ликурга[164]хорошие законы, они все-таки не считали еще их имеющими достаточную силу, пока не поставили сверх того номофилактов[165], т. е. стражей законов. Это было весьма умно, ибо и лучшие законы напрасны, если их не исполняют. А законов не станут исполнять, если нет стражей, которые побуждают к их исполнению. Таким образом, и для наших школьных законов следует назначить номофилактов, чтобы раз предписанное всегда оставалось в силе. И те из нас, кто призван вести борьбу с потоком невежества и варварства и снабжен оружием для победы над врагом, должны вести эту борьбу не пустым бряцанием оружия, но серьезным и решительным натиском. Мы назовем их схолархами, заимствуя их имя от школы. Их обязанности следующие:

1. Они должны знать, что им поручена высшая забота о питомнике для государства и церкви (т. е. основы человеческого счастья в настоящем и будущем). Следовательно, они должны серьезно смотреть за тем, чтобы это общественное дело не потерпело какого-либо ущерба.

2. Далее, они должны считать, что школа — их Спарта, которую они должны украсить достойным способом[166]. Так как другие служат ей больше своей ученостью, а они, скорее, примером и устремлениями, то они должны держать себя так, чтобы быть в состоянии своей бдительностью побуждать одних, закономерностью своих действий приводить к норме других.

3. Они должны заботиться о тех учителях школы, которые отличаются благочестием, ученостью и превосходством перед другими в искусстве ведения дела, как о людях, которые являются как бы созданными для этого призвания знанием и умением посвятить жизнь свою Богу и юношеству и принести пользу отечеству и церкви.

4. Они должны знать, что для блага школы будет лучше, если такие люди будут в ней постоянно, чем если то и дело будут происходить перемены, и должны желать и прилагать старание к тому, чтобы умеющие руководить юношеством постоянно стояли во главе [школ]. Итак, господствующий здесь обычай, чтобы в школу были привлекаемы только кандидаты на должность священников, которые вскоре затем покидают школу, следует отменить. Призвание к школе есть нечто особое по сравнению с призванием к духовной должности; кто способен к этому (а быть учителем есть особый дар божий), тот пусть посвящает этому делу всю свою жизнь. И где бы ни появились такие люди, как будто бы Бог указывал на них простертым перстом, следует принимать их с радостью, привлекать просьбами и наградой поддерживать и ободрять их и, если они расположены остаться при этом занятии, охранять их от несправедливостей.

5. Если все же кому-нибудь, вследствие самой продолжительности, эта деятельность наскучит и он, может быть, захочет перейти к другому роду занятий или уйти на покой, то не следует насильно удерживать его (как раба, прикованного к жерновой мельнице), так как это не принесло бы ни малейшей пользы школе, требующей всего добровольного. Не следует также отпускать его с негодованием или с оскорбительным замечанием, так как по отношению к этому сословию (statum) не допустимо что бы то ни было нарушающее его честь и достоинство.

6. И так как, по изречению Высшего покровителя мудрости и правды, каждый работник достоин своей награды, то схолархи, как его представители, должны считать своею обязанностью заботиться о том, чтобы учителя также получали свое справедливое и достаточное содержание, чтобы кто-нибудь из них не был вынужден как-нибудь пренебречь своей должностью и заняться чем-либо иным или, по крайней мере, не имел бы какого-либо повода к небрежности в своих работах или к жадности. (Правду говорят: работа становится противной, если за ней не следует награда.)

7. За утвержденными уже па работе они должны следить, достаточно ли искусно исполняет каждый обязанности своей профессии. Под этим предлогом они не будут находить для себя затруднительным неоднократно (то сообща, то в одиночку) посещать школу, присутствовать при работах и таким образом возбуждать к постоянному прилежанию в одинаковой мере как учащих, так и учащихся. Ибо присутствие Турна воодушевляет в сражении[167], и слушатель при занятиях возбуждает к рвению и пр.

8. С особой тщательностью они должны заботиться о том, чтобы в присутствии учеников сохранить неприкосновенным и чистым авторитет учащих и предохранить учителей от низкой оценки их.

Пренебрежение к учителям прямо влечет за собой нарушение всей дисциплины.

9. Если же они заметят в ком-либо из учителей, или даже в ректоре, или в самом главном учителе пороки или слабости в жизни или небрежность в исполнении обязанностей, то они не должны этого терпеть, но дружелюбно увещевать провинившегося, однако наедине, чтобы этого не заметил кто-либо из учеников и не возымел повода к неуважению.

10. Если кого-либо из учителей нужно освободить или принять вновь, то, чтобы, по возможности, предотвратить вторжение в школу слишком больших беспорядков, обыкновенно следует позволить делать это не иначе, как только во время обычной подготовки к новому учебному году, следовательно, во время перевода учащихся в новые классы.

11. Под покровом светских властей и церкви надзор схолархов должен простираться на юношество всего города и окрестностей, а также на родителей и опекунов. Они должны наблюдать за тем, как родители и опекуны воспитывают детей: приготовляют ли их для школы, посылают ли они детей в общественную мастерскую добродетели или нет и почему они иногда удерживают их дома; они должны иметь право делать [таким родителям и опекунам] увещания, а противящихся привлекать к суду духовных лиц или, если они и на это не обращают никакого внимания, отдавать на суд светских властей.

12. И так как мудро сказано, что охрана человеческого рода должна найти место прежде всего в колыбели (т. е. что главным образом в юном возрасте нужно удерживать от зла), то схолархи должны обращать свое особенное внимание, чтобы в школу не закралось что-либо такое, что развращает нравственность и благочестие.

13. Если школ будет (и даже должно быть) несколько, то схолархи должны наблюдать за тем, чтобы школы во всех отношениях были единодушны и чтобы тщательно соблюдать согласие в среде учителей; они не могут терпеть, чтобы в этом освященном обществе мудрости разгорались ненависть и распря или даже зависть и вражда.

14. Праздник освящения школы (когда празднуется день основания школы и память о благочестивой благотворительности ее основателей передается позднейшему потомству) должен справляться ежегодно, и по этому случаю должны быть торжественно прочитаны все законы. Таким образом, схолархи будут заботиться о том, чтобы возобновлять в памяти весь порядок и поддерживать его в силе.

15. Особенно напоминаем мы о весьма распространенном обычае приставлять к начинающему учиться довольно неученых людей, тогда как тут как раз нужен ученейший человек и мудрейший, чтобы правильно заложить первые основания образования (eruditionis). Ибо, кто меньше знает, тот с меньшей ясностью учит. А если самое первоначальное не будет ясно понято, то и в последующем тем меньше будет ясности; и тот не поднимется к большему, кто не силен в меньшем.

16. Наконец, схолархи должны твердо знать, что правильное распределение наград и наказаний есть основа к сохранению этого их государства. Поэтому они должны специально наблюдать за тем, чтобы какая-нибудь добродетель не лишена была своей награды, а порок не остался безнаказанным; таким путем они легко все сохранят в силе.

XXIV. Законы относительно школьной дисциплины

1. Никакое нарушение законов не должно быть терпимо ни в ком, начиная с высших и кончая низшими.

2. Однако для наказаний должны быть известные ступени в соответствии с проступками. Наибольшим обычным у нас наказанием будут розги, наименьшим — разумный выговор. При побоях следует постоянно предохранять голову.

3. Проступки, происходящие от небрежности, а не от упрямства, не следует строго наказывать, но в то же время не нужно давать им и усиливаться вследствие снисходительности. Одно упрямство следует переламывать со всей строгостью и основательно искоренять как корень всего злого.

4. Если кто-либо, вследствие порока рассеянности, невнимательно слушает, смотрит куда-нибудь в другую сторону, читает или пишет посторонние вещи, болтовней мешает быть внимательным себе и другим и вообще провинится в чем-либо подобном, то его нужно призывать к порядку частыми замечаниями до тех пор пока этот порок не будет излечен.

5. Кто нарушает честь ссорой, драками, непочтительным отношением к кому-либо, божбой, проклятьем, недозволенной дружбой с предосудительными людьми, того нужно застращать строгим выговором и, если слова не помогают, розгой.

6. Нарушающие законы относительно языка подвергаются соответствующему наказанию: кто попадется в том, что он разговаривает не по-латыни, тот должен загладить свою вину заучиванием наизусть латинских слов, предложений, рассказов, историй.

7. Кто приносит ложные жалобы родителям, опекунам или друзьям на своих сотоварищей, воспитателей и учителей, того следует наказать строго как за то, что он разглашает тайны школы, так и за то, что он говорит ложь и неблагодарен по отношению к своим учителям и своей лживостью нарушает нормальные отношения и смущает настроение добрых людей.

8. Десятский за свою намеренную провинность должен быть наказан вдвое строже в пример другим. Если он будет замечен в проступках по своей должности (при замечаниях, напоминаниях и донесениях), то его следует или сменить (если можно найти более достойного), или подвергнуть наказанию розгой, так как он не может быть порочным без того, чтобы не вовлечь в пороки десять других, и, следовательно, подрывает школьную дисциплину.

9. Если кто-либо из старших [учеников] распространяет пренебрежение и оскорбление законов и школьной дисциплины, то тот, кому непосредственно подчинен провинившийся, обязан, во-первых, образумить его наедине. Если это не поможет, то он должен высказать ему порицание перед всем собранием. Если и это бесполезно, то следует донести об этом ректору, который обязан, созвав школьный сенат, обстоятельно разобрать дело и присудить дерзкого к телесному наказанию; если же он опять окажется неисправимым, то его следует изгнать из общества его ученых собратий. Мы не желаем применения более строгих карательных мер, кроме самого жестокого и страшного — удаления или исключения, как удаляют паршивую овцу из стада, чтобы не заразить других.

10. Наконец, пусть поддержание дисциплины всегда происходит строго и убедительно, но не шутливо или яростно, чтобы возбуждать страх и уважение, а не смех и ненависть. Следовательно, при руководстве юношеством должна иметь место кротость без легкомыслия, при взысканиях — порицание без язвительности, при наказаниях — строгость без свирепости.

XXV. Законы о соблюдении законов

1. Так как по опыту известно, что все мы более склонны к злу (особенно в юношеском возрасте) и в течение нескольких часов можем быть до того испорчены праздностью или пороками, что нескоро можем возвратиться к беспорочности духа, то должна быть налицо постоянная и в высшей степени бдительная охрана законов. Иначе было бы безразлично — не иметь никаких законов или не соблюдать их: гораздо хуже, когда разнузданность бешено срывается с цепей, нежели когда она совсем не заключена в оковы [законов].

2. И так как за законы приходится бороться больше, чем за стены, как мудро имели обыкновение говорить древние (так как можно жить без стен, но никоим образом государство не может существовать без законов, как это показывает пример и лакедемонян), то нужно считать за нечто непреложное, что благополучие всей школы состоит в добросовестном исполнении законов.

3. Однако опять-таки не без основания Архисилай говорит: где много врачей, там много болезней, и где очень много законов, там много и преступлений. Поэтому благосостояние школы следует полагать не столько в увеличении количества законов, сколько, наоборот, в тщательном соблюдении однажды данных. Отсюда следует, что не нужно легко допускать, чтобы к этим нашим законам прибавляли новые, за исключением разве крайней необходимости; лучше твердо соблюдать эти немногие, хорошие, общие, однажды данные.

4. И так как Цицерон сказал: Законы говорят ко всем одним и тем же голосом («Об обязанностях», кн. 2, гл. 42), — то должно стараться, чтобы законы были одни и те же для всех, независимо от личностей. Они не должны являться сетями паука, в которые попадаются маленькие мушки, тогда как большие насекомые и шершни их разрывают.

5. Терпеть в школьном обществе кого-либо испорченного (потому только, что он богат или знатен, или из посторонних соображений, потому что не хотят огорчить его или его родителей), тем более не хотеть удалить из школы небрежного, нерадивого, предающегося пьянству или в каком-либо отношении непристойного учителя есть несомненный признак расшатанной дисциплины школы.

Послесловие

Эти законы были написаны для школы в Патаке, но не были там приняты (так как усилие создать семиклассную школу не имело успеха). Я все-таки присоединил их сюда[168], чтобы не пропало то хорошее, что здесь содержится. Школа же в Патаке, если в ней когда-либо произойдет ослабление порядка, будет иметь в этих законах напоминание, указывающее правильный путь. Мы не будем завидовать, если они могут принести какую-либо пользу другим [школам].

Научись сперва добрым нравам,

а затем мудрости, ибо без первых

трудно научиться последней.

Сенека

Кто успевает в науках, но отстает

в добрых нравах, тот больше отстиет,

чем успевает.

Народная поговорка

I. О нравах вообще

1. Основание нравственности есть такое настроение человеческого духа, в силу которого человеку приятно вести себя так, чтобы нравиться Богу и добрым людям.

2. Юноша, где бы ты ни был, помни о том, что ты находишься в присутствии Бога и ангелов, а может быть — и людей.

3. Поэтому остерегайся делать что-либо такое, что непристойно пред величием божиим и ангелов и в глазах людей.

4. Да будет чист дух твой ради Господа и твоей совести; лицо же твое и поведение, речь и весь внешний вид да будут чисты и честны ради ангелов и людей.

5. Но из всего этого не должно нравиться ничто поддельное и подкрашенное; единственным правилом всех твоих действий да будет естественность и подлинно доброе.

II. О выражении лиц, состоянии всего тела и телодвижениях

Находясь в присутствии кого-либо, достойного уважения, держи себя следующим образом:

1. Стой прямо.

2. Голова должна быть обнажена.

3. Выражение лица должно быть не печальным и мрачным, но, с другой стороны, и не дерзким и то и дело меняющимся, а смягченным выражением непринужденной скромности.

4. Лоб должен быть ровным, а не сложенным в морщины.

5. Глаза не должны блуждать, смотреть искоса, щуриться или дерзко перебегать туда-сюда; с другой стороны, они не должны быть неподвижно устремлены в одну точку, но смотреть все время скромно и должны быть направлены на того, с кем говоришь.

6. Нос должен быть чист и высморкан.

7. Губы — не надуты, но в их естественном положении.

8. Рот — не раскрыт и разинут, и не искривлен, таки{е и не стиснут, но закрыт слегка смыкающимися губами.

9. Не следует кусать губ, еще того менее — высовывать и показывать язык.

10. Шея должна быть выпрямлена, а не склонена на один бок.

11. Плечи должны быть приподняты равномерно, а не так, чтобы одно было ниже другого.

12. Руки не должны находиться в движении, т. е. нельзя ими чесать голову, ковырять в ушах или в носу, теребить волосы или производить другие неподходящие движения.

13. Если стоишь, то стой прямо, опираясь на обе ноги, а не на одну из них, как аист, и не растопырив их, но слегка соединив.

14. Если сидишь, сиди скромно, не прислоняясь спиной к стене, не облокачиваясь локтем на стол, не нагибаясь в какую-нибудь сторону, не двигая ногами.

III. Поведение при естественных побуждениях

1. Что делаешь, делай благопристойно.

2. Если смеешься, так пусть это будет именно смех, и притом умеренный, а не громкий хохот. (Смеяться в ответ на все, что говорят и делают, есть свойство глупых (легкомысленных) людей, ни от чего не смеяться — простоватых. Держись и здесь золотой середины.)

3. Если тебя одолевает слюна, то плюнь, но только в сторону, чтобы не оплевать кого-нибудь. (Часто плеваться — неприлично, глотать слюну — похоже на животное.)

4. Если тебя одолевают сопли, то высморкайся, только не рукавом и не шапкой, но платком или двумя пальцами (опять-таки отвернувшись), так чтобы не замарать пальцев; сопли разотри ногой, чтобы не возбуждать ничьей брезгливости.

5. Нападает на тебя зевота, чиханье или кашель, отвернись или держи руку перед ртом и делай это по возможности бесшумно.

6. Пускать от себя ветры — постыдно, остерегись.

7. Если ты сколько-нибудь заботишься о приличии — очищение производи только в местах отдаленных.

8. Громко дышать и храпеть свойственно скорее медведям, чем людям.

IV. О прическе и одежде

1. Давать отрастать волосам на голове до того, что они покроют лоб, спустятся на плечи, апостол запрещает.

2. Какие бы у тебя, однако, ни были волосы, пусть они всегда будут причесаны и чисты, свободны от грязи, перхоти и вшей.

3. Шляпа, платье, обувь и пояс должны быть чисты, не запачканы грязью и пылью или еще чем-либо худшим.

4. Выходить полуодетым, точно так же как и носить сюртук или плащ, накинув лишь на одно плечо, более прилично для паяца, чем для занимающегося науками.

V. О выходе

1. Никогда не выходи в общество иначе, как вымывшись, причесавшись и прилично одевшись.

2. На улице и в других местах, где могут увидеть тебя люди, веди себя благопристойно, так чтобы никто не мог упрекнуть тебя в чем-либо предосудительном.

3. Походка твоя пусть будет хорошо соразмерена: не слишком медленна, потому что это обнаруживает леность, но не слишком быстра и поспешна, так как это указывает на легкомыслие.

4. Идучи, передвигай ноги равномерно; не подскакивай, не размахивай руками, не переваливайся, не смотри в землю, но и не забрасывай головы назад и пр.

VI. При разговоре

1. Речь пусть будет предназначена для того, чтобы учить или учиться, иначе лучше молчать.

2. Если нужно говорить, то сознание должно предшествовать языку, а не наоборот, чтобы не заминаться или не брать назад свои слова, если скажешь что-либо неподходящее.

3. Чтобы быть вполне понятным, выговор должен быть ясен и отчетлив.

4. И голос у говорящего должен быть мягким и спокойным, а не крикливым, раздражающим слух, но и не бормочущим про себя, едва доходящим до слуха.

5. Если говоришь, то говори языком, а не головой, или рукой, или всем телом, т. е. не качанием тела или жестами.

6. Если спрашиваешь или отвечаешь на вопрос, делай это ясно, коротко, просто.

7. Прерывать говорящего, прежде чем он кончит свою речь, в высшей степени некультурно.

8. Если в разговоре нужно сказать о чем-либо неприличном, то предпошли предварительно извинение или передай описательно, так чтобы вещь не совсем приличная достигла слуха и чувства не иначе, как в пристойном выражении.

VII. Правила поведения утром

1. Кто посвятил себя наукам, тот не будет сонливым; после семи часов он поспешит к работе (Аврора — подруга муз).

2. Проснувшись, помысли о Боге; возблагодари его за то, что он охранил тебя от темной ночи, и моли его, чтобы он сделал тебе следующий день счастливым.

3. Встав с постели, причеши волосы, вымой лицо и руки чистой водой, выполощи рот и прилично оденься.

4. Каждому встречному желай счастливого дня.

5. Покончив с приветствиями, возьмись за свои книги и обдумай, что тебе нужно сделать в этот день.

6. Сообразив, что тебе нужно делать, принимайся за серьезное исполнение этого и, чтобы все шло в порядке, распредели все разумно, призывая на помощь Бога.

VIII. Поведение в школе

1. Спеши в школу, как на игру (она и есть такова); не пропускай ее никогда.

2. Захватывай с собой школьное оружие, которое тебе необходимо в данный день и в данный час.

(Стыдно занимать у другого ученика книги, бумагу, перья и чернила.)

3. Занимай тотчас свое место, а не чье-либо чужое.

4. Не обременяй других болтовней и шумом до прихода учителя; веди себя скромно во всем.

5. Обращайся с тайным воздыханием к вечной премудрости, Христу, чтобы он ниспослал тебе свой разум; ибо без его содействия все наше старание будет тщетным.

6. Так как он дает просящим, отверзает стучащим, помогает находить ищущим, то прилагай все свое старание к делу, так как он не окажет никакой помощи тому, кто сам усердно не будет трудиться.

7. Стыдись иметь ученого учителя и ученые книги, а самому оставаться неученым.

(Итак, прилагай труды к тому, чтобы знать то, что знает учитель и что изложено в твоих книгах.)

8. Для поддержки памяти служат дневники; отмечай себе в них, что тебе нужно выучить из того, что тебе еще не известно. Итак, не иметь дневника или вести его небрежно служит ясным признаком беспечного ученика и заслуживает порицания.

9. Считай несчастным тот день или тот час, в который ты не усвоил ничего нового и ничего не прибавил к своему образованию.

10. Отпущенный из школы, безотлагательно иди домой; не беги по улицам; не останавливайся; не делай ничего неприличного.

11. Если тебе в доме нужно оказать услугу родителям или хозяевам, то оказывай немедленно; если тебя пошлют куда-нибудь, исполни поручение точно и быстро возвратись домой, чтобы было ясно, что занятие наукой полезно во всем.

12. Время, которое остается у тебя от оказания услуг, посвящай повторению выученного. (Нет ничего более драгоценного в жизни, чем время; кто теряет время, тот теряет жизнь[169].).

IX. По отношению к учителю

1. Люби учителя, как отца, и нигде не оставайся с большим удовольствием, чем под его наблюдением.

2. Оказывай учителю всякое почтение и послушание на словах и на деле.

3. Смотри на учителя как на живой пример (в смысле образования, нравственности, набожности) и старайся подражать ему во всем.

4. Когда учитель говорит, внимательно слушай; когда он что-нибудь подсказывает словами или рукой, подражай этому; когда он обращает внимание на ошибку, исправляй ее.

5. Остерегайся как-либо оскорбить или огорчить учителя.

(Неповиновение по отношению к учителям или по отношению к родителям есть грех Исава, а насмешка, сверх того, — Хамово преступление[170], которое должно быть наказано божиим проклятием.)

6. Старайся избегать всего, чем можешь навлечь на себя побои.

7. Если все-таки навлечешь на себя наказание за допущенный проступок, то не ропщи; если тебя похвалят за добродетели, радуйся и старайся заслужить похвалу еще больше.

X. По отношению к товарищам

1. Считай всех товарищей по учению за друзей и братьев.

2. Живи со всеми дружно.

3. Не вступай в борьбу ни из-за чего, за исключением наук, но и в этом случае не затевай споров и враждебных выходок, но состязайся прилежанием.

4. Больше люби более ученых и более скромных товарищей и охотнее дружи с ними.

5. Кого хочешь превзойти в похвале за прилежание, того чаще вызывай на состязание.

6. Прилагай наибольшее старание к тому, чтобы не поддаваться вызванному тобой на состязание, но одолеть его.

7. Будучи побежденным, не гневайся на победителя, но пусть это послужит тебе побуждением для победы над ним на будущее время.

8. На таких условиях прекрасно будет победить или быть побежденным; как то, так и другое будет служить точильным камнем доблести и прилежания.

9. Кто сам не хочет решиться на подобного рода состязание в отличии, того пусть осмеивают и презирают, как ленивое животное.

XI. В обращении со всеми

1. Води знакомство только с теми, кто тебя может сделать ученее или лучше или ты его.

2. Как яда, избегай легкомысленных товарищей; дурные разговоры портят хорошие нравы.

3. Однако ввиду того, что жить придется в шуме света, следи за собой, чтобы не давать примера чего-либо неприличного и самому не воспринимать такового. Относительно обращения с людьми позаимствуй несколько советов у мудрых.

4. Люби всех добрых, не раздражай ни одного злого.

5. Не бросай своего, не уничтожай и не презирай чужого.

6. Состязайся с добрым в исполнении своих обязанностей, не вступай ни с кем в ссору и брань.

7. Со всеми будь обходителен (ласков), ни с кем не поступай по капризу.

8. Если возможно, лучше оказывать благодеяния, чем принимать их.

9. Не гонись за похвалой, но изо всех сил старайся действовать похвально.

10. При встрече с кем-нибудь приветствуй его; перед уважаемыми лицами даже обнажай голову, уступай им место и свидетельствуй им свое почтение поклоном.

11. Отвечай на приветствия других.

12. Остановиться с кем-либо, уставить глаза на незнакомого считается неприличным; ни на кого не обращать внимания — глупым.

13. Приучайся выдерживать взгляд людей почтенных: излишняя застенчивость свойственна деревенщине.

14. Если говоришь с кем-либо, имеющим высокий сан, от времени до времени упоминай его почетный титул. (Если говоришь с незнакомым, звание которого от тебя ускользнуло, то будет весьма прилично, если ты ученого назовешь учителем, духовное лицо — отцом духовным, чиновника — господином, наравне стоящего — другом или братом.)

15. Не клянись; речь твоя да будет «да» и «нет».

10. Не отпирайся, если сделаешь ошибку, но сознайся в ней и попроси прощения.

XII. В церкви[171]

1. Пусть никто, кому дорога слава господня и собственное спасение, не устраняется от божественной службы.

2. Каждый должен носить с собой свою книгу псалмов и свою Библию, если только он ее имеет.

3. Все должны идти из школы в церковь сомкнутыми, правильными рядами.

4. Каждый должен занимать свое место (как в школе), а не сидеть где попало.

5. Заняв свое место, пади ниц перед Богом и вручи ему душу свою.

6. Все время, пока стоишь в церкви, веди себя, как бы ты был перед очами божьими; тщательно наблюдай за тем, чтобы ни в словах, ни в жестах, ни в мимике, ни в мыслях не проскользнуло ничего такого, что не пристойно перед Богом.

7. Когда община начинает петь псалмы, то не молчи, как новичок среди христиан; пусть каждый превращает сердце и уста в органы божьей славы.

8. Благословению, раздаваемому во имя божие служителями слова, внимай с благоговением и принимай его с верою.

9. К общественным молитвам каждый да присовокупляет свои воздыхания, поднимая руки и глаза для молитвы.

10. Во время чтения Священного писания слушай не иначе, как стоя и с обнаженной головой.

11. Если услышишь, что приводится какое-нибудь место из Священного писания, для того чтобы объяснить слово божие через божие же слово, которое тебе дотоле было незнакомо, — открой его тотчас в своей Библии и отметь его себе.

12. Обладающие необходимым навыком в скорописи (начиная с учеников второго класса) должны записывать проповедь карандашом; таким путем можно прогнать сонливость и рассеянность и собрать богатейшее сокровище подлинно божественной премудрости и прекрасных сведений о всевозможных вещах.

13. По возвращении в школу все должны пересказать учителю то, что они вынесли из божественной службы.

14. Если окажется, что кто-нибудь в церкви спал, болтал или занимался неприличными вещами, то проступок должен быть наказан самым строгим выговором.

XIII. За столом

1. За столом веди себя как пред алтарем[172]— набожно и благонравно.

2. Никогда не забывай молиться перед едой и после нее; ведь благословение нисходит свыше.

3. Если тебе случится прислуживать за столом, будь услужлив и поспевай глазами за всем.

4. Если тебе, младшему, придется сидеть за столом со старшими, то будь предусмотрителен, чтобы не сделать чего-нибудь такого, что противоречит добрым нравам.

5. Признаком деревенщины является:

а) Садиться без приглашения.

б) Занимать более видное место.

в) Класть на стол локти.

г) Или, наоборот, держать руки под столом.

д) Ломать хлеб и другие кушанья руками или обгладывать зубами.

е) Перехватывать у других лучший кусок.

ж) Нагружать ложку до краев, как воз.

з) Подносить ко рту слишком большое количество пищи.

и) Пачкать пальцы.

к) Обгладывать зубами кости.

л) Подставлять другим объедки.

м) Вынимать кусок изо рта и снова класть его на тарелку.

н) Во время еды чесать в голове, болтать, смеяться и т. п.

о) Одновременно жевать и разговаривать.

п) Пить, имея во рту еду.

р) Пить с переполненным ртом или причмокиванием.

с) Ковырять в зубах ногтями или ножом.

6. Юноша должен есть для подкрепления сил, а не из прожорливости.

7. Пить нужно, вытерев рот, и умеренно, не более двух, много трех умеренных глотков.

8. Ребенок за столом не должен говорить ни слова, если его не спросят.

9. Не следует сидеть до окончания обеда, особенно если присутствуют гости, но, приняв столько пищи, сколько надобно, следует встать, затем, убрав свою тарелку и раскланявшись с сотрапезниками, отойти и прислуживать стоя.

XIV. После обеда

1. Вымой руки, выполощи рот и вычисти зубы, чтобы выглядеть опрятным.

2. Не берись за книги, чтобы не возбуждать ум к высшей деятельности в то время, когда происходит пищеварение.

3. Но избегай также послеобеденного сна, язвы духа; доставляй себе отдых прогулкой, пристойными разговорами или игрой, пока не окончится пищеварение.

XV. Во время игры и отдыха

1. Во время, назначенное для отдыха от работ, освежай себя игрой, которая доставляет телу силу, а духу — оживление; таковы: игра в обручи, в шары, в кегли, в мяч, беганье, прыганье. Но всегда это должно быть в меру, в присутствии или с разрешения учителя.

2. Запретные игры суть: кости, карты, борьба, кулачный бой, плаванье и другие бесполезные и опасные игры.

3. Украшение игры: подвижность тела, жизнерадостность духа, порядок, игра с толком и по правилам и победа доблестью, а не хитростью.

4. Пороки в игре: леность, вялость, недоброжелательность, заносчивость, крик и коварство.

5. В расплату за игру не надо давать ни денег, ни книг, ни письменных принадлежностей, ни других вещей, с которыми связаны известные расходы, но пусть побежденный делает то, что прикажет ему победитель; например, пусть он скажет какое-либо изречение, или расскажет историю, или сочинит стих, или сделает что-либо смешное.

6. Во время игры надобно говорить по-латыни, чтобы игра имела двоякую пользу, а именно: оживление тела и духа, с одной стороны, и успехи в научных познаниях, с другой[173].

7. С началом учебных часов следует от развлечения возвращаться к учению.

XVI. Правила поведения вечером

1. По окончании ужина не начинай ничего нового, а иди на прогулку, пой, хвали Бога и припоминай свои дневные занятия.

2. После вечерней молитвы никто не должен отлучаться из дому, но идти на покой, пожелав родителям и членам семьи доброй ночи.

3. Придя в спальную комнату, припомни (или стоя перед постелью, или на коленях) наедине с собой, как ты провел день.

4. Если заметишь, что совершил грех, проси у Христа прощения и обещай ему исправиться.

5. Если ничего подобного не придет на ум, возблагодари его за его милосердие, которое предохранило тебя от греха.

6. Затем поручи себя ему всем сердцем, чтобы он охранил тебя от козней лютого врага, от страха ночного и от нечистых сновидений.

7. В постели, в интересах здоровья, не ложись ни на лицо, ни на спину, но ложись на правый бок, а в середине ночи — на левый.

8. Если в комнате спит несколько человек, то, обменявшись друг с другом взаимными пожеланиями доброй ночи, нужно избегать всякого развлечения (разговора и шума); здесь должно быть полное спокойствие.

9. Пока заснешь, повторяй избранное изречение, усвоенное тобой в этот день, чтобы заснуть с хорошими мыслями и с ними же и проснуться.

Так поступай и будешь жить (Лук. 10, 28).

1. Мы взяли на себя двоякую задачу, но с одной и той же целью — доказать, что найден выход из схоластических мелочей (неприятностей) или что освещается путь для того, чтобы наверное найти это выход. Я предлагаю это показать на примере нити, которую Ариадна дала Тезею[174], и на одной искусной машине, назначенной для движения.

2. Выше[175]я показал, что этот мир, наша жизнь в нем и профессия представляют для каждого из нас лабиринт, если мы несведущими бродим среди божьих дел, и каким образом дочь вечного царя, Премудрость божья, не оставила нас без совета, поручая нам везде следовать за простым и справедливым (прямым): ср. Пс. 25, 21; Лук. 10, 42; Матф. 11, 28 и 6, 22; Притч. 10, 9; к этим местам следует еще прибавить Еккл. 7, 29: «Бог сотворил человека правым, а люди пустились во многие помыслы».

3. Теперь нужно показать: 1) что многие школы до сих пор являются поистине лабиринтами, бесконечно извращающими природные дарования, и 2) что найдена нить — правильный и простой метод[176], который уже больше не даст запутываться в них до бесконечности.

4. Что школы являются лабиринтами, это очевидно, ибо они не имеют никаких достаточно твердых и определенных целей; для [достижения] целей [не имеют никаких] средств; наконец, для применения средств — [никаких определенных] правил[177].

5. Ибо, если спросишь: в чем школы полагают свою задачу? — следует ответ: [изучение] языков, наук, искусств. Но каких языков? каких наук? каких искусств? и в каком объеме? Все это нигде не определено и вследствие этого шатко. Учат, чтобы учить, и учатся, чтобы учиться, т. е. занимаются для того, чтобы заниматься; никогда не наблюдается уверенности, что будет достигнута цель работы или же что достигнута именно поставленная цель, которой домогались.

6. А каковы средства? Хватаются за что-то неопределенное; верного ничего нет. Если и считают что-либо за верное средство, то это языческие книжонки, из которых нельзя почерпнуть истинного познания ни Бога, ни самих себя, ни вещей; в них блуждали по лабиринтам сами языческие писатели — эти слепые путеводители слепых; посредством этих книг они влекут умы к тем же лабиринтам, водят их кругом и запутывают, не находя выхода[178].

7. Если же посмотреть на правила деятельности, то здесь ты найдешь все исполненным лабиринтов, по свидетельству мудрейшего Лубина, который сказал: Распространенный способ обучения мальчиков в школах представляется мне таким, как если бы кому-нибудь было поручено, с вознаграждением за его труд и усердие, придумать способ или план, по которому бы учителя доводили своих учеников, а последние доходили до познания латинского языка только чрезмерным трудом, со страшным отвращением, с бесконечными мучениями и только через очень долгий промежуток времени (об этом пространнее в VII главе «Новейшего метода языков»). Здесь говорится о том, как запутаны занятия латинским языком, но нет также другого общепринятого способа для преподавания и изучения и других языков, наук и искусств.

8. Так, следовательно, открыт другой, лучший, более гибкий [способ обучения]? В чем он заключается? Я отвечаю: В естественном методе, который все так представляет внешним и внутренним чувствам, что ученики все воспринимают охотно и с радостью; он основывается на самой человеческой природе, созданной Богом в качестве госпожи над вещами, сформированной соразмерно с вещами и таящей в себе самой цель, в себе самой меру и, наконец, в себе самой силу подниматься до совершенства.

9. Человеческая природа, утверждаю я, будучи подобием Бога, и является такой простой и правильной, гибко проникающей во все извилины Ариадниной нитью; она имеет такую длину, что ее хватает для измерения всех лабиринтов; никогда не запутываясь, будучи крепко намотана на клубок (вокруг своего центра), она не распустится. Применение этой пущенной в оборот и размотанной надлежащим порядком нити будет вполне надежно для установления целей школы, средств и правил для их осуществления.

10. Тогда-то станет ясно, что цель школ должна состоять в том, чтобы человек соответствовал своему назначению, т. е. чтобы он получил образование во всех тех пунктах, которые совершенствуют человеческую природу. Он должен быть способен сделаться таким, чтобы управлять теми вещами[179], обладание которыми ему обещано (Быт. 1, 28); он создан, чтобы разумно управлять самим собой и действовать, руководясь разумной и свободной волей, жить разумно, спокойно и пристойно, для взаимных услуг с ближними и, наконец, ходить не запятнанным перед Господом и ожидать величайшей награды, именно — от самого Бога (Быт. 15, 1 и 17, 1). Все это вместе взятое есть единый клубок целей, который постоянно надо держать в руках и никогда не выпускать, на что бы мы ни направляли наши занятия. Если это соблюдать, то цель школ станет единой, простой и правильной; ее будет достаточно, чтобы (на этой первой ступени) предотвратить все заблуждения, всесторонне облагородить человека[180]и, какие бы ни изучались частности (в области литературы, нравов, благочестия), изучать совокупное целое, а не нечто уродливое, отрывочное или разорванное. Во всем, что хорошо, прекрасно и полезно, наша природа всегда и везде предпочитает целое части, солидное — пустому, прочное — шаткому, и поэтому-то она и предначертывает занятым ее культурой школам пределы, до которых они должны облагораживать природу.

11. Но сюда же принадлежат и подчиненные цели: теория, практика, употребление вещей. Ибо все, что ни приходится делать нашей природе, она желает, стремится, пытается узнать под собственным же ее руководством, стремится к умению это выполнить и воспользоваться своими знаниями и умениями. Отсюда следует, что школы, движимые и исполненные потребностями природы, должны учить: 1) теории, 2) практике и 3) употреблению всех хороших и полезных вещей. Это значит, что они везде и всегда должны учить: 1) что, чем, как что-нибудь существует, чтобы понимание вещей нигде не встретило препятствия; 2) как в точности происходит, чтобы уметь воспроизвести подобное; 3) чему служит это знание и умение, чтобы предусматривать подходящее употребление каждой вещи. Словом, не следует что-либо изучать, чему-либо учиться и знать что бы то ни было бесцельно, ради любопытства, чтобы только знать; но следует учиться для того, чтобы знать, как что-либо происходит. Но опять же не так, чтобы было все равно, остается ли оно без пользы или служит для злоупотреблений, но чтобы все служило для прекрасного, подобающего, спасительного употребления в жизни.

12. Та же природа показывает и средства, ведущие к указанным целям. Ибо, что она желает знать, то она исследует, что желает уметь, то пытается воспроизводить, и чем желает воспользоваться, то и приспособляет себе на пользу. Вот постоянный, естественный метод исследовать все, достойное изучения, осуществлять попытки сделать то, что должно быть сделано достойное, применять все, подлежащее использованию. Следовательно, школы будут хорошо снабжены средствами и будут свободны от бесчисленных лабиринтов на этой ступени, если будут иметь для исследования образцы всего, подлежащего познанию, орудия для всего, чем выполняется данная работа, и если относительно правильного употребления всех вещей они будут снабжены указаниями во избежание злоупотреблений.

13. Наконец, та же самая природа предначертывает себе и школам также и правила для деятельности. Никогда не доверяя вполне чужим глазам или сообщениям относительно теоретического познания вещей, она с радостью направляет на все собственные чувства. Поэтому школы должны представлять все собственным чувствам учащихся так, чтобы они сами видели, слышали, осязали, обоняли, вкушали все, что они могут и должны видеть, слышать и т. д., — они избавят, таким образом, человеческую природу от бесконечных неясностей и галлюцинаций, на борьбу с которыми в другое время должна быть направлена вся наша жизнь. А по отношению к практике человеческая природа опять-таки замечательна, так как она сама страстно желает все пытаться осуществить и притом до тех пор (ибо она чрезвычайно деятельна), пока не видит, что вещи подчиняются ей и в ее руках имеют хороший результат. Пусть же школы следуют этому и приучают учеников подражать всему, данному им для исполнения, и делать это разумно до тех пор, пока они не овладеют своим делом. Наконец, так как человеческая природа не желает ничего знать, делать и иметь напрасно и бесполезно, то и школы не должны вносить ничего такого, чтобы кто-нибудь из учеников делал или знал что-либо такое, чему он не знает применения. Это значит: уже в школе следует приучать всех учеников применять к делу свои знания и мудрость, держась в отношении к вещам, которые находятся у них под руками, в отношении к ближним, с которыми они вместе живут, и в отношении к Богу, под оком которого они ходят, так, чтобы с пользой продолжать в течение всей жизни начатое в школе направление.

14. Вот это и есть нить Ариадны, естественный метод, простой, правильный, легкий и т. д., краткая и смотанная в клубок нить, достаточная, если правильно ею воспользоваться, чтобы вывести из всех извивов лабиринтов. Но, быть может, кто-нибудь спросит: разве наш метод не таков? Видеть в идее, как что-нибудь должно быть, легче, чем ручаться за то, что так уже есть на самом деле. Я отвечаю: и то, что обозначается как совершенное, имеет свои ступени; следовательно, если оно еще не достигло высшей ступени, то лишается и своего названия. Если я столько лет исследовал пути естественного метода, что могу установить его, то, надеюсь, с помощью божьей я достиг кое-чего.

15. Ибо, во-первых, я твердо устанавливаю универсальные цели, исследуя образование всей человеческой природы, продвигая юношей к тому, чтобы они, преследуя эти цели, чувствовали, что телу, уму и душе в этой и в будущей жизни хорошо есть и будет, а следовательно, если все или многие будут вполне образованны в познаниях, добродетели и благочестии, то семья, государство и церковь будут находиться в полном благополучии. Кто читает и перечитывает все мои работы, тот видит, что все в них к тому и направлено.

16. Но какими средствами? Тем, что я открыл глаза на три книги божии: природу, Писание и совесть. Их именно имеют целью, к ним подготовляют все написанные мною для юношества сочинения (хотя это совершается бессознательно и, по-видимому, ради совершенно другого дела). Если кто еще не знаком с моими книгами, пусть ознакомится — и найдет в них тому подтверждение.

17. Предписываемые и применяемые мной правила продвижения суть те же самые, которые предписывает сама природа, именно — чтобы все делалось посредством теории, практики и применения, и притом так, чтобы каждый ученик все изучал сам, собственными чувствами, пробовал все произносить и делать и начинал все применять. У своих учеников я всегда развиваю самостоятельность в наблюдении, в речи, в практике и в применении, как единственную основу для достижения прочного знания, добродетели и, наконец, блаженства; яснее я хочу это показать (в трактате «Живая типография») на тайнах искусства книгопечатания.

18. Если для верного, быстрого и легкого сообщения ученикам я выделил еще не все отдельные предметы (materias), достойные знания, то еще не следует думать, что ничего не сделано. Хорошо достигнуть хоть какого-нибудь предела, если не дано пойти дальше. Но Бог даст другим пойти дальше, если мы не окажемся неблагодарными в отношении к тому, что уже найдено. Я взял на себя задачу разъяснить известные главнейшие отделы, на которых основываются поворотные моменты наук, способностей, красноречия, мудрости, здоровья и которыми в настоящее время можно было бы ограничиться. По Августину, больше значения имеет хорошо знать немногое, нежели иметь только мнение о бесконечно многом. По Плинию, выгоднее меньше сеять, да зато лучше вспахивать. Наконец, по Сенеке, лучше знать немногое, но делать из него правильное употребление, нежели знать многое, не имея понятия, к чему оно пригодно.

19. Мой метод, следовательно, освобождает умы от всяких лабиринтов и предлагает им немногое, но необходимое для жизни (этой и той); немногое, но прочно усвоенное посредством упражнений; немногое, но зато такое, что обеспечивает применение его на деле.

20. Но кто-нибудь может вспомнить и возразить мне, что ведь я сам сознался, что мои книги, назначенные для юношества, представляют трудности вследствие слишком большого нагромождения вещей и слов (Ventilabrum Sapientiae, § 64). Отвечаю: дело действительно обстоит так, как я сам сознался. Но нить Ариадны открывает путь к уничтожению трудностей, чтобы и здесь предлагалось немногое, но много (Non multum, seel multa). Руководясь этим правилом, я готов признать подлежащими исправлению и свои книги, даже те, которые будут выходить здесь, в Амстердаме, поскольку в них могли быть отмечены явные недостатки.

21. Это — о легкости метода по Ариадниной нити. Кроме того, нужно желать, чтобы метод человеческого образования стал механическим, т. е. предписывающим все столь определенно, чтобы все, чему будут обучать, учиться и что будут делать, не могло не иметь успеха, как это бывает в хорошо сделанных часах, в телеге, корабле, мельнице и во всякой другой, устроенной для движения машине. Как материал, который берет в свою мастерскую слесарь, шляпный мастер, ткач, портной, сапожник, зеркальщик, становится ножом, шляпой, платком, платьем, обувью или зеркалом, так и всякий ребенок, которого мы принимаем в нашу мастерскую гуманности, или человечности, должен выйти оттуда человеком. Человеком, говорю я, т. е. истинным образом Бога, истинным господином вещей, настоящим властелином самого себя и своих дел.

22. Но может ли метод стать столь надежным? Может, если будет построен механически, т. е. 1) из всех необходимых для этого принадлежностей, 2) взаимно подчиненных одна другой и 3) связанных столь крепким сцеплением, чтобы при движении одного все приходило в движение. Если налицо эти три данных, то дело пойдет вперед; и не двинется вперед, если недостает хоть одного из них. Здесь дело происходит таким же образом, как в часах (или в какой-либо другой движущейся машине); если недостает чего-либо необходимого, или части расположены ненадлежащим образом, или связи ослабли, машина становится бесполезной, так как перестает совершать движения.

23. Каковы необходимые условия для дидактической машины? Каков порядок расположения ее частей? Каково их сцепление? Ответ: При механической структуре какой-либо машины необходимо обращать внимание: 1) на имеющуюся в виду цель — ту работу, которую машина должна произвести; 2) на средства — на то, чтобы она была в состоянии произвести имеющийся в виду результат (effectum); 3) на определенные способы такого упорядочения и распределения этих средств, чтобы желаемый результат последовал как бы сам собой. Следовательно, и для дидактической машины необходимо отыскать: 1) твердо установленные цели, 2) средства, точно приспособленные для достижения этих целей, и 3) твердые правила так пользоваться этими средствами, чтобы было невозможно не достигнуть цели.

24. Твердо установленная цель механического метода троякая: знание, деятельность, речь, т. е. все правильно познавать, все хорошее уметь правильно исполнять и то, что необходимо, уметь сообщать другому. Так как отдельные предметы содержат в себе многое и различное, то этот механической метод требует так поставить дело, чтобы все подлежащее изучению изучалось: 1) легко, 2) скоро, 3) основательно. 1. Легко, чтобы не запугивать чем-либо умы, а скорее привлекать их. 2. Скоро, так как нам приходится изучать гораздо больше, нежели нашим предкам, между тем как времени жизни нам отмерено меньше, чем им, и так как жизнь должна быть проведена не в учении, а в деятельности. 3. Основательно, чтобы мы в этот старческий век мира[181]действительно знали то, что знаем, а не только думали, что знаем.

25. Средства, могущие привести нас к этому, суть: три универсальных объекта, которые научают нас всему, три главных субъекта, которые в нас образовываются, и тройное орудие этого образования.

26. Три универсальных объекта, созерцая которые мы потом открываем в себе мудрость, суть: Бог, мир, человек. Ибо эти три объекта содержат все; вне их нет ничего. Кто знает их, тот знает все; кто знает их правильно, тот мудр. Строго говоря, все это есть Бог; но так как он есть сокрытый в себе Бог (Иез. 45, 15), сокрытый в глубинах своей вечности, который, однако, открылся трояким образом: 1) сотворением видимого мира, сделавшись видимым в творениях своего могущества, 2) созданием человека по своему образу и подобию, откуда исходят (при посредстве ума человеческого, как бы канала его истечения) бесконечные образцы его мудрости, и, наконец, 3) откровением своего слова, где он дает нам указания своей воли и своего к нам благораспоряжения, — то выходит, что существуют, как говорится, три божественные книги, из которых все познается: 1) книга мира, или природы, 2) книга ума и познания и, наконец, 3) книга закона, или Писание. Эти три книги учат нас, что мы должны знать и чего не знать, так что для совершенного образования человеческой природы в них ничего не может отсутствовать.

27. Три [стороны] особенно должны подлежать в нас образованию: ум, воля и способности к действию. Ум есть внутренний глаз души, который ко всему обращается, воспринимает в себе образцы всех вещей, радуясь поэтому свету познания и созерцания. Воля есть внутренняя рука души, простирающаяся затем, чтобы схватить и усвоить себе все, признанное за благо, и поэтому радующаяся обладанию вещами и ощущению удовольствия. Способности [к действию] суть внутренняя сила души, внушающая членам побуждение овладеть вещами, которые познаны умом и выбраны волей; они радуются возможности действовать и движению (среди них способность речи выдается по сравнению с другими инструментами действий). И так как эти три стороны, будучи развиты в нас правильным образом, делают нас блестящим подобием Бога, как бы всезнающими, как бы всехотящими (наслаждающимися хорошим) и как бы всемогущими, то для истинного и полного образования человека (к чему стремится механический метод) ни одна из этих трех сторон не может и не должна остаться неразвитой.

28. Орудий для этого образования также три: чувства, разум и изложение, или откровение. Чувства — это окна души, через которые, посредством зрения, слуха, обоняния, вкуса и осязания, ей представляются и дают о себе знать существующие вещи. Разум есть зеркало души, при посредстве которого произносится суждение о какой-либо где-либо находящейся (вне сферы чувств) вещи, когда она, однако, дает о себе знать посредством какого-нибудь своего проявления. Способность изложения есть труба души, посредством которой, благодаря чьему-нибудь сообщению, становятся известными вещи, лежащие вне сферы чувств и соображения (т. е. то, чего нельзя постигнуть ни чувствами, ни силой мышления). Так как посредством трех этих орудий все можно понять (ибо весь внешний мир подчинен чувствам, творения ума исследуются разумом, а Откровение — воспринимаемой верой), то в деле формирования человека при этом механическом методе не должно быть недостатка ни в одном из этих орудий.

29. Итак, для машины совершенного метода требуются опять три средства. Теперь следует вопрос, по какому способу установить их и использовать, чтобы весь этот аппарат не оказался бесполезным или чтобы он при применении не представлял из себя нечто запутанное, уродливое или слабое?

30. Здесь прежде всего следует заметить, что самые эти средства (в совокупности и отдельности), если рассматривать их в естественном состоянии, лучше всего показывают и способ их употребления. Я хочу показать это по порядку. Сначала, в каком порядке следует их применять, затем, как следует применять каждое в отдельности и, наконец, как применять их к человеку.

31. Первое правило должно быть таково: Мы должны применять вещи в таком порядке, в каком Бог создал их, или как они обычно следуют одна за другой или одна другой предшествуют, а не в ином порядке. Например, в соответствии с целями метода люди, во-первых, должны обучаться знанию, действиям и речи, так чтобы прежде всего и больше всего учиться познавать, затем разумно действовать и, наконец, о том и о другом (когда это необходимо) говорить. Основание: потому что в таком именно порядке все одно из другого истекает. Знание есть дело ума, как источника, из которого вытекают ручейки действий и речи; последние чистых если источник чист, мутны, если источник мутен. Поэтому учить кого-нибудь (или дозволять кому-нибудь) действовать, прежде чем он поймет, что он делает, значит образовывать не человека, но животное; учить говорить о вещах без их понимания — значит делать кого-нибудь попугаем, а не человеком. Таким образом, необходимо, чтобы знание предшествовало действию, т. е. нужно просветить умы, прежде чем требовать от них действий и речей. Но из этих последних действие должно идти прежде слова, ибо оно более необходимо как для себя, так и для ближних, тогда как речь существует только для других. Итак, пусть будет непреложным [следующее правило]: прежде всего следует образовывать умы, потом руки и, наконец, язык.

32. Между предметами знания первое место занимает мир, созданный прежде всего, затем человек, введенный в уже готовое зрелище мира, и, наконец, обращенный к нему голос божий, раздавшийся уже в раю, а потом неоднократно в Писании. Все это, следовательно, должно быть познаваемо в таком именно порядке. Представляющиеся чувствам со всех сторон произведения мира есть первое; для учеников мудрости они суть как бы первые элементы, доставляющие чувствам упражнения. Затем человек будет созерцать себя самого с врожденными ему общими понятиями, естественными побуждениями и способностями, заложенными в нем, как в подобии божием, числом, мерой и весом вещей, чтобы делать заметные успехи в мудрости, разумно рассматривая все в себе и вне себя. Наконец, он будет с пользою слушать, как Бог гремит с неба и разъясняет свои тайны (чему его не могут верно обучить ни мир, ни его собственный ум); это — не говоря уж о полной мере — наполнит наш дух до совершенства, насколько подобное возможно под небом. Итак, прочно установим следующее: движение нашей мудрости должно начинать книгой природы, продолжать книгой ума и завершать книгой Писания.

33. Между субъектами образования первое место опять-таки занимает ум, второе — воля, третье — способности к деятельности, так как ум освещает путь воле, а воля повелевает действиям. Итак, чтобы действия не попадали на ложный путь, воля должна быть правильно во всем наставлена всему предшествующим факелом ума, а чтобы ум был в состоянии это делать, он должен быть просвещен прежде всего, чтобы, видя истинное различие вещей, он мог судить о том, что можно одобрить и что следует отвергнуть, и предоставить это воле. Так должно быть, а не иначе.

34. Равным образом чувство улавливает и различает то, с чем оно непосредственно соприкасается и что вообще ему доступно; разум — то, что обнаруживает лишь известные следы, в то время как главная часть вещи остается сокрытой; наконец, Откровение и вера выводят наружу из бездны вечности тайны, которые иначе были бы скрыты вечностью. Следовательно, более известное следует изучать прежде, затем менее известное и, наконец, самое неизвестное. Чувства мы имеем общие с животными, разум — общий со всеми людьми, вера в Бога не дана каждому (2 Фес. 3,2). Итак, самое общее должно предшествовать: по закону метода через общее доходят до частного и особенного.

35. Вот что следует сказать о необходимом соблюдении этого порядка в средствах нашего образования. Однако следует также обращать внимание и на то, чтобы мы иной раз и не подались в этом назад, именно когда приходится уяснять или закреплять предыдущее через последующее. Например, говоря о строении речи, полезно, может быть, кое-что напомнить о структуре размышлений и сочинений. И слово божие может (да и имеет обыкновение) напоминать полезное относительно помышлений сердец наших, а также относительно внешнего мира: откуда он происходит, для чего и как он сотворен, что с ним некогда будет и т. д. Ибо вера иногда исправляет разум, чтобы он не заблуждался, а разум — чувство, чтобы оно не обманывало, и пр. Следовательно, посредством взаимодействия все служит друг другу на обоюдную пользу, хотя при первом начинании и при дальнейшем движении по необходимости удерживается тот естественный порядок, который мы показали в § 31-34.

36. Что касается частностей, то каждая из них должна быть трактуема так, как допускает или, скорее, требует этого ее природа. Например, так как знание (или мудрость) есть ничто без ясного представления воспринятых умом вещей, то и сравнение производится пе иначе, как через различное рассматривание различных вещей. А именно. Если бы можно было видеть ум необразованного человека, то представилась бы окруженная мраком пещера, в которой не разберешь ровно ничего или, по крайней мере, ничего отчетливо, в которой все темно и спутанно. А если бы можно было проникнуть в ум человека образованного и мудрого, то представился бы ярко освещенный, украшенный множеством картин дворец, способный без конца восхищать глаз. Но откуда все это в таком дворце? Не само от себя: ибо по своей природе и этот ум, как всякий другой, пуст и подобен чистой доске. Если в нем находится что-либо из картин, то их нужно было нарисовать. Следовательно, если хочешь, чтобы кто-нибудь что-либо знал, то предоставь это ясно его чувствам, и он будет знать это. Ты хочешь, чтобы он знал много? Показывай ему много. Если ты захочешь, чтобы он знал все, тогда и показывай все. Эта внутренняя доска ума обладает безграничной восприимчивостью; она всегда готова воспринять, если кто-нибудь хочет что-либо дорисовать. Но это достигается только тогда, когда ум постоянно многое видит, слышит, испытует.

37. Так как движения так или иначе модифицируются и приобретаются постепенно, то и деятельность может быть усвоена не иным каким-либо способом: чтобы приобрести уверенность и привычку в своих действиях, нужно учиться этому не иначе, как часто повторяемыми опытами и упражнениями, а не через чужое или собственное наблюдение. Следовательно, умения действовать можно достигнуть не иначе, как частыми действиями и многократными упражнениями. Это — неопровержимая истина.

38. Являясь некоторым видом деятельности, речь, или способность говорить, также происходит не иначе, как путем постоянного наблюдения над вещами, для обозначения которых она служит, чтобы они были обозначены совершенно ясно, а не наоборот.

39. Но в чем же будет состоять естественный способ просвещения ума? Этому научит нас определение понятия «ум». Именно, если ум (как сказано в § 27) есть внутреннее око души, которое ко всему обращается, от всего воспринимает образы, радуясь свету и наблюдениям, то и предлагай ему беспрерывные наблюдения через ясный свет метода — и он постоянно будет обращаться к ним, постоянно извлекать из них изображения и радоваться украшению себя ими, как дворец — картинами. И так как он есть внутреннее око души, то приводи его в соответствие с внешним оком тела, с его видами деятельности и упражнения, и ты вскоре заметишь, как нужно упражнять ум с механической точностью. Глаз никогда не насыщается зрением (как и ухо — слышанием, говорит Соломон). Следовательно, и ум не насыщается созерцанием. Отсюда проистекают различные дидактические законы чрезвычайной прочности, а именно:

I. Он хочет знать многое? Малым не удовлетворяется? Итак, предлагай ему многое и не обманывай его незначительным количеством предметов.

II. Однако он не хочет быть загромождаем и рассеиваем посредством множества впечатлений, предлагаемых одновременно; он требует одного вслед за другим. Следовательно, не загромождай и не рассеивай его одновременно многим, но давай ему одно за другим через известные промежутки времени.

III. Ум радуется созерцанию разнообразного? Ему легко наскучивает однообразие? Следовательно, соединяй полезное с приятным и увлекай его сменой впечатлений.

IV. Он постоянно требует новых объектов и чувствует отвращение к предметам обыденным? Старайся же и ты ежедневно предлагать ему как бы нечто новое, чтобы он не встречал вещей, которые ему противны.

V. Глаз (внутренний и внешний) предпочитает изучать то, что предлагается его наблюдению лучше в целом виде, с внутренней и наружной стороны, нежели одну только часть. Следовательно, если ты ему что-либо показываешь, то показывай сперва в целом виде, потом по частям, с внутренней и внешней стороны; таким путем ты наверное удовлетворишь его стремление к познанию этой вещи.

VI. Что ум знает, то желает он знать твердо; ошибка в какой-либо вещи отпугивает его. Следовательно, предлагай ему только истинное, остерегайся обманывать его ложным.

VII. Он радуется также прочной истине, и сомнение его смущает (сомнение обременительно для духа, как камешек в башмаке — для ноги; всякое сомнение мучительно). Итак, не предлагай ему ничего сомнительного или разрешай скорее его сомнение, чтобы его дух, освобожденный от беспокойства, был радостен.

VIII. Ум всегда требует доказательств утверждаемой истины. Следовательно, если ты предлагаешь какое-либо утверждение, делай так, чтобы в доказательствах не было недостатка.

IX. Но ум требует несомненных свидетелей (которые и сами не обманывают и не позволяют себя обманывать) и потому самых ближайших: таких, которые бы он знал, а не только верил в них. А так как ничто не ближе к вещи, чем вещь сама к себе, то поэтому он ценит всего выше показания вещей, а затем — тех, кто воспринимает вещь собственными чувствами, и здесь опять-таки всего больше — самого себя, как самого ближайшего к самому себе; ибо он доверяет самому себе и своим чувствам более, чем другим. Следовательно, если ты хочешь укоренить в учащемся полную веру в какое-либо утверждение, то привлеки таких свидетелей, которых нельзя поставить под сомнение. Прежде всего и главным образом привлеки, если возможно, самое вещь, представив ее собственным чувствам учащегося. Если это невозможно, то возьми тех, кто были самоличными свидетелями вещей, строгих исследователей истины и пр. и пр.

X. Но так как ум в познании вещей идет постепенно, то, во-первых, он должен знать, что что-либо существует (это называют просто знанием или ознакомлением); во-вторых, что это такое по своим причинам (это называется пониманием); в-третьих, он должен знать, как использовать свое знание, т. е. знать, для чего это знание полезно. Эту последовательность необходимо соблюдать всюду; повсюду ум должен переходить от исторического познания вещей к разумному пониманию, а затем к употреблению каждой вещи. Этими путями просвещение ума безошибочно ведет к своим целям, подобно машине с собственным движением.

40. Но как мы будем механически трактовать волю? Так же, как то допускает и даже требует ее природа, что показывает определение понятия. Мы определили волю (§ 27) как внутреннюю руку души, схватывающую и стремящуюся присвоить себе все, признанное за хорошее, удовлетворяющуюся наслаждением вещами и вкушением приятного. Теперь мы посмотрим, как это выражается в дидактических правилах.

I. Как ум (или разум) требует истинного, так воля — благого. Итак, если ты учишь чему-нибудь человека, то сделай так, чтобы он понимал не только истинное, но и хорошее (т. е. честное, полезное, приятное), и ты вскоре увидишь, что его воля обращена на это. Воля является, очевидно, повелительницей своих действий; однако ранее чем определить, что должно быть сделано, она слушается своего внутреннего советника, разума или рассудка (который выясняет ей, что хорошо и что дурно, что лучше и что хуже).

II. Большее количество добра побуждает волю более, меньшее — менее. Правильное указание различия между добром и злом воздействует на волю, подобно тому как тяжести — на движущиеся в ту и другую сторону весы. Как весы должны склониться туда, куда перевешивает тяжесть, так и воля — туда, куда тянет тяжесть лучшего.

III. Но так как воля по своей собственной природе свободна, почему она или свободно выбирает то, что представлено ей как нечто доброе, или же предпочитает даже и то, что только расписано как доброе, то с ней необходимо обращаться так осторожно, чтобы она не думала, что ее свободному решению причиняется насилие, и не отвергала из-за этого чего-либо действительно доброго. Следовательно, здесь нужно величайшее благоразумие.

IV. Точно так же, как разум, и воля есть бездна, которую нельзя наполнить немногими благами, но которая жадно стремится ко многому. Нельзя, следовательно, обманывать ее потребности и заставлять ее спокойно довольствоваться малым; наоборот, ее следует поощрять, показывая ей много благ, чтобы она стремилась ко многому; ибо это возбуждает бодрость.

V. Как и ум, воля испытывает отвращение, если ее задерживать на одном и том же предмете, и протестует, если ее постоянно кормить одним и тем же. Поэтому следует увлекать волю разнообразием и заманивать ее, насколько возможно (внешними и внутренними), приманками чувств.

VI. Привлекаемая разнообразием, воля постоянно переходит от одного блага к другому, обращаясь туда, где чует что-либо доброе. Поэтому следует озаботиться о том, чтобы, к какой бы области занятий она ни обращалась, она постоянно встречала вещи, которые привлекали бы ее к себе подлинной честностью, или полезностью, или приятностью, или всеми этими качествами одновременно. Таким образом, непрерывная цепь благ будет постоянно держать ее в своей власти.

VII. Так как воля предпочтительнее наслаждается благом в его полноте нежели какой-либо его частью внешней или внутренней, то должно позаботиться о том, чтобы, если какой-либо вещи присуще что-либо доброе, она была предъявляема глазам в полном объеме и во всех своих частях извне и изнутри. Таким путем мы добьемся того, чтобы воля повсюду наслаждалась всеми благами благодаря полноте наслаждения, и мы постоянно будем поддерживать ее в бодрости.

VIII. Воля требует наслаждения действительными благами и отвергает кажущееся. Следовательно, ей нужно постоянно предлагать что-либо действительно хорошее, а не только по видимости.

IX. Она желает постоянно пользоваться своими благами; ей противно быть лишенной их. Следовательно, ей нужно тщательно указывать, каковы те блага, которых у нее нельзя отнять.

X. Воля любит тех, от кого она видит или ожидает удовлетворения своих желаний, и, наоборот, ненавидит тех, от кого встречает препятствия, отстраняет их от себя, если только может, или же держится в стороне от них. Поэтому волю следует приучать к изучению того, чем можно всегда наслаждаться, и к избежанию того, вследствие чего она могла бы лишиться своих радостей.

XI. Воля любит совокупность благ и общее наслаждение благами (сюда относится также поговорка: каждое благо стремится соединиться с подобным себе, или еще: без товарища нет приятности в обладании каким бы то ни было благом), ища и надеясь, таким образом, найти увеличение радости. Следовательно, нужно заботиться о том, чтобы все блага, насколько возможно, стали общим достоянием, так как в этом заключается ручательство их общей ценности и радости.

XII. Воля в стремлении к благам идет постепенно: начало наслаждения составляет погоня за благом; середину составляет наслаждение в обладании им; завершение — прочность постоянного обладания. Следовательно, этой градацией нужно пользоваться везде: воля должна продвигаться сперва к поискам того, что признано за благо, затем к обладанию им и, наконец, к упрочению обладания. При таком способе обхождения с волей склонность ко всякому благу происходит подобно механическому действию чаши весов.

41. Остаются еще способности, являющиеся как бы дополнительными инструментами и побуждениями души для достижения и осуществления познанных и желаемых вещей. При правильном трактовании их, механические свойства им присущи несравненно более, нежели функциям (in munis) ума или искусству управления волей. Ибо, как механик-ремесленник при данном материале и инструментах искусством того или другого обращения с ним [материалом] достигает того, чтобы безупречно исполнить намеченную работу, так же дело обстоит и при всякой естественной способности (видении, слушании, разговоре, при том или другом действии); при помощи известного того или другого приспособления органов к объектам получается результат, к которому мы стремимся. Так как в этом не может быть сомнения, то я не стану больше останавливаться на этом самом по себе ясном деле.

42. Относительно механического приспособления чувств, разума и веры к предметам следует произнести то же суждение; их следует применять так, как этого требует их природа. Например, чувство непосредственно наталкивается на вещи и, схватывая их, стремится их познать. Сообразно этому следует предоставить ему наталкиваться на все, что оно должно познать, чтобы оно было уверено, что оно схватывает и познает не через доверие к другим, но именно само, путем созерцания, слушания, ощущения вкуса. Пусть оно не только наталкивается [на вещи]; но даже владеет ими, останавливает, берет их, поворачивает; оно должно не поверхностно только задеть вещь и затем предполагать, что что-либо существует, но вполне охватить и удержать, чтобы знать, что она существует.

43. А так как разум проникает в то, чего не видит, через надежные показания видимого (именно благодаря связи, которую он устанавливает с необходимостью между каким-либо признаком вещи и самой вещью), то следует упражнять его в распознавании признаков вещей (причин и следствий, субъектов и их свойств, различий и противоположностей и пр.); следует повсюду внимательно наблюдать и различать, что из чего следует. Таким путем разум привыкнет легко, быстро и прочно устанавливать связь с механической точностью и, укрепившись, не будет заблуждаться.

44. Вера, примыкающая к чужому свидетельству о вещах, должна обращать внимание не на что другое, как прежде всего на то, чтобы ум верно понял дающего свидетельские показания; затем, чтобы он был уверен, что свидетель достоин доверия, сам не поддается обману и не обманывает другого. Если эти две предосторожности соблюдены, то будет безопасно с механической уверенностью признать авторитеты и положиться на них с полной верой.

45. О порядке применения учебных средств и о том, как механически обращаться с каждым из них наряду с другим, нужно сказать то, что вытекает [из предписания § 30]. Нужно соблюдать то же самое, что и при применении их к человеку (как в механическом искусстве).

46. Выше мы установили три ступени человеческой мудрости: теорию, практику, хресис[182]; изучать эти три ступени нужно постепенно при соблюдении, однако, свойственного каждой ступени способа применения. Ибо:

I. Теория разрешается при помощи представления предмета, анализа и автопсии[183].

II. Практика требует образца, синтеза и автопраксии[184].

III. Хресис [обнимает] правила, синкризис[185]и автохресию[186].

47. Именно, если хочешь, чтобы кто-нибудь что-либо знал, чтобы он понимал, как что-либо происходит, каким образом, в какой мере, из чего оно составлено и пр., то необходимо: 1) чтобы ты предлагал ему это для наблюдения в целом виде и со всех сторон; 2) затем ты должен на его глазах разложить это на большие части, каждую из них снова на свои меньшие, из которых оно составлено, прибавив к этому название каждой составной части; 3) но чтобы он присутствовал при этом с участием чувств, сам все созерцая, ощупывая, обнюхивая, вкушая, слушая и сам произнося названия. Это и есть то, что мы называем автопсией, или, лучше, в более общем виде, автофтезией[187]. При наличии этих трех ступеней следует знание вещи с механической точностью; если же хоть одна из них отсутствует или уклоняется от своей нормы, дело не идет вперед.

48. Но ты хочешь, чтобы твой ученик умел что-либо сделать или произвести? Этого ты можешь достигнуть при соблюдении опять-таки трех условий: 1. Покажи ему образчик того, что он должен делать. 2. Покажи ему, как это делается, начиная с самых мелких частей и составляя из них большие, пока не выйдет из этого целое (§ 43). Как анализ исходит из наибольшего, т. е. из целого, и кончает наименьшим, так синтез начинает с наименьшего и кончает наибольшим, т. е. целым. 3. Но заставляй его самого быстро подражать всему (начиная с самого малого и кончая самым большим) и наблюдай, чтобы он, пробуя подражать, не попал на ложный путь; сбивающегося с правильного пути исправляй до тех пор, пока он не научится (sciat) делать безошибочно. Это мы и называем автопраксией — собственно упражнением. При соблюдении этих трех данных осуществляется без всякой трудности все искусство; при отсутствии хотя бы одного из них ничто не приходит в исполнение или же, во всяком случае, осуществляется очень медленно, с потерей времени и несовершенно.

49. Но ты хочешь, кроме того, сделать ученика разумным в применении науки и искусства? Соблюдай три следующих условия: 1. Наставляй его посредством правил, чему служит эта вещь. 2. Применяй синкризис, т. е. сравнение того, каким знанием или искусством воспользоваться хорошо, лучше и всего лучше, или, наоборот, каким дурно, хуже, всего хуже злоупотребить: первое для того, чтобы ему подражать, второе — чтобы его избегать. 3. Вели подражать добродетелям и избегать пороков посредством αυτοχρησιγ (автохресни), т. е. применять уже добытое знание только на доброе. Ибо кто только видит, как другие хорошо пользуются вещами, не пытаясь подражать им сам, тот станет из сведущего в искусстве — неискусным, из знающего — незнающим; мало того, даже способный правильно мыслить, говорить, действовать все-таки будет не пригоден к этому вследствие неумелого применения.

50. Наконец, в школах является необходимость учредить упражнения не только в науках и искусствах, но также и во всеобщей мудрости. Этим должен быть устранен тот упрек, который делают ученому сословию, именно упрек в схоластицизме (т. е. в непригодности к практическим делам).

51. Таким образом, в искусстве обучения все будет как бы механическим: все составные части являются хорошо между собой упорядоченными, крепко связанными и дающими свои результаты. Однако как никакая техническая машина не может быть устроена с таким великим искусством, чтобы не нужно было присматривать за ней и наблюдать, все ли в порядке, и восстанавливать и переделывать, если что-либо расшаталось или пришло в расстройство, наконец, даже усовершенствовать новыми изобретениями (ибо мы — человеки, а не боги, способные, подобно творцу-художнику, раз и навсегда производить совершенные творения), так и эта дидактическая машина постоянно стремится к полному совершенству.

52. А на вопрос, находится ли это наше изобретение уже на такой ступени, что оно в состоянии делать успехи и давать свои результаты, я отвечаю — не в моем духе было бы хвалить свои изобретения; я лучше предпочту воспользоваться евангельским изречением: Приди и посмотри! Пусть само дело возбудит веру. Но каким образом? Те материальные машины обыкновенно применяются к различному различным образом, однако все — таким образом, что каждая из них делает то, что она должна делать. Следовательно, и нашу дидактическую машину можно будет применить ко всему, чему где-либо учат, будь то в школах или вне их: в школах частных и общественных, филологических, философских и каких бы то ни было, а кроме школ — к учению в церкви, дома, повсюду. Но так как я обещал дать троякий выход из лабиринтов, то это и должно быть здесь сделано. Я хочу указать, что может быть открыт троякий род школ, где эта дидактическая машина даст полные результаты. Именно:

I. Если заблагорассудят основать школу, где будут преподавать и изучать латинский язык (а благодаря ему — и все необходимое для жизни) предпочтительно при помощи практики и привычки, путем подражания древним; форму для этого мы покажем в следующем трактате «Воскрешенный Лациум»[188].

II. Если сверх всего нужно присоединить искусство и правила, то форму школы, устроенной по подобию типографии, мы покажем и назовем «Живая типография»[189].

III. Если бы, с привлечением величайшего благоразумия, дух домогался и отважился с божьей помощью достигнуть чего-либо в этом роде абсолютного и совершенного, то я покажу, как может возникнуть, по прообразу первой райской школы, благоустроенная школа, под руководством которой послушные ей будут становиться истинно мудрыми и счастливыми. Относящееся сюда сочинение носит заглавие «Возвращенный рай церкви»[190].

Эти три [сочинения] следуют далее по порядку[191].

1. Слова господа нашего Иисуса Христа таковы: Сыны века сего догадливее сынов света в своем роде (Лук. 16, 18). И это он сказал не для того, чтобы учить своих людей немудрости, но для того, чтобы упрекнуть их, если они проявят ее; и одновременно он учил, что если мы заботимся больше о менее важных вещах и небрежно относимся к важным, то это неправильно. Что это наставление небесного мастера имеет всеобщую силу, будет видно и из этого трактата (посвященного мастерским света — школам).

2. Кто же они, сыны века? Те, кто разбираются в вещах сего мира и ищут их, и, достигнув их, радуются им. Что они бывают, как правило, разумны в своих делах, докажет само дело. Они стремятся к тому, чтоб иметь в предпринимаемых ими начинаниях 1. материальные цели, 2. определенные средства для достижения своих целей и 3. установленные способы применения средств с тем, чтобы без неприятной опасности (насколько это будет возможно) осуществить свои намерения. Это можно наблюдать у умных политиков, торговцев, строителей и ремесленников, которые изготовляют себе весьма серьезные инструменты для производства своих изделий, делая мастера из каждого, кого они примут учиться своему собственному ремеслу.

3. А кто же сыны света? Это те, которые, обратясь к глубинам своей души или духа, должны искать свет разума и веры и к нему стремиться. И если они достигнут света, радуются ему. А значит, и те, кто посвящает себя наукам и с их помощью образованию, и тем самым посвящает себя мудрости, пусть это будут учители или ученики, или же советники и покровители этих первых. Все они тоже должны разумно поступать в своих делах, а именно:

I. поставить перед собой возвышенную цель образования, света внутреннего и вечного,

II. позаботиться о безусловно надежных средствах для этого,

III. решить, как легко и приятно, но вместе с тем действенно применять их, чтобы свет разума, мудрость (распространяющаяся на все дела внешние, внутренние и вечные), мощно разливался от мысли к мысли, от народа к народу.

4. Действительно, можно ли найти такую разумность у всех тех, кто считается сынами света? О, если бы это было так! Но Христос жалуется, что все наоборот, а вместе с ним повсеместно жалуются мудрые люди. Правда, все-таки в нашем столетии многие желают улучшения наук и школ, ищут его и трудятся для этого. Но пока с каким результатом? Существуют ли уже мастерские света, школы, подобные механическим мастерским, где бы все шло столь упорядочение, а поэтому легко и все-таки эффективно, чтобы изо всех учеников мудрости получились мастера?

5. Каких успехов достигли мы, получившие возможность размышлять над тем, как разумнее устроить эту работу со светом? Мы, работающие на этом поприще, в течение тридцати лет? Лишь немногие люди изучают полезность наших намерений, большинство преспокойно не замечают их, а некоторые даже кипят от возмущения, когда о них заходит еще речь. Ах, будут ли сыны сего мира всегда разумнее сынов света? Не охватит никогда сынов света стыд, что их одолевают сыны мира?

6. Если бы мне нужно было наконец изложить содержание соответствующих своих усилий, я бы это обобщил так:

Изучается рассудочно, почему должны сыны света перенять от сынов мира рассудочность, то есть как может быть искусство среди искусств (разумное воспитание человеческой мысли) на примерах механических ремесел приведено к наивысшей определенности и естественности.

7. Эту же задачу преследуют, разумеется, картины в начале этого сочинения, выгравированные на меди[192]и ясно показывающие цель наших устремлений в этом отношении, а именно — чтобы искусство учить и учиться (поэтому и состояние школ) могло быть приведено к той же определенности, какой обладают I. движение небесной сферы[193], II. ход часов, III. судоходство, IV. земледелие и садоводство, V. живопись и скульптура, VI. строительство и, наконец, VII. типографское искусство. Что в этом желании нет ничего противного разуму, могло быть очевидно уже из XIV главы «Великой дидактики» и из § 32 «Приманки мудрости» и т. п. И все-таки было бы полезно объяснить это здесь. Первых шесть пунктов я изложу коротко, а на последнем (типографском искусстве) остановлюсь дольше.

I. Перенесение небесного порядка в школы

8. Об этом пункте размышлять можно с хорошей пользой, так как школы имеют основное сходство с небосводом. 1. Движение небосвода считается причиной круговорота вещей в природе; если бы оно остановилось, то остановилось бы все. Так первый человеческий возраст (который обучают школы) содержит в себе элементы и начала всего будущего. 2. Движение небосвода есть самое упорядоченное (как это показывает чередование дней, месяцев и лет); если бы этого не было, все в природе было бы неупорядоченным. Точно то же происходит и с начальным и дальнейшим обучением. 3. Основатели школ и их содержатели вместе со схолархами как большие светила на этом небосводе, они — Солнце и Луна; учители и мастера как спутники Солнца и Луны, то есть планеты, а ученики как рой звезд, сияющий разным светом. Им всем нужен столь же незыблемый порядок, как у небесного механика, который неустанно действует неизменным способом и удерживает все, что находится внизу, в порядке. Кто, однако, не привыкнет к порядку в отрочестве, тому всегда будет трудно в хозяйстве, в общине и церкви.

II. Автоматически управляемая школа

9. Все часы, солнечные и механические, устроены так, что из них можно извлечь прекраснейшие дидактические указания: как достичь того, чтобы ход вещей имел такую же определенность. Впрочем, так как я спешу к концу, не буду задерживаться здесь (пока же опять загляни в гл. XIII § 12, 14, 15 и XIV, § 6 «Великой дидактики»).

III. Плавание муз

10. Подобным же способом можно было бы рассматривать и мореплавание, ибо мысль и дух должны проплыть открытым морем неведения к островам наук отнюдь не без инструментов и определенных приемов, и там, и здесь меж собой сходных. Суть предмета может быть изложена лучше тогда, когда один вопрос объясняет другой. Но и на этом я не хочу задерживаться.

IV. Школа — воспитательница живой нивы

11. Если бы мы сравнили обработку нивы с воспитанием ума, можно было бы также привести множество доказательств, так как здесь все явления взаимно похожи друг на друга. Ум — это безусловно живая нива, которую надо обрабатывать плугом дисциплины и посева, засевать семенами наук и освежать дождем, солнцем и воздухом упражнений и т. д. Но я спешу к типографскому искусству, а на остальное только указую перстом.

V. Живопись и скульптура — искусство изображать

12. Однако все-таки более приближается к сути дела искусство живописи и скульптуры. Потому что ум каждого человека при его рождении подобен чистой доске (т. е. пустой), на которой природа пока еще ничего не написала, но со временем может написать все. Так происходит, когда при помощи органов чувств запечатлеваются отражения вещей в мозгу каждого человека, который вещи видит, слышит, обоняет, пробует и осязает. Однако такое отображение вещей, добываемое лишь практикой, остается у большинства людей в сыром состоянии: оно подобно картине, которую создает солнце, бросая при освещении дерева его тень или очертания на песок, где кто-то обводит их палкой. Таковы, говорят, были первые шаги живописного искусства. От них благодаря удивительной изобретательности древних народов пришли к такой тонкой проработке и изысканности, что наглядно видно, как точно умеет оно выразить облик и красоту всех видимых вещей в этом мире (да и чувственную и духовную сторону в ее многообразии, и все то, что считается невидимым).

Итак, почему бы нам не пожелать, чтобы искусство мудрости, т. е. живописание всего в умах, было приведено к такому же совершенству? И то и другое искусство непременно будут зиждеться на абсолютно подобных правилах, если их исследовать параллельно.

13. Родной сестрой искусства живописи является скульптура, заключающаяся в выдалбливании и резьбе. От нее много опыта могли бы перенять те, кто долями заботливо создавать живые статуи божии, людей, по подобию образа божьего. Они должны выразить не только внешние контуры (как делают те, кто создает статуи из дерева, камня или из металла), но и самую внутреннюю сущность, чтобы выгравировать в уме подлинную гармонию мудрости, нравственности и красноречия. Так как я уже ранее кое-что высказал об этом предмете (предисловие «Преддверия латинского языка»), умолкну теперь. Подчеркну лишь то, что душевная скульптура может быть прекрасно подготовленной, если будут соблюдаться правила до малейших подробностей и особенностей.

VI. Строительство ума

14. Наставление людей мудрости, разумности, нравственности и знанию очень похоже на строительное дело, так как ни там ни тут нельзя ничего без фундамента строить, без строительного материала, так или иначе подготовленного и созданного, ничего нельзя пристроить, установить, укрепить или украсить. Если бы это было подробно изучено, изложено и как следует приспособлено для дидактического материала, то дидактическое искусство получило бы удивительное объяснение; также этому бы могло помочь точное токарное искусство с его остроумными результатами.

VII. Живая типография

15. Приступим, наконец, к тому, к чему мы стремимся, а именно чтобы типографское искусство учило сынов света разумности, ибо из всех внешних искусств оно наиболее близко к цели, не отличаясь от нее иначе, чем внешняя вещь от внутренней. Ведь все, что где-то есть и происходит, происходит так, что вещь изображается или представляется, или же запечатлевается, или отпечатывается. Пусть это хорошо усвоит прежде всего тот, кто захочет судить об этом изобретении.

16. I. Бог, существо первое, Творец выразил себя в своих делах, и был сотворен мир. II. Создание мира видят разумные существа, ангелы и люди; этим наблюдением — мудростью — запечатлевается в уме ощущаемый мир. III. Мудрость, внутренний жар ума, проявляется внешне определенными знаками звука, речи, нужными для изъявления всех суждений сердца. IV. Чтобы речь не была вещью преходящей, но постоянной, она выражается нарисованными значками, и таким образом возникают книги. V. Если книги прочитаны и поняты, они в свою очередь запечатлевают мудрость в умы. VI. Так запечатлевается в голове разумного человека образ книг, речи, вещей, всего мира и самого начала начал — Бога. VII. Так происходит то, что Бог видит себя самого не только в себе самом, но и повсюду вне себя, более же всего в последнем своем образе, в человеке, одаренном разумом. Все безусловно что-то божие отражает, разумный человек это отражает в полной мере.

17. Итак, прекрасным творением божьим является мир, который в видимой форме охватывает все невидимые божественные вещи; прекрасной вещью является наш ум, которому дано своим внутренним размышлением воспроизводить мир и все вещи. Прекрасной вещью является речь, которой мы рисуем все образы своего ума в уме другого. Прекрасной вещью является письмо, которым мы фиксируем и упрочиваем речь, саму по себе мимолетную и исчезающую, чтобы она была долговечной. Самой прекрасной вещью являются книги[194], созданные при помощи письма, благодаря которым мы посылаем изображенную мудрость людям, отдаленным расстоянием или временем, да самому отдаленному будущему. Прекрасным даром божьим является изобретение шрифта, посредством которого быстро размножаются книги. Наконец, прекрасной вещью будет искусство печатать с такой же скоростью книги и мудрость в умы; разумеется, если Бог даст нам его найти.

18. Есть ли, однако, надежда? Почему нет, если посмотреть на обычные интервалы, с которыми Бог оделяет своими дарами. В определенные периоды он дает дар за даром, так что у него всегда есть что-то новое, которое мы принимаем с новым восхищением и с новым уважением и воодушевляемся на новые выражения хвалы. Он действует или один, без нас, или совместно с нами как своим образом; ибо он наслаждается нашей деятельностью и нашим подражанием его собственной мудрости. Так он сотворил мир, а потом наш ум, без нас. Но велел, чтобы человек наблюдением достиг просвещения мысли, мудрости и создал себе речь, если будет давать вещам имена. А потом спустя несколько столетий Бог внушил людям стремление живописать речь зримо и составлять книги. Наконец, двести лет тому назад был изобретен (для этого Бог послал удобный случай, однако все остальное произошло благодаря человеческому усердию) способ, как размножать книги точно и невероятно быстро, не пером, но металлическими литерами, которыми движет не рука, но печатный станок; не отдельным печатанием отдельных знаков, а одновременным печатанием многих знаков, которое может быть и бесконечным. Поэтому удивительно размножились замечательные и прекрасно оформленные книги, так что уже, как кажется, не остается ничего иного, как наполнить мир мудростью, причем 1) чтобы писались только очень мудрые книги и 2) чтобы был найден способ печатать книги так надежно, быстро и легко в умы, как был найден способ печатать саму мудрость, выраженную речью, на бумагу. А почему бы нам этого не ожидать от доброты божьей? Если бы Бог не предполагал нам дать это, он бы не внушил нашей мысли такую мечту и не предоставил бы нам возможность попытаться сделать это.

19. Итак, как надо устроить это дело? Это явственно обнаруживается, если сыны света позаимствуют без стеснения от сынов мира разумность и научатся постигать внутренние вещи через внешние. Мы это показали довольно ясно в гл. XXXII «Великой дидактики». Правда, мы отложили более подробное изложение на другое время (там же, § 27), но, поскольку мы опять взялись за эту работу, разберем это подробнее и попытаемся внести больше света в эти вещи тем, что будем более определенно следить за параллельностью обоих печатных искусств: того, внешнего, и этого, внутреннего. Итак, я начинаю.

20. Печатание — это искусство, посредством которого печатают мысли с необыкновенной скоростью на бумагу. Живое печатание — это искусство, посредством которого с подобной же скоростью запечатлеваются те же мысли в уме.

21. Там нужны люди, вещи и определенный труд. Если об этом хорошо позаботились, дело идет уверенно, прекрасно, приятно (как игра) и с невероятной быстротой. Так же будет и здесь, если мы все устроим подобным образом. Ведь бесспорно, что двое юношей могут посредством шрифта напечатать больше экземпляров какой-нибудь книги, чем смогли бы написать 200 писарей за то же самое время, и если все экземпляры будут точно соответствовать друг другу и больше походить один на другой, нежели два яйца, не отличаясь абсолютно ни в чем, тогда будут все экземпляры абсолютно правильными, если первый оттиск хорошо выправлен. А это замечательная вещь. 3. Что ни положишь на печатный станок, он принимает все со всем; в то время как для письма пером требуется лучшая, более толстая и непропускающая бумага. 4. Печатным шрифтом умеют напечатать красивые книги и те, кто не умеет красиво писать, так как выполняют эту работу не собственной рукой, но специально для этого изготовленным шрифтом, не знающим ошибок. Подобным образом должна и живая типография достичь того, 1) чтобы при меньшем числе учителей было обучено значительно больше людей, чем при нынешних обычных способах, 2) чтобы все стали действительно образованными, получили изощренное образование, полное тонкого благородства, 3) чтобы этой образованностью овладевали не только более одаренные (как это принято сейчас), но и менее понятливые и 4) чтобы при обучении успехи приходили и к тем, кто от природы не слишком способен к преподаванию, т. е. к тем, у кого нет ни запаса собственных знаний, ни умения квалифицированно вложить их в головы иных; они все-таки запечатлеют их посредством предназначенных для этих целей и вложенных в их руки инструментов.

22. Итак, цель типографского искусства состоит в том, чтобы в течение очень короткого времени напечатать мысли на бумагу и предложить общественности в большом количестве. Цель живой типографии будет в том, чтобы эти же мысли быстро запечатлеть в умах и наполнить государство учеными. Если мы хотим, чтобы это удавалось с подобной надежностью и легкостью, нужно и здесь приготовить определенные средства, которые мы видим там.

23. Итак, рассмотрим по порядку, в каком отношении находятся люди, вещи и работа к результату, которого они должны безусловно достичь (широкое размножение книг). Если приспособить все это к школам, может обнаружиться самый способ живой типографии, как создавать с подобной надежностью живые книги — образованных юношей.

24. Для типографской мастерской нужны, по меньшей мере, шесть человек. Из них три являются главными: наборщик, корректор и печатник; столько же второстепенных, которые ускоряют процесс: лектор, батырщик и смывальщик.

25. Задачей наборщика является: 1) смотреть в рукопись — источник печати (копируемый), 2) выбирать из отделений кассы металлические литеры и 3) составлять наборную доску (копирующую), которая потом (окрашенная типографской краской и вложенная в станок) отпечатает сама себя на бумагу, чтобы из этого вышел отпечаток (скопированный), т. е. сама книга, напечатанная в любом количестве.

26. Задачей корректора[195]является: 1) сравнить скопированный отпечаток с копируемым (оттиск с источником) и проверить, соответствуют ли они друг другу во всем, 2) если он найдет какое-то различие, он должен это исправить и сделать замечание наборщику с тем, чтобы тот внес исправление, 3) наконец, дать разрешение к печати, но и в дальнейшем так же наблюдать, не испортилось ли что-нибудь, устранять недочеты и тем самым постоянно препятствовать неполадкам.

27. Задачей печатника является: 1) положить хорошо уже подготовленную печатную форму под пресс, 2) класть на нее бумагу, заранее хорошо подготовленную, намоченную и прикрепленную гвоздиками, чтобы не двигалась, 3) наконец, подтягиванием и давлением пресса заставить бумагу принять сразу же и одновременно весь вид формы и 4) выложить листы, вытянутые из-под пресса, на воздух для просушки.

28. Для того чтобы корректор мог добросовестно делать свое дело и случайно не уснул, ему дан помощник-лектор. Его обязанность состоит в том, чтобы старательно смотреть в рукопись (источник печати), не спускать с нее глаз и разборчиво читать вслух предложения, слова и все знаки препинания. Между тем корректор смотрит с не меньшей внимательностью на оттиск и исправляет, если увидит ошибку наборщика или типографа.

29. Чтобы типограф скорее делал свое дело, ему помогает батырщик. Когда типограф вытянет из-под пресса уже готовый оттиск и подложит новый чистый лист, батырщик покроет типографской краской металлические формы и таким образом достигнет того, чтобы станок сразу же снова употребить, и работа идет в два раза быстрее.

30. Наконец, после допечатки листов, предназначенных для новой книги, из пресса вынимается форма с металлическими литерами и передается смывальщику, который вымоет в щелоке литеры и отдаст их, очищенные от типографской краски, наборщику, для того чтобы тот снова их употребил.

31. Так все они, делая общую работу, выполняют словно бы играючи дело, достойное удивления и когда-то непонятное миру; в том, однако, случае, если все обладают тем, что необходимо повсюду: знанием своего искусства, подкрепленным практикой, далее — внимательностью и постоянной прилежностью. Знания нужны потому, что печатное дело — искусство хотя и механическое, но зато очень тонкое, ибо состоит из многих мелочей, о которых мы уже говорили и еще должны будем говорить. Особенно же нужны прилежность и внимательность, потому что здесь, где сосредоточено столько мелочей, весьма легко может случиться что-нибудь такое, что нарушит дело, если не будет бдительности.

32. Типография имеет следующие три главные вещи: мастерскую, а в ней 1) рукопись книги, которая должна быть напечатана, 2) шрифт, или металлические литеры, 3) типографскую краску, 4) запас бумаги, достаточный на всю рукопись, ибо только тогда выйдет эта книга в нужном количестве экземпляров, и 5) станок со всеми принадлежностями.

33. Мастерская должна быть полностью оборудована всеми надлежащими вещами. Если будет недоставать хотя бы одного предмета (напр., литер, станка, типографской краски и пр.) или хотя бы какой-то его частицы (например, одной литеры, или рычага в станке, или одного гвоздика и т. д.), нельзя будет ничего начать, а если уже было начато, то будут задержки или в результате выйдут неполные книги, обезображенные пробелами и пустотами.

34. Рукопись (источник печати) должна быть подготовлена, правильно написана и находиться под рукой; в противном случае работа будет задерживаться.

35. Литер должен быть целый алфавит, и даже несколько алфавитов, каждая литера в достаточном количестве; весь шрифт должен быть отлит из прочного материала, абсолютно одинаковой величины, с большой точностью, чтобы литеры не были ни кривыми, ни ломаными и т. д. В противном случае в работе сразу же возникнут затруднения или получится несовершенная и уродливая книга.

36. Типографская краска не должна быть жидкой, как это бывает при письме, но густой, клейкой и приготовленной в результате смешивания, растирания и варки льняного масла, олифы и угольной сажи.

37. Бумага бывает обыкновенной либо пергаментной, шелковой либо льняной и т. д.

38. У станка есть валик, винт, рукоятка, пиан и нижняя доска — талер с рамой, все это основательно подготовлено для работы.

39. Виды типографских работ: набор литер по рукописи, подготовка бумаги, покрытие типографской краской, исправление ошибок, печатание, сушение напечатанных листов и т. д. Все это имеет определенные приемы, которые нам нужно соблюдать и здесь, если мы стремимся создать живую типографию по подобию той, неживой. Итак, рассмотрим эти работы поподробнее.

40. Наборщик, имея перед собой 1) кассу, наполненную металлическими литерами, разложенными по отделениям, 2) смотрит в рукопись (источник), удобно расположенную вблизи него, 3) держа левой рукой наборную линейку, 4) правой рукой выбирает из отделений литеры и складывает из них слова, перенося их на линейку, а 5) когда наполнит полосу, на доску, 6) когда число полос для страницы одного листа заполнено, он разделяет их шпациями, 7) связывает их и зажимает железной рамой, чтобы они не распались. И так он считает, что сделал свое дело.

41. Корректор, получив оттиск с доски, исследует, все ли правильно и набрано, и отпечатано; и если увидит в чем-то различие, исправит; при этом лектор поддерживает его внимательность, как я уже сказал в § 28 и 29.

42. Печатник оттянет левой рукой доску (с набором) от пресса; как только батырщик покроет краской валик (меха, набитые шерстью), потом при помощи валика набор, он опять притянет ее и вдвинет ее под крышку пресса. Потом крепко обхватит правой рукой рукоятку, сильно придавит пиан; и бумага тогда неминуемо воспримет краску всей формы, наконец, вытащив бумагу, он повесит ее на воздухе, чтобы она высохла. Так печатаются за короткое время огромные тома в огромном количестве.

43. Вот в общих чертах, как печатаются любые книги. На особый вопрос, как возникают очень хорошие книги, нужно сказать, что для этого необходимы: 1) мудро составленная рукопись (источник), достойная света, а не тьмы, 2) красивый шрифт, 3) чистая бумага и 4) внимательная работа, чтобы все, вплоть до запятой, было четким, разборчивым и правильным.

44. Спрашиваю тебя, читатель, читаешь ли ты это столь подробное изложение терпеливо или со скукой? Может быть, со скукой, если ты из тех, кто привык абстрактно рассуждать и поэтому отвергает снизойти к конкретным, осязаемым и механическим вещам. Таких философов, спесивых от высокомерной самоуверенности, часто порицает Веруламский как бесплодных и лишенных изобретательности. И действительно, если бы первые изобретатели типографского искусства гнушались изучать детские начала этого искусства, мир до сих пор бы не имел этого божьего дара. Так будет и в дальнейшем с живой типографией, если мы не воодушевимся примером тех (кто доводит свои изобретения до совершенства), чтобы с охотой взяться за дело и не пробовать создать нечто подобное. Итак, долой чванливую заносчивость! Пусть учатся сыны света разумности от сынов мира, воспринимая от них не только общее поощрение к прилежности, но и следуя им, насколько это возможно, в их мельчайших обычаях, соединенных в руководство (т. е. план) к искусству. Пусть и здесь нам явится мощь мудрости, дважды прозорливая! Итак, попытаемся это сделать!

45. Если поэтам разрешается подражать песням, почему бы строителям не было позволено подражать постройкам? Из этого вытекает: если для ремесленников не было невозможным искать и найти способы, как печатать мудрость на бумагу, пусть же и нам не кажется невозможным искать и найти способы, как ее запечатлеть в уме, особенно когда они наметили путь и показали столько нужных примеров. Давайте попробуем и обратим все это в свою пользу! Быть может, в результате засияет какой-нибудь изумительный свет. (В омуте, где ничего не ожидаешь, появится, может быть, рыбка.)

46. В живой типографии тоже должны быть люди, вещи и работа (см. § 23).

47. Главными людьми будут: дидакт, схоларх и учитель; второстепенные лица: духовные пастыри, родители и молодые смотрители (декурионы).

48. Дидакт должен будет здесь делать то, что там делает наборщик (см. § 25), т. е. 1) смотреть на примеры мудрости (божественной и человеческой), 2) выбирать из суждений подходящие изречения и слова и 3) составлять методические книги; если они будут правильно запечатлены в уме, как будто напечатаны, то будут иметь точное подобие той же мудрости (божественной и человеческой), словно в зеркале.

49. Схоларх будет здесь заменять корректора (см. § 26). Его обязанностью будет 1) сравнить книги, предназначенные для юношества, с той мудростью, которую они проповедуют (как корректуру с рукописью), и проверить, содержат ли они все необходимое, 2) если он найдет какое-нибудь отличие, он должен сделать замечание дидакту (автору книги или издателю) с тем, чтобы тот это исправил, 3) наконец, разрешить передать эти книжки учителям и запечатлевать их в умах, 4) время от времени следить за тем, чтобы ничего иного, чем это полезное дело, не делалось, и тем воспрепятствовать ошибкам.

50. Учитель здесь будет тем, кем там является печатник (§ 27), имея обязанностью: 1) не учить иному, кроме того, что одобрено схолархами, 2) подготавливать ум (как там бумагу) к восприимчивости, а это происходит в том случае, если он прививает любовь к науке и к искусству (или к какой угодно другой работе), если он возбуждает внимание именно к ней, дав предварительно почувствовать вкус, и если он следит за тем, отверзты ли у всех присутствующих и у каждого в отдельности органы чувств (о таком способе мы упомянули в другом месте), 3) наконец, заранее показывать, излагать и побуждать к подражанию, исправлять и закреплять, а 4) после выполнения всего, что в течение урока мог и должен был сделать, должен предоставить отдых и т. д.

51. Там назначен к корректору лектор (см. § 28); здесь это могут делать те, кого схолархи возьмут в советники (чтобы все происходило по зрелом размышлении и чтобы ничто и нигде не отклонялось от целей мудрости): теологии с учетом божественной мудрости и политики с учетом человеческого опыта. Не потому, что схолархи не способны сами рассудить, что полезно п благотворно (ведь должны быть выбраны такие, кто способен это сделать), но потому, что чем больше глаз, тем больше видно, а в сложных делах (каким является образование юношества) никогда не излишня осторожность, предвосхищающая ошибки.

52. В помощь к печатнику приставлен батырщик (§ 29). Здесь нужно назначить к учителям помощников, чтобы они помогали сохранять порядок и усердие, особенно если количество учеников будет большим, чем то, на которое у учителя хватит голоса и зрения. Эту задачу мы возлагаем на декурионов, т. е. более одаренных учеников, и на тех, которые уже знают то, что другим задается выучить. Из них каждый будет наблюдать за своими девятью учениками, чтобы те присутствовали, чтобы делали то, что нужно делать, и делали это правильно и т. д. Таким образом учитель сможет учить какое угодно число учеников и делать все достаточно спокойно.

53. А кто же здесь будет смывальщиком (§ 30)? Родители, опекуны и все остальные, кто посылает своих детей в школу. Ведь они будут заботиться о том, чтобы регулярно посылать своих детей и никогда не допускать, чтобы те оставались дома; далее, чтобы дети были безупречной нравственности и подготовленными к душевной живости также домашними упражнениями.

54. Так все здесь, делая общую работу, смогут приятным образом выполнять этот труд, достойный восхищения и невероятный, пожалуй, доныне в этом мире, если постараются быть сведущими в дидактическом искусстве, усердными и внимательными. Что эти две вещи безусловно необходимы типографам, тем, кто, занимается печатанием на бумагу, было уже сказано (§ 30); тем более, следовательно, это необходимо тем, кто должен будет воспитывать в истинных образах ум, вещь весьма изменчивую.

55. Вещи, необходимые для живой типографии, будут те же (§ 32): школы, а в них 1) дидактические книги, которые в методическом отношении содержат все, что должно запечатлеваться в уме, 2) пособия, служащие для их изложения и копирования так, чтобы все обучение шло на основе личного визуального опыта, 3) живой голос учителя, 4) контингент учащихся и 5) дисциплина и все, что ей сопутствует.

56. Школа должна быть возможно богаче обеспечена пособиями, служащими для просвещения духа (см. § 33). Если не хватает хоть одной вещи (например, книжки, или инструмента, или живого голоса), нельзя даже начинать нечто, достойное живой типографии, или же сразу возникнут какие-то препятствия, или же в конце концов успех учеников будет лишь частичным и несовершенным.

57. Дидактические книги (пока не начнется употребление этого живого метода) должны быть подготовлены, правильно изданы (или хотя бы устранены опечатки в них) и розданы всем ученикам. Иначе ученики не будут успевать или научатся ошибкам по ошибочным образцам (§ 34).

58. Пособия, предназначенные для наглядности и личной практики, должны быть правильными и точно изображать вещи (§ 35). Иначе возникнут неестественные понятия, несоответствующие вещам, а результаты потом будут ошибочными.

59. Живой голос учителя не должен звучать кое-как, только чтобы сотрясать воздух и проходить мимо ушей учеников, им надо пользоваться с рассудком и так старательно, чтобы ученики, даже если будут хотеть, не могли его не расслышать. А это будет в том случае, если учитель будет обращаться не к отдельным ученикам, а ко всему классу, причем хорошо подготовленному к внимательности и обращающему к нему слух и зрение, и будет постоянно употреблять следующие слова: Ты или ты, повтори это! Что я сейчас говорил, N? Скажи то же самое, ты! Сделай то же самое, ты! И т. д. А к другим обратится: Это правильно? И все это исключительно для того, чтобы быть уверенным, что все непрерывно слушают, воспринимают и все понимают.

60. Число учеников здесь не играет роли, пусть их будет сколько угодно; даже лучше, если их будет больше. Наверняка, если все они будут настроены быть ко всему внимательными, ничего из того, что скажет учитель, не пропадет даром, ибо это сразу же кто-нибудь повторяет (если этого опять требуют ученики), а другие поощряются к тому, чтобы именно на это обратить внимание и подобным образом повторить. Численность учеников в данном случае становится выгодой, так как они друг друга воодушевляют к состязанию и сообразительности, и тем лучше они успевают, чем их больше и чем они живее.

61. Дисциплина имеет следующие стороны: 1) постоянный надзор над всеми, 2) внушение непоседливым и 3) наказание распущенным. Только так мы достигнем того, чтобы все те, которых мы примем в школу, имели такой же успех, как и все остальные. (См. гл. XXXII, § 17 «Великой дидактики».) Но у меня нет времени заниматься этим подробнее и распространяться о том, как соответствуют отдельные части печатного станка частям школьной дисциплины. Оставляю это иным, будучи уверен, что здесь скрывается и может быть открыта не одна дидактическая тайна.

62. Пора уже нам рассмотреть также работу живой типографии, подражающей неживой.

63. Обязанность дидакта (т. е. того, кто пишет дидактические книги и определяет задачи) иметь в виду: 1) учебный материал, которому должны научиться ученики, т. е. уверенную и настоящую цель, к которой нужно стремиться, 2) слова, изречения и избранные предложения, при помощи которых он верит, что правильно напечатает свои мысли, а также правильно перенесет в умы учеников; 3) инструкциями будут законы метода, к которым приспособится все; 4) задания по часам, 5) по дням, 6) по неделям и месяцам, и 7) все это он соединит таким строгим порядком, что ни учитель, ни ученики своей небрежностью не дадут ничему ускользнуть и не смогут ничем пренебречь или что-нибудь потерять.

64. Задачей схолархов будет: внимательно сравнивать такие книги с их целью и рассматривать, насколько они отвечают своему назначению; если они увидят в чем-то недостатки, то должны исправить или приказать исправить; когда они будут ходить по классам, то должны обратить внимание, все ли выполняют все. Настоящий присмотр схолархов за всем этим сможет легко удержать все в оживленном движении.

65. Чтобы учитель усердно исполнял свои обязанности, на его долю достанется самая большая работа, чтобы, подражая типографу, 1) он всегда стоял возле своего станка (возле своей кафедры), откуда он может дотянуться до всех своих вещей и делать все необходимое и 2) чтобы он смог свою бумагу (чувства и умы учеников) подготовить, разложить и укрепить, 3) хорошо закладывать в станок, когда его помощники поддерживают внимательность всех и каждого в отдельности, и 4) успешно печатать в умы при помощи дисциплины. (Это все более подробно описано в «Латинской трехклассной школе», гл. III, § 14 и во всей этой главе.)

66. Духовные пастыри, родители, опекуны и декурионы (помощники живой типографии, соответствующие лекторам, батырщикам и смывальщикам) смогут узнать о своих обязанностях, прочитав то, что было написано в «Воскресшем Форции», § 25 до конца, а также в «Законах школы» (цит. XIV и XVI и в других местах).

67. Потом все наши работники будут иметь причину кое-чему научиться от типографов, а именно: 1) взаимной надежности, чтобы все делали все добросовестно без интриг, 2) чтобы упорно работали над всем, что будет принято в мастерскую, пока не будет завершено дело, 3) чтобы меньшие задачи делали скорее, а большие в надежных сроках, таким образом, без потери времени и т. д.

68. Если все будут соблюдать все, что было сказано, у нас действительно будет живая типография, т. е. искусство печатать знания всех видов так успешно в ум, как уже теперь видим печатание в книгах. Не то чтобы я был самоуверенным или хвалился бы тем, что уже довел свое учение до такого совершенства, до какого уже доведено типографское искусство, однако я уверен, что мне удалось положить основания такие прочные, какими были основания Янссена Лаврентия, Яна Фуста и Яна Гутенберга, ибо эти три Яна прославлены как изобретатели типографского искусства.

69. Говорят, что к изобретениям легко что-нибудь прибавить. Это было ясно и на примерах именно этого искусства, которое в течение немногих лет попало из Гаарлема в Мангейм, оттуда в Страсбург, вскоре и в Венецию, и в Рим и так распространилось по всему миру. Но новыми видами изысканного шрифта (который мы уже употребляем) было поднято на вершину главным образом Альдусом Мануциусом в Венеции, а точностью корректуры Кристофом Плантином в Антверпене.

70. Если кого-нибудь из дидактов (или нескольких одновременно) охватит столь же горячее желание так же улучшать живую типографию в ее славной миссии, приводить ее к совершенству, а тем и способствовать общему благу народа, я не вижу причины для сомнения, ибо как изобретение металлических литеров ввело бесконечное число писателей в мир, так и искусство живой типографии, если оно станет общим достоянием народов, сможет привести к свету образованности поразительные душевные силы, дремлющие и ныне среди небольших забытых народов.

71. Но так как после изобретения печатного искусства сплошь издавалось все, что оставили писатели, так что почти ничего не осталось неизданного из древних библиотек, и так как все уже радуются дневному свету и даже каждое частное лицо может приобрести богатую библиотеку (что раньше могли делать только короли, или князья, или община), так и мы сможем и должны размышлять о том, как каждая хорошо устроенная школа могла бы пройти комплекс наук и перелить его в умы, [т. е.] чтобы каждый прилежный ученик устроенной школы, пройдя всю библиотеку, удержал ее всю в уме и стал для нас живой и странствующей библиотекой.

72. Речь идет о том, чтобы оправдалось то, что Бог сказал устами пророков — многие во время конца (света) будут усердно взывать к совести, и умножится ведение (Дан. 12, 4), в сумерки мира явится свет (Зах. 14, 7); а также, чтобы пресвятой Бог исполнил то, что в другом месте обещал сделать в последние дни: вложить закон свой в умы наши и вписать его в наши сердца (Иер. 31, 33). Аминь!

Преддверие

Земледелие

159. У деревенского жителя есть: сады, поля, луга, двор.

161. На поле есть: плуг, борозда, скребок, семена, злаки, жатва. При жатве: серп, сноп, вилы.

При жатве: стерня, куча зерна.

Постройки

186. Древние жилища: пещера, шалаш, хижина. Потом: изба, дом, дворец.

187. У плотника: топор, плотничий топор, бурав и пила; дерево, а из дерева: щепки, опилки, а в дереве дыра.

188. У каменотеса: измеритель, линейка, угольник, циркуль,, долото, молоток.

189. В доме есть: фундамент, стена, крыша; ключи и замки,; столбы и подпорки. А если их разрушить: раздробленный камень.

190. В дверях: створки, порог, притолока.

191. В дверной раме: петля, задвижка, засов, цепь, замок, ключ.

192. В окне: решетка или проволочная сетка. На крыше: черепица или гонт, щит.

193. В помещении: пол и потолок. На потолке: бревна или свод.

194. Части дома: двор, сени, ванная, спальня, кузня, кладовая, печь, очаг, камин, терраса, балкон, башня, ступенька или лестница.

Письмо и книги

221. В книге есть: пергамент или бумага. Части бумаги: лист, свиток, связка.

222. Части книги: листы, страницы, поля. Части письма: стих,, слово, связный текст. Части букв: точка, линия, верхушка.

223. У писца есть: резец или перо, ножик и линейка. На пере: ручка и надрез.

Дверь

XXXIII. Земледелие

330. Крестьянин обрабатывает поле, чтобы вырастить хлеб. Это значит, что он подготовит полек посеву, засеет его зерном, а хлеба жнет и молотит.

331. Поле подготавливает к посеву так: из непаханой земли вырвет кустарник, а участок, который будет пахать, хорошо удобрит, чтобы можно было засевать поле ежегодно, а именно два года подряд зерном. Поле под паром, которое засеивается только через год, и земля, которая вспахивается впервые, не нуждаются в удобрении, так как они отдохнувшие и плодородные.

332. Пахарь запряжет быков в плуг и погоняет их наконечником. При пахоте держит левой рукой клетку плуга, чтобы он не отклонился из борозды, правой — скребок, которым отгребает груды, между тем как лемех (наставленный на соху) разрывает своим зубом почву и делает борозду. Когда допашет одну борозду, поворачивается, возвращается и вспахивает следующую борозду, и делает так, пока не вспашет весь участок и не запашет навоз. Потом распряжет свою упряжку.

333. Вспаханный участок потом перепахивает снова — второй и третий раз. Если на участке много комков земли, выравнивает его, катая катком или разрыхляя бороной. На влажном поле крестьянин устраивает осушительные канавки. Только тогда поле готово к посеву.

334. Потом засевает по всей площади поля семена, подходящие для посева (они не должны лежать больше одного года), а когда участок засеет, — зерно заборонует. Когда посеянные семена прорастают, пропалывает, чтобы их не задушил куколь.

335. Когда хлеба пожелтеют, начинается жатва. Жнецы жнут серпами и сжатые хлеба разделяют на охапки. Потом их сгребают граблями в снопы и связывают перевяслами, сносят снопы по пятнадцати в кучу, потом вилами накладывают на телеги и отвозят в амбары или в сарай. Оставшиеся на поле колосья собирают потом бедные люди, а стерню оставляют для скота, который будет пастись здесь.

336. Потом молотильщики молотят хлеба на гумне цепами. (Когда-то зерно из колосьев добывали так, что по сжатым хлебам ездили катками или зерна вытаптывали.) Зерно, освобожденное из колосьев, чистят от грубой мякины: подбрасывают высоко лопатой; мелкую мякину устраняют метлой из перьев (ибо кто же с удовольствием ел бы хлеб с мякиной?). Потом просеивают зерно ситом, очищают его от сора, а после этого насыпают в мешки. Те, которые побогаче, отвозят их в амбары, более бедные засыпают в лари. Те, которые боятся врага, прячут его в подвалы. Солому связывают в вязанки.

337. Наследственный хозяин усадьбы сдает в наем свой участок за годичную плату крестьянину (хозяин — наемнику). Иногда сдает в наем прибыль и урожай с участка на несколько лет предпринимателю, иногда — пайщику, с которым разделяет прибыль. В другой раз нанимает приказчика, чтобы он хозяйничал на участке за договоренную плату.

XXXIX. О постройках

395. Сначала жили люди в пещерах п шалашах, сделанных из листьев. Позже строили хижины из дерна и хибарки из лозы, которые обмазывали глиной. Потом обученные для этого рабочие начали строить постройки, отличающиеся прочностью и красотой. Посмотрим теперь на способы их работы.

396. Деревья, подходящие для строительства, рубят зимой и после полнолуния, чтобы в дереве не было червоточины. Срубив топором дерево, дровосек отсекает с его вершины ветви, а из ствола, после отсечения сучьев, делает бревно. Хворост складывает в кучи, связывает в вязанки, чтобы потом употребить для топлива.

397. Плотник укрепит бревно железными рукоятями на несущие столбы и по линейке обрубает и подрубает его плотничьим топором, чтобы оно было ровным; при этом летят щепки. Потом разрезает бревно (большой пилой), при этом сыпятся опилки. После этого соединяет стены, сбивает колоды загнутыми гвоздями, а пространство между ними заполняет мхом.

398. После этого рабочий, который ставит стены, обмазывает постройку глиной, смешанной с мякиной или шелухой зерна. Иногда строят только из кирпичей, спрессованных из ила, без употребления балок.

399. Если строят каменный дом, поступают иначе. Рабочий в каменоломне добывает камень заступом или выламывает ломом, каменотес вытесывает из него согласно меры четырехгранные формы, чтобы они хорошо подходили для строительства. Если где-нибудь есть недостаток камня, обжигаются кирпичи. Это обожженные камни из вымешанного ила.

400. Когда прочно положен фундамент, каменщик ставит над ним стены, основные, средние, и простенки и создает помещение со сводчатым потолком. Штукатур его покроет гипсовой или мраморной штукатуркой, сравняет и вымостит пол раздробленными камнями, новыми или полученными со старых построек, или еще их покроет плитками.

401. Строитель — это руководитель сооружения дома, он руководит постройкой по образцу, который заранее выдумает или нарисует как набросок. Это называется предварительное представление, план или модель.

402. Дом, имеющий глубокий фундамент, построенный из хорошего материала и сооруженный из балок или стен, кроме того, еще укрепленный внутри подпорками и столбами (чтобы не обрушился потолок), а снаружи надлежащим способом обеспеченный сваями (чтобы не тряслись стены), долго выдержит. Если он зашатается, можно снова поставить подпорки, а если обрушится или упадет, можно поправить. (Замечание: столб состоит из одного камня и стоит на своей пяте, подпорки состоят из большего числа камней.)

403. О частях дома можно сказать следующее: если ты станешь в преддверии у переднего входа, то увидишь перед собой фасад дома. Когда подойдешь к двери, увидишь перед собой дверную раму. На одной стороне петли для навешивания дверной створки, которая закрывается и открывается, на другой стороне — замки, а именно задвижка, самый простой способ запирания, которая засовывается в отверстие в раме, или засов, укрепленный на раме, который можно закрывать, если засунешь в него крючкообразный ключ, или замок, называемый лаконским, скрытый внутри или висящий снаружи.

404. Если ты увидишь, что дверь закрыта, постучи. Когда привратник выглянет в окошко или через решетку, попроси его, чтобы он тебе открыл. Когда войдешь, подними ногу, чтобы не споткнуться о порог, и склони голову, чтобы не удариться о притолоку, открывай дверь потихоньку, чтобы не скрипели петли или не ударялись створки.

405. Когда пройдешь через дверь, придешь во внутренний двор или в сени. Отсюда можно входить в остальные помещения, а если дом двухэтажный или трехэтажный, можно подняться на верхние этажи по обыкновенной лестнице или по винтовой. Еще есть задний вход — на другой стороне дома.

406. Если мы находимся внутри дома, то ходим по полу, который бывает или утрамбованным деревянным молотом, или покрытым досками, или вымощенным каменными плитками. Над нами потолок, который может быть из досок, или сводчатым, или из пестрых клеток.

407. Крыша лежит на стропилах (с уклоном или в одну сторону, или в две, или в четыре) и покрывается дерном, черепицей, или гонтом, или шифером. Это все кладется на балочки, балочки — на стропила. Разбегающиеся в стороны сопряжения стропил лежат на перекладинах, перекладины в свою очередь лежат на тонких бревнах. Они тянутся в длину, образуют широкую свободную крышу, особенно на колоннадах, предназначенных для прогулок, или над висящей открытой галереей (или верандой), или над выдвинутым угловым балконом.

408. Человеческая прилежность побуждала строить и в труднодоступных местах. Это подземные коридоры и помещения, трапезные под открытым небом, располагающиеся высоко над домами, башни с высочайшими крышами, пирамиды, обелиски и колоссы, которые вызывают удивление своей грандиозностью, лабиринты, передвижные дома и т. д.

XL. Письмо и книги

486. Письмом египтян были иероглифы, т. е. знаки, изображающие облик вещи. Китайцы имели настоящие письменные знаки, которые понимали и иные народы, читая их на своем языке. У нас употребляются буквы — знаки малейших звуков, которые издают уста. При соединении букв возникают слова, предложения и книги.

487. Древние народы высекали буквы молотком на камне, потом их вырезывали на дереве (чаще всего буковом), разрезанном на плитки и отшлифованном долотом. Потом писали железным резцом на липовом или пальмовом лыке или на листах просвирняка, а также на кусках полотна, покрытых воском или гипсом. Позже писали грифелем из нильского камыша на пергаменте, сделанном из овечьей кожи.

488. Только потом изобрели бумагу, изготовленную из папируса, растения вышиной два локтя, имеющего вместо коры очень широкие и длинные покровы. Эти покровы отделяли производители бумаги один от другого иглой, намачивали их в воде с клеем, выпрямляли на прессе и, высушив на солнце, растягивали в свиток, содержащий двадцать пять листков. Теперь употребляется бумага, которая изготовляется из старых тряпок, размятых в кашу, к ним примешивают клей, чтобы не распадались, и растягивают в листы. Потом их связывают в меньшие, средние и самые большие связки.

489. Чернила для письма делают из дубовых желудей и витриоля. К ним прибавляют немного квасцов и резины, чтобы предотвратить плесень и пропитывание чернил через бумагу. Для письма выбирается гусиное или павлиное перо с большим, прочным и прозрачным стержнем. Кто хочет писать, соскоблит его шероховатость тупой стороной ножика, потом острием отделит перья и сделает надрез на обеих сторонах головки стержня так, чтобы были две ножки. Потом их расколет и сделает надрез, в который будут стекать чернила. Потом его опять обрежет и сделает надлежащее острие. Потом намачивает в чернила и пишет. Когда допишет, положит его в пенал для перьев.

490. Евреи пишут от правой руки к левой. Греки и остальные европейцы — от левой руки к правой. Некоторые индусы пишут вертикально сверху вниз, и это тоже можно читать.

491. Древние люди знали скоропись, искусство быстро писать сокращенными знаками, которыми успевали записать не только то, что им кто-нибудь диктовал, но и то, что кто-то свободно говорил. У нас тоже есть более скорый способ, т. е. книгопечатание, при помощи которого один человек за день напишет больше, чем могли бы написать тысяча писцов. Англичане в последнее время возобновили скоропись, которую назвали стенографией.

492. Типограф разделяет по клеткам большое количество металлических шрифтов. Наборщик выбирает их один за другим и составляет слова, стихи, а потом страницы, которые сжимает железными планками, чтобы не распались, и вкладывает в станок. Потом покрывает типографской черной краской (ее делают из угольного порошка и льняного масла), придавливает их на подложенные листы бумаги и так напишет в мгновение на всех чистых листах совершенно правильно, если, конечно, первый экземпляр был надлежащим образом исправлен и если исправляющий не был невеждой или ленивцем. Когда он достигнет установленного числа экземпляров, разложит шрифт по полкам, чтобы его могли опять составлять для печатания другого текста.

493. Когда-то переплетчики склеивали один лист с другим и сворачивали их в свитки. Теперь переплетчик связывает их в связки, намачивая отдельные листы в воде, содержащей квасцы. Когда они высохнут, он распрямляет их, выбирает, сшивает, клеит корешок, обрезывает и вкладывает в корки (бумажные, пергаментные или кожаные). Обе корки соединит зажимами (бронзовыми крючками) или присоединит кожаные или шелковые язычки. На большие книги прикрепит пуговичные половинки.

494. Книготорговец продает книги в книжном магазине. Библиотекарь переносит их в библиотеку, записывает в каталог и разделяет их по шкафам и по полкам, выкладывает их на стойки, чтобы их можно было употреблять.

495. Что касается внешнего вида, книга бывает напечатана на целом листе (это называется инфолио) или лист складывается так, что из него получаются четыре, шесть, восемь, двенадцать или шестнадцать листиков. Если книга высокая, ее называют столбцовой; если, скорее, широкая, называют языкообразной. Если она больше, чем ее можно связать в одну связку, ее разделяют на несколько частей.

496. Внутренняя часть книги — это название, посвящение, предисловие (в котором излагается содержание, иногда и разные изречения или сентенции). Потом следует собственно текст, разделенный на отделы, и, наконец, заключение с указателем содержания или опечаток.

497. Тот, кто написал книгу, называется автором, подлинник — автографом, копии — апографами. Издателя, если он одновременно и исправляет текст, называют цензором. Его задачей является оценка подлинности сочинения, не подложно ли оно полностью или частично, и обращение внимания читателя путем отдельных заметок на правильное чтение, если отдельные экземпляры не отвечают точному смыслу.

498. Хорошо обработанная книга легко продается и поэтому печатается чаще. Однако нужно стараться, чтобы новое издание было всегда богаче по содержанию или хотя бы лучше исправлено. Дай Бог, чтобы не издавались вредные книги!

Зал XXXIII. Обрабатывание полей

330. Обрабатывающий поля — это повивальная бабка земли. Он одалживает Богу под проценты и осуществляет торговлю с ним, чтобы получить хлеб. Свои силы он тщательно расходует на то, чтобы подготовить поле к посеву, чтобы вверить семена земле, собрать плоды и вымолотить зерна.

331. Способ подготовки состоит в том, чтобы из еще не вспаханной почвы вырвать кустарник и очистить ее, потом вспаханную почву, обессиленную частым обрабатыванием или совсем еще не обработанную, освежить жирным навозом и превратить ее в поле, которое можно снова употребить и которое будет подходящим для того, чтобы два года подряд на нем можно было сеять хлебные злаки. Поле, которое впервые пашут, так же как и поле под паром, на котором сеют только через несколько лет (как это случается там, где много почвы и мало людей), не нуждается в удобрении, так как оно само по себе жирное и плодородное.

332. Когда захочет пахать, запряжет быков в ярмо и погоняет их наконечником. Держит крепко левой рукой рукоять плуга, чтобы он при устранении камней и глыб не отклонился от направления, правой рукой держит деревянный скребок, сошник которого разрывает землю и устраняет лежащие в ней глыбы, а потом пашет поле. Когда таким способом едет с плугом, зуб плуга вспахивает поверхность земли, сошник разрезает ее снизу, а углубления заравниваются в борозды. Когда допашет борозду до конца поля, повернется. На другом конце поля повернется потом снова и так повторяет, пока не вспашет весь участок. Потом распряжет быков и освободит их от работы.

333. Когда участок так вспашет и обработанная почва слежится, повторяет свою работу и перепахивает снова, ровно и вкось, и разбивает глыбы тем, что ездит по ним катками или боронует. Если поле слишком влажное, делает канавки, которыми вода отводится. И только тогда почва вспахана, и обработана, и подготовлена для того, чтобы принять посев.

334. Когда со всем этим справится, ходит по полю и сеет (но зерно, которое сеет, не должно быть ни старым, ни попорченным). После этого посеянное зерно боронует, покрывая его землей. Когда хлеба взойдут, полет и чистит самым старательным способом, чтобы их не задушил куколь, растущий одновременно.

335. Когда хлеба пожелтеют и начнется жатва, придут жнецы с серпами или с ножами, такими же, как у виноградарей. Они косят и жнут зрелые хлеба, а потом в охапках раскладывают по земле, чтобы они лучше высохли. Потом охапки сгребают в снопы, которые связывают перевяслами и по пятнадцати сносят в кучу. Когда, наконец, придет подходящее время, накладывают развилками и вилами на телеги и отвозят в амбары или наложат под открытым небом в кучи, которые сверху покроют соломой. Собирание колосьев оставляют бедным, стерню — для пастбища скота.

336. Вскоре потом молотильщики разложат злаки и примутся за них с цепами, бьют их, выбивают и добывают из них зерна (древние люди делали так, что по гумну, полному злаков, водили скот или таскали по нему маленькие возики, катки или волокуши). Вымолоченные зерна подбрасывают вверх, и при помощи ветра избавляются от мякины. Если к зерну примешивается какой-нибудь сор, чистят его метелкой из перьев, отделяя зерна от сора. Наконец зерно насыпают в мешки и отвозят в амбары, или сыпят в подвалы, или складывают в ларь.

337. Наследственный хозяин усадьбы иногда сдает в аренду целую усадьбу за годичную плату какому-нибудь крестьянину или сдает в наем только прибыль и урожай предпринимателю (что может устроить поручитель или богатый человек), или пайщику, с которым делит прибыль наполовину, или, наконец (это бывает чаще всего), приказчику, или управляющему усадьбой. Тот нанимается за плату, распоряжается батраками, приказывает сделать необходимые работы и управляет всем, что необходимо для хода хозяйства. Его роль заключается в присмотре за работами и ведении хозяйства.

XXXIX. Строительное искусство

395. Жилищами людей были в самом начале подземные пещеры, потом шалаши из листьев. Позже люди строили хибарки из дерна и хижины из прутьев, которые обмазывали глиной, чтобы жилище было прочнее. Наконец со временем специально обученные рабочие стали строить здания поистине прочные и величественные.

Проследим за их работой, для которой требуется много рук и разных инструментов.

396. Рассмотрим сначала постройки из дерева. Нужно сказать, что подходящие деревья для строительства следует рубить зимой и после полнолуния, чтобы дерево не было трухлявым и в нем не было червоточины. Когда деревья, подрубленные топором дровосека, упадут на землю, у них отрубают ветки и удаляют крону. Из получившегося ствола делают бревна и колоды. Отрубленные ветви складывают в кучу, а хворост употребляют для топлива.

397. Бревна, укрепленные железными крюками, чтобы не двигались, плотник выравнивает, обрубает по плотничьей линейке. При этом отлетают щепки. Бревна пилят пилой, при этом сыпятся опилки. Обработанные таким образом бревна соединяют в стены, скрепляя их железными скобами, — пространство между бревнами набивают войлоком.

398. Потом штукатур покроет стены глиной, смешанной с мякиной и шелухой от зерен. Иногда формируют манные кирпичи из глины и складывают из них стены. Или обкладывают ими целую деревянную постройку и сооружают так прочный дом.

399. При строительстве каменных зданий, само собой разумеется, поступают иным способом. Рабочий каменоломни добывает камни заступом в каменоломне, в этом как бы каменном лесу, или ломает их ломом. Потом каменотес высекает из них долотом и молотком четырехугольные формы, чтобы они хорошо подходили для строительства. При недостатке природных камней, их делают из песка и глины и обжигают. Эти камни называем кирпичами.

400. Каменщик, положив из самых крепких камней фундамент и построив стены (как основные, так и срединные простенки), строит сводчатые помещения. После этого принимается за штукатурку и все украшает лепкой из гипса или мрамора. Потом покроет пол камнями, новыми или старыми, трамбует его копром для прочности и покрывает вырубленными из камня плитками.

401. В строительстве опытный архитектор — это творец постройки, он руководит ее осуществлением согласно образцу, который замышляет, а также согласно выработанному плану. Если план начерчен плоскостной, т. е. показывает, как будут выглядеть основания дома, он называется ихнографией; если он начерчен так, будто мы смотрим с фасада на построенные стены, называется орфографией, а если представляет все полностью, т. е. как все размеры внутри и снаружи связаны между собой, называется сценографией, проплазмой или моделью.

402. Если дом имеет глубокий фундамент и построен из хорошего строительного материала, если у него прочные бревна и стены, если он хорошо укреплен подпорками и столбами, чтобы не обрушился потолок, и если и снаружи укреплен подпорками, чтобы стены были устойчивы, то он долго простоит в хорошем состоянии. Но если он разрушится и упадет, его обновят и снова поставят.

403. Чтобы действительно узнать части дома, поступай в своем размышлении так: если ты стоишь перед дверью у переднего входа, то перед тобой фасад дома. Как только откроешь дверь, увидишь дверную раму. Увидишь по обеим сторонам укрепленные петли, на которых повешены дверные створки. На петлях они двигаются и таким образом закрываются или открываются. На одной из них замок, но он не всегда одного и того же вида. Самым простым способом запирания является задвижка, которая вдвигается в отверствие в дверном косяке, или засов, укрепленный скобой, который двигается крючкообразной отмычкой, или замок, который запирается и открывается ключом. Замок или скрыт внутри — тогда это лаконский замок, — или висит снаружи и удерживает дверь на цепи.

404. Если ты увидишь, что дверь заперта, постучи. Когда привратник выглянет через решетку или проволочную сетку окна, попроси его, чтобы он тебе открыл. Когда войдешь вовнутрь, подними выше ногу, чтобы не споткнуться о порог, а голову наклони, чтобы не удариться о притолоку. Когда будешь входить, открывай створку двери медленно, чтобы петли не скрипели.

405. Когда войдешь, попадешь во внутренний двор, или в имплувий, или сразу же прямо в сени. Оттуда в другие помещения. По ступенькам лестницы, простой или винтовой (если дом двухэтажный или трехэтажный), поднимешься на верхние этажи. У дома есть дверь и в тыльной стороне — это черный ход.

406. Когда войдешь в дом, ступишь на пол, который утрамбован деревянным молотом или вымощен плитками или кирпичом. Над тобой будет небо помещения — потолок, который сделан также из плиток или соединенных досок и бывает сводчатым, или мозаиковым, или украшен пестрыми рисунками.

407. Крыша, которая держится на столбе, делается обычно трех видов. Или так, чтобы дождевая вода стекала только на одну сторону, или в виде гребня, по которому вода стекает на две стороны, или сводчатая, по которой вода стекает на четыре стороны. В некоторых домах крышу покрывают зеленым дерном, в других — соломой, или деревянным шифером, или глиняной черепицей. Под все это поперек подкладывают бруски. Бруски крепятся на стропила. Два стропила, соединенные наверху, тянутся к противоположным стенам дома и подпирают крышу. Концы стропил держатся на перекладинах, перекладины — на выдвинутых концах бревен, называющихся настилом. Чем длиннее выдвинутый настил, тем большую образует переднюю крышу. Она используется для сооружения колоннады и аркад, предназначенных для прогулок, или для строительства висячих балконов или широких веранд, или в конце концов для устройства выдвинутых балконов.

408. Нужно ли говорить о том, что человеческая спесь строит не только то, что необходимо, но для великолепия и восхищения? Какие бессмысленные строения возникают везде! Подземные коридоры и помещения или другие сооружения под открытым небом, высоко возвышающиеся в воздух и превышающие дома. Или башни, крыши которых поднимаются в поразительную вышину. Или пирамиды, каменные строения чудовищной величины, имеющие квадратный фундамент и поднимающиеся почти до облаков. Или обелиски, правда меньше пирамид, но острее поднимающиеся в вышину и обыкновенно высеченные из одного камня. Или колоссы, имеющие человеческий облик, но достигающие высоты гор. Или лабиринты, из которых из-за запутанности стен и путей нельзя вернуться. Или в конце концов передвижные дома, сделанные из соединенных досок.

XL. Письмо, книги и вспомогательные искусства

486. Письмо — это немая речь, голос, заключенный в знаки, направленный к нам тем, кого нет рядом ни в пространстве, ни во времени. Но не все употребляют одинаковый способ письма. Египтяне сообщали своим современникам и потомкам тайны при помощи знаков — иероглифов. У китайцев также есть знаки, которыми они обозначают не слова, но вещи. Эти знаки удобны тем, что и народы с иными языками могут говорить друг с другом руками и этими знаками, которых больше восьми тысяч. У нас есть более подходящий способ письма — буквы. Это знаки самых малых звуков, издаваемых устами; при складывании их возникают слова, предложения, книги. Это чудесно, что посредством немногих строк, составленных определенным способом, можно изобразить все, да будет это что угодно и где угодно, о чем люди знают, о чем говорят и что делают. А из этого исходит для мира такое большое добро. Буквы действительно являются дельфским мечом; их можно употребить для всего.

487. Если ты ищешь подходящий материал для письма и письменные принадлежности, то сообщаю, что древние народы высекали свои знаки молотком на камне. Позже их вырезали на дереве, особенно на буковом, разрезанном на плитки и отшлифованном острым железом. Позже их вырезали на коре вербы или на широких листьях деревьев (пальмовых, оливовых и просвирняковых), на кусках полотна, покрытого воском или гипсом, костяным или железным резцом. Потом записывали достопамятные вещи тонким нильским тростником на овечьей коже, которую для этой цели начали приготовлять в Пергаме.

488. Потом последовало изобретение бумаги (папирус), которая получила название от египетского растения, имеющего вместо внутренней коры очень тонкие и широкие покровы. Их отделяли иглой один от другого, намачивали в воде с распущенным клеем, выпрямляли на прессе, сушили на солнце, а потом складывали в книги по двадцать страниц. А потом изобрели бумагу, которую мы употребляем теперь. Ее делают из льняных тряпок и сворачивают в меньшие и большие свитки.

489. Материал, из которого делают чернила для писания, это дубовые желуди и витроль, к которым прибавляется немного квасцов и резины, чтобы воспрепятствовать появлению плесени. Вместо тростника теперь употребляют гусиные, павлиньи, орлиные и другие перья, имеющие подходящий стержень. Так как со способом их употребления ты недавно познакомился, не буду повторять его. Только желаю, чтобы ты удивился, как такая маленькая вещь может приносить столько пользы. Что такое, собственно, перо писца? Не является ли оно неживым, конечно, соперником нашей речи, который выдает все, что нам не известно? Чей иной голос проникает к самым отдаленным людям, в другой мир и к самым поздним потомкам?

490. Народы имеют не одно и то же направление письма. Евреи и другие восточные народы начинают писать от правой руки и продолжают в левом направлении. Греки и остальные европейцы пишут в обратном направлении. Некоторые индусы пишут в вертикальном направлении по способу веревки, висящей сверху вниз. Как ты думаешь, что лучше? Постоянное употребление того или иного способа делает его обычным.

491. Что касается скорости письма, то желательно было бы, чтобы пишущее перо скоростью равнялось речи. Из сочинений Цицерона и других писателей его времени известно, что древние знали более скорый способ письма, а именно знаки, которыми успевали записать речь, и называли его скорописью (тахиграфией). Эти знаки, которые ввиду неблагоприятного времени и человеческой небрежности потерялись, обновили в своей стране англичане и назвали стенографией. Однако у нас есть, слава Богу, еще способ еще быстрее размножать книги. Это типографское искусство? изобретенное более двухсот лет тому назад. Два человека в течение одного-единственного дня типографским способом размножают больше написанных листов, чем могли бы написать рукой двести писцов за целый месяц.

492. У типографов есть бесконечное число металлических литер, так удобно разложенных в клетках, что они могут выбирать очень быстро по одной из них и составлять слова, стихи и страницы. Потом эти страницы сжимают железными планками и вкладывают в станок. После этого их кроют краской, кладут на них чистые листы и сразу же печатают в любом количестве. Так, как воспевал поэт Галлий:

В день напечатает больше, чем за год!

Земля немецкая, дара создатель,

Древний дар пользой своей превзошедшего, —

Учишь нас книги писать в мгновенье ока ты.

493. Способ соединения листов в книгу у нас иной, чем у древних. Когда-то типографы клеили одну страницу к другой так, что развернутая книга занимала большое пространство. Поэтому ее сворачивали и называли свитком. Наши типографы связывают страницы в связку так, что можно переворачивать листы один за другим. Отдельные листы выпрямляют, складывают и выбивают (чтобы книга потом не раздувалась), сшивают на корешке, который подклеивается, а потом обрезают с трех сторон, чтобы все было ровным. Потом книгу вложат в корки, чтобы она была прочной, корки соединят медными и серебряными пряжками или свяжут кожаными или шелковыми язычками. На книги большого формата прикрепят и пуговичные половинки (медные, серебряные или золотые, если книга этого достойна; жемчуг нужно закрывать в раковины).

494. Таким способом размноженные книги покупают книготорговцы, чтобы в большом количестве выставлять для продажи в книжных магазинах. Оттуда их приобретают библиотекари и разделяют по библиотекам публичным и частным. Как ты ответишь на вопрос: что такое библиотека? Конечно, она является собранием мудрых мужей, уже умерших, молчаливым собранием народов, это произведения одаренных людей, собранные в сокровищнице, это аптека духа. А что такое библиотека, которой никто не пользуется? Кладовая мышей, жилище моли, сборище пыли, театр ничтожества, упрек человеческой глупости.

495. Вернемся к внешнему виду книги. Что касается этого, то книга может быть составлена или из целых листов (фолий), или из листов, сложенных вчетверо, восьмеро, двенадцатеро, шестнадцатеро и больше. Книга, вытянутая сверху вниз, называется столбцовой; если она вытянута справа влево, ее называют языкообразной. Она может быть в одной связке или разделена на несколько частей.

496. Если рассматривать внутренний состав книги, то следует сказать, что все книги имеют общие части. Прежде всего это название (его обыкновенно печатают красной краской; до сих пор остроумно говорят, чтобы красное не преобладало над черным, т. е. чтобы название не обещало больше, чем содержит книга). Потом обыкновенно следует посвящение какому-нибудь патрону; потом пролог, другими словами, предисловие для читателей, в котором излагается, что содержит книга. Часто книгу рекомендуют напечатанные изречения ученых мужей (однако хороший товар сам себя хвалит). Наконец, собственный текст книги, то, о чем она рассказывает, разделенный на отдельные разделы. Еще прибавляется заключение, потом указатель, в котором можно найти то, что содержит книга.

497. Автор должен писать книги сам, а не переписывать (хотя и не считается нечестным пришить кусок чужого пурпура, если это сделать со вкусом), и писать то, что достойно увидеть свет, а не быть преданным огню. Нужно старательно относиться к правописанию книги, чтобы при переписывании текст не был нарушен. Иначе автор рискует попасть под метлу цензоров и ему угрожает опасность, что они его пронзят стрелами своей критики. Настоящие цензоры — это солнце и соль словесности, но когда солнце скорее высушит блюда, которые должно было улучшить, то чрезмерно критичные критики больше испортят, чем улучшат.

498. Книга, которая должна победить, должна обладать духом, говорит поэт. Ибо то, что не имеет духа, не может быть пищей человеческих умов и не может доставить удовольствие. А так как каждый прошедший день приносит поучение для дней грядущих, нужно блюсти, чтобы книги при каждом издании обогащались светом познания. Если книга бессодержательна, то жалеть надо не о том, что зря потрачена бумага, но о том, что такая книга портит мысли читателей, и жалеть тем более, что часто книги, достойные того, чтобы их покрыли кедровым маслом, отвергаются или остаются скрытыми. Дай Бог, чтобы не печатали плохие книги, а только такие, о которых было решено чистым и утонченным суждением опытных и благочестивых мужей, что они достойны жизни, а не смерти.

Школа-игра

Часть III, действие 2, явление 2. Обрабатывание полей

(На сцену выходят пахарь с погонщиком, два жнеца и два молотильщика со своими инструментами и приветствуют короля по-деревенски. После них входит счетовод с бумагой и пером.)

Король:Выслушай этих, Аполлоний.

Аполлоний:Вы правильно сделали, подчинившись воле короля. Вы готовы отчитаться за свои работы?

Пахарь:Почему нет? Я обрабатываю поле, чтобы вырастить хлеб.

Аполл.:Что это — обрабатывать поле?

Пахарь:Подготовить поле к посеву, потом посеять семена, а потом убрать плоды.

Аполл.:Каким способом ты подготавливаешь поле?

Пахарь:Когда я получу непаханую почву, полную кустарника, сначала вырву его вот этой тяпкой. Если поле вспахано, но обессилено урожаем плодов, удобрю его, чтобы полем можно было снова пользоваться.

Аполл.:Что это такое — снова используемое поле?

Пахарь:Это такое поле, на котором можно сеять через год хлеба. Непаханое поле — это такое поле, где можно сеять раз в два года, и поэтому его не нужно удобрять так же, как и почву, которая вспахивается впервые, или отдохнувшее поле, которое не обессилено.

Аполл.:Как проводится пахота?

Пахарь:Вот этот мой юноша (показывает на погонщика) погоняет наконечником быков, запряженных в плуг, я иду за плугом, левой рукой держу клетку плуга, правой вот этот скребок, которым отгребаю глыбы, возникающие тогда, когда сошник под собой, а зуб резца перед собой разрывают землю. Так возникает борозда; грядка — это углубление борозды под моими ногами; вспаханная земля, отгребенная направо, образует край. Когда вспашем борозду через весь участок, повернемся (вот так!), и так поворачиваемся после вспахивания каждой борозды столько раз, сколько нужно, чтобы вспахать весь кусок земли. Когда так вспашем землю, повторим это снова, а если нужно — и два, и три раза. Если на поле много комов, выравниваем его тем, что катаем каток (показывает, как это делается) или боронуем. На мокром поле делаем канавки, которые отводят воду. И только тогда участок подготовлен как поле.?

Аполл.:А что вы делаете потом?

Пахарь:Потом начну сеять и рассеиваю семена, подходящие для посева. Когда я закончу сеять, этот юноша посев заборонует, и тем наша работа окончена. Семена прорастают сами по себе, и вырастают всходы, стебли и колосья, если к ним не примешается куколь, который мы выполем, чтобы он не задушил посев.

Аполл.:А что вы делаете со зрелыми плодами? Скажи нам ты, держащий серп!

Жнец:Когда хлеба пожелтеют и зерна нальются, посылают на поле нас, жнецов, в большом количестве. Мы жнем хлеба этими кривыми серпами или косим этими острыми косами. Посеченные и сжатые хлеба собираем в охапки, потом охапки в снопы, которые связываем перевяслами и сносим по пятнадцати в кучу. Собирание колосьев оставляем бедным, а стерню — для пастбища скота. После этого придет хозяин и вилами наложит снопы на телегу, и отвезет их в амбар или сарай (который покрыт крышей, держащейся на столбах и может подниматься или снижаться) или просто складывает в больших кучах, в стог.

Аполл.:А что делаете вы с этими деревянными цепами? Не должны ли вы молотить хлеба?

Молотильщик:Конечно.

Аполл.:Древние молотили хлеба, водя по ним скот, или добывали зерно, прокатывая по хлебам воз или каток. А как вы это делаете?

Молотильщик:Сегодня мы добываем зерна из колосьев более легким способом. Молотим колосья вот этими палками, на которых висит падающий молоток (вот так!). Вымолоченные зерна потом подбрасываем вот этой лопатой (если дует ветер) вверх (вот так!), чтобы отделить мякину. Мелкую мякину отделяем вот этой метелочкой из перьев. Этим ситом отделяем сор, а после этого чистые зерна относим в амбары или, чтобы спрятать от врага, в под-земные подвалы. Солому, оставшуюся после вымолота, связываем в связки. Это все, что мы делаем; большему мы не научились.

Аполл.:А что, наконец, делаешь ты с бумагой и пером? Чего ты здесь хочешь? Кто ты?

Счетовод:Я веду счета. Мой господин меня послал с этими людьми как сторожа, чтобы они не крали.

Аполл.:Эти простые и добрые люди умеют красть? А кто твой хозяин?

Счетовод:Наследственный хозяин этого поместья. Он иногда сдает в аренду свои владения как хозяин съемщику, или какому-нибудь крестьянину на всю жизнь за годичную плату или какие-нибудь услуги, или сдает в наем только прибыль с урожая на несколько лет предпринимателю (этот землепользователь называется арендатором^ или пайщику, чтобы делиться с ним прибылью, например, так, что один предоставит почву, а другой семена и труд, или отдаст приказчику, чтобы хозяйничал на земле за договоренную плату. Все они пользуются услугами этих пахарей, сеятелей, жнецов и молотильщиков.

Аполл.:А тебя поставили над ними всеми, чтобы ты их сторожил?

Счетовод:Да.

Король:Этого хватит. Идите теперь на свои работы! Не годится, чтобы вы долго бездельничали.

Часть III, действие 3, явление 4. Строительное искусство

(Строитель с учеником. Потом, когда их позовут, войдут двое рабочих, плотник и каменщик.)

Строитель:Это действительно так? Ты захотел познакомиться со строительным искусством?

Ученик:Очень.

Строитель: А знаешь ли ты, что такое строительное искусство?

Ученик:Это умение хорошо строить.

Строитель:А что вызвало твое желание?

Ученик:Недавно я читал, что люди первоначально жили только в пещерах п шалашах из листьев. Позже начали строить хижины из дерна и избы из прутьев лозы, которые обкладывали глиной. После этого научились сооружать постройки, отличающиеся прочностью и красотой: дома, дворцы, города. Я также читал, что строили и скрытые подземные коридоры, и высоко в воздух возвышающиеся башни с очень крутыми крышами, пирамиды, обелиски и колоссы, постройки, приводящие в восторг своим величием, и лабиринты с запутанными коридорами, в которых вошедший не найдет выхода, и, наконец, подвижные дома. И было там написано также, что строительное умение основано на тайне числа, меры и веса и что это нечто такое, что является вершиной всей математики. Кто бы не загорелся желанием познать эту науку?

Строитель:Да, это так. Но ты в математике не разбираешься и не сможешь проникнуть в ее глубину. Однако я хочу исполнить твое желание и познакомлю тебя в общих чертах, понятным способом со строительным искусством.

Ученик:Я буду тебе за это благодарен.

Строитель:При строительстве сотрудничают: строитель, рабочие и инструменты. Строитель — это руководитель постройки, который управляет ее сооружением по образцу, выдуманному им заранее, или нарисованному на бумаге, или сделанному из дерева. Это называется модель, ее ты как раз видишь перед собой. Исполняющими работниками являются плотники и каменщики, которые должны хорошо разбираться в своей работе, чтобы не построить что-то такое, что могло бы упасть. Знаешь, что мне пришло в голову? Давай позовем их сюда и поговорим с ними о строительстве. Так ты легко познаешь их работу и познакомишься с их инструментами и их употреблением.

Ученик:Это мне нравится. Да будет это так!

Строитель:Рабочие, рабочие, где вы? Идите сюда!

Плотник:Кто нас зовет? Мы здесь.

Строитель:Мы получили задание построить большой, красивый и прочный дом. Хотите нам помочь советом п трудом своих рук?

Плотник:Совет можно дать бесплатно. Но труд требует денег.

Строитель:Давайте размышлять, что нужно для того, чтобы построить большой дом.

Плотник:Большое место для постройки, достаточно строительного дерева и много рабочих.

Строитель:А что нужно для того, чтобы дом был красивым?

Плотник:Чтобы он надлежащим образом распростирался в длину, ширину и глубину, снаружи и внутри.

Строитель:Вот, здесь я сделал модель будущего дома. Посмотри, отвечают ли взаимно все размеры.

(Плотник берет модель в руки, рассматривает ее молча, поворачивает туда и сюда.)

Плотник:Все это правильно. Фасад действительно красивый, сени достаточно большие, эти передние двери (на все показывает пальцем) достаточно широки. Порог не настолько высок, чтобы тот, кто входит, споткнулся о него, притолока достаточно высока, чтобы не удариться об нее головой. Дверная рама на обеих сторонах достаточно крепка, чтобы удержать в петлях повешенные на них створки двери; левая скоба — чтобы в ней прочно держался засов и нельзя было выломать замок, будь он скрытым внутри, лаконским, или висящим снаружи. Этот засов, укрепленный на двери, открывается задвижкой — это все правильно. Также соглашаюсь, что ты сюда поместил зарешеченное окно. Если кто-нибудь чужой захочет войти, увидит, что дверь заперта, п постучит. Привратник раньше, чем открыть, посмотрит через зарешеченное окно, чтобы узнать, кто приходит, друг или недруг. Через передний вход войдем во внутренний двор. Так это надлежит в больших домах. Оттуда войдем под арку или на колоннаду, которая предназначена для прогулок. Наконец, войдем в сени. Хорошо. Оттуда вход в остальные помещения, а также выход наружу — черный ход. Так это и нужно! А так как ты хочешь, чтобы дом не был только двухэтажным, а трехэтажным, одобряю, что ты определил, чтобы вход с нижнего этажа на средний был по ровной лестнице, а оттуда на верхний этаж по винтовой лестнице. Крыша, держащаяся посередине на столбе, будет или гребнеобразная, или такая, чтобы по ней стекала вода на две стороны. Бруски правильно лежат на стропилах. Расходящиеся в стороны плечи стропил надлежащим способом лежат на перекладинах, перекладины в свою очередь на высунутых концах бревен. Они совершенно правильно тянутся в длину так, что могут образовать переднюю крышу, настолько широкую, чтобы под ней можно было устроить балкон, или веранду, или вот этот выдвинутый угловой балкон. А что ты хочешь положить на балки? Чем хочешь покрыть свой дом? Крышей из дерна? Ни в коем случае! Даже гонт не такой выносливый и безопасный от огня. Черепица была бы лучше всего. Ты хочешь, чтобы эта часть крыши была открыта? Хочешь, чтобы у тебя здесь было свободное пространство под открытым небом, которое итальянцы называют альнаном? Прекрасно! Но ты должен позаботиться о том, чтобы пол был старательно сделан, чтобы он не размякал от дождя, да будет он утрамбованным деревянным молотом, или покрытым кирпичами, или вымощенным мелкими камнями. И так же нужно сделать и во всех местах под крышей, где мы ходим по полу. Над нами будет потолок, сделанный из досок или сводчатый. Все в этом плане есть.

Аполл.:А скажи нам теперь, что нужно для того, чтобы дом был прочным?

Плотник:Если у него будет глубокий фундамент, если он будет построен из дерева или камня, внутри умело подпертый столбами, чтобы не обрушился потолок, снаружи укрепленный подпорками, чтобы не трясся, то он выдержит долгое время в хорошем состоянии. Если он начнет клониться, его нужно снова подпереть подпорками. Если упадет или обрушится, нужно построить снова.

Строитель:Я вижу, что ты хорошо разбираешься в своем деле. Скажи нам что-нибудь о строительном материале. Что нужно соблюдать, когда мы строим из дерева?

Плотник:Деревья, подходящие для строительства, нужно рубить зимой и после полнолуния, чтобы в дереве не было червоточины. Дровосек пусть выберет ровные деревья и, когда их срубит, пусть отделит ветви, а из ствола сделает бревна. Если их сушить год или два, то они будут хорошим материалом для строительства.

Строитель:А что при этом будешь делать ты?

Плотник:Мы, плотники, поднимем колоды над стропилами и прикрепим их железными крюками, чтобы не двигались. Потом вымеряем их вот этой плотничьей линейкой и согласно этой цветной линии обрубим их топором, причем летят щепки, потом распилим пилой, отчего сыпятся опилки. Когда все как надо разрезано, соединяем стены, закрепляя бревна железными скобами, а промежутки набиваем мохом. Потом штукатур покроет дом илом, смешанным с мякиной или шелухой зерна. Иногда, не употребляя дерево, строятся стены из кирпича, сформованного из ила.

Строитель:При строительстве каменных зданий поступают иначе. Каменщик, расскажи нам как следует об этом!

Каменщик:Прежде всего рабочий найдет камни, или их насобирает на полях, или выдолбит заступом и ломом в каменоломне. Каменотес потом придаст им при помощи долота четырехгранную форму, чтобы они хорошо подходили для строительства. Там, где мало камня, выжигаются кирпичи. Они делаются из глины, смешанной с песком. Когда все сделано, каменщик положит прочный фундамент, а на нем, руководясь уровнем (т. е. отвесом), сооружает стены такой вышины, как нужно, потом каждую комнату покроет сводчатым потолком. После этого штукатур подровняет стены и побелит гипсовой штукатуркой. Полы покроет разбитыми камнями, утрамбует или обложит каменными плитками.

Строитель:Хочешь еще что-то добавить?

Каменщик:Мне уже не приходит ничего в голову. Я научился работать, но не научился говорить о своем труде.

Строитель:Спасибо, вам, друзья, за любезные советы. Что касается разговора о самом строительстве, увидимся в другое время.

Часть IV, действие 2, явление 1. Письмо и книги

(Писец со своими инструментами.)

Король:Выслушай теперь этого мужа, Аполлоний!

Аполлоний:Сюда должны были позвать того, кого называют писцом. Это ты?

Писец:Да, это я, господин.

Аполл.:А кто это — писец?

Писец:Писец — это тот, кто внутренние мысли человека выражает внешними знаками.

Аполл.:Сколько видов этих знаков?

Писец:Три. Самые древние — это иероглифы, которые когда-то употребляли египтяне, обозначая вещи какими-то рисунками. Например, если кто-то хотел выразить божие провидение, рисовал открытый глаз. Если хотел выразить чью-нибудь небрежность при исполнении своих обязанностей, выражал ее закрытым глазом; мудрость обозначал, нарисовав змею, и так создавал бесконечный ряд знаков. Далее, это действительные буквенные знаки, которые до сегодняшнего дня употребляют китайцы. Их пишут народы разных языков, но каждый их читает на своем языке. Мы в Европе имеем буквенные знаки этого типа и в цифрах. Если мы напишем 1657, это обозначает для всех одно и то же, но по разному произносит в своей речи человек, говорящий на латинском языке, поляк, немец, венгр и т. д. Если бы мы могли и иные вещи выражать так, как это могут китайцы, это было бы полезно, потому что мы могли бы при помощи пишущей руки говорить и поддерживать связь и с теми, язык кого для нас непонятен. Наконец, третий способ — это наши буквы, знаки самых меньших звуков, которые издает наш язык: а, б, в и т. д. Сложенные вместе, они дают возможность возникнуть словам, предложениям и книгам.

Аполл.:Ты хорошо различаешь и ясно объясняешь. Но какой способ из этих трех видов знаков кажется тебе самым совершенным?

Писец: Буквы, так как ими можно все очень точно выразить и при их помощи мы можем учиться и незнакомым для нас языкам.

Аполл.:Прекрасно! Писали буквы всегда так, как мы их пишем?

Писец:Вовсе нет. Древние народы не знали ни нашей бумаги, ни чернил, ни пера, ни того, что еще к этому принадлежит.

Аполл.:В таком случае как они писали?

Писец:Сначала высекали буквы молотком на камнях, как это до сих пор делаем и мы на надгробных плитах, чтобы письмо долго выдержало. Потом их вырезывали долотом на дереве, особенно буковом, которое разрезали на плитки и шлифовали. Позже буквы вырезывали железным резцом на коре вербы, или на листьях пальмы или просвирняка, или на кусках полотна, покрытого воском пли гипсом. Еще и сегодня у нас есть плитки для письма, покрытые гипсом. Посмотрите! (Нужно заметить, что изложение необходимо сопровождать тем, что вещи, о которых идет речь, показывать.) Потом писали на пергаменте (т. е. на пленке, которую делали в городе Пергаме из овечьей кожи) нильским тростником (чтобы ты понял, тонким камышом, который растет возле Нила). Только потом изобрели бумагу из папируса, растения длиной в два локтя, у которого вместо коры очень длинные и очень тонкие покровы. Их отделяли иглой, намачивали в воде с клеем, потом распрямляли на прессе, сушили на солнце и растягивали в свитки по двадцати листков. Мы теперь употребляем бумагу, изготовленную из тряпок, чернила и гусиные перья.

Аполл.:О бумаге не нужно говорить, так как мы сюда позовем производителя бумаги. Скажи нам, как делаются чернила для письма.

Писец:Возьмем любое количество дубовых желудей, шестую часть его веса витриоля и прибавим к нему одну пятнадцатую резины и немного квасцов, чтобы воспрепятствовать пропитыванию через бумагу и плесневению чернил.

Аполл.:Как нужно сделать перо, чтобы им можно было писать?

Писец:Я это не только скажу, но и покажу. Возьмем перо (гусиное или лучше всего павлиное), у которого прочный и прозрачный стержень, такой, как вот здесь. Сначала обскребу его шероховатость тупой стороной ножика (вот так!), острием обрежу перья, а головку стержня надрежу на обеих сторонах так, чтобы были две ножки. (Так!) Потом (смотрите!) расцеплю их, сделаю надрез, куда будут стекать чернила, разрежу вокруг и равномерно заострю. После этого намочу его в чернила и пишу (пишет), а когда допишу, положу его в пенал (делает так).

Аполл.:Не хочешь ли ты рассказать еще больше о письме?

Писец:Евреи и другие восточные народы пишут справа влево (вот так!), греки и мы, остальные европейцы, пишем слева вправо (так!). Некоторые индусы пишут сверху вниз, и так же это можно читать. Кроме того, древние народы знали скоропись, искусство писать сокращениями, посредством которой не только успевали записать речь, которую кто-то диктовал, но и когда свободно говорил. Это искусство недавно снова возобновили англичане и назвали стенографией. Но у нас есть еще быстрее и лучше способ, чем эти, а именно книгопечатание. При помощи него один человек за единственный день при помощи станка перепишет больше, чем могли бы написать 600 писцов пером.

Аполл.:Эта вещь известна, мы сейчас будем говорить с самим типографом. Король хвалит твою услужливость и заверяет тебя в его королевском покровительстве.

Часть IV, действие 2, явление 2

(Люди, занимающиеся книгами: производитель бумаги, типограф, переплетчик, книготорговец, библиотекарь, входят со своими инструментами.)

Король:Эратосфен, поговори с этими мужами! Эратосфен: Вы все занимаетесь работой с книгами? Производитель бумаги: Я делаю материал для книг, бумагу.

Типограф:Я печатаю то, что содержат книги, письмо. Переплетчик: Я даю книгам внешнее оформление, переплет.

Книготорговец:Я продаю людям книги.

Библиотекарь:Я покупаю их, собираю их как сокровища мудрости и забочусь о них.

Эратосфен:Все вы занимаетесь достойным трудом. Расскажите нам о нем подробнее!

Производитель бумаги:Я посылаю своих служащих от улицы к улице, чтобы скупали старые, изношенные куски полотна. Разорву их, раздроблю, намочу в воде с клеем и разложу их на листы (вот так!). Так я делаю то, что по древнему обычаю называется папирусом. Потом складываю в меньшие или большие свитки, которые содержат двадцать пять листов. Двадцать свитков образуют большую связку (черта), десять таких связок составляют самую большую связку (пакет). Потом бумагу продаю, дальше мне с ней уже нечего делать.

Эратосфен:А что ты делаешь, типограф?

Типограф:У меня есть большое число шрифтов, литер, вылитых из металла, которые распределены вот в этих клетках. Мой наборщик выбирает их одну за другой и складывает слова, слова в строчки (по этой наборной линейке), строчки в полосы и страницы (лист имеет две стороны, но одна сторона может иметь иногда две, три или четыре полосы). Когда он наберет столько страниц, сколько нужно для заполнения типографского листа, стягивает все железными планками, чтобы не распались. Потом типограф вложит весь комплект (его называют формой) в станок и покрывает черной типографской краской (приготовленной из угольного порошка и льняного масла), придавливает на форму положенные листы и таким образом в мгновение напишет весь типографский лист, а за один день даже больше тысячи листов, и все вполне точно, если первый экземпляр был хорошо исправлен образованным и прилежным корректором. Когда мы достигнем нужного числа оттисков (столько, сколько мы хотим получить для одного издания, да будет это сто или тысяча), вытащим шрифт из станка, вымоем его и опять распределим в клетки (или ящики), чтобы его можно было снова сложить для иного текста. Типографские листы, которые мы собрали со станка, высушим и составим их так, чтобы представляли полные экземпляры книг, готовых к продаже.

Эратосфен:Переплетчик, расскажи нам и ты, какую долю ты вносишь в производство книг.

Переплетчик:Моей задачей является переплетать книги, чтобы их можно было удобно брать в руки. Я слышал, что раньше люди, занимающиеся моим ремеслом, назывались склейщиками, так как они приклеивали один лист к другому по нижнему краю, так что возникал длинный ряд, который можно было свернуть в свиток (вот так!). Теперь нас называют переплетчиками, так как мы складываем авторский лист в листы, потом их выбиваем, сшиваем, клеим на корешке и обрезываем вот этим рубанком. Потом их вяжем в деревянные или бумажные корки, которые покрываем пергаментом, кожей или шелком, украшенным золотом, на обе корки приделаем пряжки пли язычки. На большие книги прикрепляем на углах и в середине пуговичные половинки. (Вот!)

Эратосфен:Имеют книги разной величины и свое собственное название?

Переплетчик:Конечно, имеют. Книги самого большого формата называют фолиант (еще большего — королевский фолиант). Вот это меньшие форматы в четверть листа, в восьмую, двенадцатую, шестнадцатую, восемнадцатую и двадцать четвертую часть листа (показывает каждый из них). Из них складывается авторский лист в два, четыре, восемь, двенадцать, шестнадцать, восемнадцать и двадцать четыре листа. Книга, протянутая в ширину, называется языкообразной, в длину — столбообразной. Если книга слишком большая, чтобы войти в одну связку, разделяется на несколько, как, например, сочинения Цицерона.

Эратосфен:Расскажи нам о своей деятельности, книготорговец!

Книготорговец:Я сортирую книги по их цене, переплетенные или в необработанном виде (так называются непереплетенные книги), и продаю или дома в своем книжном магазине, или на рынке в отдельных местах, чтобы все имели возможность купить себе эти лейки мудрости.

Эратосфен:А что ты, библиотекарь, делаешь с книгами?

Библиотекарь:Я отовсюду покупаю лучшие книги, сдаю их в переплет, отношу их в библиотеку и разделяю их в определенном порядке на высокие полки. Далее составляю каталоги книг, чтобы каждый мог найти то, что ему нужно. Также лучшие книги выкладываю на читательскую стойку, чтобы приходящие читатели могли их сразу читать.

Эратосфен:Это все правильно. Но я должен вам всем, кто имеет дело с книгами, именем короля сделать замечание, что о вас идет нехорошая молва. Будто вы хотите пользоваться привилегиями общества людей ученых, которым вы служите, но, что касается вашей жизни и нравов, не хотите отличаться от толпы грубых ремесленников, предаетесь гнусному ничегонеделанию, кутежам и подобным мерзостям. Так ли это? Молчите? Исправьте нравственность, иначе мы вас изгоним в цех ремесленников последнего ряда.

Часть IV, действие 2, явление 3

(Издатели книг, цензор, писатель.)

Король:Может быть, с этими хочешь поговорить ты, Платон?

Платон:Королевское дело приказывать, а наше — слушаться. Отчитайтесь и вы за вашу деятельность! Занимаетесь ли вы одинаковой работой или разной?

Издатель:Мы оба издаем книги, он древние, а я новые, те, которые были только что написаны.

Платон:Какие древние книги?

Цензор:Мы находим сочинения таких авторов, которые написали нечто мудрое и которые до сих пор были скрыты в библиотеках; благодаря типографскому искусству мы издаем их, чтобы с ними познакомился и наш век.

Платон:А есть ли у вас подлинные и непорочные экземпляры древних книг?

Цензор:Не всегда, господин. Автографы, т. е. экземпляры, которые написали авторы сами (их называют подлинники), не сохранились до нашего времени, апографы (т. е. переписанные экземпляры) часто так отличаются один от другого и по названию, что трудно решить вопрос о подлинности сочинения, не является ли оно подделкой, а также о правильном чтении тех мест, где отдельные экземпляры отличаются один от другого. Роль хорошего критика заключается в том, чтобы все исследовал на основании ясных предположений и открыл читателям настоящий взгляд автора — или заметками, вложенными в текст, или отдельными объяснениями на полях страниц, или в конце каждой главы, или в конце книги.

Платон:Это, вне сомнения, большая работа.

Критик:Нужно признать, что это очень трудная работа, но полезная, ибо таким способом то, что познали умы давних времен, мы предоставляем умам нашей эпохи и получаем пользу из того, что они открыли.

Писатель:Но так как они не могли знать все и намного больше, чем открыли сами, оставили для открытия потомству, мы, я и подобные мне, стараемся не быть худшими, чем наши предки, и то, что нам удается найти лучшее, публикуем, дабы свет увеличивал свет.

Платон:За это вы заслуживаете похвалу. Но только в том случае, если то, что вы выдаете за свет, не является тьмой. Скажите, как вы составляете книги и их содержание.

Писатель:На первый лист пишется название, обозначающее, о чем рассказывает книга. Потом следует посвящение книги какому-нибудь патрону, потом предисловие к читателю, излагающее более широко содержание книги и знакомящее его с правильным пользованием. К этому бывают прибавлены изречения, прославляющие автора и книгу, написанные его друзьями. Далее следует собственное ядро книги, т. е. изложение разбираемого в ней материала, разделение на главы и отделы и, наконец, заключение со списком содержания и указателем ошибок.

Платон:Везде здесь примешивается немного тщеславия, но помолчим об этом. Только единственное припомню вам: если вы хотите, чтобы ваши книги продавались и были полезными для читателя, старайтесь, чтобы они были написаны о хороших вещах и чтобы они были хорошо обработаны. А если они дождутся нового издания, блюдите, чтобы любое новое издание было обогащено новыми знаниями или хотя бы исправлено так, чтобы не осталось ни одной ошибки. И остерегайтесь когда-нибудь издавать вредные книги!

Писатель:Будем стараться. (Уходят, а король обращается к своей дружине.)

Король:Мы выслушивали тех, которые подготавливают путь к образованию. Может быть, нам призвать тех, которые образованность переносят из книг на людей.

Платон:Этого требует необходимость, ибо наличие ученых книг не избавляет еще людей от варварства. Посему я советую, чтобы сюда были призваны учителя и ученики из школ, чтобы мы узнали, что там делают и как. И советую сначала призвать сюда члена школьного надзора (схоларха) и директора школы (дидакта), чтобы мы от них узнали, в каком состоянии школы, и могли взвесить, каким оно должно быть и можно ли его улучшить.

Король:Это разумный совет. Да будут призваны один за другим, сначала член школьного надзора. С ним будешь разговаривать ты, Плиний, а с директором школы опять ты, Платон!?

А. Чума

Имя Я. А. Коменского становится известно в России во второй половине XVII в. В практике западноукраинских и белорусских братских школ[417]уже в то время использовались педагогические рекомендации Коменского. Его учебные книги по языкам нашли также применение в последней четверти XVII в. в московских славяно-латинских школах. Проникновению идей Коменского в Россию много способствовал такой культурно-просветительный центр, как Киевская академия. Русским ученым-педагогам Епифанию Славинецкому, Симеону Полоцкому, Кариону Истомину и другим были известны отдельные педагогические произведения Коменского.

В начале XVIII в. учебными книгами пользовались в так называемых разноязычных школах. В Московской переводческой школе (1700-1703 гг., под руководством Николая Швимера)[418]нашли применение языковые учебники Коменского «Преддверие», «Открытая дверь языков» и «Мир в картинках». Руководитель Московской разноязычной школы Эрнст Глюк[419]использовал и доводы этих учебников Коменского в качестве учебных руководств по латинскому и немецкому языкам[420]. Тем самым непосредственно внедрялся в практику школы и метод языкового обучения Коменского. О переводах Глюка сообщалось в западноевропейской печати того времени[421].

Языковыми учебниками Коменского пользовались в других школах начала XVIII в.: в петербургских иноязычных школах, в Петербургской академической гимназии, в школе при Московской типографии, в Московской инженерной школе[422]и др.

В эпоху Петра I учебные книги для русской школы издавались не только в России, но и в Голландии, в Амстердаме. Составлял и издавал их Илья Копиевский[423]по личному договору с Петром I. Среди опубликованных им книг был и языковой учебник «Номенклятор на латинском, русском и немецком языке» («Nomenclator trium linguarum latine, russice et germanice»), напечатанный в 1700 г. Этот латино-русско-немецкий лексикон был построен по принципу учебников Коменского. Известно, что Копиевский собирался издать и «Преддверие» Коменского на латинском, немецком и русском языках. Однако издание это обнаружить пока не удалось[424].

В Центральном государственном архиве древних актов в Москве был найден фрагмент (16 страниц) дословного русского перевода «Преддверия» Коменского. Рукопись была сделана, по всей вероятности, в одной из московских школ начала XVIII в. Один из русских переводов начала XVIII в. «Мира чувственных вещей в картинках» Коменского хранится в библиотеке Национального музея в Праге[425]. Сохранился еще один своеобразный вид рукописных русских переводов начала XVIII в. учебных книг Коменского: на чистых листах, вплетенных в печатные издания[426], или же просто на полях книги[427].

В С.-Петербургской русско-японской школе, основанной при Петре I и возглавлявшейся видным русским ученым Андреем Богдановым[428](школа служила целям подготовки людей для политических и торговых сношений с Японией), при обучении японскому языку пользовались методом Коменского. «Мир чувственных вещей в картинках» и «Преддверие» были переведены на русский и японский языки[429].

Таким образом, языковые учебные книги Коменского в первой половине XVIII в. имели широкое практическое применение в школах России.

Во второй половине XVIII в. молодой Московский университет, центр русской передовой науки и просвещения, стал широко переводить и издавать лучшие произведения западноевропейской философии и педагогики — сочинения Коменского, Руссо, Локка, Эразма Роттердамского и других. Московский университет первый осуществил в 1768 г. издание знаменитой книги Коменского «Мир чувственных вещей в картинках». Книга вышла на пяти языках: латинском, русском, немецком, французском и итальянском — под названием «Видимый свет». Издание было осуществлено по инициативе M. В. Ломоносова. Серьезным недостатком этого издания явилось, однако, то, что книга была напечатана без картинок, что нарушало замысел автора — книга должна быть наглядным руководством при обучении языку. Изданию было предпослано предисловие (взамен предисловия Коменского). В предисловии приведены данные о жизни и деятельности Коменского, которые можно считать первой подобного рода информацией в русской печатной литературе о великом чешском педагоге.

Ровно через 20 лет, в 1788 г., Н. И. Новиковым в Московском университете было осуществлено второе издание книги Коменского под тем же названием «Видимый свет» с незначительными языковыми изменениями. Н. И. Новиков являлся сторонником педагогических идей Коменского. В своем трактате «О воспитании и наставлении детей» он, как и Коменский, исходным моментом познавательного процесса провозглашал чувственное восприятие вещей[430].

С именем Коменского связан еще один педагогический документ второй половины XVIII в. — методическое руководство «Способ учения», напечатанное в 1771 г. В этом коллективном труде профессоров Московского университета излагается методика преподавания иностранных языков. Членение курса языкового обучения здесь очень сходно со ступенями языковедческого курса у Коменского. Среди рекомендуемых учебных пособий упоминается книга Коменского «Видимый свет».

Учебные книги Коменского нашли применение и в духовных школах России, которые во второй половине XVIII в. имели характер общеобразовательных школ. Учебный проект M. Максимовича (1751) и расширенный учебный проект Г. Конисского и Т. Щербацкого вводят книги Коменского «Мир чувственных вещей в картинках» и «Преддверие» в Киевскую академию в качестве руководства по иностранным языкам[431].

В последней четверти XVIII в. в России уже не только знают учебные языковые книги Коменского, но и знакомятся с его общепедагогическими и дидактическими идеями. Эти идеи получили отражение, в частности, в деятельности созданной в 1782 г. Комиссии об учреждении народных училищ и в разработанном его Уставе народных училищ, который был утвержден в 1786 г. Большую роль в работе Комиссии и в подготовке этого Устава сыграл приглашенный серб Ф. И. Янковнчде Мириево, ревностный последователь и пропагандист идей Коменского. При его участии в 1783 г. было издано «Руководство учителям I и II классов народных учителей», которое знакомило учителей с идеями Коменского, положившими начало новой педагогике.

По Уставу 1786 г. в России были учреждены главные и малые народные училища. Учебный курс главных народных училищ, представлявших собой повышенные начальные школы, был общеобразовательным и реальным, что, несомненно, отразило влияние идеи Коменского. В главные народные училища вводился в качестве учебника иностранных языков «Мир чувственных вещей в картинках» Коменского. К Уставу 1786 г. было приложено «Наставление главных народных училищ учителям иностранных языков», в основу которого был также положен метод обучения языкам, рекомендованный Коменским.

В 1788 г. Комиссией по народным училищам была издана в С.-Петербурге книга Коменского «Мир чувственных вещей в картинках» под названием «Зрелище вселенный, на латинском, российском и немецком языках, изданное для народных училищ». Это была сокращенная переработка учебника Коменского, в которой были выпущены главы, содержащие понятия отвлеченные (о божестве, религии, душе человека, нравственности), а также астрономические и анатомические сведения. Некоторые главы книги Коменского значительно переработаны в соответствии с последними достижениями науки. Книга «Зрелище вселенныя» имела серьезное преимущество перед более ранними русскими изданиями учебника Коменского — она была иллюстрирована. Тем самым восстанавливалась основная идея Коменского: изучение языка на основе ознакомления с предметами и явлениями окружающего мира. «Зрелище вселенныя, на латинском, российском и немецком языках» переиздавалось в 1793, 1808 и 1822 гг.

В 1792 г. в С.-Петербурге «Правила поведения» Коменского были изданы на русском языке под названием «Правила благопристойности»[432]. В 1799 г. «Правила поведения» были напечатаны также на латинском языке как приложение к «Латинской грамматике» H. Бантыш-Каменского, которая позже не однажды переиздавалась.

В первой половине XIX в. внимание к педагогическим идеям Коменского в России, как и в европейской педагогике в целом, несколько ослабло. Однако передовые русские педагоги продолжали пропаганду идей Коменского. В 1833 г. в «Педагогическом журнале», издававшемся в 1833-1834 гг. А. Г. Ободовским, Е. О. Гугелем и П. С. Гурьевым, был опубликован «Обзор всеобщей истории педагогики», в котором давалась характеристика педагогических идей Коменского. В 40-х гг. XIX в. появилось также несколько русских переводов «Мира чувственных вещей в картинках». В 1841 г. в Варшаве была издана книга «Русско-польский Коменский» («Rossyjsko-Polski Komeniusz»). В 1843 г. эта книга вышла вторым изданием. В 1849 г. в Перемышле вышел учебник «Собрание наипотребнейших назвиск под множество приходящих речей на способ образкового света Коменского. Для начинающих учить немецкого языка»[433].

Серьезное научное изучение наследия Коменского начинается в России в 60-х гг. XIX в. — в период подъема общественно-педагогического движения, стимулировавшего интенсивное развитие русской педагогической мысли о проведении широких школьных реформ. В этот период появляются такие крупные работы о Коменском, как статья П. Д. Шестакова «Иоанн Амос Коменский — педагог XVII века» (журнал «Воспитание», 1862 , № 1, 4, 5), знакомящая читателя с жизнью и деятельностью Коменского, и статья И. И. Паульсона «Амос Коменский и его «Великая дидактика» (журнал «Учитель», 1869, № 7-10), где давались обширные выдержки из «Великой дидактики». В 1869 г. в «Трудах Киевской духовной академии» (январь и февраль) была опубликована работа чешского историка Ф. Палацкого «Жизнь и деятельность Я. А. Коменского» (перевод H. Задерацкого), послужившая в дальнейшем основным источником биографических данных о Коменском. В конце работы был дан перечень всех сочинений Коменского. Высокую оценку педагогические идеи Коменского получили также в трудах К. Д. Ушинского, составившего свой знаменитый учебник «Родное слово» по принципу «Мира в картинках» Коменского.

В 1869 г. киевский журнал «Воскресное чтение» (№ 50, 54) опубликовал перевод первых трех глав работы Коменского «Материнская школа». Автор перевода профессор Н. Зайцев во введении отмечал, что произведения Коменского «превосходят многие известные из последующих веков»[434]. Столь же высоко оценивались труды Коменского в работах А. Н. Пыпина и B. Л. Спасовича «Обзор истории славянских литератур» (1865) и Л. Н. Модзалевского «Очерки истории воспитания и обучения с древнейших времен до наших дней» в трех выпусках (1866-1867). Русский читатель имел возможность познакомиться с именем Коменского также благодаря известным в России переводам трудов немецких педагогов К. Раумера (История педагогики от возрождения классических знаний до нашего времени, ч. 1-2, 1875-1878) и К. Шмидта (История педагогики, изложенная во всемирно-историческом развитии и в органической связи с культурной жизнью народов, т. 1-4, 1860-1862).

В 1870 г. в России отмечалось 200-летие со дня смерти Коменского. На публичном заседании С.-Петербургского славянского комитета, посвященном этой дате, известный русский педагог С. И. Миропольский сделал доклад «Ян Амос Коменский и его значение в педагогике»[435], в котором назвал Коменского родоначальником современной педагогической науки. На юбилейных торжествах в Одессе В. Я. Григорович прочитал публичную лекцию «Я. А. Коменский — славянский педагог-реалист XVII столетия». (Текст лекции был напечатан в 1871 г.) В 1875-1877 гг. редакцией журнала «Семья и школа» был издан главный педагогический труд Коменского «Великая дидактика» в переводе Богданова, под редакцией С. И. Миропольского по латинскому изданию «Собрания дидактических сочинений» («Opera didactica omnia») Коменского (Амстердам, 1657).

В 70-80-х гг. XIX в. было издано много работ о жизни и трудах Коменского. Горячий сторонник педагогических идей великого чешского педагога, C. И. Миропольский опубликовал статьи «Ян Амос Коменский и его значение в педагогике» (Журнал Министерства народного просвещения, 1871, с. 155-156) и «Народная школа по идеям Коменского» (Семья и школа, 1873, кн. 2). Последняя статья С. И. Миропольского (вышедшая в 1875 г. с небольшими изменениями отдельным изданием под названием «План и основы устройства нашей народной школы») положила начало дискуссии об отношении к педагогическому наследию Коменского. Миропольский считал, что новая русская народная школа должна строиться полностью на педагогических принципах Коменского. Против такого отношения к Коменскому выступил А. П. Пятковский в статье «Педагогическое идолопоклонство»[436], осудивший абсолютизацию идей Коменского. Однако Пятковский впадал в другую крайность, утверждая, что «Великая дидактика» Коменского «давно уже исчерпана и изжита» и что «она не может иметь никакого прямого отношения к русской школе»[437]. Советский исследователь творчества Коменского Д. О. Лордкипанидзе оценивает эту точку зрения как нигилистическую, а позицию Пятковского по отношению к наследию Коменского — как «единственное исключение во всей истории дореволюционной русской педагогической мысли»[438]. Эту же мысль высказывал и И. В. Чувашев в статье «Русские педагоги о Я. А. Коменском», отмечавший, что «дискуссия об использовании педагогического наследства Коменского в разработке вопросов организации и содержания воспитательно-образовательной работы народной школы», несмотря на наличие крайне противоположных точек зрения, сыграла важную роль в установлении «правильного отношения к педагогическому наследству Коменского»[439].

В 70-80-х гг. к наследию Коменского обращались русские педагоги, разрабатывавшие общие и частные вопросы дидактики и методики обучения, — Н. Ф. Бунаков, Н. А. Корф, П. Ф. Каптерев, Н. X. Вессель и другие. П. Ф. Каптерев в своей книге «Дидактические очерки» (1885) изложил взгляды Коменского на наглядное обучение, отметив, что Коменскому «принадлежит часть истинного, глубокого понимания и надлежащей постановки наглядного обучения»[440]. В эти же годы имя и идеи Коменского прочно входят в русские учебники по педагогике и истории педагогики (Е. А. Боброва, В. Гольцева, П. В. Евстафьева, К. В. Ельницкого, И. И. Паульсона и др.).

В 1884 г. в киевском «Славянском ежегоднике» были опубликованы отрывки из работы Коменского «Лабиринт света и рай сердца» (под ред. Т. Д. Флоринского), благодаря которым русский читатель получил представление о социально-политических взглядах чешского педагога.

В 90-х гг. XIX в. начинается самый плодотворный этап в изучении, популяризации и издании педагогического наследия Коменского в дореволюционной России. В 1892 г. общественность России широко отметила 300-летнюю годовщину со дня рождения Коменского. Торжества состоялись во многих крупных городах. Материалы этих торжеств (лекции, доклады) были опубликованы. Среди них особенно следует отметить работы А. В. Будиловича, Н. Ф. Бунакова, Ф. В. Ржиги, Л. Н. Модзалевского, П. Ф. Каптерева, С. И. Миропольского, К. К. Сент-Илера, Н. С. Карцева, М. А. Холодняк.

Большая заслуга в исследовании и распространении педагогических идей Коменского в России принадлежала Педагогическому музею военно-учебных заведений, где в 1892 г. был создан специальный «Отдел Коменского». «Отдел Коменского» входил в состав международного «Общества Коменского» («Comenius Gesellschaft»), основанного в Берлине в 1891 г. В положении «Отдела Коменского» указывалось, что главнейшей его целью «служит распространение педагогических идей Коменского среди отечественных педагогов и среди образованного русского общества вообще» (§ 2), «ближайшую же задачу отдела составляет перевод главнейших, преимущественно педагогических сочинений Коменского» (§ 3)[441]. Выступая в музее на праздновании 300-летия со дня рождения Коменского, руководитель «Отдела Коменского» видный русский педагог Л. H. Модзалевский подчеркнул, что «сочинения Коменского могут послужить прочным фундаментом для нашей современной педагогики», что «нам пора не только знать о Коменском, но узнать и самого Коменского»[442]. В отделе были созданы специальные комиссии по переводу трудов Коменского, в работе которых приняли участие П. Ф. Каптерев, М. H. Холодняк, А. Д. Вейсман, Н. В. Ястребов, А. Г. Образцов, Н. С. Карцев, М. H. Воскресенская, Ф. В. Ржига, Н. М. Тупиков и другие ученые и педагоги. В работе «Отдела Коменского» участвовал и крупный словацкий ученый-комениолог Ян Квачала, в то время профессор Юрьевского университета. В 1894 г. им было найдено в Публичной библиотеке в Петербурге произведение Коменского «Spicilegium didacticum» («Собрание дидактических колосьев»), считавшееся утерянным.

Благодаря деятельности «Отдела Коменского» русскому читателю стали известны такие произведения великого чешского педагога, как «Материнская школа», «Законы хорошо организованной школы», «Школа-театр» и др. В новых переводах несколькими изданиями вышла «Великая дидактика» Коменского.

Работа отдела не исчерпывалась только переводами работ Коменского. В 90-е гг. возросло количество исследовательских публикаций о Коменском, значительно обогативших русскую комениологию. Появились работы о Коменском и на украинском, белорусском, грузинском, армянском языках.

Наиболее значительной работой о Коменском, вышедшей в начале 20-го г., была монография П. П. Блонского «Ян Амос Коменский» (1915), в которой были обобщены предшествующие достижения русской комениологии и дана оценка наследия Коменского с позиций передовой педагогической и психологической мысли.

После Великой Октябрьской социалистической революции изучение богатейшего педагогического наследия Коменского в СССР осуществлялось с новых, марксистских научных позиций. «Для работ советского периода, — отмечал в 1957 г. президент Академии педагогических наук РСФСР И. А. Каиров на юбилейной научной сессии, посвященной 300-летию опубликования «Собрания дидактических сочинений» Коменского, — особенностью является не только новый идейный подход к трудам Коменского, но и продолжение лучших традиций по изучению творчества Коменского в прошлом, значительное расширение тематики исследований, большой размах, выражающийся в значительных тиражах его произведений, и внедрение в практику советской школы его дидактических положений»[443].

Первым, кто дал оценку наследию Коменского с марксистских позиций, была H. К. Крупская. Еще накануне Великой Октябрьской социалистической революции Н. К. Крупская писала о Коменском: «У него очень много такого, что ценно для нас с точки зрения социализма... Коменский хотел достигнуть всеобщего мира и счастья... Проповедовал идеи самого широкого демократизма»[444].

В годы Советской власти были изданы основные педагогические труды Коменского, некоторые из них («Предвестник всеобщей мудрости», «Похвала истинному методу» и др.) публиковались на русском языке впервые. В 1939-1941 гг. вышло трехтомное издание «Избранных педагогических произведений» Коменского. В 1941 г. издан «Мир чувственных вещей в картинках», в 1947 г. — «Материнская школа». Все эти издания подготовлены известным советским комениологом А. А. Красновским.

В годы Советской власти труды Коменского впервые вышли на многих языках народов СССР. Работами А. А. Красновского, Е. Н. Медынского, Д. О. Лордкипанидзе, С. А. Фрумова, А. И. Пискунова, И. А. Каирова, Н. К. Гончарова, Н. А. Тумин-Альмединген, Н. А. Константинова, И. В. Чувашева, В. 3. Смирнова, М. Ф. Шабаевой, В. Г. Захарова, Г. Н. Джибладге и других была создана богатейшая советская коменпана. Крупнейшими в советской комениологип работами являются монография А. А. Красновского «Ян Амос Коменский» (1953) и монография Д. О. Лордкипанидзе «Ян Амос Коменский» (Тбилиси, 1969; М., 1970). Философским взглядам Коменского посвящена работа Г. Н. Джибладзе «Философия Коменского» (Тбилиси, 1973, т. 1).

300-летию опубликования «Собрания дидактических сочинений» (Opera didactica omnia) Я. А. Коменского была посвящена состоявшаяся в 1957 г. Научная сессия Академии педагогических наук РСФСР, которая подвела итоги советской комениологип и наметила перспективы дальнейшего изучения наследия Коменского. На сессии были прочитаны доклады А. И. Каирова (вступительное слово), А. И. Пискунова, С. А. Фрумова, М. Ф. Шабаевсй, Д. О. Лордкипанидзе, В. З. Смирнова, Т. Д. Корнейчика, И. В. Чувашева, И. Ф. Свадковского и Б. Г. Ананьева. Материалы сессии изданы отдельным сборником, к которому приложена обширная библиография трудов Коменского и литературы о нем.

Дореволюционные издания произведений Я. А. Коменского

Коменский Я. А. Избр. соч.- Ревель: изд. журн. «Гимназия», 1892-1897.

Ч. I. Открытая дверь языков: Лат. текст с рус. пер., портр. Коменского и введением / Сост. Г. Янчевецкий, 1892-1893. — 113 с., портр. — Прил. к журн. «Гимназия», 1892, № 3, 5, 10; 1893, № 3/5, 6/7, 8/9, 11/12. Ч. II. Великая дидактика / Пер. Н. Регема, 1893. — 342 с. -Прил. к журн. «Гимназия», 1892, № 3, 5, 10; 1893, № 1/2-11/12; 1894, № 3-12; 1895, № 2, 3, 5-7, 9-12. Ч. III. Диогенциник на сцене или об удобном любомудрствовании / Пер. с лат. Г. Янчевецкого, 1893. — 62 с.- Прил. к журн. «Гимназия», 1893, № 3-5, 8-9, 11/12; 1897, № 2.

Коменский Я. А. Избр. пед. соч. / В пер. А. Адольфа, С. Любомудрова. — М., кн. маг. «Нач. школа», 1893-1894. — (Пед. б-ка).

Ч. I. Великая дидактика, с портр. Коменского, очерком его жизни и деятельности и объясн. примеч. — М., 1893. — XXVII. 308 с.; 2-е изд.- М., К. И. Тихомиров, 1902. — XXVI. 308 с.; 3-е изд. — М., К. И. Тихомиров, 1906. — XVI. 308 с.; 4-е изд. — М., 1912. — XXV, 311 с.; Ч. II. Мелкие сочинения, примыкающие к «Великой дидактике»: С введением и объясн. примеч. — М., Т-во А. А. Левенсона, 1894. — VII, 279 с.; 2-е изд. — М., К. И. Тихомиров, 1911. — VII. 279 с.

Содерж.: 1. Материнская школа. 2. Очерки народной школы. 3. Речь о точной номенклатуре вещей. 4. Воскресший Форций, или об изгнании лености из школ. 5. Правила доброй нравственности, собранные для юношества. 6. Законы благоустроенной школы. 7. Пансофическая школа. 8. Выход из схоластического лабиринта.

Коменский Я. А. Великая дидактика. — СПб., 1875. — XIV. 282 с. — Прил. к журн. «Наша нач. школа» на 1875 г.

Коменский Я. А. Великая дидактика. — СПб.: изд. ред. журн. «Семья и школа», 1875-1877. — II, 292 с.

Прил. к журн. «Семья и школа», 1875, № 1-4, 8, 11; 1876, № 1, 6, 7; 1877, №1,4,5 / Первый рус. пер. Богданова под рук. С. И. Миропольского.

Коменский Я. А. Великая дидактика / Пер. с лат. А. Щепинский. — СПб.: 1893. — XIV. 326 с., портр, — Очерк жизни Я. А. Коменского.

Рец.: Ермилов В. Золотые правила. — Вестник воспитания. М., 1894, № 4, с. 240-250.

Коменский Я. А. Великая дидактика: Лат. текст с рус. пер. А. Адольфа, С. Любомирова, с иллюстрир. очерком жизни и деятельности Коменского и указателем имен и вещей. — М.: К. И. Тихомиров, 1896. — XLVII, 596 с., ил.

Коменский Я. А. Из «Великой дидактики». Гл. VI, VII, IX / Пер. под ред. И. А. Шляпкина. — В кн.: Памяти отца современной педагогики Яна Амоса Коменского. СПб., 1893, с. 38-53.

Коменский Я. А. Великая дидактика: (Изложение глав I-ГУ, IX) / Пер. под ред. И.А. Шляпкина. — Рус. нач. учитель. СПб., 1894, № 2, с. 56-73; № 3, с. 109-113.

Коменский Я. А. Великая дидактика. Гл. XXIV (с некоторыми сокр.) / Пер. с лат. — В кн.: О цели образования. Вышний Волочек, 1905, с. 53- 65. — (Религ. — филос. б-ка; Вып. VIII).

То же. — 2-е изд., перераб. и доп. — М., 1913, с. 28-40.

Коменский Я. А. Видимый свет: На лат., рос., нем., итал., франц. языках, представлен с реестром российских слов / Пер. Шадена; Предисл. К. А. Чеботарева. — М.: Моск. ун-т, 1768. — 24, 477, 27 с.

2-е изд. Под заг. «Видимый мир». — М.: тип. Новикова, 1788. — 22. 554 с.

Рец.: Коршунов М. А. О книге Иоанна Амоса Коменского «Видимый свет». — Известия II отд. им. Акад. наук. СПб., 1855, т. IV, вып. 4, с. 199- 206.

Коменский Я. А. Единое есть на потребу: (Unum necessarium): Прил. к труду Ф. Палацкого «Жизнь А. Коменского». — Труды Киевской духовной академии. Киев, 1869, янв. — февр. (одна глава).

Коменский Я. А. Законы благоустроенной школы / Пер. с лат., с предисл. и примеч. П. Ф. Каптерева. — Рус. школа. СПб., 1893, № 9-10, с. 305-342.

Отд. оттиск. — СПб.: тип. И. Н. Скороходова, 1893. — 45 с.

Коменский Я. А. Зрелище вселенныя: На лат., рос. и нем. языках. Изд. для нар. училищ Российской империи / Перераб. Ф. И. Янкович де Мириево. — СПб., 1788. — 8. 142 с., ил.

То же. — 2-е тиснение. — СПб., 1793. — 8. 142 с., ил.

Коменский Я. А. Зрелище вселенныя: На лат., рос. и нем. языках. Изд. для нар. училищ Российской империи. — СПб., 1808. — VIII, 142 с., ил.

Коменский Я. А. Зрелище вселенныя: На франц., рос. и нем. языках / Перераб. Ф. И. Янкович де Мириево. — СПб.: Комис. об училищах, тип. Брайткопфа, 1788. — 8, 142 с., ил.

2-е тиснение. — СПб., 1793, — 8, 142 с., ил.

Коменский Я. А. Лабиринт мира и рай сердца (1623) / С чеш. яз. пер. Ф. В. Ржига. — Н. Новгород: тип. губерн. правления, 1896. — 2, VI, 158 с.

Коменский Я. А. Лабиринт света и рай сердца / Пер. с чеш. Н. П. Степанов. — СПб.: И. А. Сафонов, 1904. — 2, 188 с.

Коменский Я. А. Из «Лабиринта света». Гл. 10. Путешественник обозревает сословие ученых / Пер. с чеш. М. Соколова, — Славянский ежегодник. Киев, 1884, вып. 6, с. 164-174.

Коменский Я. А. Несколько глав из сочинения «Лабиринт мира». — Гимназия. Ревель, 1896, № 2, с. 1-8; № 3-4, с. 9-16.

Коменский Я. А. Материнская школа / Пер. с нем. М. Н. Воскресенской. — СПб.: изд. ред. журн. «Образование», 1892. — II, 64 с.

Пер. по 1-му нем. изд., 1633.

Коменский Я. А. О культуре природных дарований / Пер. с лат. Л. Н. Модзалевского. — СПб.: ред. журн. «Образование», 1893. — 44 с. Речь, произнесенная по поводу преобразования Шарош-Патакской гимназии в Венгрии.

Коменский Я. А. Правила благопристойности для преподавания обучающемуся юношеству / Собрал Н. Бантыш-Каменский; С лат. пер. надзиратель И. У. — СПб.: тип. Крылова, 1792. — 39 с.

Коменский Я. А. Устав материнской школы: с чеш. подлинника (1628) / Пер. Ф. В. Ржпга. — Н. Новгород: тип. губерн. правления, 1893. — XIV, 110 с., портр.

Коменский Я. А. Школа — театр: [Из «Двери языков». Драмат. представление] / Пер. с чеш. и предисл. Л. Модзалевского. — СПб.: тип. П. П. Сойкина, 1895. — 24 с.

То же. — В кн.: Памяти отца современной педагогики Яна Амоса Коменского по поводу 302 годовщины его рождения. СПб., 1895, № 2, с. 41-62.

Советские издания произведений Я. А. Коменского

Коменский Я. А. Избр. пед. соч. — М.: Учпедгиз, 1939-1941. — (Пед. б-ка).

Т. 1. Великая дидактика / Пер. с лат. Д. Н. Королькова; Под ред. и с биогр. очерком и примеч. А. А. Красновского, 1939. — 320 с., пл., портр.

Т. 2. Отдельные произведения / Пер. с лат. В. В. Ивановского, Д. Н. Ко-ролькова, И. С. Терновского; Под ред. с вводными статьями и примеч. А. А. Красновского, 1939, — 288 с.

Т. 3. Мир чувственных вещей в картинках или изображение и наименование всех главнейших предметов в мире и действий в жизни / Пер. с лат. Ю. Н. Дрейзина; Под ред. и со вступ. статьей А. А. Красновского, 1941. — 351 с., ил.

Рец.: Гончаров Н. К. Великий педагог. — Школа взрослых, 1940, № 3, с. 65-68; Гончаров Н. К. Замечательное творение великого славянского педагога.- Сов. педагогика, 1941, № 11-12, с. 91-92; Жевлаков Н. А. — Сов. педагогика, 1942, № 1-2, с. 73-75; Крупнейший педагог. — Сов. педагогика, 1940, № 7, с. 116-118; Чехов Н. В. — Нач. школа, 1941, № 10, с. 38-40; Чувашев И. В. Первая иллюстрированная книга для детей. — Дошкол. воспитание, 1942, № 9, с. 40-42.

Коменский Я. А. Избр. пед. соч. / Под ред., с биогр. очерком и примеч. А. А. Красновского. — М.: Учпедгиз, 1955. — 651 с., ил., портр.

Коменский Я. А. Дидактические принципы: (Отрывки из «Великой дидактики») / Со вступ. статьей А. А. Красновского. — М.: Учпедгиз, 1940. — 91 с., портр. — (Б-ка учителя).

Коменский Я. А. Избранные страницы: Из кн. «Великая дидактика» / Материал подобрал Н. М. Верзилин. — Биология в школе, 1975, № 5, с. 16-19.

Коменский Я. А. Материнская школа / Пер. Д. Н. Королькова; Под ред., с вводной статьей и примеч. А. А. Красновского. — М.: Учпедгиз, 1947. -104 с., ил.

Коменский Я. А. Мир чувственных вещей в картинках, или Изображение и наименование всех важнейших предметов в мире и действий в жизни / Пер. с лат. Ю. Н. Дрейзина; Под ред. и со вступ. статьей А. А. Красновского. — 2-е изд. — М.: Учпедгиз, 1957. — 351 с., ил.

Ян Амос Коменский: Высказывания о пед. мастерстве. К 375-летию со дня рождения. С примеч. ред. — Нар. образование, 1967, № 3, с. 94-95.

Дореволюционная литература о Я. А. Коменском

Алексеев В. Г. Плоды воспитательного обучения в духе Коменского, Песталоцци и Гербарта. (Гольдене Ауэ и Киффгойзер). — Юрьев: К. Маттисен, 1906. — 119 с.

Адольф А. Что такое школа по воззрениям Коменского: Речь, произнес. 9 сент. 1894 г. на годичном акте в моек. 3-й гимназии. — М., 1895. — 15 с.

Бахтин Н. Н. Великий славянский педагог — Ян Коменский. — Пг., 1915. -20 с., портр.

Рец.: Налимов А. — Рус. школа. СПб., 1916, № 5-6, отд. III, с. 19.

Бахтин Н. Н. Новые издания сочинения Я. А. Коменского. — Рус. школа, СПб., 1912, № 9, отд. III, с. 50-52.

Библиогр. обзор книг Коменского. — Рус. школа. СПб., 1894, № 3, отд. II, с. 146-156. — Подпись: К. М.

Блонский П. П. Ян Амос Коменский. — М.: Тихомиров, 1915. — III, 121 с.

Рец.: Нечаев А. — Рус. школа. СПб., 1915, № 9-10. Пед. хроника, с. 128.

Бобров Е. А. А. Коменский в своих малых педагогических трактатах. — Нар. образование Виленского учебного округа. — Вильна, 1915, № 4, с. 181-191; № 5, с. 233-243; № 6, с. 295-301.

Будилович А. С. Дидактика И. А. Коменского в ее отношениях к славянской школе нашего времени.- Славянское обозрение. СПб., 1892, т. 1, март, с. 329-350. — Подпись: А. Б.

Будилович А. С. Еще к юбилею Коменского. — Славянское обозрение. СПб., т. 1, апр., разд. «Летопись». — VII, с. 557-559. — Подпись: А. Б.

Будилович А. С. Иоанн Амос Коменский (1592-1670). — Славянское обозрение. СПб., 1892, т. 1, февр., с. 173-187. — Подпись: А. Б.

Бунаков H. Ф. Всемирный педагог-славянин: К 300-летнему юбилею Я. А. Коменского. — Рус. нач. учитель. СПб., 1892, № 2, с. 53-63.

Васильков H. Амос Коменский — основатель рациональной педагогической гигиены: (Ко дню 300-летнего юбилея). — Вестник воспитания. М., 1892, № 3, с. 1-11.

Вейсман А. Амос Коменский и его дидактика. — Журн. М-ва нар. просвещения. СПб., 1892, ч. 282, авг., отд. 3, с. 33-67.

Великий славянский педагог (Я. А. Коменский). — Западно-рус. нач. школа. Киев, 1915, № 4, с. 16-24.- Подпись: В. Р.

Веригин H. Я. А. Коменский как картограф своей родины. — Пед. еженедельник. Ревель, 1895, № 12, с. 112-113.

Воленс В. П. Амос Коменский о семейном воспитании. — На помощь матерям. СПб., 1894, № 3, с. 97-106.

Воскресенская М. H. Я. А. Коменский: (Биография и краткий обзор его педагогических трудов). — В кн.: Воскресенский В. А. Педагогический календарь на 1891-1892 гг. Год второй. М., 1891, с. 181-206. — Подпись: М. В.

Воскресенская М. H. Ян Амос Коменский: Его жизнь и пед. соч. — Образование. СПб., 1892, кн. 2, с. 99-122; кн. 3, с. 195-214.

Воскресенская М. Н. Я. А. Коменского «Великая дидактика». — В кн.: Воскресенский В. А. Педагогический календарь на 1892-1893 гг. Вып. 3. СПб., 1892, с. 175-196.

Гольцев В. А. Памяти Яна Амоса Коменского (1592-1892). — Рус. мысль. М., 1892, кн. 4, разд. XIV, с. 98-103.

Григорович В. И. И. А. Коменский, славянский педагог-реалист XVII ст.: Публ. чтения 26 нояб. 1870 г. — Одесса: тип. П. Францова, 1871.-21 с.

Грот К. Я. Переписка И. А. Коменского. — Славянское обозрение. СПб., 1892, т. II, май — июнь, с. 205-210.

Грот К. Я. Славянские основы идей и деятельности И. А. Коменского. — Славянское обозрение. СПб., 1892, т. II, май — июнь, с. 105-119.

Долгов И. И. Ян Амос Коменский: (По поводу 300-летия дня его рождения). — Витебск, 1896. — 14 с.

Оттиск из Витебских губ. ведомостей. — № 78, 79, 80 и 81.

Ельницкий К. В. Ян Амос Коменский и его педагогические идеи: Публ. лекция, прочит, в день празднования 300-летнего юбилея Я. А. Коменского. — СПб., 1893.-66 с.

Ермилов В. Е. Реформаторы воспитания: Амос Коменский. Великая книга Локка. — М.: Сытин, 1905. — 28 с.

Заседание общепедагогического отдела Пед. музея 18 апр. 1892 г. [О предложении Л. Н. Модзалевского о составлении специальной комиссии по переводу и изданию главнейших сочинений Коменского]. — Рус. школа. СПб., 1892, № 7-8. Пед. хроника, с. 303-306. — Подпись: В. Г.

Заседание учебно-воспитательного комитета Пед. музея военно-учебных заведений и всех его отделов в память Я. А. Коменского 14 марта 1896. — Рус. школа. СПб., 1896, № 4. Пед. хроника, с. 268-270. — Подпись: Т-в Н.

Каптерев П. Ф. Материнская школа по Амосу Коменскому. — Образование. СПб., 1892, кн. 4, с. 291-307.

Карцев Н. Великие педагоги после Коменского: О памяти Коменского и развитии его идей. — Рус. нач. учитель. СПб., 1894, № 5, с. 224-234.

Квик Р. Реформаторы воспитания / Пер. с англ. 3. Перцовой. — М.: тип. М. Г. Волчанинова, 1893.

Гл. X. Ян Амос Коменский, с. 79-96.

Отд. оттиск из журн. «Вестник воспитания». — М., 1893.

Амос Коменский. Основатель новой педагогии: Пер. с нем. — СПб.: тип. и лит. В. Оболенского,, 1874. — 56 с. — Прил. к журн. «Школьная жизнь».

Амос Коменский и его «Didactica magna» (Великая дидактика). — Учитель. СПб., 1869, № 7, с. 214-222; № 8, с. 245-255; № 9-10, с. 286-299.

Я. А. Коменский и его педагогические труды: Ко дню 300-летия со дня рождения знаменитого педагога-славянина Я. А. Коменского. — Странник. СПб., 1892, кн. 3, с. 554-570.

Ян Амос Коменский. — Рус. школа. СПб., 1892, № 3, отд. I, с. 8-23.

Кочубинский А. А. Ян Амос Коменский в исторических судьбах своего народа: Речь, произнес, в торжеств, собрании ист. — филол. о-ва при Новороссийском ун-те 16 марта 1892. — Одесса, 1893, — с. 1-25. — Оттиск из Записок Новороссийского университета.

Крыжановский М. Об отношении чехов к Коменскому: (По поводу 304-й годовщины дня рождения Коменского). — Рус. школа. СПб., 1896, отд. 1, № 7-8, с. 74-86.

Куликов Н. Коменский, педагог XVII в.: (По Люцу и Витштоку). — Журн. м-ва нар. просвещения. СПб., 1870, ч. 151, № 10, отд. 3, с. 189-195.

Леве Е. А. [О периодическом издании Общества Коменского в Берлине, выпущенном в Лейпциге в 1892 г.]. — Журн. м-ва нар. просвещения. СПб., 1893, ч. 285, февр. отд. Критика и библиогр., с. 482-485.

Марков Н. Педагог нового христианского мира славянин Амос Коменский.- Чернигов: тип. губ. правления, 1885. — 100 [III] с.

Извл. из № 14-16 Черниговских епарх. известий 1885 г.

Мижуев П. Г. Ян Амос Коменский: (великий славянский педагог). — СПб.: тип. М, М. Ледерле, 1896. — 60 с., портр. — (Нашему юношеству рассказы о хороших людях, № 16).

Мижуев П. Г. Педагогические «мечты» Я. А. Коменского в XVII веке и педагогическая деятельность в Европе и Америке накануне XX века. — Рус. школа. СПб., 1895; № 1, отд. 1, с. 77-91; № 2, отд. 1, с. 53-67.

Миропольский С. И. Ян Амос Коменский и его значение в педагогии. — Журн. м-ва нар. просвещения. СПб., 1871, ч. 155, май, отд. 3, с. 1-22; ч. 155, июнь, отд. 3, с. 97-135, ч. 156, июль, отд. 3, с. 1-66.

Миропольский С. И. Народная школа по идеям Коменского. — Семья и школа. СПб., кн. II, ч. 2; Наша нач. школа, 1873, № 2, с. 102-146; № 4-5, с. 270-333; № 6, с. 29-104.

Модзалевский Л. Н. Амос Коменский, основатель новой педагогики: (По поводу 300-летия со дня его рождения). — СПб.: тип. Н. Г. Мартынова, 1892. — 22 с., портр.

Модзалевский Л. Н. Письмо в редакцию: [О сочинениях Коменского, переведенных и переводимых на рус. язык]. — Рус. школа. СПб., 1893, № 2. Пед. хроника, с. 245.

Налимов А. Первоучители современной педагогии: [Коменский, Руссо, Песталоцци]. — СПб.: тип. М. О. Вольфа [б. г.]. — 13 с.

Образцов А. Г. Просветительные заветы Я. А. Коменского и их современное значение. — СПб.: типолит. В. Местника, 1896. — 96 с.

Палацкий Ф. Жизнь Иоанна Амоса Коменского / Пер. с чеш. Н. Задерацкого, — Труды Киевской духовной академии. Киев, 1896, янв., с. 98-119; февр., с. 211-234.

Памяти отца современной педагогии Яна Амоса Коменского: По поводу 301 годовщины его рождения. [Сб. 1]. — СПб.: Пед. музей военно-учебных заведений, 1893. — 67 с., портр.

Содерж.: Введение. Поповский М. Ю. Отчет о деятельности Отдела Ко-менского за первый год его существования. Леве Е. А. Очерк деятельности международного Общества Коменского. Вейсман А. Д. О сочинении Коменского «Путь к свету». Шляпкин И. А. Отрывки из соч. Коменского «Великая дидактика». Модзалевский Л. Н. Сообщение: стихотворение Лейбница, посвященное памяти Коменского. Холодняк М. А. О сочинении Коменского. «Всяк своего счастья кузнец».

Рец.: Я. М. — Рус. школа. СПб., 1894, № 2, отд. II, с. 214-217.

Памяти отца современной педагогии Яна Амоса Коменского: По поводу 302-й годовщины его рождения. Сб. № 2. — СПб., Н. Г. Мартынов, 1895. — 119 с., пл.

Содерж.: Введение. Поповский М. Ю. Отчет отдела за 2-й год деятельности. Мижуев П. Г. Педагогические идеалы Я. А. Коменского. Карцов Н. С. Великие педагоги после Коменского. Арене. Амос Коменский: Стих, в пер. Л. Н. Модзалевского. Коменский. Школа-театр в пер. Л. Н. Модзалевского. Вейсман А. Д. О новейшей методике изучения языков Коменского. Ржига Ф. В. Сообщение. Холодняк М. А. О некоторых предшественниках и источниках Коменского.

Педагогические мечтания: Я. А. Коменский и Великая его дидактика. — Вестник воспитания. М., 1890, № 5, с. 1-11, № 6, с. 18-22; № 7, с. 33-40. — Подпись: В. Н. Д.

Понырко П. Е. Ян Амос Коменский: (По Научному словнику Ригера). — Филол. записки. Воронеж, 1869, вып. 4, разд. «Славянский вестник», с. 1-8.

Попруженко М. Ян Амос Коменский, педагог XVII века: (Реферат, чит. в ист. — филол. о-ве, 6 марта 1892 г.). — Одесса, 1892. — 8 с.

Празднование 300-летней годовщины дня рождения великого педагога Я. А. Коменского в Тифлисской 2-й гимназии. — Тифлис, 1892. — 35 с., портр.

Рец.: К. М. — Рус. школа. СПб., 1893, № 7-8, отд. II, с. 259, 264-265.

Проект Положения о состоящем при Педагогическом музее Отделе Коменского. — Рус. школа. СПб., 1893, № 1. Пед. хроника, с. 249-251.

Ржига Ф. В. Очерк жизни и деятельности Иоанна Амоса Коменского в 300-летнюю годовщину рождения славянского педагога XVII века — Н. Новгород, 1892, — 64 с.

Рожков А. Взгляды Локка и Коменского на дисциплину. — Для нар. учителя. М., 1913, № 10, с. 14-19.

Рубакин П. А. Ян Амос Коменский, страдалец за веру.- В кн.: Рубакин Н. А. Люди мысли и труда. М., 1910 [обл. 1911], с. 186-209.

Рец.: Я. — Рус. школа. СПб., 1911, № 2. Пед. хроника, с. 102.

Семенов Д. Д. Ян Амос Коменский: (По поводу 300-летия со дня рождения). — Мир божий. СПб., 1892, № 2, разд. 2, с. 57-77.

Семенов Д. Д. Мастерская гуманности по идее Яна Амоса Коменского: (По поводу 300-летия со дня рождения великого педагога). — Вестник воспитания. М., 1892, № 3, с. 12-19.

Сент-Илер К. К. Ян Амос Коменский: Речь, произнес, в СПб. учит, ин-те 15 марта 1892 г. — Пед. листок. СПб., 1892, янв. — июнь, с. 3-13,

Словинский А. И. Основные принципы «Великой дидактики» Яна Амоса Коменского. — Тифлис, 1892. — 17 с., портр.

Перепеч. из циркуляра по управлению Кавказским учебным округом за 1892 г. № 9.

Смирнов А. В. Христианский педагог Я. А. Коменский. — Православный собеседник. Казань, 1892, кн. 3-4, с. 286-329; кн. 5, с. 123-135.

Отд. оттиск. — Казань, 1892. — 120 с.

Соединенное заседание учебно-воспитательного комитета и всех его отделов по случаю 303-й годовщины дня рождения Я. А. Коменского 19 марта 1895 года. — Рус. школа. СПб., 1895, № 5-6. Пед. хроника, с. 385-387.

Средняя школа Коменского и наши гимназии. — Славянское обозрение. СПб., 1892, т. 1, март, с. 351-358. — Подпись: А. Д.

Столпянский Н. Предметные уроки: [Об «Orbis Pictus» Коменского] — Школьная жизнь. СПб., 1874, № 24, с. 521-530.

Тренюхина В. М., Кайданова О. В. В помощь голодающим: Иоанн Амос Коменский: Речи, прочит, на заседании Тифлис, о-ва взаимного вспоможения учительниц и воспитательниц, посвящ. памяти И. А. Коменского по случаю трехсотлетнего юбилея со дня его рождения. — Тифлис, 1892. — 28 с.

Содерж.: Тренюхина В. М. Жизнь, деятельность и личность Иоанна Амоса Коменского. Кайданова О. В. Основные идеи Иоанна Амоса Коменского.

Рец.: К. М. — Рус. школа. СПб., 1892. № 7-8, отд. 11, с. 247-249.

Трехсотлетний юбилей Я. А. Коменского и предполагаемое чествование имени его в Германии. — Рус. школа. СПб., 1892, отд. I, № 2, с. 86-90. — Подпись: К. М.

300-летний юбилей отца народной школы Амоса Коменского в С.-Петербурге. 1592-1892: Собр. речей гг. Каптерева, Миропольского, Модзалевского и Сент-Илера. — СПб.: Н. Г. Мартынов, 1893. — 66,3 с., с. портр.

Содерж.: Предисловие. Модзалевский Л. Н. Жизнь и характер Коменского. Каптерев П. Ф. Материнская школа по Амосу Коменскому. Миропольский С. И. Значение Коменского в истории педагогии, его воспитательные идеалы, принципы обучения и организация учебно-воспитательного дела в школах. Сент-Илер К. К. Значение Коменского в истории воспитания и обучения. Гимн Коменскому — слова В. С. Карцева, муз. В. И. Главача.

Рец.: К. М — Рус. школа. СПб., 1893, № 7-8, отд. II, с. 259-265.

Фесенко И. И. Иван Амос Коменский — великий славянский педагог. — Харьков, 1892. — 24 с. — Перед загл.: Ф.

Фесенко И. И. Идеи Яна Амоса Коменского и закон эволюции.- Рус. школа. СПб., 1903, № 7-8, отд. 1, с. 179-190, № 9, отд. I, с. 119-142.

Флоринский Г. Ян Амос Коменский — друг человечества: Публ. лекция. — Киев, 1892. — 28 с. — (Университетские известия. Киев, 1892, № 3).

Холодняк М. А. Несколько заметок об изданиях сочинений Яна Амоса Коменского, хранящихся в Виленской публичной библиотеке. — Журн. м-ва нар. просвещения. СПб., 1895, ч. 298, март, отд. I, с. 222-226.

Холодняк М. А. Развитие женского образования до Я. А. Коменского и заслуги его в этом деле. — Рус. школа. СПб., 1897, № 5-6, отд. I, с. 70-85.

Шестаков П. Д. Иоанн Амос Коменский, педагог 17 века. — Воспитание. М., 1862, т. XI, № 1, с. 12-30; № 4, с. 176-192; № 5, с. 225-239.

Шляпкин И. А. Философское мировоззрение И. А. Коменского: (Речь к воспитанникам, произнес, в торжеств, собрании учит, ин-та 15 марта 1892 г.) — Рус. нач. учитель. СПб., 1892, № 5, с. 181-188.

Янчевецкий Г. Я. А. Коменский (1592-1892). — Гимназия. Ревель, 1892, № 3, с. 3-14.

Яреш Ф. Л. Коменский как реформатор в преподавании латинского языка. — Гимназия. Ревель, 1894, кн. 8, с. 425-446.

Яреш Ф. Л., Степович А. И. Ян Амос Коменский (1592-1670): Чтения в торжеств, собрании Киевского славян, благотворит, о-ва, сост. 15 марта 1892 г. — Киев, 1892. — 65 с.

Содерж.: Яреш Ф. Л. Ян Амос Коменский, последний епископ чешских братьев. Степович А. И. Ян Амос Коменский, славянский педагог и мыслитель.

Отдел Коменского Пед. музея военно-учебных заведений (1890-1900)

(Краткие сообщения и изложения докладов)

Педагогический музей военно-учебных заведений. 1864-1914: Ист. очерк / Под ред. Я. Л. Барского. — СПб.: М. М. Стасюлевич, 1914.

Краткая история отдела, посвященного изучению Я. А. Коменского с 1891 г., с. 126-127.

Пед. музей военно-учебных заведений. 1864-1914: Указатель докладов и сообщений. — Пг., 1915. Раздел XVI. Доклады, связанные с именем Яна Амоса Коменского, с. 131-133.

Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1890-1891 и 1891-1892 гг. — СПб.: М. М. Стасюлевич, 1893.

Из содерж.: Торжественное заседание учебно-воспитательного комитета, посвященное 300-летию со дня рождения Я. А. Коменского, с. 56-171. Модзалевский Л. Н. Очерк жизни и заслуг Я. А. Коменского, с. 57-70. Капте- рев П. Ф. Материнская школа по Амосу Коменскому, с. 70-76. Миропольский С. И. Значение Коменского в истории педагогики, воспитательные идеалы, принципы обучения, организация учебно-воспитательного дела в школах, с. 76-88.

В отделе иностр. языков: Леве Е. А. Ян Амос Коменский и взгляды его на преподавание языков, с. 116-171.

Отдел Коменского. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1893-1894 гг. СПб., 1895, с. 119-127.

Из содерж.: Воскресенский В. А. Программа сборника главнейших сочинений Коменского, с. 120-122. Холодняк М. А. О сочинении Коменского: Faber fortunae. Об источниках, которыми пользовался Коменский при составлении своих сочинений «Janua linquarum» и «Orbis pictus», с. 122-123. Шванебах. «Великая дидактика» в переводе Любомудрова и Адольфа, изд. Тихомирова, с. 123. Мижуев П. Г. О взглядах на деятельность Коменского английского профессора Jaurie и американского профессора Hanus'a, с. 123. Крыжановский М. С. Об отношении чехов к Коменскому, с. 123-124. Вейсман А. Д. «Methodus linquarum novissima» Коменского, с. 124. Модзалевский Л. Н. О «Schola ludus» А. Коменского, с. 124. Пиотровский И. П. О «Panegersis» А. Коменского, с. 124. Мижуев П. Г. Педагогические идеалы Коменского и современная действительность, с. 126. Карцев Н. С. О великих педагогах после Коменского, с. 126-127.

Отдел Коменского. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1894-1895 гг. СПб., 1897, с. 110-132.

Из содерж.: Холодняк М. А. О сочинениях Коменского в Виленской публичной библиотеке, с. 110-111. Лященко А. И. О задачах и деятельности общества «Comenium» в Праге. Коменский и Достоевский по чешским источникам, с. 111-113. Образцов А. Г. Об изучении преподавания языков по «Великой дидактике» Коменского, с. 113-114. Квачала И. И. Новейшие мои исследования и открытия о жизни и деятельности Я. А. Коменского, с. 114-117. Карцев Н. С. Драматические сцены из жизни Я. А. Коменского, с. 117-120. Модзалевский Л. Н. Пятая драма из «Schola ludus» Коменского, с. 120-124. Вознесенский П. М. Очерк философских воззрений Коменского, с. 128-130.

Отдел Коменского: Деятельность за 1895-1896 гг. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1895-1896 гг. СПб., 1897, с. 80-93.

Из содерж.: Тупиков Н. М. Коменский и Декарт, с. 80-81. Ястребов Н. В. Петр Хельчицкий, с. 81-83. Мижуев П. Г. Общедоступное жизнеописание Я. А. Коменского, с. 83-84. Образцов А. Г. Взгляд Коменского на значение и положение учителя, с. 84. Карцев Н. С. О пансофической системе Коменского, с. 84-87. Протейкинский В. П. О духе п целях пансофической школы Коменского, с. 87. Петров А. Л. «Лабиринт света» Коменского в отрывках, с. 90. Холодняк М. А. Женское образование до Коменского, с. 90-93.

Отдел Коменского. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1896-1897 гг. СПб., 1898, с. 87-119.

Из содерж.: Лютер Ф. А. О переводе посмертного сочинения Я. А. Коменского «Specilegium Didacticum», с. 90. Пиотровский И. П. О сочинении Коменского «Panegersis», с. 90-91. Вейсман А. Д. О статье Бегемана в «Monatsch. d. Comenius», с. 91-93. Вейсман А. Д. Речь, посвященная Коменскому в торжественном заседании учебно-воспитательного комитета в память 305-й годовщины со дня рождения Коменского, 23 марта 1897 г., с. 94-106. Образцов А. Г. Благочестие как основа воспитательного учения Я. А. Коменского (речь 23 марта 1897 г.), с. 106-112. Тупиков Н. М. Л. Н. Модзалевский и отдел Коменского, с. 113-119.

Отдел Коменского. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений 1897-1898 гг. СПб., 1899, с. 187-220.

Из содерж.: Квачала. «История судеб «Великой дидактики» при жизни Коменского, с. 187-188. Петров А. Л. Рецензия на перевод Ржиги «Лабиринт света» Коменского, с. 188. Степанов Н. Н. О некоторых главах «Лабиринта света» Коменского в переводе докладчика, с. 188. Квачала. А. Коменский и Ж. Ж. Руссо — ревнители просвещения и воспитания, с. 189- 190. Лавров С. В. Ян Амос Коменский и педагоги Екатерининской эпохи, с. 193-206. Нечаев А. П. Философские основы педагогики Яна Амоса Коменского, с. 206-212. Карцев Н. С. Отзывы о Коменском выдающихся людей Европы, с. 212-220.

Отдел Коменского. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1898-1899 гг. СПб., 1900, с. 69-109.

Из содерж.: Лавров В. С. О Квинтилиане и Коменском, с. 70-71. Ко- лубовский Н. С. О подготовке педагога в связи со взглядами Коменского, с. 75-85. Образцов А. Г. Заветы Коменского в «Новой школе», с. 86-92.

Отдел Коменского. — В кн.: Краткий обзор деятельности Пед. музея военно-учебных заведений за 1899-1900 гг. СПб., 1901, вып. II, с. 194- 200. Из содерж.: Леве Е. А. Учебные планы реформенных школ в Германии, преимущественно франкфуртских, в сравнении со взглядами Коменского, с. 194-195. Фесенко И. О. Я. А. Коменский и основа педагогики как науки, с. 198-199.

Советская литература о Я. А. Коменском

Аккерман С. И. Дидактические правила Яна Амоса Коменского. — Учен, зап. Владимирского пед. ин-та, 1958, вып. 4, с. 301-313.

Альт Р. Прогрессивный характер педагогики Коменского / Пер. с нем. и примеч. А. И. Пискунова. — М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1959. — 150 с., ил.

Ананьев Б, Г. Вопросы психологии обучения и воспитания в трудах Яна Амоса Коменского. — Сов. педагогика, 1971, № 2, с. 48-54.

Константинов Н. А., Пискунов А. И. Исследование о великом славянском педагоге. Робетр Альт. Прогрессивный характер педагогики Коменского. Берлин, 1954. — Сов. цедагогика, 1956, № 8, с. 87-95.

Андронов И. К. Ян Амос Коменский (1592-1670) и его время: К 300- летию со дня смерти. — Математика в школе, 1970, № 6, с. 79-82.

Аранский В. С. Ян Амос Коменский: [К 300-летию со дня смерти]. — Сред. спец. образование, 1970, № 11, с. 48-52.

Баланюк Г. Н. Я. А. Коменский — основоположник принципа прочности (основательности) в обучении. — В кн.: Валанюк Г. Н. Выдающиеся педагоги о прочном усвоении знаний. Тула, 1973, с. 3-17.

Брамбора И. Последний период литературной деятельности Яна Амоса Коменского. — Сов. педагогика, 1964, № 7, с. 97-105.

Буяновский Д. С. Вопросы школьной гигиены в произведениях Яна Амоса Коменского (1592-1670): К 300-летию выхода в свет трудов. — Гигиена и санитария, 1957, № 5, с. 56-58.

Верзилин Н. М. Заметки методиста при чтении «Великой дидактики» Яна Амоса Коменского. — Нач. школа, 1939, № 1, с. 7-9.

Вичаз И. Юбилей Яна Амоса Коменского в Чехословакии. — Славяне, 1957, № 1, с. 57.

Волков Г. Н. Я. А. Коменский и И. Я. Яковлев: (Опыт сравнительно- педагогического анализа). — Учен. зап. НИИ языка, литературы, истории и экономики при Совете Министров Чувашской АССР. Чебоксары, 1962, вып. 21, с. 128-141.

Высказывания выдающихся педагогов об основательности и прочности обучения: Коменский Ян Амос / Сост. А. В. Смирнова. — Нач. школа, 1945, № 2-3, с. 10-11.

Гаек П. Чествование в Чехословакии памяти Яна Амоса Коменского. — Нар. образование, 1957, № 6, с. 103-104.

Голантп Е. Выдающийся чешский педагог-гуманист Ян Амос Коменский (1592-1670). — Семья и школа, 1957, № 7, с. И.

Гончаров Н. К. Великий гуманист. — Сов. педагогика, 1967, № 12, с. 75-80.

Гончаров Н. К. Международная конференция, посвященная деятельности Яна Амоса Коменского (Прага, сент. 1957 г.). — Сов. педагогика, 1957, № 12, с. 9-22.

Гончаров Н. К. Наглядность как дидактический принцип: [Коменский]. — Сов. педагогика, 1967, № 5-6, с. 53-55.

Гончаров Н. К. Трехсотлетие «Великой дидактики».- Сов. женщина, 1957, № 4, с. 41.

Гончаров Н. К. Ян Амос Коменский и современность: [К 300-летию со дня смерти]. — Сов. педагогика, 1970, № 9, с. 116-126.

Гриценко М. На родине Коменского. — Нар. образование, 1975, № 3, с. 92.

Джибладзе Г. Н. Философия Коменского. — Тбилиси: Ун-т, 1973. — 252 с.

Джибладзе Г. Н. Ян Амос Коменский и высшая школа: [К 300-летию со дня смерти]. — Вестн. высш. школы, 1970, № И, с. 83-86.

Дзюбинский С. Н. Новая книга о Яне Амосе Коменском: Чапек Э. Ян Амос Коменский. Прага, «Orbis», 1941. — Сов. педагогика, 1946, № 9, с. 108-111.

Жильцов М. О дидактических принципах Я. А. Коменского. — Нач. школа, 1937, № 1, с. 44-52.

Захаров В. Г. Коменский как основатель школы родного языка. — Калинин, 1940. — 67 с., ил. — (Учен. зап. Калининского пед. ин-та, т. IX, вып. 4).

Зенов М. Памяти великого чешского педагога Яна Амоса Коменского: [К 300-летию со дня смерти]. — Сов. педагогика, 1971, № 1, с. 155-156.

Из высказываний классиков педагогики о внимании и интересе в обучении: Ян Амос Коменский / Сост. В. А. Хрусталева. — Нач. школа, 1939, № 9, с. 24-25.

Из высказываний классиков педагогики о наглядности: Ян Амос Коменский / Сост. В. А. Хрусталева. — Нач. школа, 1940, № 1, с. 4-5.

Из высказываний классиков педагогики об активности учащихся: Ян Амос Коменский. — Нач. школа, 1941, № 5, с. 10-11.

Казанцев И. Ян Амос Коменский. — Сов. Союз, 1957, № 4, с. 22.

Каиров И. А. Великий педагог Ян Амос Коменский: Сокр. докл. на торжеств, вечере, посвящ. Я. А. Коменскому 12 апр. 1957 г. — Сов. педагогика, 1957, № 6, с. 11-18.

Константинов Н. А. Великий славянский педагог. — К 300-летию выхода в свет «Великой дидактики». — Культура и жизнь, 1957, № 4, с. 59-61.

Красновский А. А. Материнская школа Я. А. Коменского. — Дошкол. воспитание, 1947, № 4, с. 39-46.

Красновский А. А. Ян Амос Коменский. — М.: Учпедгиз, 1953. — 324 с., ил., портр.

Рец.: Фрумов С. А. Книга о великом славянском педагоге. — Сов. педагогика, 1954, № 7, с. 134-145.

Крупская Н. К. Амос Коменский (1592-1670): Текст записи из подгот. материалов к книге «Народное образование и демократия» / С предисл. Н. А. Константинова «Н. К. Крупская о великом чешском педагоге». — Доклады Акад. пед. наук РСФСР, 1957, № 4, с. 41.

То же. — Нар. образование, 1957, № 5, с. 105.

Кулагин П. Г. Развитие идеи межпредметных связей в «Великой дидактике» Я. А. Коменского. — В кн.: Межпредметные связи в процессе обучения. Рязань, 1976, с. 61-67.

Курдыбаха Л. Эволюция «Великой дидактики» Яна Амоса Коменского. — Сов. педагогика, 1957, № 12, с. 84-92.

Липник В. Н. Проблема интереса в педагогическом учении Коменского. — В кн.: Формирование познавательных интересов учащихся. Ярославль, 1973, с. 28-31.

Лордкипанидзе Д. О. Великий чешский педагог Ян Амос Коменский. — М.: Знание, 1957. — 31 с., портр.

Лордкипанидзе Д. О. Дидактика Яна Амоса Коменского / Под ред. и с предисл. Е. Н. Медынского. — Тбилиси, 1941. — 124 с.

2-е испр. изд. — М.: Учпедгиз, 1949. — 128 с.

Лордкипанидзе Д. О. Значение «Общего совета об исправлении дел человеческих» Коменского для социалистической педагогики. — Сов. педагогика, 1967, № 12, с. 87-93.

Лордкипанидзе Д. О. Международная конференция в Праге [посвященная изучению жизни и деятельности Яна Амоса Коменского, сент. 1957 г.]. — Нар. образование, 1958, № 1, с. 106-107.

Лордкипанидзе Д. О. Прогрессивно-демократическая направленность мировоззрения Я. А. Коменского. — Тбилиси, 1970. — 11 с. — [На правах рукописи].

Лордкипанидзе Д. О. Ян Амос Коменский: [К 365-летию со дня рождения]. — Наука и жизнь, 1957, № 4, с. 57-58.

Мазуркевич А. Р. Ян Амос Коменский и прогрессивные педагоги Украины, — Сов. педагогика, 1970, № 11, с. 104-111.

Материалы научной сессии АПН РСФСР, посвященной 300-летию опубликования собрания дидактических трудов Яна Амоса Коменского. (13- 14 дек. 1957 г.) / Под ред. И. В. Чувашева, А. И. Пискунова. — М.: Изд-во Акад. пед. наук РСФСР, 1959. — 248 с.

Содерж.: Каиров И. А. Вступительное слово. Пискунов А. И. Жизнь и деятельность великого славянского педагога Яна Амоса Коменского (1592- 1670). Фрумов С. А. Демократические идеи Яна Амоса Коменского и его система народного образования. Шабаева М. Ф. Идея природосообразности в педагогической системе Яна Амоса Коменского. Лордкипанидзе Д. О. Дидактические идеи Яна Амоса Коменского. Смирнов В. 3. Ян Амос Коменский о воспитании детей. Корнейчик Т. Д. Ян Амос Коменский об учителе. Чувашев И. В. Вопросы дошкольного воспитания в трудах Яна Амоса Коменского. Свадковский И. Ф. Дидактика Яна Амоса Коменского и современная педагогическая наука. Ананьев Б. Г. Вопросы психологии в трудах Яна Амоса Коменского. Лордкипанидзе Д. О., Зиневич Н. А. Библиография трудов Я. А. Коменского и работ о нем, изданных в дореволюционной России и СССР.

Медынский Е. Н. Великий педагог: (К 285-летию со дня смерти Я. А. Коменского). — Славяне, 1955, № 11, с. 55-57.

Медынский Е. Н. Великий педагог Ян Амос Коменский. — Нач. школа, 1942, № 3-4, с. 28-34.

Медынский Е. Н. Великий славянский педагог. — Вожатый, 1942, № 7, с. 17-19.

Медынский Е. Н. Педагогика Я. А. Коменского — вклад славянской культуры в мировую: (К 350-летию со дня рождения). — Сов. педагогика, 1942, № 3-4, с. 94-98.

Международная конференция по работе Яна Амоса Коменского «Общий совет об исправлении человеческих дел». — Сов. педагогика, 1967, № 12, с. 73-74.

Мирский Л. М. Физическое воспитание в педагогической системе Яна Амоса Коменского: (К 370-летию со дня рождения великого чеш. педагога). — Физ. культура в школе, 1962, № 3, с. 8-14.

Науменко Ф. И. Ян Амос Коменский и педагогика братских школ Украины. — В кн.: А. С. Макаренко. Львов, 1971, кн. 8, с. 19-26.

Научная сессия Академии [посвященная юбилею Яна Амоса Коменского. АПН РСФСР, Москва, дек. 1957: Обзор работы]. — Сов. педагогика, 1958, № 2, с. 153-154.

Ниорадзе Г. Юбилейная научная сессия в Грузии, посвященная Я. А. Коменскому. Тбилиси, дек. 1958 г. — Сов. педагогика, 1959, № 3, с. 157-159.

Невзорова А. Ф. Классики педагогики о дисциплине: Ян Амос Коменский. — Сов. педагогика, 1940, № 4-5, с. 134-135.

[О рукописях «Orbis pictus» в начале XVIII в.]. — В кн.: Исторический очерк и обзор фондов рукописного отдела библиотеки Акад. наук СССР. Л., 1956, с. 328-350.

Памяти Яна Амоса Коменского: [Междунар. конф., посвящ. 365-летию со дня рождения чешского педагога в Чехословакии]. — Сов. педагогика, 1957, № 1, с. 121-122.

Педагоги прошлого об индивидуальном подходе к детям: Высказывания Я. Коменского. — Сред, школа, 1935, № 4, с. 33-35.

Пенчко Н. А. К 200-летию первого русского издания «Мира в картинках» Яна Амоса Коменского. — Доклады Акад. пед. наук РСФСР, 1957, № 3, с. 29-31.

Пискунов А. И. Великий педагог Ян Амос Коменский: К 375-летию со дня рождения. — Школа и производство, 1967, № 4, с. 67-69.

Пискунов А. И. Гуманизм и пансофия — фундаментальные идеи педагогической теории Яна Амоса Коменского. — Сов. педагогика, 1971, № 2, с. 54-60.

Пискунов А. И. Пансофические идеи Я. А. Коменского и отношение к ним прогрессивных русских педагогов конца XIX — начала XX в. — Сов. педагогика, 1967, № 12, с. 80-86.

Пискунов А. И. Ян Амос Коменский. — Нар. образование, 1957, № 4, с. 99-104.

Плеханов А. Ян Амос Коменский о воспитании потребности в знаниях: к 300-летию со дня смерти]. — Нар. образование, 1970, № 11, с. 109-112.

Попелова И. Ян Амос Коменский. — В защиту мира, 1957, март, № 70, с. 36-41.

Поуп Д. Д. Современное значение проектов Коменского об исправлении вещей в «Панортозии». — Сов. педагогика, 1967, № 12, с. 96-100.

Прангишвили А. С. Ян Амос Коменский и методологические вопросы психологии.- Тбилиси, 1971.-8 с. Отд. оттиск.

Раушенбах В. Коменский как методист в области преподавания иностранных языков. (1592-1670). — В кн.: Иностранный язык в школе. М., 1946, вып. 3, с. 46-56.

Савинец В. К. Демократизм педагогических идей Яна Амоса Коменского. — В кн.: А. С. Макаренко. Львов, 1971, кн. 8, с. 14-18.

Смирнов А. А. Ян Амос Коменский и проблемы психологии. — Вопросы психологии, 1970, № 6, с. 17-33.

Смирнов В. З. Я. А. Коменский о наглядности в обучении. — Учен, зап. Куйбышевского пед. и учит, ин-та, 1940, вып. 4. Кафедра педагогики, с. 145-161.

Соколов Н. А. Вопрос об отношении между воспитанием и развитием детей в истории педагогической науки. Я. А. Коменский. — Сов. педагогика, 1938, № 11, с. 100-102.

Стейская В. Ян Амос Коменский и книга для детей. — В кн.: Детская литература. М., 1972, с. 284-293.

Струминский В. Я. Гениальный провозвестник педагогической науки в XVII в. славянский педагог Я. А. Коменский. (1592-1670). — Сов. педагогика, 1957, № 7, с. 63-79.

Сухорский С. В. Ян Амос Коменский и современная советская дидактика. — В кн.: А. С. Макаренко. Львов, 1971, кн. 8, с. 5-13.

Тумим-Альмединген Н. А. Вопросы дошкольного воспитания в педагогической системе Я. А. Коменского. — Дошкол. воспитание, 1939, № 10, с. 18-30.

Фролова О. А. Ян Амос Коменский — великий чешский педагог и мыслитель о дошкольном воспитании, — Дошкол. воспитание, 1957, № 7, с. 6-15.

Фрумов С. А. Великий учитель учителей: К созыву Междунар. конф., посвящ. памяти Я. А. Коменского. — Нач. школа, 1957, № 9, с. 8-14.

Фрумов С. А. Великое наследие: (К 285-летию со дня смерти Я. А. Коменского). — Сов. педагогика, 1955, № 12, с. 58-73.

Ципро М. Развитие Коменским принципов гуманистического воспитания. — Сов. педагогика, 1971, № 2, с. 60-64.

Чернобаев В. Г. Неизвестная рукопись произведений Яна Амоса Коменского в Ленинградской публичной библиотеке. — Учен. зап. Ленингр. пед. ин-та им. А. И. Герцена и ГИНП, 1936, т. 2, фак. яз. и лит., вып. 1, с. 381-388.

Чехов Н. В. «Зрелище вселенныя»: 280 лет замечательной книги. — Дет. литература, 1939, № 1, с. 80-81.

Чувашев И. В. Классики педагогики о значении игр и игрушек в воспитании детей: Высказывания Я. А. Коменского (1592-1670). — Игрушка, 1939, № 8-9, с. 20-21.

Чувашев И. В. Русские педагоги о Я. А. Коменском. — Сов. педагогика, 1957, № 6, с. 67-80.

Чума А. А. Учебные книги Яна Амоса Коменского в московских «разноязычных» школах начала XVIII века. — Сов. педагогика, 1960, № 12, с. 112-117.

Шабаева М. Ф., Зиновьев С. И. Великий гуманист и педагог: К 375- летию со дня рождения Яна Амоса Коменского. — Вестн. высш. школы, 1967, № 3, с. 49-52.

Шагинян М. Отец народной школы Ян Амос Коменский: (К 365-летию со дня рождения). — Нар. образование, 1957, № 9, с. 75-83.

Шагинян М. Отец современной педагогики: [Фрагменты из книги «Чехословацкие письма». К 300-летию со дня смерти Яна Амоса Коменского]. — Семья и школа, 1970, № 11, с. 20-23.

Шаронова Т. Г. Проблема дисциплины в педагогической системе Я. А. Коменского. — В кн.: Вопросы истории школы и педагогики. Минск, 1972 с. 198-208.

Швецов А. В. Жизнь и педагогическое творчество Яна Амоса Коменского. — Нар. учитель. Хабаровск, 1940, № 3-4, с. 21-39.

Ян Амос Коменский (1592-1670). — Сред, школа, 1936, № 3, с. 67-68.

Ян Амос Коменский и современность: Тезисы докладов науч. конф. / Под общ. ред. Г. Н. Волкова. — Чебоксары: Кн. изд-во, 1970. — 86 с., ил. — Чуваш, отд-ние Пед. о-ва РСФСР. Чуваш, гос. пед. ин-т им. И. Я. Яковлева).

Библиографические источники

Леве Е. А. Русская библиография о Коменском.- Журн. М-ва нар. просвещения. СПб., 1893, ч. 290, нояб., отд. II, с. 140-146.

Палацкий Ф. Перечень всех сочинений Я. А. Коменского, по времени их составления: [На лат. яз.]. — Гимназия. Ревель, 1892, № 3, с. 15-18.

* * *

Красновский А. А. Ян Амос Коменский. — М.: Учпедгиз, 1953. — 324 с. Библиогр.: Пед. произведения Я. А. Коменского в хронологическом порядке и литература о нем, с. 300-307.

Лордкипанидзе Д. О., Зиневич Н. А. Ян Амос Коменский: Библиография, — Тбилиси: Цодна, 1958. — 46 с. — (НИИ пед. наук М-ва просвещения ГрузССР).

Лордкипанидзе Д. О., Зиневич Н. А. Библиография трудов Я. А. Коменского и работ о нем, изданных в дореволюционной России и СССР. — В кн.: Материалы научной сессии АПН РСФСР, посвященной 300-летию опубликования собрания дидактических трудов Яна Амоса Коменского. М., 1959, с. 220-247.

О развитии природных дарований (с. 5-33)

Речь «О развитии природных дарований» («De ingeniorum cultura») была произнесена Коменским 24 ноября 1650 г. в Шарош-Патаке на церемонии начала учебных занятий в местной гимназии. Впервые опубликована в 1652 г. на латинском языке. На русском языке издана отдельной брошюрой в 1893 г. редакцией журнала «Образование» (СПб.) в переводе Л. Н. Модзалевского. В настоящем издании перепечатывается с незначительными текстологическими уточнениями из сборника «Избранные педагогические сочинения» Я. А. Коменского (М., 1955), где работа опубликована в переводе Н. С. Терновского.

Коменский прибыл в Шарош-Патак в октябре 1650 г. по приглашению правителя Венгрии князя Сигизмунда Ракоци. Ему было предложено стать консультантом по вопросам организации школьного дела в Венгрии и возглавить одну из старинных венгерских гимназий — Шарош-Патакскую с целью преобразования ее на основе плана «пансофической школы». Осуществить полностью этот план Коменскому не удалось. Но ему удалось другое — сделать гимназию лабораторией для практической проверки своих идей, для их обогащения и развития в непосредственном педагогическом процессе, под непосредственным влиянием его запросов и требований.

Речь «О развитии природных дарований» — своеобразный программный документ, имеющий важнейшее значение как для уяснения тех задач, которые Коменский ставил перед собой в период пребывания в Венгрии, так и для понимания исходных позиций педагогического мировоззрения Коменского. По существу, здесь ставится основной для педагогики вопрос: возможно ли воспитание человека? Этот вопрос, сегодня уже практически не вызывающий споров, был далеко не бесспорным не только в эпоху Коменского, но и двумя столетиями позже: традиции провиденциализма, обрекающего человека и общество на слепое движение вослед персту провидения, и, с другой стороны, не менее сильные, идущие от Платона традиции учения о врожденных идеях, также отсекающие возможность осознанного влияния на развитие человека, в основе своей снимали вопрос о воспитании как сознательном и целенаправленном процессе формирования человеческой личности.

Созданная названными традициями альтернатива «внедеятельностных» влияний на развитие человека имела множество модификаций (вплоть до противоборства социологизаторских и бпологизаторских педологических концепций). И всем им противостоял, начиная с Коменского, педагогический оптимизм, утверждавший не только возможность и необходимость, но и огромную самоценную значимость целенаправленного воспитательного (педагогического) воздействия на личность. Смысл и основной пафос публикуемой речи — в утверждении этой фундаментальной идеи. Ибо вне педагогического оптимизма нет и не может быть педагогики, призванной раскрыть сущность и закономерности, условия и факторы, пути и средства воспитания человека.

Не менее важен в данной речи и сам способ утверждения Коменским этой идеи, утверждения педагогического оптимизма. Многие философы рисовали идеал человеческой личности, исходя из абстрактных идей. Коменский здесь, как и в других своих работах, напротив, выступает как реальный мыслитель. Выдвигаемый им идеал — не «над» человеком, не «вне» человека, а внутри его. Идеал — это сам человек в развитом состоянии заложенных в нем природных дарований. Соответственно, путь достижения этого идеала — развитие природных дарований, их культивация, что само по себе уже утверждает и возможность, и необходимость, и перспективность воспитательного воздействия на человека.

Безусловно, в рассуждениях Коменского не могло не быть следов влияния двух указанных выше традиций. Они отчетливо видны и в свойственной Коменскому трактовке идеала человека, созданного «по образу и подобию божию», и в самой идее врожденности природных дарований. Но бесконечно важнее не форма изложения Коменским его идей, а сущность и направленность этих идей, несущих оптимистическую уверенность в реалистичности педагогического идеала и указывающих способы и средства его достижения.

Совокупность этих средств, предложенная Коменским в речи «О развитии природных дарований», учитывает не только педагогические, но и социальные факторы формирования личности. Индивид для Коменского не изолированная личность, взятая вне социума (как будут провозглашать многие педагогические концепции на более поздних этапах развития капиталистического общества), но важный функционирующий элемент сложного общественного механизма. Однако на первое место в общей совокупности воздействий, формирующих личность, Коменский ставит факторы и средства педагогические. Эта доминанта воспитательного, педагогического влияния предвосхищает многие идеи мыслителей эпохи Просвещения (которых сближает с Коменским — философом в педагогике — и стиль педагогического мышления: движение от философских категорий и проблем к педагогическим и возвышение последних до уровня философских обобщений).

В публикуемой речи ярко проявились еще две исходные позиции педагогического мировоззрения Коменского — гуманизм и демократизм. В нарисованном Коменским идеале образованного человека первая и определяющая черта — человечность, гуманизм. «Образованные люди, — говорит Коменский,- суть истинные люди, т. е. человечны по своим нравам». Этот гуманистический пафос, — гуманистический характер педагогического идеала на протяжении всех последующих столетий будет направлять развитие передовой педагогической мысли.

Не менее важной отличительной чертой передовой педагогической мысли всегда будет ее демократизм, берущий свои истоки в педагогическом кредо Коменского. Коменский и элитаризм в педагогике несовместимы Великий педагог убежден в необходимости и возможности развития природных дарований не только отдельной личности, но и «народа в целом». Народ для него отнюдь не абстракция. В своей речи он обращается к «родичам и соплеменникам: венграм, моравам, чехам, полякам и славонцам». Коменский зовет их к развитию собственной, самобытной культуры, к отказу от бездумного использования «чужих колодцев», к открытию «своих собственных источников» мудрости и света.

Сказанным выше не исчерпывается тот заряд идей, который был заложен Коменским в публикуемой речи. Можно указать по меньшей мере еще четыре капитальные идеи, оказавшие влияние на последующее развитие педагогической мысли. Первую из них подчеркнул видный советский исследователь творчества Коменского А. А. Красновскпй в своем комментарии к рассматриваемой работе. «Из всех латинских слов и оборотов, — писал А. А. Красновский, — которыми обычно обозначается у Коменского процесс образования (formo, doceo, trado и т. п.), Коменский пользуется здесь термином coleo, cultura в смысле возделывания, взращивания того, что дано человеку от природы и что требует для своего выявления и оформления только некоторой помощи, поддержки, содействия. Таким образом, Коменский задолго до Руссо и Песталоцци, задолго до представителей немецкой просветительной литературы конца XVIII в. формулирует принцип образования как развития естественных природных сил, легший в основу всей новой европейской педагогики» (Красновский А. А. Ян Амос Коменский: Его жизнь и педагогические сочинения (1592-1670). — В кн.: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. М., 1955, с. 56-57).

Приведенная мысль А. А. Красновского о роли Коменского в постановке проблемы «обучение и развитие» (проблемы, которая сегодня приобретает все большее и большее значение), к сожалению, осталась не замеченной историками педагогики. В историко-педагогической литературе, включая учебник истории педагогики, до последнего времени истоки идеи развивающего обучения связывались с именем и деятельностью Песталоцци. Ошибочность этого мнения была убедительно доказана в кандидатской диссертации Ю. А. Бибилейшвили «Идея развивающего обучения и вопросы развития природных дарований в дидактике Яна Амоса Коменского» (Тбилиси, 1981).

В свете отмеченной выше актуализации идеи развивающего обучения анализ исторической судьбы этой идеи представляет бесспорный научный интерес. Наличие трех точек зрения на соотношение обучения и развития в начале XX в., как известно, констатировал еще в 1930 г. известный советский психолог Л. С. Выготский (см.: Выготский Л. С. Избранные психологические исследования. — М., 1956, с. 251-252, 254, 257). Однако мы до сих пор не имеем даже отдаленного представления о том, как оценивалось это соотношение в отечественной и зарубежной педагогике XVIII-XIX вв.

Выдвинув в своей речи «принцип образования как развития естественных природных сил» человека, Коменский делает следующий шаг — от цели образования к его содержанию. Идея реального содержания образования, высказанная в его предшествующих работах, здесь получает свое дальнейшее развитие. Коменский не только отрицает традиционный идеал образования — «мудрое и красноречивое благочестие», не только подчеркивает, что образование должно быть подчинено потребностям жизни, но прямо связывает экономическое благосостояние народа с уровнем его образованности: из перечисленных Коменским 18 черт или признаков образованного народа 5 (4-8) связаны с его экономическим бытом.

Таким образом, Коменский выдвигает принципиально новый взгляд на задачи и содержание образования, в котором он выделял предметно-практический стержень. Эта новаторская, плодотворная идея позднее была искажена в буржуазной педагогике, многие представители которой смотрели на задачи и содержание образования с узкоутилитарных, прагматических позиций. Насколько Коменский был далек от такого подхода к образованию, свидетельствует его понимание образованности, выраженное, в частности, в той общей совокупности 18 черт или признаков, которыми он в своей речи характеризует образованный народ.

Ставя перед образованием новые цели и наполняя его новым содержанием, Коменский предлагает и новые средства его реализации. В ряду этих средств важное место занимает широкое общественное участие в образовании и воспитании подрастающего поколения. Коменский не приемлет средневековую традицию, замыкающую процесс воспитания и образования в стенах школы. Педагогический процесс представляется ему важнейшей, если не глав-ной, составной частью жизни общества. Общество в первую очередь заинтересовано в результатах этого процесса и потому обязано участвовать в нем наравне с семьей и школой. Эта идея сотрудничества общества, школы и семьи в деле воспитания и образования молодежи приобретает сегодня особую актуальность.

Наконец, еще одной плодотворной идеей, выдвинутой Коменским в публикуемой речи, была идея о структурировании природных дарований, «качеств или способностей» человека. Коменский впервые в педагогике создает то, что в языке современной науки именуется структурой субъекта деятельности. Он выделяет четыре элемента этой структуры — ум, волю, действие и речь, раскрывает их сущность, специфику и взаимосвязь. Позднее, в других работах, в частности в работе «Выход из школьных лабиринтов», Коменский раскроет функции каждого из этих дарований («функция дарований» — термин Коменского), пути, средства и закономерности их развития.

Предложенная Коменсним модель природных дарований, а еще более сам принцип их выделения будут детерминировать разработку психолого-педагогических концепций личности во многих позднейших педагогических системах. Менялись элементы этой модели, вводились новые (например, чувства), исключались некоторые (речь), но неизменной оставалась сама идея построения такой модели, идея создания структуры личности.

Структурирование природных дарований, выделение их различных функций и указание на особые способы и средства развития каждого из них было для Коменского лишь первым необходимым шагом к решению основной задачи — всестороннего развития человека. «Я твердо устанавливаю,- формулировал эту задачу Коменский, — универсальные цели, исследуя образование всей человеческой природы» (см. с. 177 наст, т.) В современной педагогике задача всестороннего развития личности обычно понимается как органическое сочетание в едином воспитательном процессе отдельных видов (или функций) воспитания — умственного, нравственного, трудового, физического, эстетического и т. д. У Коменского же это лишь одна из двух плоскостей решения данной задачи. Вторая плоскость — комплексное развитие внутренних компонентов модели природных дарований: ума, воли, речи и стремления к деятельности. Современное осмысление этой второй плоскости подхода Коменского к проблеме всестороннего развития личности может быть весьма перспективным.

Таков общий абрис идей речи Коменского «О развитии природных дарований» — одного из наиболее ярких памятников мировой педагогической мысли.

Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом развития природных дарований (с. 34-43)

Речь «Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом развития природных дарований» была произнесена Коменским 28 ноября 1650 г. перед началом занятий в Шарош-Патакской гимназии. Впервые опубликована в 1652 г. на латинском языке в Шарош-Патаке. На русском языке издана отдельной брошюрой (содержащей также и латинский текст) в переводе Р. М. Урбан под редакцией А. И. Пискунова (1970). Это издание, подготовленное совместно педагогическими издательствами ЧССР, СССР, ПНР, ВНР и ГДР к 300-летию со дня смерти Коменского, вышло одновременно на латинском, венгерском и немецком языках. В настоящем томе печатается в новом переводе В. В. Бибихина.

Публикуемая работа непосредственно примыкает к речи «О развитии природных дарований», произнесенной Коменским четырьмя днями ранее, 24 ноября 1650 г., в той же Шарош-Патакской гимназии. В этой речи, открывающей настоящий том, Коменский в ряду восьми «средств, служащих общему развитию» человека, на четвертом месте (после родителей, воспитателей и школ) поставил книги, представляющие, по его словам, «поистине оселок для отточки дарований, напилок для изощрения разума, мазь для глаз, воронку для вливания мудрости, зеркало чужих мыслей и действий и руководство для наших собственных» (см. с. 17 наст. т.). Развитию этой темы о культурном и педагогическом значении книг и была посвящена вторая речь Коменского в гимназии Шарош-Патака.

Как справедливо отмечали в своем послесловии инициаторы издания 1970 г., «пламенные слова Я. А. Коменского о книгах, как сокровищах, более ценных, чем золото, как главных орудиях образования, принадлежат к самым метким и прекрасным словам, которые были высказаны в истории человеческой образованности о назначении книг» (Коменский Я. А. Об искусном пользовании книгами — первейшим инструментом культуры природных дарований. — Прага; Москва, 1970, с. 30). Речь Коменского — это гимн книгам, гимн «безмолвным учителям», способным, как никто другой, поддержать «жизнь памяти и ума», гимн «восхитительному могуществу книг, их величию и даже божественной силе!»

И вместе с тем Коменский в своей речи ставил задачу не только «воспламенить» у своих учеников «любовь к книге», но и научить их «наилучшим способам употребления... этих сокровищ мудрости». («Ибо, — как отмечает Коменский,- ученым сделают тебя не книги, а работа над ними».) Решению именно этой задачи, т. е. раскрытию лаборатории работы с книгой, посвящены три из четырех частей его речи. Коменский «выносит на свет это сокровенное», дает мудрые и ценные советы, не пренебрегая вещами, казалось бы, самыми элементарными, а по сути именно теми, которых до сего времени недостает всем, кто начинает самостоятельную умственную жизнь: принципы отбора книг, методика чтения, техника выписок и т. д. За всем этим — не только богатейший личный опыт общения Коменского с книгой, но и всеобъемлющий педагогический анализ книги как «первейшего инструмента развития природных дарований».

Коменский в своей речи отмечает три застарелые «общие болезни» школ, уклоняющихся «от истинного пути»: стремление «загружать умы абстрактными пустяками», обилие «умозрительных наставлений», «изнуряющих умы», и подмена этими наставлениями, подкрепленными «цитатничками, антологийками, сборничками проповедей» и т. д., самостоятельного «чтения авторов». Книги не могут излечить эти болезни, но могут дать противоядие против них. Подчеркивая еще раз в этой связи необходимость подлинного образования, Коменский рекомендует «читать прежде книги реальные, нежели наполненные пустыми словами, т. е. те, что толкуют о вещах, нужных для жизни»; читать книги, а «не книжонки», не удовлетворяться «каплями мудрости», оставляя ее «реки, озера, моря и сам океан» в стороне. Книги, подчеркивает Коменский, — «душа школ, которые, если не одушевлены книгами, мертвы». Эта мысль Коменского (книга — душа школы), как верно заметили авторы упомянутого послесловия к изданию 1970 г., «еще не везде осмыслена» (там же). Как не везде изжиты рецидивы тех застарелых болезней школ, о которых говорил Коменский в своей речи.

Неумение пользоваться книгой — «важнейшим инструментом развития природных дарований», равно как и незнание других, отмеченных им в предыдущей речи средств развития этих дарований, Коменский считает одной из главных причин низкого развития образованности и культуры многих народов. «Поскольку,- отмечает он,- замыслы природы неумело поддерживаются педагогическим искусством... получается, что при формировании умов бывает больше выкидышей, чем благополучных родов». Свою задачу педагога и гражданина Коменский видит в том, чтобы помочь своему народу реализовать «эти замыслы природы», раскрыть и развить — в том числе с помощью книги — заложенные в нем природные дарования.

Пансофнческая школа, то есть школа всеобщей мудрости (с. 44-98)

Написано в первые годы работы Коменского в Венгрии, в 1650-1651 гг. Впервые опубликовано в 1657 г. в т. III амстердамского Собрания его дидактических сочинений.

Публикуется в переводе с латинского В. И. Ивановского по изданию: Коменский Я. А. Избр. пед. соч./Под ред. А. А. Красновского. — М., 1955.

Этот небольшой трактат представляет собой проект школы нового типа, воплощающей на практике пансофически обоснованную теорию образования и воспитания Коменского. В нем разработаны все основные вопросы организации и функционирования школы второй ступени, дающей полное среднее образование, — цели и задачи, содержание, методы и формы обучения; требования к учителям и характеристика контингента учащихся; регламент работы.

«Пансофическая школа» входит в число центральных работ Коменского, занимая среди них весьма важное место. Хотя и в «Великой дидактике», и в «Аналитической дидактике», и в «Пампедии» освещены и практические вопросы обучения, все же основное внимание уделено там общетеоретическому обоснованию и изложению самой концепции формирования личности. По преимуществу же нормативный компонент системы Коменского раскрыт и детализирован именно в «Пансофической школе», которая может рассматриваться как наиболее полная и хорошо профилированная конкретизация новаторского учения Коменского.

Проект Коменского, только отчасти — насколько позволили не во всем благоприятные обстоятельства — реализованный им в Шарош-Патаке (к 1654 г. основанная там школа имела в своем составе подготовительный и пять последующих классов), предусматривал обучение детей обоего пола с 9-11 до 16-18 лет. Коменский требовал предоставить право на обучение в средней школе наряду с «молодыми людьми благородного происхождения» и «тем, кого природа снабдила благородным умом». Это было чрезвычайно смелым требованием в условиях феодальной Венгрии: по сути дела, Коменский выступал против сословной школы.

Прогрессивный характер педагогики Коменского проявился также и в том, что он не усматривал в «разнообразии умов», т. е. в индивидуальных особенностях способностей детей, ни малейшего препятствия к обучению всех, всему и всесторонне. Полный и гарантированный успех обучения любого учащегося обеспечивается, но Коменскому, соблюдением ряда условий, нацеленных на подготовку молодежи к жизни и труду, на всестороннее развитие мотивационной, интеллектуальной и поведенческой сфер личности в их единстве.

Важнейшие из этих условий, разработанных Коменским вплоть до практически-методического уровня, до «сценария», до детальной регламентации классно-урочной работы и внешкольной деятельности учащихся, суть следующие? пансофическое содержание образования, пансофический метод обучения, пансофическая организация школьного дела.

Дидактические, воспитательные и школоведческие идеи, формулируемые Коменским в ходе разработки этих трех взаимосвязанных основоположений, во многом не утратили своей актуальности.

О пользе точного наименования вещей (с. 99-104)

Речь «О пользе точного наименования вещей» была произнесена Коменским 14 марта 1651 г. при открытии вступительного класса Шарош-Патакской гимназии. Впервые опубликована в 1652 г. в Шарош-Патаке. На русском языке под названием «О точной номенклатуре вещей» напечатана в 1854 г. в Избранных педагогических сочинениях Коменского (М., изд-во К. И. Тихомирова).

В настоящем томе перепечатывается по изданию Избранных педагогических сочинений Я. А. Коменского 1955 г. в переводе Н. С. Терновского.

Разработанный Коменским план создания «пансофической школы» предусматривал организацию в Шарош-Патакской гимназии семи классов, которым должна была предшествовать «школа родного языка, где обучают начальному чтению» (см.: Пансофическая школа, ч. 1, § 46,47, с. 56 наст. т.). Этот план, как уже отмечалось, Коменскому полностью осуществить не удалось. Им была создана лишь низшая ступень задуманной школы — три первых ее класса, в учебной работе которых широко использовались дидактические и методические идеи Коменского и его учебники. Цель первого из этих классов и «те средства, которые ведут к этой цели», были в емкой, лаконичной форме определены Коменским в речи «О пользе точного наименования вещей».

В публикуемой речи Коменский развивает одну из основных своих идей, к которой, по его словам, он возвращался «тысячу раз», — об установлении «параллелизма вещей и слов», об изучении языка параллельно с изучением предметов и явлений окружающей действительности и на примере этих предметов и явлений (подробнее об этом см. комментарии к «Великой дидактике» и «Миру чувственных вещей в картинках»). Необходимость именно такого подхода к овладению языком Коменский здесь формулирует резче и полемичнее, чем в других своих работах. Изучение языка, отмечает он, «без изучения вещей не только бесполезно, но даже прямо вредно, потому что понятия, не проверяемые вещами, становятся нетвердыми, шаткими, сомнительными, одно принимается за другое, откуда и возникают всякого рода заблуждения». Избежать этих заблуждений, по мнению Коменского, можно только одним путем — познавать самые вещи и их «точные наименования». В этом — «основание человеческой мудрости», «ибо мудрость заключается в обширном, истинном, ясном познании вещей, а не в словах, которые без понимания вещей суть нечто попугайское, звук без смысла».

Принцип единства мышления, речи и действительности пронизывает все творчество Коменского. В данной работе этот принцип получает реализацию применительно к задачам начального обучения. Коменский отвергает свойственный средневековой схоластической школе вербализм, и в частности догматическое изучение языка вне связи с явлениями жизни. Он стремится научить «юных адептов начального образования» прежде всего познавать вещи и «точно применять» к ним «те имена, которые им соответствуют». «Точным же, — по определению Коменского, — бывает наименование вещей, если оно: 1) полно, 2) параллельно вещам и 3) вполне продумано», т. е. если слово (понятие) отражает сущность вещи, отражает только одну вещь, и притом вещь познанную, осмысленную. Эти три условия имеют не только непреходящую дидактическую значимость для построения курса обучения языку и курса начального образования в целом. Они всецело сохраняют свою актуальность и в ином, лексикологическом, лексикографическом смысле — как условия отбора терминологических понятий и создания оптимальных терминологических систем. В этом плане данная работа Коменского имеет особое значение для педагогики, понятийно-терминологический аппарат которой еще далеко не совершенен.

В рассматриваемой работе Коменский но-новому осмысливает также и выдвинутую им ранее (в частности, в работе «О развитии природных дарований») идею о врожденном человеку стремлении к деятельности. «Врожденное всем людям стремление к знанию» для него — одно из проявлений стремления к деятельности. Отсюда — только шаг к педагогической интерпретации этой идеи: к утверждению познавательной активности личности. И Комеский делает этот шаг, намечая один из магистральных путей последующих педагогических исканий — поиски форм, методов, средств активизации процесса обучения и воспитания, активизации познавательной деятельности учащихся. В отечественной педагогике эти идеи с наибольшей силой были развиты К. Д. Ушинским, который, как и Коменский, считал, что «стремление к самостоятельной деятельности» врождено человеку. В одной из глав своей фундаментальной работы «Человек как предмет воспитания. Опыт педагогической антропологии», которая так и называется «Стремление к сознательной деятельности», Ушинский писал: «Жить значит не что иное, как чувствовать, мыслить и действовать... в душе дитяти сильнее всего высказывается стремление к сознательной деятельности». Поэтому, отмечал Ушинский, «мы положили в основу всех душевных стремлений стремление души к сознательной деятельности» (Ушинский К. Д. Собр. соч. Т. 9. — М.; Л., 1950, с. 85, 90, 92).

Подчеркивая в своей речи, что стремление к знанию врождено «всем людям», Коменский отнюдь не полагался только на имманентную силу этого стремления. Ибо, как замечал он, у многих людей «нет досуга, чтобы быть людьми», многие скорее предпочитают «быть частичкой человека, чем человеком». Смысл педагогической деятельности, признанной, по убеждению Коменского, развить природные дарования человека, он видел, в частности, в том, чтобы пробудить врожденное человеку стремление к знанию, поддержать его, дать ему рост, указать цель и направление.

И еще одно обстоятельство заслуживает быть отмеченным в данной работе. Это тот лейтмотив, который проходит через все сочинения Коменского шарош-патакского периода, — стремление его поднять свой народ вровень «с образованнейшими нациями». «К этому именно, — говорил Коменский в публикуемой речи, — направлены все мои преобразовательные усилия».

Похвала истинному методу (с. 105-111)

Впервые напечатана в небольшом сборнике, изданном Коменским в Шарош-Патаке в 1652 г. Впоследствии вошла в Собрание дидактических сочинений (Амстердам, 1657-1658). На русском языке опубликована в Избранных педагогических сочинениях (М., 1955) в переводе Н. С. Терновского. В настоящем томе печатается по этому изданию.

В статье отразился настойчивый поиск Коменским нового метода обучения и воспитания детей, отчетливо сформулированный ранее в «Предвестнике всеобщей мудрости». «Все дело в способе,- пишет он. — Стало быть, нужен лишь способ, применяя который к вещам и учениям о вещах можно было бы удобно отличать необходимое от необязательного, полезное от бесполезного, истинное от ложного».

Анализ, синтез, сравнение являются, с точки зрения Коменского, той Ариадниной нитью, которая поможет учащимся выбраться из лабиринтов схоластического обучения. Сущность предлагаемого им метода заключалась в обучении учащихся анализу предметов и явлений, затем в переходе от анализа к синтезу, т. е. к воссозданию целостного представления об изучаемом. Наконец, с помощью сравнения необходимо было помочь школьникам разобраться во всем богатстве окружающего их мира.

Воскресший Форций, или Об изгнании из школ косности (с.112-132)

Написано в 1652 г. Впервые опубликовано в 1657 г. в т. III амстердамского Собрания дидактических работ Коменского. На русском языке опубликовано в Избранных педагогических сочинениях Коменского (М., 1955) под названием «Об изгнании из школы косности». В настоящем издании восстанавливается полное название работы (Fortius redivivus sive de pellenda scholis ignavia). Печатается по изданию 1955 г. в переводе Н. С. Терновского.

Небольшой трактат «Воскресший Форций...» обязан своим появлением и названием следующим обстоятельствам. В начале своей деятельности в Шарош-Патаке Коменский переиздал высоко ценимое им и называемое золотым сочинение филолога и математика Иоахима Форция Рингельберга (ум. в 1631) «Об основах учебных занятий». Однако книга осталась незамеченной. Между тем затративший огромные усилия на развитие школы, Коменский стал отмечать тревожные явления: пассивность учащихся, беспечность и косность учителей. И он пишет «Воскресшего Форция...», гневную обличительную речь против нерадивости и глупости учащих.

Центральные вопросы дидактики — кого учить, чему учить и как учить — здесь освещаются в аспекте отношения учитель — ученики. В круг рассматриваемых проблем входят: функция учителя в учебном процессе, требования к личности учителя, его поведению, идеальный образ (модель) учителя, самообразование учителей, их материальное положение и социальный престиж, психология и «техника» труда учителя, контроль за его деятельностью со стороны администрации и общественности; связь школы с семьей, соотношение труда и игры в школе, атмосфера и климат учебных занятий как фактор их эффективности, идеальный образ (модель) учащегося.

В отношении учитель-ученики ведущую роль Коменский отводит учителю. Компетентность, преданность своему делу и мастерство учителя решают в школьном деле всё. От учителя зависят отношение детей к учению, их прилежание и успехи. Учитель несет ответственность за облик и поведение своих подопечных. Чтобы оставаться на высоте этой ответственности («быть, а не казаться учителем»), необходимо овладеть искусством «учить всех, всему, приветливо и приятно». Предпосылкой же к тому служит высокая культура учителя — интеллектуальная, нравственная и практическая, приобретаемая самообразованием, никогда не прекращающимся самосовершенствованием, тренировкой ума и тела.

Самый текст трактата-проповеди призван был служить образцом, примером убеждающей и вдохновляющей речи, на вооружении у которой богатый арсенал средств воздействия на ум и сердце слушателя-читателя: авторитет древних и Писания, ясность и логическая безупречность изложения, страстная любовь к своему делу. Именно таких знаний и таких качеств требует Коменский от учителя — носителя триединого искусства «думать, делать и говорить». Альтернативой этому идеалу учителя выступает «раб полуобразованности», носитель косности, разлагающей школу изнутри.

Однако и самый образованный человек ничего не сумеет в деле обучения, если он не знает и(пли) не считается с «природой своего материала» (Коменский проводит свою излюбленную аналогию между мастерской и школой, между искусным мастеровым и учителем) — с возрастными и психологическими, как мы сказали бы теперь, особенностями учащихся. Учет этих особенностей составляет важный компонент «метода», т. е. техники учительской деятельности. Здесь главное — помнить о силе примера, о влиянии личности учителя на детей и об «активной природе» ребенка, «склонности человеческой природы к деятельности». Внушить «любовь к мудрости» можно, только побуждая учащихся к самостоятельности, к упражнению, к активности. А для пробуждения и стимуляции познавательных усилий необходимы бодрость, доброжелательность, серьезный тон и вместе- приятность учебного труда, всей атмосферы школьной работы. У игры надо заимствовать подъем и напряжение сил, радостный настрой, не сводя труда к игре.

Законы хорошо организованной школы (с. 133-163)

Написано в 1652 г. на латинском языке («Leges scholae bene ordinatae») в Шарош-Патаке. Впервые опубликовано в 1657 г. в т. III амстердамского Собрания дидактических сочинений Коменского. Первый русский Перевод с языка оригинала иод редакцией П. Ф. Каптерева издан в 1893 г. В настоящем издании печатается по однотомнику Избранных педагогических сочинений Коменского (М., 1955) в переводе А. А. Красновского.

Этот небольшой трактат примыкает к работам Коменского, посвященным практическим вопросам организации, функционирования и управления школой. А. А. Красновский очень точно назвал «Законы...» одним из первых в истории педагогики трактатов по школоведению, в котором дано решение принципиальных вопросов о целях, содержании, методах и организационных формах деятельности школы как социального института по передаче культуры новым поколениям (см.: Красновский А. А. Ян Амос Коменский: Его жизнь И педагогические сочинения.- В кн.: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. М., 1955, с. 64-65).

Школу Коменский рассматривает как сложную многофункциональную систему, тесно связанную с другими социальными институтами. В «Законах...» регламентируются отношения между школой, государством, семьей и церковью. Тщательно нормируются взаимоотношения между учителями и школьным начальством.

Коменский выделяет все главные составляющие педагогического процесса, рассматривает взаимосвязи между ними, четко определяет их функции в целостной системе школьного организма.

На основе «Законов...» Коменского составлялись школьные кодексы в XVIII и XIX вв.

Правила поведения, собранные для юношества в 1653 г. (с. 164-173)

«Правила...» были составлены Коменским во время его пребывания в Венгрии в 1653 г., о чем он упоминает в «Законах хорошо организованной школы» (IX). Впервые опубликованы в амстердамском издании дидактических сочинений Я. А. Коменского. В XVII-XVIII вв. «Правила...«многократно перерабатывались и издавались даже в стихотворной форме. В России во времена Петра I было издано сочинение «Юности честное зерцало», выполнявшее те же задачи нормирования поведения молодых людей, что и «Правила...» Коменского. В настоящем томе печатается по изданию: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. — М., 1955).

«Правила...» отразили рост самосознания человека XVII в., развитие чувства человеческого достоинства, характерное для этого времени. Эпоха потребовала подготовки людей, способных самостоятельно принимать решения в многообразных меняющихся ситуациях, с развитым и гибким «я». Личность становится высшей социальной ценностью. Средневековый человек занимал свое место в социальной иерархии не согласно своим индивидуальным способностям, а в соответствии со статусом рода. В новое время человек должен был добиваться положения в обществе своими знаниями и способностями (см.: Кон И. С. Открытие «я», — М., 1978, с. 183-197).

Несмотря на определенный отпечаток традиционных взглядов, принципиальное отличие сформулированных Коменским «Правил...» от всех ранее существовавших и заключается в том, что он формулирует нормы поведения достаточно широко, чтобы овладевший ими индивид мог свободно воспроизводить их в поведении. Традиционной покорности противопоставлено развитое человеческое достоинство, пассивности — активная позиция личности, усваивающая знания, реализуемые в деятельности.

Выход из школьных лабиринтов, или Дидактическая машина (с. 174-191)

Написано в 1657 г. в Амстердаме для т. IV выходившего там Собрания дидактических произведений Коменского. На русском языке опубликовано в переводе А. А. Красновского в издании: Коменский Я. А. Избр. пед. соч. — М., 1955. Печатается по этому изданию.

Содержит краткий, строго систематизированный и обобщенный свод теории учебно-воспитательного процесса Коменского. Этот трактат замечателен прежде всего предельно сжатым и потому легко обозримым изложением дидактической системы ученого.

«Выход...» интересен и своим специальным, особым акцентом на идее «технологизации» образовательно-воспитательной деятельности, т. е. надежной отладки обучения как «механизма», который — при условии правильного его конструирования и правильной эксплуатации — давал бы ожидаемый результат (поэтому в названии — «дидактическая машина»).

Коменский противопоставляет свою программу гарантирующего заведомый и притом точно определенный результат обученйя бесцельному, бессодержательному и лишенному обоснованного метода «учению» в схоластических школах его времени (поэтому трактат называется «выход из школьных лабиринтов», собственно лабиринтов средневековой школы).

Значительный интерес представляет обобщение (в виде «законов» просвещения ума и воспитания воли) психологической концепции Коменского, в которой конкретизируется основополагающий принцип природосообразности обучения, выдвинутый и обоснованный Коменским в «Материнской школе», «Великой дидактике», «Новейшем методе языков» и (позднее) в «Пампедии».

Живая типография (с. 192-207)

Впервые опубликовано в т. IV Собрания дидактических сочинений Я. А. Коменского в 1657 г. в Амстердаме. Переводилось на многие языки. На русском языке публикуется впервые в переводе М. Н. Кузьмина и Ю. И. Ритчика.

В статье получила дальнейшее развитие идея создания дидактического метода, способного превратить педагогические знания в инструмент эффективного воспитания. Коменский впервые в истории педагогики создает воспитательную систему, действительно в чем-то напоминающую «механизм» (в комментируемой статье это типография). Согласно требованиям системы цели воспитания и «продукт» воспитательной деятельности должны совпадать. Тщательно разрабатываются и используются в практике заранее намеченные учебно-воспитательные средства. Необходимо отметить, что стремление представить модель изучаемого объекта как механизм было характерно для стиля мышления ученых XVII в. «Поскольку техника того времени имела дело преимущественно с механическими процессами сборки-разборки, постольку познание природы сводилось к выявлению в ней своеобразных сборно-разборных конструкций, а сама природа уподоблялась гигантскому часовому механизму. Тезис о познаваемости мира в этом контексте выступает как обоснование представления о возможности технического воспроизведения всех природных процессов, мнения о том, что человеческое техническое искусство в принципе по своему совершенству может не уступать природе», — пишет В. А. Лекторский (Субъект, объект, познание. — М., 1980, с. 164).

Нормальное функционирование воспитательной системы обеспечивается на разных уровнях прежде всего дидактом, схолархом и учителем. Впервые я истории педагогики оформляется профессионализация педагогической деятельности.

Фрагменты из учебников (с. 208-233)

Под издательским заголовком «Фрагменты из учебников» помещены небольшие отрывки из четырех учебных книг Коменского: «Преддверие к открытой двери языков» (1633), «Открытая дверь языков» (1631), «Дворец» (1651) и «Школа-игра» (1654), которая представляет собой драматизацию содержания учебника «Открытая дверь языков». Эти фрагменты раскрывают три сферы человеческой деятельности — земледелие, строительство и книжное дело. Сравнение представленных фрагментов с соответствующим материалом известнейшей учебной книги Коменского «Мир чувственных вещей в картинках» показывает, как Коменский трансформировал один и тот же учебный материал, предназначая его для различных ступеней обучения. Подробнее о замысле и значении учебных книг Коменского см. комментарий к «Миру чувственных вещей в картинках».)

Всеобщий совет об исправлении дел человеческих (с. 285-469)

«Всеобщий совет» был начат не позднее 1645 г. (см. «Предвестник всеобщей мудрости», общее примеч.), «Пансофия» и некоторые другие его части остались незавершенными и не были напечатаны при жизни Коменского (см. комментарий к отдельным частям). Впервые полностью издан в 1966 г. в Праге (см. об этом издании ниже). Публикуемые в нашем (В. Б.) переводе фрагменты «Всеобщего совета» составляют около1/14его объема.

Педагогика Яна Амоса Коменского неотделима от философии (см. об этом в кн.: Джибладзе Г. Н. Философия Коменского. — Тбилиси, 1973). Его философия такова, что центральное положение занимает в ней педагогика в широком смысле приведения человека к его подлинной сущности. Подобно Бэкону, Декарту, Спинозе, Коменский осмысливает и утверждает наступление Нового времени. Глобальная критика всей существующей системы знания и всего традиционного порядка вещей, расчистка позиции для нового человеческого субъекта и всестороннее обеспечение этого субъекта всей полнотой божественного и человеческого знания с тем, чтобы он мог отныне непоколебимо и прочно удерживать за собой позицию держателя истины посреди сущего, — такие задачи ставила перед собой мысль эпохи. Те же цели были содержанием главной философской идеи Коменского, идеи всеобщности («кафоличности», catholicum). Первый из трех ее слитных моментов («всё») нацеливал на охват, учет, познание и применение всей полноты материальной и духовной действительности без исключения чего бы то ни было даже в возможности; второй момент («все») ориентировал на собирание всеобъемлющего человеческого субъекта, воплощающего в себе такую полноту человечности, при которой он мог бы уже не опасаться непредвиденных колебаний и изменений своего существа; третий момент («всячески») постулировал такую деятельную полноту интуиций, познаний и умений («искусств») совершенного субъекта перед лицом совокупности мира, когда субъект мог бы неостановимо восстанавливать себя в опоре на истину и в качестве ее носителя. Как во всей философии Нового времени, гарантом этого грандиозного проекта самоустроения человека в мире у Коменского выступала вера в доброго Творца и в достоверность уготованного человеку спасения. В педагогике Коменского решающей задачей было вырвать человека из ограниченного круга каждодневных восприятий, поставить его во всеоружии его сил и способностей перед совокупностью бытия, дать ему возможность во что бы то ни стало уловить цельный, безущербный образ мира. Характерно, что в середине 1640-х гг., в расцвете своей педагогической деятельности, когда его «Дверь вещей» переводилась и принималась в качестве учебника во многих странах и от него жадно ждали новых подобных работ, Коменский, рискуя не оправдать возложенных на него надежд, вынашивает замыслы, всеобъемлющий характер которых по-настоящему виден только ему самому. 18/28 сентября 1644 г. Коменский пишет Г. Хоттону, присоединившему свой голос к требованиям новых учебников: «Мне очень хорошо известно, что моих сочинений нетерпеливо ждут, но кто больше стремится к их совершенству, чем я? На двух моих плечах лежит тяжелый груз. О, если бы только Богу заблагорассудилось те же мысли внушить кому-нибудь другому, те же намерения посеять в какой-либо другой душе! Если бы я больше мог или меньше хотел! А пока, чем дальше я продвигаюсь, тем дальше мне дано видеть, и я уже не могу не стремиться к этому более далекому, более совершенному, лучшему. Поэтому прежнее, менее совершенное, мне уже не нравится, и мне приходится тысячекратно улучшать и исправлять себя... Возможности действовать иначе я для себя не вижу. Что из всего этого получится? Бог знает. Я решился вступить на путь, который указывает мне все более яркое мерцание божественного света (...) Ты, наверное, поймешь, что я задумываюсь о более крупных задачах, чем «Преддверия», «Введения», «Словари» и подобные инструменты для обучения детей... Когда я стремлюсь осуществить что-то обособленное, я повсюду натыкаюсь на сомнения. Поэтому я лучше займусь всеобъемлющими задачами и позднее буду разрабатывать частности, по мере того как они дают о себе знать» (курсив наш. — В. Б.). Между «частным» и «всем» для Коменского проходило не количественное, а философское различие: только обозрение «всего» впервые давало ясность понимания бытия и надежную точку опоры для воли и действия, тогда как всякое частное познание и усилие могло оказаться злом. К началу 1645 г. новые замыслы Коменского оформились в план создания всеобъемлющего просветительского труда, обращенного ко всему человеческому роду. 8/18 апреля 1645 г. он пишет своему покровителю и меценату Людовику Де Гееру о новых рабочих планах: «Дела, если Богу будет угодно, воспоследуют, хотя и не так скоро, как хотелось бы людям, настаивающим на ускорении работы. Пока нет ни одной души, которая понимала бы, о каких задачах здесь идет речь. Я сам раньше тоже не понимал подлинного основания этого труда, воздвигаемого Богом. Но день ото дня мне удается лучше рассмотреть его, и в конце концов я вижу то, что превосходит самые смелые надежды (...) Впрочем, я, как всегда, жалуюсь на свою медлительность: если кому-то дано буквально выплевывать книгу за книгой, то не мне. Зато мне дано (...) желание писать произведения, которым суждена долгая жизнь (...) В мире совершаются дивные перемены, все готовится к новому рождению (...) Бог крушит у племен и народов все, что ему неугодно, чтобы уготовить путь к лучшему. Пусть крушит; не будем же выбрасывать имеющийся у нас строительный материал на груду развалин. Наступит время, когда после расчистки развалин обнаружится разровненная площадка для новостройки. Тогда подойдет наконец пора и нам выступить из нашего укрытия и вынести на свет то, что послужит всеобщей радости (...) Труд, над которым я работаю, несет название «Всеобщий совет об улучшении человеческих дел, обращенный к роду человеческому, прежде всего к ученым Европы». В этом труде «Пансофия» стала одной седьмой частью, равно как и «Пампедия», т. е. книга о всеобщем воспитании умов». За одиннадцатилетие, с 1645 по 1656 г., Коменскому, несмотря на огромную занятость, удалось в общих чертах завершить «Всеобщий совет». Он ждал прекращения войны в Германии и между Скандинавскими странами, чтобы с наступлением мира предложить наконец истомленной распрями и жаждущей покоя Европе свой проект. В 1656 г. Коменский предполагал выступить с идеями «Всеобщего совета» на всеевропейском соборе протестантских вероисповеданий, который предполагалось провести под эгидой Кромвеля; однако собор не состоялся. Лишь на мирном конгрессе европейских стран в Бреде в 1667 г. он получил возможность, выступив перед собравшимися дипломатами, непосредственно изложить власть имущим Европы свои замыслы. Он пользовался к тому времени огромной известностью и был действительно услышан, однако больше в аспекте сделанных им чисто политических предостережений и предсказаний (турецкая опасность, перспектива новой большой войны, призыв к императору и папе осуществлять справедливость и не противиться реформе всей церкви).

В конечном итоге надежды на сильных мира сего обманули Коменского так же, как не осуществились его мечты о совместной работе лучших ученых вселенной над пансофией. Среди друзей и коллег «Всеобщий совет» встретил еще больше непонимания, чем в свое время «Предвестник всеобщей мудрости». Самуил Гартлиб упрекал Коменского в медлительности, в задержке работы над школьными учебниками и над «Пансофпей» в ее первоначальном варианте. Старый сотрудник Коменского в деле реформы школьного образования шотландский священник Джон Дьюри писал Де Гееру: «Коменский (...) никогда бы ничего не сделал, если бы ему предоставили выбирать предметы своих занятий по его собственной прихоти: его наклонности влекут его к непрестанной смене занятий, без доведения чего бы то ни было до конца, а это — очень тяжкий род безумия» (Gdransson S. Comenius och Sverige 1642-1648. — Lychnos, 1957-1958, Uppsala, 1958, c. 131). К концу жизни Коменский остался почти без научных помощников. Самый тяжелый удар по «Всеобщему совету» и перспективам его полного издания нанес еще один бывший друг Коменского гронингенский богослов Самуил Маресий (1593-1673). Как упоминалось, уже к 1656 г. «Всеобщий совет» существовал в основном в том виде, который известен нам сейчас. Коменскому удалось спасти его почти весь от пожара в Лешно 1656 г. Начиная 1656 г. Коменский публиковал части «Всеобщего совета» («Панавгия», «Панегерсия» и др.) в Амстердаме. Незавершенной оставалась только его главная часть («Пансофия», или «Пантаксия»). В 1669 г. С. Маресий, знакомый со всем сочинением в рукописи, публично выступил с жестокими нападками на «Всеобщий совет», обнаружив там, с одной стороны, хилиазм, т. е. учение о надвигающемся царстве Христовом на земле, а с другой стороны, «вредоносные политические тенденции», способствующие революции! Помимо этих пороков Маресий находил во «Всеобщем совете» и некоторое сродство с Кампанеллой, а следовательно, близость к католикам, и «атеизм», выражающийся в сосуществовании христиан всех конфессий, и язычество (в приставке «Панегерсия», «Панавгия» ему послышалось имя языческого бога Пана), и фанатизм, и визионерство, и одержимость. Еще 14 января 1669 г. Коменский говорил в письме Микулашу Драбику, что ему требуется несколько месяцев жизни, чтобы завершить «Пансофию». Теперь вместо этого он вынужден был публично отвечать Маресию на его обвинения («О рвении без знания и любви, братское увещание Я. А. Коменского к Самуилу Маресию ради уменьшения ненависти и увеличения благосклонности». — Амстердам, 1669; «Продолжение братского увещания о смирении рвения любовью... Я. А. Коменского к С. Маресию». — Амстердам, 1670; § 39-128 этого сочинения представляют собой автобиографию Коменского). Из разъяснений Коменского, как и из содержания соответствующих глав «Всеобщего совета», ясно, что он не был хилиастом, т. е. фанатиком, поджидающим наступления царства божия к определенному историческому сроку. Его историософия определяется беспристрастными исследователями не как еретический хилиазм, а как библейский эсхатологизм, т. е. напряженное ожидание всегда близкого, однако не очерченного конкретными историческими сроками осуществления всего, что предопределено божественным участием в человеке и его истории; такой эсхатологизм свойствен многим великим мыслителям, в нем нет ничего еретического или сектантского. Что касается «революционаризма» Коменского, то, конечно, предлагавшиеся им реформы шли несравненно дальше того, что было достигнуто революциями его эпохи (взять хотя бы его идею полной отмены социального разделения в школах или поголовного участия всех людей в управлении «человеческими делами»), однако Коменский предусматривал только духовный и мирный путь преобразований. Как бы ни был прав Коменский в своем споре с Маресием, «обличения» последнего прозвучали в унисон с распространенными тогда в Голландии антихилиастическими настроениями, и, несмотря на усилия друзей Коменского и его сына Даниэля, полное издание «Всеобщего совета» оказалось невозможным. В 1680 г. в количестве 100 экземпляров вышли отрывки из «Пансофии»; в 1702 г. в Галле в составе «Истории чешских братьев» вышло предисловие к «Всеобщему совету» и его первая часть, «Панегерсия». Посеянные Мареспем предубеждения против Коменского оказались настолько велики, что статья о последнем в «Историческом и критическом словаре» Пьера Бейля (Роттердам, 1697) состоит по большей части из самых грубых и несправедливых обвинений Коменскому в научной и нравственной недобро-качественности, смехотворной помпезности и шарлатанстве. В конце XVIII в. И. Г. Гердер («Письма для поощрения гуманизма». 5-е собрание. — Рига, 1795) называет Коменского «другом человечества» и пишет: «Почему именно самые миролюбивые, самые добрые души, Эразм, Гроций, Коменский, Лейбниц, испытали так много черной неблагодарности от своих современников? Причину легко найти: они не имели партийных пристрастий, тогда как те (их ненавистники) представляли собой одержимые предрассудками борющиеся партии. Этим последним невежество, корысть, слепая привычка, уязвленная гордыня или десять других фурий вложили в руки оружие распри или кинжал клеветы; те мирно боролись со щитом истины и добра. Золотой щит истины и добра не гибнет; борцы за них могут лично пасть, но их победа растет, и она бессмертна» (письмо 62, конец; ср. письмо 57). В XIX в. приходит полное признание Коменского как великого педагога (хотя, например, Песталоцци еще мог считать, что Коменский отправляется от механического принципа наглядности и попадает вместе со своими учениками в «рисованый мир»). В берлинских чтениях по истории и системе педагогики (1884 и 1894) Вильгельм Дильтей назвал Коменского «возможно, величайшим педагогическим умом, какой производила Европа» (см.: Dilthey W. Gesammelte Schriften. Bd. XI. — Stuttgart — Gottingen, 1961, c. 169; cp. Bd. IX, c. 160 след.). К началу XX в. основные педагогические сочинения Коменского были переведены на многие языки мира, в том числе на русский; что касается «Всеобщего совета об исправлении дел человеческих», то, с легкой руки Пьера Бейля, это огромное сочинение считалось многими (такое мнение можно найти в некоторых старых энциклопедиях) существующим только в планах, фантазией Коменского. Только в 1935-1940 гг. после упорных поисков Дмитрию Чижевскому удалось в библиотеке детского приюта города Халле обнаружить основной корпус «Всеобщего совета». Лишь недавно он был наконец полностью опубликован Чехословацкой академией наук (Iohannis Amos Comenii de rerum humanarum emendatione consultatio catholica. Editio princeps. Т. I, Panegersiam, Panaugiam, Pansophiam continens. — Pragae, 1966. — 776 p.; т. II, Pampaediam, Panglottiam, Panorthosiam, Pannuthesiam necnon Lexicon reale pansophicum continens. — Pragae, 1966. — 719 p.). Общий объем двухтомника — 175 авторских листов. Всесторонний историко-культурный и философский анализ этого огромного труда еще не осуществлен (см. о нем доклад: Лорд- кипанидзе Д. О. Значение «Общего совета об исправлении дел человеческих» Я. А. Коменского для социалистической педагогики. — В кн.: Лордкипанидзе Д. О. Ян Амос Коменский. 1592-1670. М., 1970, с. 379-392), однако исследователи подчеркивают, что «Всеобщий совет» — важнейшее, по личному признанию Коменского, произведение чешского мыслителя (см.: Patocka J. Epilogus. — In: I. A. Comenii... consultatio ..., т. 11, с. 685) и что оно сыграло бы свою историческую роль, если бы было известно европейской общественности. Отмечается, что в своем первопроходческом труде Коменский среди прочего предвосхитил идеи таких международных организаций, как ООН, ЮНЕСКО, Постоянный международный суд справедливости, Всемирный совет церквей, экуменическое движение и многие современные реформы во всех аспектах человеческого общежития (Spinka М. Introduction. — In: Comenius J. A. The labyrinth of the world and the paradise of the heart. Ann Arbor, 1972, p. IX). Осознавая и по-своему решая во «Всеобщем совете» главную для европейской мысли начала Нового времени задачу утверждения человеческого субъекта и овладения мировой действительностью во всеоружии нового рационального научного метода, Коменский строит сложный синтез, в который входят сенсуализм и эмпиризм Бэкона, неоплатонизм Николая Кузанского и Кампанеллы, позднесхоластический аристотелизм Суареса, элементы картезианского обоснования субъекта и который хорошо «работает» в качестве теоретической базы для той педагогической и социальной практики, к которой Коменский стремится. Там, где он предпринимает разработку отдельных философских проблем (например, в теории «мира возможности», развивающей теорию творящего posse — «возможности» Николая Кузанского, или в истолковании платоновского учения об идеях, см. с. 338 и 339 наст, т.), он достигает нетривиальных результатов, обеспечивающих за ним прочное место в истории развития философских концепций. Коменский избегает при этом и догматизма, и слепой приверженности доктринам авторитетов, и «умножения мысленных сущностей», не утрачивая живой контакт с умопостигаемой реальностью, в чем ему неизменно помогает энергия, пластичность и образная сила его языка.

«Светочи Европы...» (с. 285-293)

Посвящение «Всеобщего совета об исправлении дел человеческих» «ученым, благочестивым, высоким мужам» (т. е. людям науки, церкви и политики) всей Европы является второй (и следовательно, более или менее поздней) редакцией предисловия к «Всеобщему совету». Первая представляла собой обращение к «могущественной тройке североевропейских государств, Польше, Швеции и Великобритании, а через их руки — ко всем королевствам и королям, государям и государствам христианских земель» (см. «Паннутесия», гл. 12, см. с. 554 наст. т.). Посвящение «Светочам Европы...» дважды издавалось (вместе с «Панегерсией», «Панавгией» и «Паннутесией») при жизни Коменского без указания места и года издания очень небольшим тиражом в порядке пробно-показательной печати (исследователям, однако, было нетрудно установить, что издание было осуществлено в Амстердаме, во всяком случае, после 1656 г., когда по приезде туда Коменский впервые заговорил о планах издания там «Всеобщего совета», см. письмо Магнусу Гезенталеру 1 сентября 1656 г. и «Продолжение братского увещания...», § 122, наст, изд., т. 1, с. 70 и примеч.). Затем «Светочи Европы...» вышли (вместе с «Панегерсией» и «Историей чешских братьев») в Галле (1702). Наш перевод — по изд.: I. А. Соmеnii... consultatio catholica... — Pragae, 1966, с. 27-38.

Исследователи отмечают сходство между формулой обращения Коменского и началом анонимной книги «Слава братства розенкрейцеров» (см. о ней «Лабиринт света...», гл. XIII, примеч. 34): «К ученым, вождям и всем сословиям в Европе». О том, что во «Всеобщем совете» Коменский хотел довести до осуществления прозвучавшее в 1610-х гг. на всю Европу, но оставшееся неисполненным обещание розенкрейцеров, см. «Лабиринт света...», примеч. 34.).

«Панегерсия» (с. 295-309)

«Панегерсия» (от греч. pan — «всё» и egeiro — «поднимаю», «пробуждаю») публиковалась небольшим тиражом дважды при жизни Коменского (см. «Светочи Европы...», общее примеч. и примеч. 9). Это единственная часть «Всеобщего совета», вышедшая в Галле в 1702 г. (см. там же) и получившая относительную известность среди европейской общественности своего времени (особенно в кругах пиетистов и в «тайных» обществах). Отрывки «Панегерсии» печатались в русском переводе И. Петровского в кн.: Памяти Яна Амоса Коменского. — СПб., 1895. Наш выборочный перевод — по изд.: I. A. Comenii ... consultatio catholica... — Pragae, 1966, с. 41-95.

Часть первая «Всеобщего совета», «Панегерсия» (Всеобщее пробуждение). Гл. 1. Необходимость пробуждения человечества к осознанию своего блага, начиная с пробуждения самих себя (45). Гл. 2. Пробуждение самих себя в молитвенном обращении к Творцу, с обильными библейскими цитатами (46-48). Гл. 3. Возможность и необходимость приглашения всех без исключения людей на совет об исправлении человеческих дел. Организация обмена посланиями, собраний на местах, всемирного совета (48-49). Гл. 4. Высокое достоинство человеческой души и познание, религия, полития как три специфически человеческих рода деятельности. Проявление образа божия в человеческих уме, воле и деятельной способности. Философия, вера, государственный порядок как три плода трех видов человеческой деятельности; премудрость, благорасположение божества и мир на земле как цель человеческих стремлений (50-53). Гл. 5. Отпадение расстроенных человеческих дел от идеала: неразвитость ума, извращенность воли, корыстное отношение к божеству; незнание истины, омертвение премудрости в книжном знании, несовершенство и темнота частных языков; искажение веры атеизмом, эпикурейской жаждой наслаждений, идолопоклонничеством; увлечение внешним ритуалом в богослужении (каинизм), небрежение о вечной жизни, взаимное ненавистничество и религиозные преследования. Аналогичное извращение общественно-государственной жизни: отсутствие порядка, жестокость и бездарность правителей. Вывод о полном расстройстве всех человеческих дел (53-59). Гл. 6. Подробный разбор безобразия и вредоносности пороков ума, веры и отношения к ближнему (59-64). Гл. 7. Со времен первого упадка человеческих дел и вплоть до сих пор в философии, религии, государственной жизни делаются постоянные попытки исправления, однако тысячи разрозненных предприятий лишь увеличивают день ото дня хаос в человеческом мире. Пример медицины, с усложнением которой воз-росло и число болезней, юриспруденции, где число разнообразных законов возросло до полной неразберихи, философии, которая разбрелась в бесчисленном разнообразии мнений, и религии, расколовшейся на множество вероучений (64-69). Гл. 8. Необходимость поддерживать в себе бодрость духа и надежду на добрые корни человеческой природы. Тождество человеческой природы зовет людей к объединению всех своих усилий. Всеобщее исправление человеческих дел — не сверхчеловеческая задача, а исполнение божественной воли о человечестве (69-76). Гл. 9. Попытка исправления человеческого мира должна быть предпринята на новых, еще не изведанных, всеобщих (catholicis) путях единения, опрощения и свободного волеизъявления. Разъяснение этих понятий. Единство земной обители и единство прародителей как база единения людей; Бог как источник изначальной простоты человеческой души и мира; свобода воли как божественное начертание в человеке. Отклонившись от единства, простоты и свободы, человечество должно вернуться к той точке своего движения, где оно сбилось с пути. Предметом исправления должна стать вся масса пороков, субъектом — все люди, орудием — всевозможные находящиеся в их распоряжении средства (76-85). Гл. 10. Делу должен предшествовать совет и принятие решения. Общие правила ведения совета (содержательность, полезность, конкретность, общая заинтересованность в принятии решения и т. д., всего 26 правил). Допущение к совету всех, выслушивание всех, с требованием искренности и благожелательности от всех (86-88). Гл. 11. Приглашение на мирный совет об исправлении дел всех народов, языков, вероисповеданий, в особенности философов, богословов, политиков, с призывом к чистосердечию, взаимному доверию, согласию, любви, деловитости, непредвзятости, упорству, миролюбию. Общее обращение к Богу как залог успешного начала (89-94). Гл. 12. Молитва рода человеческого к правителю Вселенной (94-95).)

«Панавгия» (с. 310-328)

При жизни Коменского выходила дважды малым тиражом (см. «Светочи Европы...», общее примеч.). Наш перевод — по изд.: I. A. Comenii... consultatio catholica... — Pragae, 1966, с. 97-162. Название «Панавгия» (от греч. pan — «всё» и ayge — «сияние») заимствовано у итальянского платоника Франческо Патрици (1529-1597): так именуется первая часть его «Новой философии вселенной», учение о свете как «образе Бога и его благости», как первом источнике природного и духовного познания (три остальные части трактата Патрици, соответственно, — «Панархия», учение о всеедином, «Панпсихия», учение о мировой душе и «Панкосмия», учение о мироустройстве). Знакомство Коменского с этим сочинением Патрици явствует из предисловия к «Синопсису преображенной в божественном свете естественной философии» (Лейпциг, 1633; второе издание, «пересмотренное автором спустя 28 лет после первого издания», — Амстердам, 1663; английский перевод первого издания под заглавием «Розенкрейцеровский божественный свет, или Синопсис физики Я. А. Коменского» — Лондон, 1651), где, хотя и без упоминания Ф. Патрици и Б. Телезио, их философские принципы, наряду с учениями Парацельса о трех началах и Гуго Гроция о логическом выводе, названы в числе принимаемых Коменским основ «физики», т. е. философии бытия и природы. Если у Патрици свет — прежде всего бытийное и познавательное начало, то Коменского свет увлекает уже главным образом как начало просвещения всех самых глубоких слоев народа и самых отдаленных уголков земли, что позволяет говорить о чешском мыслителе как о предшественнике будущих идеологий просвещения (см.: Сарек Jan Blahoslav. Comenius as the predecessor of the Enlightenment and of Classicism with particular regard to Panaugia. — Acta Comeniana, XXV, 1969, c. 35-46).

Часть вторая «Всеобщего совета», «Панавгия» (Всеобщее просвещение). Гл. 1. Почему автор предпринимает рассмотрение света и как он будет его проводить. Свет или нечто подобное свету — наиболее универсальная, про-стая, ненавязчивая и свободная среда, способная установить единение между людьми. Премудрость как свет ума, изначальный свет как источник мировых идей (101-102). Гл. 2. Виды света — вечный, внешний, внутренний — и соответствующие виды тьмы (102-103). Гл. 3. Панавгия есть всеобщий свет ума, всесовершенно показывающий всем людям все их благо и истину, почему надлежит освободить от тьмы прежде всего ум. Мудрые и глупцы. Единственный способ решения неясностей — выведение их на яркий свет и рассмотрение всего без насилия и ненависти; единственный способ выбраться на путь единения, простоты и свободы — движение в полноте света (102-106). Гл. 4. Подобно тому как умному свету учат примером, наставлением и исправлением, так Бог воспитывает человеческий род с помощью трех светильников (трех книг, трех театров, трех зеркал, трех законов, трех сводов правил, трех источников света): мир (мастерская божественной премудрости), человеческий врожденный ум (божественный наставник), слово Писания (107-109). Гл. 5. Природа, первый источник умного света, сотворена Богом, неприметно учит человека, служит ему, развертывает в себе всю полноту божественной премудрости. Для разумного созерцателя природы она являет умный свет и обещает ему всемогущество, в рамках своих сил и возможностей (109-110). Гл. 6. Человеческий дух и ум, второй источник умного света, именуемый также совестью и сознанием, есть чудодейственная сила познания и освоения всего в мире, образ божий в нас. Врожденные понятия («любое целое больше своей части» и др.), врожденные инстинкты (воля к свершению, свобода выбора и др.), врожденные способности (силы) — неотъемлемые свойства человека. Знание истины, добра, долга; числа, меры, веса. Безграничность человеческого познания, безошибочность врожденного света, однако при необходимой заботе о его чистоте (111 — 116). Гл. 7. Слово божие, третий источник света, безусловно существует, хотя книги божественных откровений не должны быть предметом слепой веры. Критерии и признаки отличия истинно божественного слова от подложного: благочестие, здравомыслие, простота писателей; свидетельство церкви и мучеников; ясность стиля, чистота наставлений, согласие между истинами откровения, душевная крепость. Евангелия во всем отвечают критериям истинности; согласие Нового завета с законом Моисея. Напротив, Коран не во всем является божественным откровением. Призыв ко всем другим народам мира представить для разбора и оценки имеющиеся у них божественные книги (116-123). Гл. 8. Человек созерцает божественный свет трояким оком чувства (непосредственное зрение), разума (отраженное зрение) и веры (преломленное зрение) (123-125). Гл. 9. Подобно тому как внешнему зрению помогают очки, телескоп и микроскоп, так оку ума помогает троякий метод: синкритический (сравнивающий), аналитический (разрешительный) и синтетический (сочетательный). Искусство применения всех методов при ведении совета об исправлении человеческих дел. Все последующее рассуждение должно быть строго научным (mathematica), т. е. быть построено на четких определениях, четких постулатах, четких теоремах и четко сформулированных проблемах (125-128). Гл. 10. При правильном восхождении к источникам умного света мы откроем «пангармонию» простейших начал бытия, которая в свою очередь усилит и упорядочит излияние света. Эта пангармония проявляется в разных областях познания: в виде параллелизма в геометрии, симметрии в оптике, в виде красоты, согласия, благолепия. Для преодоления заблуждений необходимо искать гармонии (параллелизма, согласия, симметрии) во всех трех «книгах божиих». Виды гармонии в мире, человеческом уме, писании и восхождение от этих частных видов гармонии к величайшей пангармонии, связующей все в мире. Хвала пангармонии (128-132). Гл. 11. Доказательство всего сказанного выше о свете на примере физического света в 78 теоремах о свете («всякий луч распространяется по прямой», «никакой луч не исчезает бесследно в сфере своего действия», «при ослаблении света подступает мрак», «свет не бежит от тени и от мрака, наоборот, мрак боится света и бежит от него» и т. д.). Темнота подчиняется «закону света» (132-142). Гл. 12. Вслед за вышеизложенной теорией света следует практика применения света для изгнания тьмы и обеспечения видения, в 21 «проблеме» с решениями (142- 146). Гл. 13. Древние не знали универсального света, потому что Бог соблаговолил лишь постепенно открывать людям умный свет; потому что люди по своей природе представляют собой как бы ветви единого дерева человечества, которые не одновременно расцветают и плодоносят; и потому что подлунный мир представляет собой как бы школу, поделенную на классы. Будучи творением, а не Богом, человек способен лишь шаг за шагом осваивать «книги божии». Тем не менее со временем человеческий ум получает все более помощи для своего развития, а именно растут знания, взаимное общение, распространяются школы, науки, изобретена типография, расширяется мореходство, оптическое искусство позволяет при помощи подзорных труб лучше рассмотреть небесные тела. Теперь остается широко распахнуть универсальный путь всеобщего света перед людьми (146-150). Гл. 14. Бес-конечное разнообразие мира, занятость людей повседневными делами и «смешение языков» препятствуют универсальному просвещению, однако эти препятствия можно преодолеть, разработав пансофню, всеобщую мудрость, пампедию, всеобщую культуру ума, и панглоттию, универсальное искусство языка. За этими тремя разделами «Всеобщего совета» будет следовать панортосия, т. е. всеобщее исправление в собственном смысле слова. Возможность, основания и методы разработки названных дисциплин (150-154). Гл. 15. Для восприятия всеобщего света очи людей должны избавиться от бельма предрассудков, для чего настоятельно необходимо полагаться только на божии книги, а не на человеческие измышления, во всем доверять только своим собственным глазам, неизменно храня при этом внутренний душевный мир (154-160). Гл. 16. Прошение к Отцу светов о ниспослании полноты просвещения (160-162).

«Пансофия» (с. 328-382)

При жизни Коменского «Пансофия» была издана лишь в очень небольшой части (около половины предисловия, всего 14 страниц инфолио) в нескольких экземплярах пробной печати без указания места и года издания (ср. «Светочи Европы...», общее примеч.). В полном (незавершенном) виде опубликована в пражском издании 1966 г. (с. 163-776). Наш выборочный перевод — по этому последнему изданию.

На протяжении всего XVII в., особенно в его первые десятилетия, слово «пансофия» (от греч. pan — «всё» и sophia — «премудрость») широко употреблялось в ученых кругах как синоним умудренного благочестивого всезнания (в этом смысле и самого Коменского стали со временем называть пансофом). Розенкрейцеры сразу взяли его на вооружение, придав ему особый, мистический смысл обновляющего и объединяющего, «ключевого» знания. Так, в 1620 г. в Марбурге распространялась книга Теофпла Швейгхартса (псевдоним профессора математики и восточных языков в Альтдорфе Даниэля Швендтера, 1585-1636), где автор, представляя себя «старым пансофом», излагал «Главное дело» (богопознание), «Побочное дело» (самопознание) и «Пансофический конкорданс» между тем и другим; под пансофпческим девизом «Всё от Единого, всё к Единому» он звал учеников к «пансофическому совершенству» (существовали и другие формы девиза пансофов: «От Единого, через всё, к Единому», «От Единого, через Единого, к Единому — все, всё, всесторонне, если мы не хотим погибнуть и исчезнуть навеки»). Это была лишь одна из многих книг розенкрейцеров-пансофов, которые предлагали жаждущему миру гармоническую связь между человеком и богом, человеком и миром (см. работу, в которой прослеживается употребление розенкрейцерами слова «пансофия» начиная с 1616 г.: Begemann W. Zum Gebrauch des Wortes Pansophie vor Comenius. — Monatshefte der Comeniusgesellschaft, Hft. 5, 1896, c. 210-221). В 1628 г. немецкий философ-мистик Якоб Бёме написал «Пансофическое таинство». В 1630 г. учитель Коменского, «христианский пансоф» И. Г. Алынтед включил раздел «Пансофия» в свою «Энциклопедию всех наук» (см. о нем «Предвестник всеобщей мудрости», примеч. 51). В 1633 г. ростокский врач и филолог Петр Лауренберг (1585-1639) издал книгу под заглавием «Пансофия, или Философское воспитание», с которой Коменский был знаком, однако считал, что в ней не содержится истинной мудрости, ничего не говорится «об ее источнике Христе, ничего — о будущей жизни и о пути к ней», так что он, Коменский, получил от прочтения этой книги лишь стимул к занятиям собственной пансофией. В 1641 г. некий Н. (или Т.?) Харрисон, изобретатель нового метода составления каталогов и индексов, предложил английскому парламенту план написания «Пансофии», в которой содержались бы извлечения из 60 ООО авторов; Коменский пытался лично познакомиться с Харрисоном, но нет свидетельств о том, что ему это удалось. Все «Пансофии» и проекты таковых в XVII в. перечислить, конечно, невозможно; к 1640-м гг. появляются «Пансофии», написанные под влиянием самого Коменского, например «Пансофия» поэта, мистика и алхимика Фридриха Мениуса (1593 или 1594-1659). Несравненно больше, чем все другие сочинения этого рода, на Коменского повлияли пансофические идеи человека, который, возможно, своей юношеской «игрой с алхимией» и произвел всю шумиху с розенкрейцерами, однако сам всегда относился к тайным обществам и к тайным мудрецам с должной иронией,- Иоганн Валентин Андреэ (см. о нем «Лабиринт света», общее примеч. и примеч. 34), которому Коменский оставался всю жизнь благодарен за то, что Андреэ «зажег факел» его мысли (см. «Великая дидактика. Привет читателям», 14; от Иоганна Андреэ, пшнет Коменский Гезенталеру 1 сентября 1656 г., «я почерпал почти все первоначала моих пансофических размышлений») и, еще конкретнее, за то, что Андреэ внушил ему идею пансофии не как сокровенного «алхимического» знания, а как проекта исправления всего человеческого мира (см.: Blekastad М. Comenius. — Oslo; Praha, 1969, с. 153, 214).

Конечно, в действительности Пансофия Коменского сложилась со временем во вполне самостоятельную философскую систему, основной пафос которой — распространение просвещения, воспитание человечества, построение обновленной культуры, — очень далекий от увлечения ранних пансофов тайными союзами и тайноведением, делает Коменского предтечей эпохи Просвещения (см. об этом «Панавгия», общее примеч.). Чешский педагог понимал эту оригинальность своей установки, когда говорил о том, что ставит у себя на родине перед школой задачу воспитания всего человека, тогда как за границей, особенно в Германии, школу обычно рассматривают как рассадник учености и эрудиции. При ориентации на всеобъемлющее воспитание пансофия как идея исправления человеческого мира оказывалась не просто теоретической базой дидактики, а совпадала и с существом, и с практической целью последней. Каждое слово любого школьного учебника, согласно Коменскому, должно быть выверено пансофией. Наиболее решительной попыткой осуществить эти принципы в педагогической практике был проект создания «пансофической школы» на базе Шарошпатакской гимназии, куда Сигизмунд Ракоци пригласил Коменского работать в 1650 г. (см. сочинение Коменского «Schola pansopluca, hoc est, Universalis sapientiae officina... Saros-Patakini-Hungarorum feliciter erigenda». — Sarospatak, 1651). Коменский хотел здесь «открыть ученикам очи чувства, разума и веры», чтобы затем благодаря «орудию орудий», человеческой руке, и благодаря языку, приведенному в согласие с просветленной мыслью, усвоенная в школе мудрость стала плодотворной. Коменский не случайно искал возможностей сотрудничества между учеными педагогами и пансофами (см. «Продолжение братского увещания...» = «Автобиография», 50, т. 1 наст, изд., с. 31). Он планировал издание таких учебников на национальном языке для общественных школ, чтобы из них без всякого изучения латыни даже дети простонародья и необразованные могли усвоить первоначала пансофии (письмо Главному казначею Польши Богуславу Лещинскому 19 января 1641 г.). Практическая направленность пансофии Коменского, всецело служащей достижению гармонии между мыслью, верой и действием, становится особенно рельефной при сравнении с чистой философией Декарта, с которым Коменский встречался и имел четырехчасовую беседу в 1642 г.; Декарт заявил ему — возможно, не без иронии, — что не собирается выходить из круга чистого мышления, хотя видит, что ему придется ограничиться лишь частью того целого, к которому стремится Коменский («Продолжение братского увещания...» = «Автобиография», 59). Коменский, со своей стороны, писал позднее (8 февраля 1645 г.) польскому астроному Яну Хевелиусу (1611 -1687), что в Декарте ему «не хватает Декарта», т. е. он не видит единства между его личностью и философствованием. Просветительский, культурно-строительный, практически-организационный смысл своей «Пансофии» Коменский лишний раз подчеркнул, переименовав ее в последнем и, по-видимому, позднем варианте предисловия к «Всеобщему совету» в «Пантаксию» (от греч. tatto — «упорядочиваю», «соподчиняю»), «искусство всеобщего упорядочения», хотя в тексте «Всеобщего совета» термин «пансофия» остался без изменения.

«Пансофия», самая обширная часть «Всеобщего совета», является и самой незавершенной. Многие главы не дописаны, у некоторых лишь намечены заглавия, текст пестрит сокращенными отсылками к разнообразной литературе, которую Коменский надеялся со временем привлечь для развертывания соответствующих тем. Весь корпус «Пансофии» разделен на восемь «ступеней» и восемь «миров». Начальный из этих миров, «мир возможности», вбирает в себя все, что только может быть во всех остальных мирах и вообще где бы то ни было; он чистая и неограниченная «мощь», свернуто и сосредоточенно заключающая в себе что угодно, а потому и не входит в счет миров в качестве одного из них, являясь «основой (basis) всей «Пансофии». Мир возможности именуется также «идеальным», но не в том смысле, что он соответствует какой-то извне ему заданной идее, а просто потому, что в нем так или иначе коренятся все мыслимые идеи каких бы то ни было вещей. В отличие от мира возможности все остальные семь миров Коменский называет «мирами осуществившейся идеи» (mundi ideati), «сотворенными мирами», хотя, опять-таки, два первых мира, мир божественного ума и ангельский мир, еще так близки к миру возможности, их идеи еще настолько первозданны и близки к источнику, что оба они, будучи, как и все прочие, тоже «мирами осуществившейся идеи», вместе с тем остаются также и «идеальными» мирами, причем мир божественного ума — в большей степени, чем ангельский мир. В божественном уме из чистой возможности (мощи) творятся все идеи всех миров; мир ангелов (т. е. вестников) служит передаче творящих идей земному материальному миру. Начиная с третьего, материального мира (это четвертая ступень «Пансофии», поскольку ее первой ступенью был исходный мир возможности, изъятый из порядкового счета миров), мы уже нигде не имеем дела с чистыми, а всегда только с осуществившимися идеями. Если материальный мир, природа есть осуществление божественных идей, то мир искусства (т. е. мир человеческого творчества) представляет собой плод усилий человека создать, в подражание окружающему его миру, свой материальный мир. Следующий, пятый, «нравственный» мир (шестая ступень «Пансофии») возникает как распространение творчества и труда человека не только на материю, но и на свою собственную душевную, т. е. психологическую и социальную, природу с целью подчинить ее справедливому закону и прекрасному порядку. Шестой, «духовный» мир (седьмая ступень «Пансофии») представляет собой еще более дерзновенное усилие человека, а именно попытку обнять своим творчеством самую глубокую и неисследимую основу человека, его абсолютно свободную волю, эту, по выражению Коменского, «бездну», которая у не осознавшей свое духовное измерение личности являет собой хаос волений, порывов, стремлений, обманчивых страстей, гибельной погони за призраками блага и счастья. Овладение бездной человеческой свободы совершается действием самой же свободной воли, которая не подавляет и не ограничивает себя, а учится находить подлинный простор своего действия не в ограниченном мире, а в неограниченной бесконечности бога, в «океане» безбрежного божественного блага. Наконец, поскольку не только материальный (третий) мир явился неполным, ослабленным изображением первоидей, но и человеческие попытки создать свой мир искусства тоже не достигают всего желаемого совершенства, а при создании нравственного и духовного миров человек проявляет, соответственно, все меньше и меньше умения, да и самой охоты заниматься ими, то для того, чтобы ступени «Пансофии» не были ступенями безнадежного нисхождения от лучшего к худшему, Коменский в конце ее говорит о «вечном» мире, который является тоже миром вполне осуществившейся идеи, но на этот раз уже не человеческой, а снова божественной: это — идея полного восстановления и возрождения всего, что гибло в предшествующих шести мирах. Впрочем, то, что «вечный мир» (т. е. мир, включающий всё, что было хорошего во всех мирах, однако уже без опасности гибели или перемены) творится Богом и по божественной идее, нисколько не исключает возможности и человеческого «сотрудничества»: больше того, целью всей Пансофии и было научить человека восходить по ступеням несовершенного, временного делания к такому материально-душевно-духовному творчеству, которое прикоснулось бы к бессмертию. Последняя часть «Пансофии» кратко говорит о «пользе» этой универсальной системы знания. Три непосредственно следующие за «Пансофией» части «Всеобщего совета», а именно «Пампедия», «Панглоттия» и «Панортосия», названы здесь плодами «Пансофии». Это значит, что «Панегерсию», «Панавгию» и «Паннутесию», эти окаймляющие части «Всеобщего совета», Коменский не считает непосредственно связанными с системой «Пансофии».)

** (Пансофия (третья и главная часть «Всеобщего совета»). Обращение к «императорам, царям, государям и правителям общественных дел» как «земным богам» с призывом быть достойными «земными заместителями» небесного Бога (165). Посвящение Герарду Де Гееру, сыну и наследнику долголетнего покровителя Коменского Людовика Де Геера (167). Обращение к Творцу «неба, земли и всех бездн» и к «смертным обитателям земли». Призыв к людям выбраться из мрачных лабиринтов заблуждений, пробудиться и дружно взяться за дело всеобщего спасения. Просьба не смущаться малостью, несовершенством и неполнотой предлагаемой «Пансофии»: она — лишь начало, замысел, который осуществят все люди совместными усилиями. Предупреждение о том, что автор пользуется не строгим философским, а общедоступным, и к тому же диалогическим стилем (в дальнейшем это намерение исполнено лишь частично). Пансофия — панацея от всех болезней человеческого рода, как бы сокровищница ИСТИННЫХ идей, школа избавления от мнений и приобретения знаний; она предназначена для всего человеческого рода без различения вероисповеданий (169-175). Совет о создании книги «Пансофия». Смысл премудрости — в упорядочении всех человеческих помыслов, слов и действий, и такому упорядочению должна послужить единая, всеохватывающая, ясная и истинная книга, как бы краткое собрание всей человеческой мудрости. Необходимость, возможность и осуществимость такой книги доказываются в форме пяти «проблем» (задач) с их «решениями». Автор возлагает надежды на «пансофическое воинство», составленное из еще не испорченных пороками и заблуждениями детей, прошедших мудрую школу. Подкрепление этой мечты цитатами из Библии (Пс. 8, 2-9; Ис. 28, 29; Иоан. 4, 11; Откр. 2, 24) (179-194). Первая ступень и основание всей «Пансофии», мир возможности. Гл. 1. Мир возможности есть умопостигаемое: представление о предпосылках (идеях) всех реально существующих вещей, например, для того чтобы римлянин Боэций впервые изобрел часовой механизм, идея этого изобретения должна была сначала существовать в своей собственной возможности. И подобно тому, как, даже если бы мир и время не существовали в действительности, они существовали бы в вечной возможности (в своей идее), так, даже не зная помыслов всех существующих в мире людей, каждый человек по интимному ощущению возможностей своего ума в известном смысле как бы заранее уже познал и всех людей, и весь мир, и все свои безграничные способности в этом мире (199-203). Гл. 2. Мысль, вращаясь в мире возможности, заранее (априорно) располагает пределами, внутри которых располагаются вещи и события. Эти пределы — «начало», «середина», «конец»; «ничто», «всё». При помощи этих пределов мысль охватывает числом и формой любое множество, разнообразие и бесформенность вещей. При помощи понятий и слов она способна охватить также и сущности и акциденции вещей. Мышление есть всегда упорядочение (203-208). Гл. 3. Ничто, нечто, всё как предметы мысли, речи, действия, понимания или непонимания, избрания или отвержения, стремления или пренебрежения (имеется лишь план главы) (208). Гл. 4. Система общих понятий (тема не развита, подчеркнута лишь упорядоченность человеческих помыслов) (208). Гл. 5. Система общих всем людям желаний и стремлений: тяга к пользе, добру, высшему благу (208-210). Гл. 6. Система общих всем людям способностей и порывов (предварительные заметки) (210-211). Гл. 7. Разделение мира возможности на субстанции, акциденции и «недостатки» (следы некогда имевшегося бытия) (211-212). Гл. 8. Комбинаторика и классификация комбинаций помышлений, речей и поступков. Определения понятий «сочетание», «сопряжение», «связь», «соотнесение» и др. (212-213). Гл. 9. Виды объединений помыслов, речей, поступков (213-214). Гл. 10. Мир возможности, или мир идей, необходимо рассматривать как ключ ко всему, о чем идет речь в других «мирах» «Пансофии». Советы читателю о правильном применении света ума: первопонятия — как бы буквы алфавита, которые необходимо научиться складывать, соблюдая полноту, упорядоченность и связность во всяком действии. Человеческий ум — не область света, а самый свет, поэтому он сам для себя является и учителем, и книгой; источник мудрости — самопознание, источник благоразумия — верность себе, источник мужества — самообладание. Краткое описание последующих семи миров «Пансофии». Разрозненные замечания об исправлении книг и налаживании библиотечного дела трудами Совета света (214- 225). Вторая ступень «Пансофии», вечный мир. Введение о мире вечной действительности, который отражается в нашем уме как в зеркале (231). Гл. 1. Разнообразные доказательства существования бесконечной сущности (233-236). Гл. 2. Бесконечная сущность — не вещь, не понятие, не слово, не субстанция, не акциденция, не недостаток, а нечто более высокое, чем все это. Она всемогуща, неограниченна, является источником бесконечной любви, проста, не находится ни в каком отношении к конечным вещам, не противоположна ничему, не имеет начала или причины, не имеет цели вне себя, не изменяется, не претерпевает изменений; это — благой, святой н блаженный, ибо ни в чем не нуждающийся, Бог. Бог един, но в то же время троичен (многочисленные доказательства его триединства). Три ипостаси (лица) Бога раздельны между собой, однако не подлежат соположению, взаимоподчинению (субординации) или соупорядочению, а также сравнительной количественной оценке (236-246). Гл. 3. Бог пребывает в непоколебимом покое, и вместе с тем внутри себя он производит действия осуществления, порождения и любовного связывания, а вовне себя — действия промышления, изъявления своей воли в слове своего откровения и сотворения. Источник сотворения — вечные любовь, премудрость и всемогущество. Как бы от лица божества («монолог Бога») Коменский говорит о божественных причинах мира, о его иерархичности, о мере бытийности, о пространстве, времени, числе, мере, весе, действиях внутримировых вещей, о причинах зла в мире, о единстве, истине, благе как источнике бытия, о становлении, множественности и взаимопорождении вещей, о создании умопостигаемого и телесного миров, о сотворении человека, о возникновении мира искусства, мира нравственного сознания, о познании человеком вечности. Вся эта большая глава представляет собой метафизику в форме захватывающего драматического диалога между божественной Любовью, Премудростью и Всемогуществом («Любовь: Итак, подарим нашему творению в спутники Вечность? Премудрость: Подарим, и пусть в нескончаемые веки оно хвалит и славит деяния наши. Всемогущество: Вечность вещам можно будет придать задним числом — так, чтобы вещи хотя и имели начало, но не имели конца, подобно тому как числу мы дали в качестве начала единицу, конца же ему никакого не предначертали...») (246-263). Третья ступень «Пансофии», умопостигаемый ангельский мир. Вступление о необходимой троичности сотворенного мира, тремя ипостасями которого являются идеальный мир в божественном уме, мир духовных умопостигаемых ангельских сущностей и, наконец, ощутимый материальный мир; первый мир подобен закрытой книге, второй — открытой, третий — не только открытой, но и вслух читаемой (269-271). Гл. 1. Между миром в божественном уме и вещественным миром должен существовать еще один промежуточный, содержащий в себе упорядоченные духовные начала вещей. Библейские свидетельства об ангельском мире (273-274). Гл. 2. Умопостигаемый мир ангелов сотворен до создания неба и земли (274-276). Гл. 3. Материей для создания ангельского мира послужило вечное Ничто; сначала божественное всемогущество создало как бы сгустки Ничто, придав им смутное бытие, а затем божественная любовь вдохнула в эти сгустки жизнь, т. е. некоторое знание, силу и волю; в свою очередь, вечная премудрость сообщила им сияние и движение (276-277). Гл. 4. Ангелы, т. е. чистые умы или духи, составляют в своем ангельском мире стройную структуру бестелесных сущностей (277-279). Гл. 5. Превосходя знанием человека, ангелы, однако, не всеведущи. Коменский ставит, но не успевает разобрать вопрос о речи ангелов (279). Гл. 6. Ангелы обладают волей и чувствами (279). Гл. 7. Будучи не связаны телом, ангелы весьма подвижны и неостановимы в своем действии (280). Гл. 8. Время жизни и число ангелов известны лишь Богу; их страсти — ликование перед лицом Бога; они не знают смерти; их любовь пламенна; их совершенство не допускает приращения (280-281). Гл. 9. Ангелы способны падать и вырождаться в демонов — хаотических, безлюбовных, искусительных, в высшей степени дисгармонических созданий (282-283). Гл. 10. Ангелами как простыми и первичными созданиями правит непосредственно Бог (284). Четвертая ступень «Пансофии», материальный мир. Вступление, выражающее радость по поводу достижения ступени материального мира, доступного человеческим чувствам и подлежащего «механическому» анализу наподобие громадной машины (289-291). Гл. 1. Телесный мир — театр божественного всемогущества, несомненно сотворенный для человека как школа его восхождения к богопознанию. Описание шести дней творения, но Моисею (295-301). Гл. 2. Природа, художница материального мира, представляет собой внутреннюю («врожденную») силу всего. Четырнадцать положений о природе («природа не испытывает нужды в необходимом», «природа действует ради определенной цели», «всякий излишек враждебен природе» и т. д.) (301-305). Гл. 3. Материя, дух, свет (или огонь) — три начала этого мира, обитающие, соответственно, в сере, соли и ртути (305-308). Гл. 4. Первое и постоянное действие природы — движение (с описанием всевозможных видов движений тел и стихий), а результат движения — изменение вещей: их порождение из семени, материнского начала и тепла; их возрастание под влиянием привлечения дополнительной материи, т. е. питания; их уменьшение, видоизменение и гибель (308-317). Гл. 5. В мире имеется семь ступеней субстанций: элементы (материя, дух, свет — первые элементы, не существующие в мире в чистом виде; под действием света с его движением и теплом хаотическая материя складывается в элементарные тела), пары (описание паров и ветров), небесные тела и метеоры (к которым относятся туман, облака, дождь, снег), минералы (включая металлы, руды и окаменелости), растения, живые существа и, наконец, человек (о последних двух ничего не сказано) (317-338). Гл. 6. Описание самодвижущихся существ — животных. Способность к ощущению отличает их от растений. Питание животных (с перечислением органов пище-варения), их жизненные органы (дыхание, кровообращение, теплообмен), их органы чувств, представляющие как бы раздельные каналы одного общего чувства (с разбором вопроса о сне), их двигательная способность (движения чувств и телесные движения), их произносительная способность (краткое описание «орудий голоса»), их оборонительная и воспроизводительная способность. Классификация животных по способу и среде передвижения (338-353). Гл. 7. Человек как вершина всего материального мира, «живое существо, обладающее свободой действия и предназначенное для господства над всеми творениями и для вечного собеседования со своим Творцом». Человек отличается от животных разумом, речью, разнообразием производимых действий, но в первую очередь — «абсолютной свободой воли»; именно последняя, а не разум есть высшая человеческая способность. Строение человеческого тела (сказано только о мозге), строение человеческой души (страсти, способности). Дух, или ум, как образ божий, состоящий из трех бесконечных сил: разума, воли и деятельной способности. Строение человеческого разума с его способностями изобретения, суждения и памяти. Строение воли, состоящей из желаний, свободы выбора и сознания (или совести), с классификацией желаний. Строение деятельной способности с описанием руки (как орудия орудий) и речи. Учение о человеке как микрокосме и малом боге. Болезни человека, его вырождение и уродство (353-377). Гл. 8. Время и пространство как первые «акциденции» мира. Мир имеет пределы (ибо не может быть бесконечным), однако нельзя ответить на вопрос, где находится мир: он — нигде, ибо полон собой и вне себя не имеет ничего, ни даже пространства. Мир ни тяжел, ни легок. Он полон действий и претерпеваний, находящихся в вечном круговороте. Он прекрасен благодаря своему упорядоченному разнообразию. Он обладает цветом, звуком, запахом, вкусом, осязаемостью (378-384). Гл. 9. Многосложность и ступенчатость мира отражает божественную премудрость. Время мира будет длиться как бы бесконечно. Земля парит в средоточии мира. Еще раз о совершающихся в мире действиях и претерпеваниях, идущих от трех первоначал (материи, духа, огня) и от трех элементов (воздуха, воды, земли). Премудрый порядок в смене лета и зимы. Пронизанность мира пангармоническими соответствиями и созвучие каждой части мира целому (ибо в своем основании все вещи едины). Совершенство мира, наличие зачатков разума у животных, кругообращение в мире; снова о вырождении и уродах. Сочетания, или сопряжения, вещей (384-394). Гл. 10. Предводитель материального мира Бог хранит его и правит им, что позволяет из наблюдения природных вещей познавать творца (огонь — гнев божий, время — подобие вечности, пространство — намек на безмерность Бога, и т. д.). Познание мира учит о существовании Бога, о его единстве (ввиду единства мира), троичности (ввиду троичности начал мира, материи, света и духа), бесконечности, всесовершенстве. Божественное знание отличается от человеческого и ангельского всевременностью, вездесущностью, неограниченностью, полнотой, действенным характером. Бог хранит мир и управляет им с помощью самих же своих творений, с помощью ангелов (в исключительных случаях) и путем непосредственного воздействия на творения (через присутствие в них). Отрицать действующее в мире провидение — значит отрицать Бога; причем божественная забота простирается вплоть до мельчайших вещей в мире. Для человека божественное провидение иногда выступает в облике судьбы. Бог может совершать сверхъестественные чудеса; наоборот, дьявол и вообще создания ограниченной (не бесконечной) силы совершать чудеса не могут. Мир может устареть (суша сравняется с водой, солнечный свет ослабнет), однако ввиду неистощимости начал мира — материи, духа, света — мир не может погибнуть и уничтожиться: Бог обновит его, по всей вероятности, огнем (394-414). Пятая ступень «Пансофии», мир искусства. Вступление о мире искусства как первом из трех миров, сотворенных человеком в подражание Богу (остальные два — мир нравственный и духовный) (421-423). Гл. 1. Опираясь на свое всемогущество в материальном мире, человек творит мир искусства, имеющий, как и божественный мир, три начала, а именно: материю (все создания Бога), дух (стремление к господству) и свет (изобретательность ума) (425-426). Гл. 2. Искусство творит, во-первых, применяя вещи, во-вторых, управляя ими и, в-третьих, подражая им: все, что возможно для природы, возможно и для искусства, хотя не природа повинуется искусству (она «равнодушна к нашим гипотезам»), а искусство следует за природой. Некоторые общие правила эвристики (426-431). Гл. 3. В основе человеческих искусств лежит умение обращаться с началами телесных образований — материей, духом, огнем (светом). Классификация небесных тел, минералов и веществ по признаку светоносности, сгораемости, раскаляемости и невосприимчивости к огню. Свойства и качества огня, света, луча. Теоремы о луче и свете («луч невидим в прозрачной среде», «свет есть рассеянный луч» и т. д.). Пиротехния, искусство света и огня (сохранение, создание света в светильниках — кратко, оптика — кратко общие принципы). Химия как часть пиротехнии (кратко). Магия как изучение сокровенных свойств света, с рекомендацией строить для наблюдения природы высокие башни на горах и выкапывать глубокие колодцы в низинах. Уранотехния как искусство наблюдения и предсказания небесных явлений; кратко об астрологии, включающей этическое и нравственное применение света для воспитания человеческих душ. Аэротехния и анемотехния как искусство использования ветра для вентиляции подземных шахт, для мореплавания, возможно, также и для воздухоплавания и для потехи. Гидротехния, с описанием усовершенствованного Архимедова винта. Геотехния как овладение землей (кратко). Геометрия (кратко) (431-442). Гл. 4. Минеротехния, или искусство добычи и применения ископаемых. Металлотехния, с экскурсом в алхимию (кратко) (442-443). Гл. 5. Фитотехния и гилотехния как садоводство и лесоводство (кратко) (443-444). Гл. 6. Зоотехния как использование живых существ для труда и развлечения, а также для медицинских и образовательных целей (445- 446). Гл. 7. Искусство управления человеком. Его цель — познание Бога; его ценность — ничтожна, если его ничему не обучить, и всеобъемлюща, если его обучить всему, а потому главное руководство человеком есть его обучение. Соматотехния как забота о теле и его действиях. Искусства жизни: искусство долгожительства и избежания смерти, искусство здоровья (диэтетика и медицина), искусство хорошего самочувствия (пропуск в тексте, с отсылкой к разделу о здоровье). Искусства ума как познание истины, добра, возможного и должного. Матетика, или искусство самообучения через чувственное восприятие, разумный анализ воспринятого и расспрашивание других людей (эротематика) пли чтение книг (анагностика). Аксиомы и правила познания вещей («чтобы знать — учись», «человеческий ум свободен и хочет руководства, а не принуждения», «труд познания облегчается благодаря продвижению от общего к особенному» и др.). Гностика как искусство познания, с теоремами о познании («знание не есть мнение», «вера не есть знание, но уверенность, что другие знают», «кто знает, что он многого не знает, тот больше знает» и др.). Дидактика как искусство обучения через пример (показ), наставление и обучение подражанию, с дальнейшим подразделением примера (показа) на демонстрацию и чувственное восприятие, наставления — на определение вещи, подразделение ее на части и сравнение с другими вещами, подражания — на побуждение к имитации, руководство имитирующими действиями и их исправление. Требование ясности, быстроты и увлекательности преподавания. Синкритическая дидактика и ее правила: самостоятельное и непосредственное рассмотрение вещей, пояснение вещей через их противопоставление. Диалектика как искусство спора и ведения беседы и ее правила (строгое ограничивание темы, выяснение спорных пунктов, требование ясности речи). Диакритика как искусство отличения разнообразных мнений от истины путем многостороннего и тщательного анализа выдвигаемых положений. Диалетика как искусство примирения мнений. Искусство убеждения, его виды и методы. Искусства ума, имеющие дело с разнообразием умственных способностей человека, случаями гениальности, пороками ума (косность, рассеянность, неметодичность) и лекарствами от этих последних. Искусство медитации, отрешения ума и его сосредоточения на избранном предмете. Описание метода «спекулятивной эвристики», направленного на обнаружение сущностей (чтойностей) вещей через рассмотрение их цели (назначения) и формы. Прагматическая эвристика — на примере постройки дома (кратко). Искусство суждения — с правилами суждения («не судить о вещи, не познав ее», «остерегаться того, что не установлено чувством, разумом, верой» и т. д.) и советами по применению силы суждения в деле познания истины вещей (чувства могут обманывать, разум не всегда надежен, авторитет подлежит проверке истиной, доводы других людей должны быть проанализированы). Искусство памяти и запоминания. Искусство языка как умение ориентироваться в своей речи на истину вещей, с подразделением этого искусства на грамматику, риторику, ораторское искусство, полиглоттию, стеганолалию (тайную речь); искусство письма и подчиненные ему орфография, каллиграфия, тахиграфия, полиграфия, стеганография (тайнопись), типография. История, ее цель (самоотчетность человеческих действий) и польза (удовольствие, возрастание познаний, подражание великим деяниям); похвала энергичному и лаконичному стилю, законы красочного стиля, одобрение аттического стиля. Критика текста (кратко). Диагностика, искусство чтения и понимания книг, с советами читать серьезные книги, выбирать из них необходимое, «анатомически» разбирать слова, мысли и предмет описаний. Искусство разумного обращения к людям и общения с ними. Искусство писания книг, с классификацией книг на исторические, профетические, догматические, полемические; ответственность авторов, берущихся писать новые книги, и требование отчетливости, краткости и искренности при написании книг. Правила устройства библиотек и благоразумного пользования ими. Защита себя и товаров от холода и жары (кратко). Оптика — кратко (несколько основных понятий и названия цветов по-латински и по-чешски). Акустика — кратко (названы лишь два вида звучания — простое и отраженное, эхо). Искусства действия с десятью «прагматическими наставлениями» («не браться за дело, не имея опыта», «не поручать дела человеку, который относится к нему без охоты», «заблаговременно приучаться к исполнению дела» и др.). Искусство ремесленных искусств — кратко (два общих правила). Искусства претерпевания, т. е. безболезненного перенесения голода, холода, жары (лишь названо). Таттотехния, искусство упорядочения чего бы то ни было (кратко) (446-522). Гл. 8. Топотехния, искусство размещения или укрытия на местности (кратко). География (кратко). Астрономия (кратко), с рекомендацией не отклоняться от показаний чувств. Хронотехния, искусство умелого использования времени (с советом использовать каждый вечер как напоминание о смерти), умелого подражания времени (его быстроте и подвижности), умелого измерения времени (устройство часов, календаря). Экскурс: проект новой системы мер длины, исходя из диаметра Земли; проект новой системы мер веса, исходя из массы Земли. Некоторые замечательные свойства простых чисел. Описание различных типов весов. Искусства качеств, а именно их комбинаций (кратко). Снова (кратко) о таттотехнии (искусстве упорядочения). Искусства использования (лишь названы). Развлекательные искусства (живопись, музыка, кулинарное искусство, искусство удобной утвари, украшений). Шутливые искусства (игры). Искусства показа чудес, знамений, использования случайностей. Искусство обращения зла на пользу (ибо всякое зло есть в аспекте всей вселенной добро) (522-539). Гл. 9. О совершенстве мира искусства (лишь названы какие-то забытые пли неизвестные искусства, имеющие дело с огромными массами материала или, наоборот, с крошечными вещами) (539). Гл. №. О Боге как первом источнике всех человеческих искусств и изобретений. Об «искусстве знаков» — физиогномике, семиотике, каббале (кратко) (539-541). Шестая ступень «Пансофии», нравственный мир. Вступление о высочайшем искусстве управления самим человеком, правителем мира (545-547). Гл. 1. Основание нравственного мира — неизменность человеческой природы, стремящейся к самопознанию и самообладанию. Материя нравственного мира — сам человек как свободное существо, дух нравственного мира — врожденное человеку желание достижения цели, свет нравственного мира — совесть, наглядный пример творения и закон Бога (549-550). Гл. 2. Творец нравственного мира — человеческое благоразумие, т. е. смиренное и нерасточительное управление самим собой и другими; оно проявляется не столько в рассуждениях, сколько в действиях и опирается на доводы разума и на опыт своих и чужих заблуждений (550-555). Гл. 3. Благоразумие по отношению к самому себе есть этика, или господство над собой. Такое господство возможно, оно является одновременно труднейшим и легчайшим делом в мире. Основание этики — познание человеком своей животной, разумной и духовной (божественной) природы, которая благодаря своей многосложности и легкоподвижности нуждается в постоянном руководстве. Руководству подлежат воля и аффекты, трудовые навыки, склонность к получению удовольствия. Мерилом овладения собой становится самодостаточность человека, довольствующегося малым и необходимым. Предостережение против разрушительных страстей: сластолюбия, опьянения, лени, жадности, заносчивости. Советы о том, как управлять собой в несчастье, и наблюдения, помогающие терпеливо переносить беды («невыносимое не длится долго», «наше терпение — показатель нашего совершенствования в Боге», «терпение — лучшее средство от бед» и др.). Кузнец своей судьбы (ср. одноименное сочинение Коменского) — человек, благоразумно управляющий собой (555-570). Гл. 4. Благоразумие в обращении с другими есть симбиотика, или искусство общения. Основа взаимообщения людей — согласие, справедливость и взаимное доверие, украшение человеческого общежития — вежливость, исполнительность и скромность, особенно в обращении с дальними. Советы сдерживать язык и любить молчание («беседуя с ближним, будем считать, что беседуем с Богом», «допустимо отчасти умалчивать истину» и др.). Правила поддержания дружбы и искренности с друзьями (570-577). Гл. 5. Благоразумие в управлении своими семейными есть экономика. Она требует обязательных хозяйственных и духовных познаний, постоянного внимания и душевной бодрости. Человек должен управлять человеком разумными доводами, а не силой, прибегая к наказанию, только когда все другие средства воздействия испробованы. Обязанности отца семейства по отношению к супруге, детям, дому, прочим домочадцам. Советы выбирать жену благочестивую, стыдливую, благоразумную и, по возможности, красивую и богатую. Обязанности детей, наследников и слуг (кратко) (577-584). Гл. 6. Благоразумие в управлении коллективами молодежи, или схоластика (искусство устроения школ), требует помнить о том, что дети — существа, не менее взрослых наделенные свободой воли, и о том, что дети с раннего младенчества являются общительными, «социабельными» созданиями (584-585). Гл. 7. Благоразумие в управлении государством, пли политика, должно отправляться от представления о человеческом обществе как о едином организме, упорядоченные части которого выполняют каждая свои необходимые функции. Демократия — естественнейший строй, аристократия — наиболее обеспеченный от тирании и хаоса, монархия — совершеннейший, ибо подражающий мироправителю и самодержцу Богу; однако каждому строю грозит извращение и трудно определить, какой из них лучший. Три части политической науки — учение об основании, управлении и защите государства (585-588). Гл. 8. Идея монархии требует, чтобы к трону были приближены философы, ученые политики и богословы. Войны между государствами неизбежны, однако заключение одного-единственного мира ценнее, чем множество военных триумфов. Приложение о панархии: возможно такое устроение человеческого общества, когда власть будут иметь все, однако даже тогда необходимо, чтобы высшую должность занимал мудрейший человек. С другой стороны, даже монархия не есть подчинение всех одному человеку, но подчинение всех через одного человека Богу (588-591). Гл. 9. Совершенство нравственного мира — в полноте добродетелей, постоянства, искренности, благоразумия. Счастлив правитель, воле которого следуют все, но для этого его воля должна следовать благоразумию, благоразумие — мудрости, а мудрость — Богу (591- 954).Гл. 10. Нравственным миром управляет Бог через самих же людей, через ангелов и сам непосредственно, а именно поскольку он поддерживает и сохраняет человеческую природу, позволяет совершаться всему, что может совершиться, и препятствует совершаться тому, свершения чего он не хочет. Аксиомы о блаженной и доброй жизни («блаженно жить может только добрый», «добродетель — своя собственная награда» и др.) (594-597). Седьмая ступень «Пансофии», духовный мир. Вступление о богопознании и богообщении. Гл. 1. Духовный мир есть мир общения с Богом; материей этого мира является бездна, или хаос, свободной человеческой воли, его духом — божественный дух, стремящийся оформить эту хаотическую материю, а его светом — образ божий в нас. В падшем состоянии человеческая воля одержима порывом к мнимому благу и находится в беспорядочном разброде; сотворение духовного мира совершается действием божественного слова, истинно понятого Писания. О способах истолкования Писания: буквальном, или историческом, нравственном, аллегорическом и анагогическом. К Писанию надо подходить не как к древу познания, а как к древу жизни; при чтении его надо ставить себя на место тех, к кому Писание обращается или о ком оно говорит; истину божественных слов надо как бы подтверждать своим исполнением их (605-611). Гл. 2. Религия есть духовное благоразумие в возвышенном общении с Богом как таковым, т. е. как верховным существом. Бог никогда не использует в обращении с человеком свое всемогущество, а всегда действует, только привлекая к себе человеческую свободную волю; поэтому общение человека с Богом есть школа, в которой человек восходит от страха к познанию, мужеству, благоразумию, пониманию, мудрости и душевному богообщению. Средства, или орудия, общения с Богом — вера, любовь и надежда. Ступени теотехнии (искусства общения с Богом) — искусство полагаться на Бога, искусство подражать Богу и, наконец, высшее искусство — склонять Бога к исполнению нашей воли (смягчение гнева божия, стяжание его расположения). Отдельные соображения о человеческом состоянии до падения, после падения и в благодати (611-621). Гл. 3. Бог не мог не дать своему разумному творению свободу воли, потому что она — благо; хотя человек пал, злоупотребив этой свободой, и в результате совершенно извратился телом (оно стало смертным) и душой (в ней поселились тьма, греховность и сластолюбие), причем продолжает грешить и теперь, однако даритель свободы воли не является виновником греха: грех совершается человеком потому, что он похож на свободу, похож на владение собой, похож на благо (621-631). Гл. 4. Связь между Богом и человеком восстанавливается через единого богочеловека Христа (631-639). Гл. 5. Иисус из Назарета, Бог и человек в едином лице, восстановил распавшиеся после Адама всеобщность, простоту и свободу человеческой природы и научил людей пути спасения через веру, любовь и надежду (639-653). Гл. 6. Таинства христианства (653-657). Гл. 7. Совершенство Христа не может не вести к восстановлению и возрождению человечества, как обещано Писанием; для этого необходима не только божественная работа, но и наше сотрудничество. Корень возрождения — предание себя божией воле, его полнота — познание себя (своей сотворенности, своего падения и осуждения), возвращение к Богу, соединение с Христом верой, любовью и надеждой, исполнение божией воли; путь достижения — неотступный духовный опыт. Разъяснение любви к самому себе, к ближнему и к Богу. Разъяснение христианской надежды на достоверное спасение через веру в Бога. Техника каждодневной духовной борьбы, противления Сатане, умерщвления телесного греховного начала, устойчивости против искушений, самоотречения. Совершенная религия как восстановление и возрождение человека (658-685). Гл. 8. Три вида религиозных союзов: души с Богом, души с ангелами и благочестивых и святых людей между собой (Церковь). Первый долг христианина — подражайте Христу в простоте, святой чистоте и добродетели; три корня последней: доброе намерение, смирение и самоотречение. Ангелотехния как искусство общения с ангелами, и демонотехния как умение ненавидеть, остерегаться или избегать Сатаны. Устроение Церкви, ее сохранение, ее единство и распространение (проповедью, писанием, примером святой жизни и мученичеством, но никогда не оружием), ее защита от раскола, увеличение ее философского и богословского опыта (685-699). Гл. 9. Украшение церкви, соблюдение ритуалов и церемоний, избежание нечестия, идолатрии. Извращения религии: политеизм, псевдоапостольство, духобор-чество (699-701). Гл. 10. Бог правит духовным миром через самих людей, через ангелов, через свое непосредственное участие (провидение). Учение о блаженстве, душевном покое и богопознании спасаемых, о состоянии душ непосредственно после смерти и о будущем Церкви (воскресении святых) (701-724). Восьмая ступень «Пансофии», вечный мир. Вступление о том, как постепенное отпадение ангельского, материального мира, мира искусства, нравственного и духовного миров от идеального мира (ибо искусство не может поспеть за природой, о нравственности люди заботятся меньше, чем о внешнем искусстве, а о своих духовных и религиозных глубинах еще меньше, чем о нравственности) восполняется Богом, который вновь возвращает всем этим мирам простоту и совершенство, вбирая их в свою вечность (729-730). Гл. 1. Подобно тому как дни творения завершились субботой, днем покоя, так всякое временное движение в мире рано или поздно будет поглощено вечностью (после завершения всего круговорота вещей). В вечности все люди духовно (а следовательно, бодро и деятельно) воскреснут, подвергнутся страшному суду, получат заслуженную ими долю и, поскольку время прекратится, уже ничего не смогут в ней изменить (глава не закончена) (731-738). Гл. 2. О художнице вечного мира, славе божией (глава не написана) (738). Гл. 3. В вечности составы распадутся на простейшие элементы и обнаружатся причины всех божиих дел (глава не дописана) (738-739). Гл. 4. О божественном всемогуществе, подчиняющем себе все силы мира и ада (глава не написана) (739). Гл. 5. О милосердии божием (глава не написана) (739). Гл. 6. О божием правосудии (глава не написана) (739). Гл. 7. По-видимому, в будущем вечном мире преобладающая часть людей окажется спасенной, подобно тому как спасено большинство ангелов; возможно также, что спасутся все, кроме добровольных грешников. Спасенные будут пребывать в блаженном созерцании себя, ангелов и Бога, во всезнании и наслаждении Богом, в божественной хвале и вечном успокоении (739-747). Гл. 8. Свойства вечного царства и единство, которое совершится в нем (глава не написана) (747-748). Гл. 9. Осужденные будут вечно подвергаться мукам, пропорциональным их греху, во мраке, хаосе и огне. Хотя вряд ли существует чистилище как особое загробное состояние, однако не исключено, что люди, которые не верили и не совершали добрых дел, но и не грешили упрямо против Бога, как не подлежащие ни аду, ни небесной радости, будут оставлены в смертном сне без пробуждения навеки. Правда, многое, касающееся вечного мира, пансофии неизвестно (748-751). Гл. 10. Божественные благость, премудрость и всемогущество правят вечным миром; Бог явит в нем себя полностью: оправданным — в блеске славы, осужденным — в виде вечного Ничто. Итак, мир начался в тишине и молчании, а завершится в ликовании славы; начался в хаосе, а завершится в блаженной красоте (глава не дописана) (751-752). Последняя часть «Пансофии», описание ее полезности. Введение о плодах пансофии (757-758). Гл. 1. Пансофия есть свод универсального знания, светильник человеческого разума, устойчивое мерило истины вещей, неизменное расписание человеческих жизненных занятий и, наконец, лестница восхождения к Богу. В своем учении о мире возможности пансофия опровергает скептиков, в учении о материальном мире — деистов, в учении о мире искусства — невежд и простецов, в учении о нравственном мире — макиавеллистов, в учении о духовном мире — всех еретиков и схизматиков, в учении об ангельском и вечном мире — саддукеев. Главный плод пансофии — свет, открываемый в человеческом уме, мире, Писании; мир человека с самим собой, с другими людьми и с Богом; здравие тела, души и духа; и, наконец, радость. Попутно пансофия помогает преодолеть путаницу, царящую ныне в школах, государстве, церкви; неразбериху в библиотечном деле; беспорядок в ведении повседневных дел. Дальше, пансофия помогает понять не только книги мира и ума, но и создания человеческого таланта, освобождая тем самым из-под гнета авторитетов (глава не дописана) (759-765). Гл. 2. Панавтогносия (всецелое познание себя на основе познания Бога и мира) как плод пансофии пробуждает человека к постоянной самоотчетности, самосоразмерению с другими людьми и с миром, обращению всего на свете к достижению конечного блаженства (глава не дописана) (765-766). Гл. 3. Панавтономия, второй плод пансофии, позволяет человеку полагаться только на свое чувство, разум и волю, на вещи мира и на Бога, обеспечивая ему таким путем полную свободу (глава не дописана) (766). Гл. 4. Панавтократия, третий плод пансофии, позволяет человеку спокойно и уверенно владеть собой (глава не дописана) (767). Гл. 5. Панавтаркия, четвертый плод пансофии, позволяет человеку как малому богу во всех сферах своего существования вполне довольствоваться собой (глава не дописала) (767-768). Гл. 6. Пампедия, пятый плод пансофии, указывает доступный и действенный путь взращивания умов всех людей в мире (глава не дописана) (768-769). Гл. 7. Панглоттия, шестой плод пансофии, поможет так усовершенствовать языки мира, что все жители земли смогут беседовать между собой, понимать друг друга, приходить к взаимному согласию и жить между собой в сладостной гармонии (глава не дописана) (769-770). Гл. 8. Панортосия, седьмой плод пансофии, исправит от ошибок и преобразит философию, политику, религию, возведя их к столь очевидным первоначалам, что азиаты, европейцы, африканцы и ахмериканцы смогут, отложив ненависть, достичь единства (глава не дописана) (770-771). Гл. 9. Всеединение, восьмой плод пансофии, объединит людей через учреждение Экуменического совета народов, который, разобрав, восполнив и утвердив книгу «Пансофия» (в качестве канона для понимания трех божиих книг), определив для каждого народа его долю в работе всеобщего восстановления, навеки закрепит исправленные нормы человеческого существования. Кроме Христа, никого не будут называть царем царей, епископом епископов (папой) или философом философов. Диспуты и споры будут запрещены и заменены братскими собеседованиями. Экуменический совет народов навеки покончит с распрями, утвердив единство в необходимом, свободу в необязательном, любовь во всем (глава не дописана) (771-774). Гл. 10. По обетованию Писания, на земле наступит праздник праздников. Правильно учрежденная пансофия станет «универсальной алхимией», золотым искусством, день ото дня увеличивающим пансофический свет, в сиянии которого станет ясно, что как от единого Бога через всю вселенную все пришло к единому Человеку, славе божией, так от единого Человека через всю вселенную все должно возвратиться к единому Богу; род человеческий возрадуется великому свету и исполнится божественного ликования, благодаря Всемогущего. Заключительная молитва «несотворенному свету» Иисусу Христу о ниспослании своего светоносного огня всей земле, чтобы воспламенить сердца разумного творения к божией любви и хвале (глава не дописана) (774-776).

Пампедия (с. 382-452)

Над этой частью «Всеобщего совета» Коменский работал, очевидно, в 1845 т. до конца своей жизни. Написана на латинском языке. Впервые полный текст «Пампедии» был опубликован в чешском переводе в 1948 г. (Прага). Как самостоятельное произведение в латинском оригинале была издана в Гейдельберге в 1960 г. вместе с немецким переводом. Академическое издание оригинала — Прага, 1966 г. (в т. II первого полного издания «Всеобщего совета», с. 9- 135).

Будучи важнейшей составной частью «Всеобщего совета», пампедия необходима для внедрения пансофии, для искоренения порчи (безнравственности, бесчеловечности, взаимной распри, вражды и несправедливости и т. д.), для созидания и упрочения рая на земле, для глобальной реформы всего человеческого общежития. Короче: пампедия — необходимое средство для панортосии, т. е. всеобщего исправления дел человеческих.

Мир не может быть исправлен без исправления людей. Средством изменения нравов к лучшему выступает педия, которая открывает человеку источник света и потому несет свет миру; в педии обучение и воспитание образуют неразрывное целое. Жизнь и мир — единая школа; они рассматриваются в педии с воспитательной точки зрения. Но способствовать исправлению мира педия может только в том случае, если она «пампедия». Пампедия — это новая наука, созданная Коменским. Это не педагогика, поскольку педагогика имеет своим предметом формирование личности ребенка и юноши; но это и не андрогогика, т. е. воспитание взрослых. Предмет пампедии охватывает всю жизнь человека от зачатия до могилы. Проблемы целей, содержания и возрастной специфики становления и совершенствования личности могут быть решены исключительно в рамках предмета пампедии: только в перспективе всей жизни человека.

В четвертой части своего последнего труда о законах и процессе воспитания Коменский окончательно предстает перед нами как основоположник совершенно новой, оригинальной, им созданной науки: пампедии. Ухватив в гениальном предвидении неизбежные тенденции, логику дальнейшего развития этой области знания, Коменский нашел для нее точное название: пампедия означает формирование целостного, всесторонне развитого человека, науку об обучении здоровых и больных, молодых и старых, цветущих и умирающих всему, что необходимо для достойной жизни и достойной смерти, обучении всеми способами и на протяжении всей жизни непрерывно. Таким образом, Коменский заложил основы науки о непрерывном образовании практически каждого человека в любом возрасте, любого социального положения, в любом уголке земного шара.

В отличие от коммунистических утопий Т. Мора и Т. Кампанеллы, а также в отличие от антифеодальных эгалитарных и демократических утопий начала XVII в., излагавшихся главным образом в форме романов-путешествий, описаний «блаженных островов» и т. п., Коменский во «Всеобщем совете» разрабатывал теорию политических и социальных реформ. Коменский был первым, кто создал утопическую социальную теорию, предлагавшую решение не отдельных общественных проблем, а всех задач человеческого общежития без единого исключения.

Разрабатывая теорию всемирного общежития, не знающего войн, раздоров и междоусобиц, Коменский не имел другой логической возможности, как только предназначить воспитывающее обучение всему и всесторонне всем, ибо каждый человек, чтобы сознавать себя составной частью человечества, должен изучить, понять, полюбить, уметь делать то же самое и притом в точности то же самое, что и любой другой человек во всех уголках земли. Три главные предпосылки пампедии — единство знания, единство человечества и единство человека — убраны в первоначально-христианские одежды, которые не только не скрывают, но подчеркивают своим происхождением социалистическую сущность их содержания. Религиозная оболочка, в которую облечена демократическая утопия Коменского, носила социалистический характер в том смысле, в котором Фридрих Энгельс говорил о «социализме» первоначального христианства (см.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 467-469).

Коменским впервые была сформулирована великая идея всестороннего всеобщего образования.

Но пампедия не только утопия, точнее ее составная часть, призванная обеспечить успех всех человеческих дел и во всем, во всех отношениях, — пампедия еще и законченная философия воспитания, она еще и (в очень неточной современной терминологии) педагогическая антропология вкупе с педагоги-ческой психологией. Наконец, пампедия — это еще и обоснование задач, далеко не решенных и сегодня, остающихся вызовом будущему.

Понятия «все», «всё», «всеми способами» — очень емкие категории, лежащие в основе не только пампедии, но и пансофии. Более того, эти категории связывают пампедию и с панортосией, стало быть, со «Всеобщим советом» в целом. «Все» — это предмет пансофии, цель панортосии, эта все люди без единого исключения. «Все» — это и простой народ, и женщины, и больные, и калеки, и малые, и старые, и повсеместно живущие. Понятие «все» дедуцируется Коменским из посылки первоначального христианства о том, что все люди — дети бога. В противном случае, утверждала идеология апостольского коммунизма, люди не получили бы в дар жизнь. Более того, эта одаренность человека жизнью уравнивает всех людей, поскольку жизнь принципиально одинакова (эту идею Коменский подробно развивает в «Пампедии»).

«Всё» — объект пансофии, объект пампедии, содержание образования и воспитания, содержание жизни любого человека. «Всё» — это бог, мир и человек в их структурном и содержательном единстве. «Всё» — это самая главная, т. е. высшая и абсолютно одинаковая для всех людей, мудрость, высшее знание. Речь идет об уравнении всех людей высочайшей культурой. Коммунистический смысл этой идеи заключается, в частности, в том, что обладание всеми людьми равно высочайшей культурой предполагает и в качестве своей предпосылки, и в качестве своего следствия уничтожение разделения труда: с уничтожением привилегий на высшие совершенства, несомые высшей культурой, одновременно устраняется и социальная привилегия: все не только знают всё, но и все делают всё.

«Всеми способами», т. е. всесторонне, всеми существующими и возможными способами, методами, — это одновременно и единство, универсальность метода пансофии, и дополнительное содержание пампедии. Всесторонне — значит полностью, во всех отношениях: развитие чувств, ума, речи, умений, способностей, навыков делать, творить, работать. Если две предыдущие категории отражали и выражали единство человечества и единство мудрости, то содержанием данной категории выступает единство личности. Речь идет об органическом слиянии нравственности с интеллектом и волей. В этой категории отрицается частичный человек и утверждается целостная личность как идеал и цель воспитания.

Пампедическое преломление категорий «все, всё, всесторонне» есть конкретизация основных категорий «Всеобщего совета» как теории исправления всех человеческих дел. Ибо требование последнего распространяется у Коменского на omnia, omnibus omnimode esse emendanda — все, для всех и всеми способами исправляемые дела человеческие.

Часть четвертая «Всеобщего совета», «Пампедия» (всеобщее воспитание). Вступление о необходимости для всех людей приобщиться к свету, порядку и истине бытия, с призывом ко всем прийти на совет о всеобщем воспитании (т. 2, с. 11-12). Гл. 1. Универсальная культура есть формирование в человеке его полной человечности (15-16). Гл. 2. Доказательство необходимости универсальной культуры (17-23). Гл. 3. Понятие цельного человека как обладателя всесторонне развитых разума, языка и деятельной способности. Искусства, до сих пор ограничивавшиеся частными человеческими умениями, необходимо распространить на все его бытие. Предлагается 14 проблем («вселить в человека любовь и заботу о будущей жизни», «так пройти здешнюю жизнь, чтобы достичь жизни вечной», «постоянно пользоваться в этой жизни здравием» и т. д.) с их решениями (23-34). Гл. 4. Ставится задача «интегрального», «реального» и вместе с тем природосообразного, гармоничного и увлекательного воспитания. Сложность, своеволие, греховность, испорченность человека мешают этому, но возвращение к простоте, следование велениям разума, послушание Богу и отдаление всего скандального и злого от зрения и слуха помогут преодолеть помехи. Бесконечным способностям человеческого духа соразмерно лишь обучение всех, всему и всесторонне (34-40). Гл. 5. Предлагается проект охвата «школой» всех людей и всех семи эпох человеческой жизни (рождение, младенчество, детство, отрочество, молодость, мужество, старость). Идея «публичных» (общественных) школ, где в порядке увлекательной игры наставники и дети строили бы свое «малое хозяйство», «малое государство», «малую церковь», а в целом как бы «малый райский сад», с развлечениями, прогулками, театральными представлениями, собеседованиями (40-46). Гл. 6. Предлагается проект перестройки книжного дела (панбиблия) (46-54). Гл. 7. Идея универсального наставника — «пандидаскала», благочестивого, честного, благородного, усидчивого, благоразумного знатока всех наук, обладающего талантом простоты и способностью не стеснять, а поощрять свободную волю учеников. 24 проблемы («уверенно привести человека от крайнего мрака невежества к свету ярчайшего знания», «сделать так, чтобы выученное не забывалось», «сделать так, чтобы человек учился всему с увлечением» и т. д.) с их решениями (54-70). Гл. 8. О трех классах «школы рождения»: благоразумие при вступлении в брак, соблюдение здорового и умеренного образа жизни ради блага будущего потомства, забота о беременной матери (70-72). Гл. 9. О шести классах «школы младенчества»: посвящение новорожденных Богу; кормление материнским молоком; приучение к словам человеческой речи начиная с полугода, затем обучение стоянию на ногах и ходьбе; забота о том, чтобы чувственное восприятие младенцев не загромождалось ничем суетным, ложным, уродливым, неблагочестивым ввиду исключительной впечатлительности детского ума; обучение младенцев нравам и благочестию через личный пример, рассказы о Боге, краткие молитвы и наставления, по возможности без телесных наказаний, кроме случаев крайнего и вызывающе дерзкого неповиновения; первое обучение азбуке, чтению односложных слов, прекрасным изречениям, символу веры, десяти заповедям, таблице умножения, чтению книжек с картинками (72-85). Гл. 10. О шести классах «школы детства»: уроки чтения, письма, скорописания и чистописания; рассказы о мире, человеческой душе и Священном писании; изложение этики на примерах постоянства солнца, возрастания дерева, красоты розы и т. д.; театрализованное и диалогическое изложение истин божественного откровения (всемогущество Бога, могущество и свободная воля человека, боговдохновенность пророков и апостолов); ознакомление с главными библейскими историями; развитие детской сообразительности на загадках и задачах из физики, астрономии, логики, грамматики, Библии, с обучением языкам и музыке (85-97). Гл. 11. О шести классах «школы отрочества»: грамматика (с обучением языкам), физика, математика, этика, диалектика, риторика (97-103). Гл. 12. Школа юности (молодости) охватывает полноту мудрости, добродетели и веры, обозревает весь мир, всю сферу ума, весь объем Писания, во всех своих разбирательствах и доказательствах опирается на неопровержимую и бесспорную пансофию, делает первые попытки управления семьей, школой, государством. Она состоит из трех частей: академия с классами пансофии, панбиблии и панепистемы; аподемия, т. е. школа странствия, для «проветривания» души, для развлечения и для ознакомления с образами жизни; избрание жизненного дела (103-111). Гл. 13. Школа возмужания, или жизненной практики, рас-пространяется на всю деятельную жизнь человека; ее цель — деяния любви, мудрости, добродетели в материальной, общественной и религиозной сферах. Школа в собственном смысле слова (школа-игра) здесь оставлена, нет обязательных учебников и специальных наставников, однако сама профессия человека становится для него школой, чтение и изучение важнейших книг продолжается, человек становится собственным наставником в науке жизни. Жизнь как школа, долг, труд, путь, опасность, комедия, сцена славы — вот предмет постоянного раздумья человека, проходящего через три класса школы жизненной практики: класс избрания жизненного занятия и начала работы, класс упорного труда, борьбы и возрастания в добродетели и достатке, класс приближения к старости и пожинания первых плодов своего труда (111-122). Гл. 14. Школа старости, полноты человеческой мудрости, счастливого завершения жизни и блаженного вступления в бессмертную жизнь учит правильно наслаждаться плодами прожитой жизни, правильно проводить остаток дней и правильно завершать земную жизнь, сохраняя до последнего часа жизненные силы и трезвость ума благодаря разумному и воздержному образу жизни (122-129). Гл. 15. Школа смерти, являясь последним «классом» школы старости, заслуживает выделения в самостоятельную ступень подобно тому, как в «Пансофии» после перечисления семи миров (от мира возможности до духовного мира) особо выделяется вечный мир (129-130). Гл. 16. Благодарение Богу за то, что он показал путь к пампедии — расчистке Авгиевых конюшен мира, воспитанию всего человеческого мира, школе как живой типографии, запечатляющей премудрость не на бумаге, а в человеческих сердцах (130). Приложение: начальное обучение чтению и письму. Обращение к наставникам первых наук, родителям и педагогам о необходимости воспитывать в человеке образ божий и о первых шагах обучения письму. Коменский рекомендует вручить начинающим грифельные доски со слегка вырезанными очертаниями букв для удобства их обведения грифелем или по крайней мере с прописью букв прочной красной краской на черном фоне для последующего прорисовывания мелом. После получения первых навыков в рисовании букв следует переходить к письму чернилами в тетради. Дети любят рисовать, поэтому письмо можно преподавать почти одновременно с чтением. Следует вызвать в ребенке любовь к буквам, показать их элементы, затем целые буквы, потом пригласить писать их в алфавитном порядке и наконец переходить к слогам, словам и простейшим фразам (131-135). Таблица элементов букв (от точек разной формы к овалам), примеры шрифтов, силлабарий, словарик рифмующихся слов (от односложных до многосложных), список простейших изречений, список простейших молитв (136-139). Три диалога между наставником и учеником об искусстве чтения, письма и о более высоких ступенях обучения (139-145).

Часть пятая «Всеобщего совета», «Панглоттия» (всеобщая культура языков). Обращение европейцев к народам, племенам и языкам всего мира о единстве человеческого рода и о необходимости закрепить его взаимным дружеским общением (149-151). Вступление о недостаточности осуществления пампедии в одной части света и о необходимости преодолеть языковое варварство, найдя способ распространять культуру просвещенных народов на весь мир (153). Гл. 1. Различие языков — причина взаимонепонимания, ненависти между народами, дикости большой части света. Множество языков создано как бы дьяволом для того, чтобы препятствовать распространению христианской истины (155-157). Гл. 2. Три способа преодолеть «смешение языков»: «окультуривание» каждого языка; обучение всех народов нескольким культурным языкам; выработка или изобретение одного простого, ясного и совершенного языка, который нес бы просвещение всем народам. Третий способ самый простой (157). Гл. 3. Идея совершенного языка с богатым словарем, ясным и недвусмысленным значением слов, четкой упорядоченностью частей речи. Совершенный язык велик, как сам мир, широк, как ум, и хранит гармоническое согласие между вещами, понятиями и словами (157-158). Гл. 4. Пантоглоттня, приведение всех языков мира к культуре и совершенству и создание всей необходимой пампедической и пансофической письменности на каждом языке. За это дело должны взяться европейские культурные народы. Когда всем языкам будет придан культурный строй, можно будет связать все соседние народы путем издания двуязычных книг, а затем создать универсальный лексикон всех мыслимых букв, слогов и сочетаний слогов с указанием их значений в разных языках (158-162). Гл. 5. Полиглоттия, введение наряду с племенными языками нескольких всеобщих культурных языков (таких, как еврейский, греческий, латинский). Последние подлежат некоторому упрощению, и, благодаря созданию рациональных учебников и учреждению повсюду филологических и полиглоттических школ, на изучение второго (культурного) языка у каждого человека будет уходить не более месяца. Коменский предусматривает также возможность такого усовершенствования языка, при котором сами буквы и слоги будут непосредственно выражать элементы вещей (метафизические первоначала), так что звуки слов, будучи правильно приложены к вещам, сделают предложения самопонятными (162-164). Гл. 6. Моноглоттия, введение единого мирового языка. Для этой роли не годится ни один из известных языков: еврейский древен и прост, но груб, шероховат, беден и изобилует омонимами; греческий богат и освящен Новым заветом, но в нем слишком много лексики, нестандартных словообразований и диалектных вариантов; латинский отточеннее других языков и уже известен многим народам, но имеет трудную систему словоизменения и не целен, будучи лишь слепком с греческого; славянский имеет природные основы, удобное словосложение, богат по звуковому составу, но часто неблагозвучен, разбит на множество диалектов, изобилует бесчисленными аномалиями; германский удобнее прочих благодаря краткости и незаимствованности корней и простоте словосложения, но корни его, в отличие от славянского языка, не природны и в смысле его слов много аномалий. Новый, намного более простой, приятный и совершенный язык будет кратким и энергичным носителем премудрости, гармоничным и созвучным пансофии (164-169). Гл. 7. Для создания нового языка можно собрать лучшее из старых языков, придав их элементам строй, отвечающий природе вещей. Каждой вещи будет соответствовать одно слово, простой — простое, сложной — сложное; сродные вещи будут обозначаться сходными словами; собственные имена будут тоже по возможности значимыми; названия несуществующих и ненужных вещей будут отброшены; множественное число будет обозначаться удлинением коренного гласного; все склонение и спряжение будет приведено к одному типу. Коменский предлагает ввести идеографическое письмо, но не такое трудное и уродливое, как китайское, а состоящее из простых и очевидных знаков. Для метафизических понятий он предлагает буквенные обозначения, пли особые значки (Q — мир, G — часть мира (творение), Z — смерть и т. д.) (169-178). Гл. 8. Все словообразование и построение фраз в новом едином языке будет сведено к нескольким простейшим правилам. На основе 200, от силы 300 корней, к которым добавляются стандартные суффиксы, с помощью словосложения будет строиться весь словарный запас языка. Только лень и косность мешает предпринять попытку создания всемирного языка (169-184). Гл. 9. Преодоление разноязычия должно идти по всем трем вышеуказанным направлениям: всякий существующий язык следует превращать в инструмент универсальной культуры (пантоглоттия), всякому человеку должен быть показан легкий путь овладения несколькими языками (полиглоттия), для всего человечества должен быть создан один совершеннейший язык (моноглоттия) (184-186). Гл. 10. Радостный монолог человечества, видящего близкую перспективу преодоления «смешения языков», и моление к творцу о даровании всем единого языка (186-188). Приложение: проект нового гармонического языка. В нем 23 буквы и 36 звуков; буквы обозначаются комбинациями точек, линий или кривых. Значением обладают уже буквы (звуки): А — нечто пространное и крупное, И — малое и тонкое, О — округлое, светлое и всеобщее, У — угловатое, тёмное и ничтожное, Р — жесткое и т. д. Не допускаются слова с произвольным значением: само их звучание должно выражать природу обозначаемой вещи, причем слова с противоположным значением должны иметь по возможности противоположный порядок звуков (если «тоб» — «хороший», то «бот» — «плохой»; если «маг» — «большой», то «гим» — «маленький» и т. д.). Каждый корень имеет обязательно полную и единообразную систему (дерево) производных слов (так, если «мел» — «говорящий», то «амел» — «молчащий», «емел» — «заикающийся», «имел» — «мало говорящий», «лепечущий»; «умел» — «много говорящий», «кричащий», «омел» — «говорящий обо всем» и, параллельным образом, если «бар» — «везде», то «абар» — «нигде», «обар» — «повсюду» и т. д.) (189-204).

«Панортосия» (с. 453-469)

При жизни Коменского печаталась лишь первая треть этого произведения, которое он писал с 1645 г. до конца жизни. В полном (отчасти не завершенном у самого Коменского) виде опубликовано в пражском издании 1966 г. (т. II, с. 205-378). Наш сокращенный перевод — по этому изданию. Отрывки из «Панортосии» в переводе Ю. В. Богданова см. в кн.: Трактаты о вечном мире. — М., 1963, с. 66-81.

«Панортосия» — политическая философия Я. А. Коменского. Она строится на основе пансофии, так как только просвещенный, нравственный и сознательно творящий человек способен, по Коменскому, предпринять универсальную реформу, приступить к учреждению царства справедливости на земле. Этим ожидание преображения мира, захватывающее Коменскою, решительно отличается от еретического хилиазма всевозможных толков, чье ожидание тысячелетнего царства было по существу пассивным и опиралось на более или менее сомнительные историософские расчеты, а не на веру в безграничность творческих потенций человека (см. о «хилиазме» Коменского «Всеобщий совет об исправлении дел человеческих», общее примеч.). Философ свободы, Коменский неоднократно подчеркивает, что лучшее устройство мира не будет навязано человечеству свыше, оно может быть лишь делом никем и ничем не понуждаемой человеческой воли.

Часть шестая «Всеобщего совета», «Панортосия» (всеобщее исправление). Вступление о возможности перейти к созданию «единой махины» человеческого общежития после того, как пансофия озарила мир, панпедия — умы, а панглоттия изгнала тьму взаимного непонимания (207-208). Гл. 1. Ради своего счастья люди должны избавиться от бесчисленных сомнений и забот и заниматься делами, правильность которых установлена от Бога. Если всем предшествовавшим попыткам реформировать человеческую жизнь недоставало всеобщности, опоры на простые первоначала и на свободное волеизъявление всех, то, значит, первой задачей должно стать учреждение единства мира, когда, как в искусном часовом механизме, все его части так связаны и переплетены между собой, что каждая на своем месте и в свое время участвует во всеобщем движении. И, как часы измеряют время, источником которого является движение неба, так в мире, подчинившемся гармонии совершенных часов, источником движения будет распространение воли небесного отца на земную историю. В мире света, согласия и покоя осуществятся все благие обетования Ветхого и Нового заветов (211-215). Гл. 2. Всеобщее преображение мира похоже на мечту и сон, однако оно непременно наступит. История мира подобна драме, которую разыгрывает с сынами человеческими божественная премудрость, а во всякой драме ход действия проясняется и развязка наступает к концу. Кроме того, человек, следуя своей изобретательной и стремящейся к познаниям природе, со временем возрастает искусствами и умениями, восходя к божественному свету (пример умножения библиотек и изобретения типографии). Наконец, не только многочисленные пророчества Писания, но и творения новых (Августин. О граде Божием, кн. 20, гл. 7-9) и новейших писателей (Иоахим Флорский, Катерийа Сиенская, особенно Кампанелла) свидетельствуют о возможности торжества золотого века на земле, не в грубом сказочном смысле тысячелетнего неслыханного изобилия, а в августиновском смысле тысячелетия как полноты времен, когда на земле восторжествует справедливость (215-230). Гл. 3. Всеобщее исправление дел осуществит Христос, но при обязательном сотрудничестве человека, которое, впрочем, не представит слишком большого труда, потому что в мире все уже готово к преображению. Правда, современная школа, церковь, государственная жизнь представляют собой авгиевы конюшни, вычистить многослойную грязь которых не под силу человеку; и все же, как Геракл смог расчистить конюшни, направив в них воды реки Алфея — т. е. чего-то изначального, от «альфа», первая буква алфавита, — так очистительные воды прольются и на нашу грязь, если мы тоже обратимся к незамутненным источникам философских учений, религии и политической мудрости: эти источники — небесного происхождения, и чтобы они излились всей силой, достаточно лишь устранить преграду нашей темноты и косности, объединить все ручьи знания в один поток и с помощью панпедии и панглоттии омыть и очистить все закоулки мира (230-240). Гл. 4. Исправление мира способны начать только христиане, потому что только среди них расцветают науки и искусства, учреждено разумное богопочитание и известны законы истинного гражданствования (240-241). Гл. 5. Толкование идеи исправления как такового (что такое исправление, каковы его субъект и объект и т. д.) (242-247). Гл. 6. Призыв преодолеть главную помеху всеобщего исправления, душевную косность, беззаботность, порожденные ленью ума предрассудки, упрямство и слепое рвение (247-249). Гл. 7. О преодолении безрассудного и дерзкого отношения к божеству (249- 251). Гл. 8. О прекращении бесчеловечности: раздора, ненависти, вражды. Путь возвращения к человечности через всеобщую «амнистию», т. е. взаимное прощение друг другу обид и нанесенного вреда, через терпимость и через примирение. Любовь должна пересилить чувство бесполезной мести. Сознание слабости и непостоянства человеческой природы и пример божьего долготерпения — основа взаимной терпимости, особенно важной в отношениях между искателями истины, служителями Бога и власть имущими. Терпимость возможна даже по отношению к явно заблуждающимся, потому что мудрец умеет учиться даже на глупости. Примеры смягчения и примирения крайних взглядов: в споре об исхождении Святого Духа можно сойтись на том, что он исходит от Отца через Сына, ибо источник всего в Боге должен быть единым, однако поскольку Отец и Сын едины, Дух принадлежит им обойм, будучи единым с ними; в вопросе о том, являются ли будущие события следствием божественного предзнания или же божественное предзнание является следствием открытости будущего Богу как всевременному существу, можно сойтись на том, что, поскольку для Бога нет прошлого и будущего и для него все присутствует сразу, божественное провидение определило будущее так, что заранее видело его; в вопросе об оправдании верой или делами можно сойтись на оправдании тем и другим, но не так, что отчасти оправдываемся верой, отчасти делами, а так, что то и другое является необходимым условием для нашего оправдания; в споре о пресуществлении евхаристических хлеба и вина можно сойтись на том, что при наличии веры Бог сам найдет возможность совершить пресуществление, и доискиваться до образа его действий нечестиво, а называть, чем являются хлеб и вино по отношению к божественной плоти и крови, можно по-разному (образом, типом), лишь бы не представлять все в виде «голых знаков»; в споре о возрасте крещения можно сойтись на необходимости избегать и крайностей позднего крещения (как в случае Константина Великого), и крайностей слишком раннего крещения, не понимающих смысла таинства младенцев, остановившись на обряде конфирмации в юном, но сознательном возрасте (251-266). Гл. 9. О преодолении безрассудного, слепого, насильственного обращения с вещами (озверелой тупости, отчаявшегося безразличия и губительной неопытности) путем постоянного упражнения чувств и обращения к самим вещам, вместо мнений о вещах. Экскурс об искусственном, ребяческом характере античной (греческой) философии (266-269). Гл. 10. Вся философия, религия и политика должны быть воссозданы совершенно заново, но по прадревним «идеям» божественной премудрости. Условия возрождения: полное очищение желанного блага от всякой примеси зла; полное устранение малейших причин смешения и беспорядка; полный отказ от принуждения и восстановление нестесненной свободы воли, познавшей свое благо; универсализм во всем; полное отсечение всего произвольного и случайного, сосредоточенность на «едином необходимом» (ср. одноименное сочинение Коменского); повсюду в мире должны быть очаги обновленной жизни — кафедра истины, алтарь единой религии, справедливый суд; полное изгнание призраков, химер, видимостей, для чего всякая теория должна иметь подкрепляющую ее практику; обеспечение и достоверность во всем (269- 280). Гл. 11. Новая всеобщая философия будет состоять, во-первых, из всеобщей истории, естественной истории, истории искусств и истории нравственности; во-вторых, из упорядоченной системы всеобщих понятий, с описанием человеческих «инстинктов» (душевных движений) и способностей; в-третьих, из свода всех имеющихся в мире боговдохновенных писаний в точных переводах и с указателями. Философия будет отталкиваться от наблюдения бытия и продвигаться путем бесспорных («математических») доказательств. Вместе с тем даже эта новая христианская философия, которая, в отличие от перипатетической, не будет углубляться в далекие от жизни мелочи, останется лишь частью пансофии (глава не дописана) (280-285). Гл. 12. Новая полития приведет все народы земли к согласию и устранит самые причины войн, сделав верховным законом «Не делай другому то, чего не хочешь, чтобы делали тебе, и делай то, чего хотел бы себе». Образом правления обновленного мира будет сочетание аристократии, демократии и монархии (285-288). Гл. 13. Новая поистине кафолическая религия охватит собой всю полноту божественных откровений, повелений и обетований; она просветит все народы земли. Ее новизна не будет противоречить возврату к древнейшей религии, которую Бог внушил некогда патриархам, и к истинно понятым откровениям Нового завета. Немногочисленность догматов, простота обрядов, не препятствующий свободе порядок, полнота и истинность во всем сделают ее орудием учреждения царства божия на земле через веру, любовь и надежду (288-294). Гл. 14. Новый всеобщий язык возвратит на земле прежнее райское единство общения и поможет быстрее распространить среди всех народов разумные познания, человечные нравы и настроения (294-297). Гл. 15. Учреждение трех высших судилищей, или трибуналов, закрепит новый счастливый порядок вещей. Это — Коллегия света, проводник божественного просвещения; Консисторий святости, хранитель религии; Судилище мира, блюститель справедливости. Все три инстанции будут вполне единодушны (297-300). Гл. 16. Коллегия света, светильник мира, направит свое внимание на саму себя как собрание служителей света, на подлежащий распространению свет, на школы как мастерские просвещения, на школьных наставников как носителей света, на методы обучения, на книги, на типографии, на новый язык, на две другие высшие инстанции как на помощников в распространении просвещения и, наконец, на источник просвещения, Иисуса Христа (300-303). Гл. 17. Судилище мира будет следить за соблюдением всеми людьми благоразумия в управлении собой, сохраняя человеческое общество и все его отправления. Все земные государи подчинятся этому судилищу, так чтобы высшее господство в мире не принадлежало ни одному человеку, кроме Христа, «нового Адама» (304-306). Гл. 18, Экуменический консисторий, или Синедрион земли, восстановит первозданную чистоту мира (устранив, в частности, элементы язычества, наводнившие Церковь при Константине) и будет просвещать верных гармоническим разъяснением Писаний. Обращение лицемеров, неверных, еретиков, раскольников будет совершаться никоим образом не силой, а, наоборот, проявлением благосклонной человечности и искусства убеждения (306-310). Гл. 19, Напоминание о необходимости универсального подхода («всё — все — всесторонне») к преображению мира, с советами действовать благоразумно, серьезно, упорядоченно, настойчиво (310-314). Гл. 20. Всякое преображение мира человек должен начинать с самого себя, преодолев обычное людское пренебрежение к своему истинному благу. Постоянное внимание к себе, следование во всем поведении высокому образцу, память о «едином необходимом» (блаженстве как цели земной жизни) — способы самоисправления. Как несчастен не преобразивший себя! Зато в преображенном зримо сияет образ божий (314-318). Гл. 21. После себя необходимо приниматься за исправление, упорядочение семьи, ближних и домашних (каждый дом должен стать как бы школой, с беседами отца семейства за обеденным столом, утренним пением, чтением Писаний; как бы малой церковью; как бы государством со своим правителем, судьей, гражданами). Коменский рекомендует заводить в семьях письменные «законодательства» наподобие того, которое он сам ввел для своих домашних («пусть всякий в чистом сердце чтит Бога», «всякий относись к другому со вниманием», «из дома без причины и без разрешения старшего никто не выходи» и др.). В благоупорядоченной семье обитает добродетель, согласие и любовь божия (318-321). Гл. 22. После устроения семьи исправление общества необходимо начать с заботы о школах. Они не для похвальбы ученостью, не для подготовки к занятию выгодных местечек, не для тонкого наслаждения словесностью и науками, а для воспитания молодого народа в духе веры и гражданственности. Хорошие книги, упрощенный и приближенный к вещам метод обучения, строгая дисциплина нравов, признание высшего авторитета только за Христом — вот способы борьбы против извращения школы. Экскурс о школьных книгах: языческих древних авторов надо изъять (кроме избранных изречений), потому что они писали не для детей, обращались не к нашему веку, для их чтения потребны особые занятия латинским языком, для их понимания требуется знание мелких подробностей современной им истории, а главное, они отвлекают от христианства; книги христианских авторов, выражающие слишком частное мнение их создателей, следует тоже изъять, оставив лишь «одни божественные воды, изливающиеся из божьего источника», и лучшие книги с реальным, поучительным содержанием (исторические изложения, избранные мысли и др.). (322-330). Гл. 23. Реформированная церковь должна уподобиться школе с тремя классами: детей и необразованных простецов (начинающие), изучающих Писание (продвинувшихся) и сердечно усвоивших таинства веры (совершенных). Как в школах, так и в церкви надо отменить словесные состязания и диспуты, чтобы никто не говорил только от своего личного имени, чтобы все говорилось ради общей пользы и чтобы во всем царило не холодное любопытство, а стремление к более божественной жизни. Вместо диспутов пусть будут мирные собеседования и наблюдения силы Святого Духа. Ничто не мешает расписывать храмы орнаментом и символическими изображениями таинств веры, хотя, поскольку живописные изображения отвлекают, они допустимы для детей и в частных храмах, но не в общественных; а изображения невидимого божества, которое изображает только само себя своими деяниями в мире и церкви, вообще недопустимы. Ради большей вместимости архитектура храмов должна быть круглой или восьмигранной. В храмах допустимо пение не только псалмов, но и всевозможных, в том числе новоизобретенных, духовных песен. Поскольку «всякое дыхание должно хвалить Господа», в храмах, помимо человеческого голоса, должны звучать и органы, и трубы, и всевозможные музыкальные инструменты, ради большего воспламенения любви в сердцах: «Прочь предрассудки! Прочь суровая мрачность!» Имущество Церкви либо отменяется, либо направляется на пользу бедных, нуждающихся и пришельцев. Монастырям Коменский уделяет роль школ, распространителей книжного просвещения и мест воспитания в духе благочестия и мудрости будущих государственных деятелей (330-349). Гл. 24. Реформа государства имеет первой целью отмену войн и разоружение; оружие можно сохранить разве что против диких зверей, а метательные снаряды можно перелить на колокола. Отменяются также массовые убийства и религиозные распри. Новое государство не потерпит обмана и насилия в судах, праздных среди своих граждан («кто не хочет работать, да не ест»), порнографических изображений, похотливых и грязных песен, выдуманных историй (наподобие «Амадиса Галльского»), трактиров и игорных домов, ростовщиков, монополий и олигополий. Однако мало устранить зло, если не заменить его позитивными, добрыми порядками, общественным миром, согласием и благочестием. Философы, политики, богословы реформированного государства постараются о том, чтобы храмы были не только местами богопочитания, но и приютами для сирот, бедных, стариков, больницами для недужных; чтобы повсюду были воздвигнуты школы для всех; чтобы в жизни семей и малых общин воцарилась дисциплина, хотя и не обязательно сразу лишать нарушителей ее жизни, а необходимо перевоспитывать их; чтобы по всей стране для облегчения более благоразумного пользования временем были установлены солнечные или автоматические часы; чтобы молодежь имела возможность странствовать по чужим землям, но не превращалась в бродяг, а возвращалась домой и делалась полезными гражданами и т. д. Холостяцкое состояние недопустимо: все способные должны вступать в брак и растить детей. Законы должны быть полными, всем доступными, судьи — свободными от каких-либо страстей, внимательными, нелицеприятными (349-360). Гл. 25. Экуменические советы, собрания епископов всех христианских земель станут инстанцией примирения всех религиозных споров (360-371). Гл. 26. Коменский рисует образ лучшего мира: истинная философия явит основания всех вещей, так что ни в малом, ни в большом не останется ничего неизвестного («Ибо нет ничего тайного, что не сделалось бы явным», Лук. 8, 17); завеса спадет с глаз всех народов и все просветятся истинным божественным светом; все царства мира подчинятся царю Христу и вместо дьявольского принципа «Разделяй и властвуй» утвердится другой: «Объединяй и царствуй». После шести тысяч лет труда, страданий, войн, убийств начнется Суббота, седьмая эпоха мира, тысячелетие (которое можно понимать символически как полноту времен) счастливого покоя, предшествующее наступлению блаженной вечности. Всякая тварь возрадуется освобождению от рабства у суеты, и начнется непрекращающийся праздник. Если это сон и .мечта, то лучше так мечтать, чем гибнуть в поисках мирского греховного и ненадежного счастья; а кроме того, лишь стремление к бесконечному и вечному способно утолить жажду человеческого ума (371-376). Гл. 27. В связи с приблизившимся или приближающимся блаженным состоянием мира — хвалебный гимн «Учителю учителей, Царю славы, Государю мира, Отцу всех» (376-378).

Часть седьмая «Всеобщего совета», «Паннутесия» (всеобщее поощрение). Предисловие о необходимости подстегнуть увидевших свою задачу людей к началу всеобщего исправления (381-382). Гл. 1. Мало наблюдать болезнь, надо начать действовать — осторожно, настойчиво и без упущений (385- 387). Гл. 2. Ответы на возражения сомневающихся: пускай до сих пор мы имели дело лишь с идеями исправления, но идея, замысел есть сильнейшая деятельная сила; пусть даже эти идеи пока еще несовершенны, но человек не Бог, он продвигается медленными шагами, и Альберт Великий потратил 30 лет на создание говорящей человеческим голосом статуи, а искусство книгопечатания, изобретенное то ли в 1440, то ли в 1450 г. Фаустом, Гутенбергом, Лаврентием из Гарлема или Янсонием Галлом, потребовало нескольких десятилетий для своего усовершенствования; пускай для своего преображения мир должен переродиться, но так или иначе «вся тварь совокупно стенает и мучится родами» (Римл. 8, 22), и, значит, мир неизбежно должен возродиться в муках, подобно тому как невозможно задержать возрастание плода в материнском чреве (387-390). Гл. 3. Писание зовет нас начать исправление, свое и мира, скоро, мощно, благочестиво (390-392). Гл. 4. Автор начинает увещание с самого себя, пересиливая в себе самом сомнения и колебания и вознося моления о божественной помощи (392- 396). Гл. 5. Автор обращается с увещанием к христианам как наиболее жаждущим оздоровления мира. Они могут содействовать делу всеобщего преображения, сердечно возжелав о нем, молясь о нем, мирно собеседуя о нем, начав преображать самих себя, отказавшись от вражды, взаимно примирившись, ведя безупречную жизнь, подавая всем пример, не отступая от принятого намерения (396-400). Гл. 6. Автор поощряет к работе исправления ученых, церковные и мирские власти (400-405). Гл. 7. Особое обращение к «мужам света, мудрым и образованным». Они ищут философского камня, квадратуры круга, вечного двигателя, однако им предстоит дело более великое. Прежде всего от них требуется помощь в тщательной проверке «Всеобщего совета»; и пусть они подробно разберут его, будучи благосклонными к сочинителю, но суровыми к сочинению. Впрочем, независимо от достоинств «Всеобщего совета», ученые должны последовать примеру автора: по мере сил распространять свет, совершенствовать книги, улучшать школы, просвещать народы, и делать все это смиренно, щедро, скоро, мужественно, единодушно, мирно (405-411). Гл. 8. Обращение к людям церкви с призывом отбросить любовь к себе, оставить предрассудки, отказаться от упрямства и взаимных осуждений, начать дело преображения с самих себя (411-417). Гл. 9. Призыв к мирским властям не противодействовать «Всеобщему совету», не давать никому чинить препятствия исправлению человеческих дел и, больше того, самим на деле приняться за него — опять же начиная с самих себя. Если власть имущие не хотят прислушиваться к мирным советам, то пусть подумают о том, что приближается последний день мира, когда сгорят в огне небо и земля вместе со всеми их арсеналами, укрепленными замками и орудиями войны; так не лучше ли уже сейчас привести все на земле в согласие с вечным строем? (417-421). Гл. 10. Увещание к насмешникам, циникам, софистам, богохульникам и тиранам, мирским мудрецам, псевдобогословам: напрасно бороться против божьих замыслов, глупо строить на песке; время тиранов прошло, победил Галилеянин, и ангел уже призвал небесных птиц «пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников» (Откр. 19, 18) (421-425). Гл. 11. Обращение к героям, исправителям мира: к героям науки и знания, которые воссоединят и очистят истину, усовершенствуют «Всеобщий совет» (ибо одному человеку такой труд не под силу), опрокинут все заблуждения; к героям Церкви, которые вооружатся огнем божией ревности; к героям политики, которые проложат пути для грядущего века. Образы античных героев (425-431). Гл. 12. Особое обращение к европейцам, и прежде всего к государствам и республикам севера Европы. Их мореплавателям открыты все края мира, на их землях процветает изучение языков и философии, они знакомы с политической мудростью, им ведомы разнообразные науки и искусства; почему же не поспешить поделиться с другими своим благом? Некогда Коменский хотел посвятить свой труд государям североевропейских стран; позднее войны между ними и внутренние междоусобицы заставили его отказаться от этого намерения, и все же он продолжает ожидать от Севера гибели для «мирского Вавилона» и инициативы в деле созыва Экуменического совета (431-434). Гл. 13. «Увещательное слово» к Экуменическому совету. Составленный из выдающихся представителей власти, церкви и науки, он явится живым образом небесного совета и началом нового, лучшего мира (глава не дописана) (434-436).

«Книга книг, карманная библиотека, или Реальный пансофический лексикон». Предуведомление автора. Лексикон дает понятия всех вещей, о которых говорит «Пансофия». Он служит объединению всех отраслей пансофического знания в некую цельность, связанную единой системой. Лексикон следует «Великому искусству» Раймунда Луллия в своем методе упорядоченного выведения производных понятий из основных. В лексиконе соблюдается параллелизм трех областей: бытия (реальных вещей), мысли (понятий) и языка (слов, обозначений). При его построении применяется синтез (синтетически выводятся определения, структуры, аксиомы), анализ (подразделение родов на виды) и синкризис (принцип параллелизма) (441-447). Собственно словарь (незавершен: большинство слов оставлено без толкований) (449-681).

Благоразумие(prudentia) — (1) умение заботиться о будущем, (2) навык правильно вести себя в сомнительных обстоятельствах (то есть выбирать полезное и беречься от зла). Состоит из трех частей: (1) понимание цели и предвидение исхода, (2) отыскание средств для достижения цели, (3) умение их использовать.

Восприятие(perceptio) — претерпевание, вызванное в одной вещи прикосновением другой; совершаясь телесно, оно называется ощущением, душевно — познанием. Таким образом, здесь сходятся (1) действующий объект, (2) претерпевающий субъект, (3) взаимодействие обоих.

Воля(voluntas) — способность разумной души обращаться к вещам, в которых наш разум увидел добро, и отвращаться от зла. Состоит из (1) наклонности к добру, (2) факта выбора, причем (3) свободного, не вынужденного. Заметь: свобода — одной сущности с волей, ведь воля перестает быть волей, если воление недобровольно. А ксиомы. Воле присуще хотеть. Воле присуще хотеть только добра, будь оно действительным или мнимым. Воля не меняется в зависимости от предмета, даже когда речь идет о противоположностях (потому что хотеть в случае хотения и не хотеть в случае нехотения — дело одной и той же способности). К большому благу воля стремится больше; к малому — меньше; к настоящему ее стремление настоятельней; к отсутствующему — слабей; истинное добро предпочитают кажущемуся. Цельность воли сохраняется укреплением намерения продолжать начатое.

Воображение(imaginatio) — способ схватывать в душе образы вещей или существующих, или возможных, или желательных, или устрашающих. Аксиомы. Воображение разрастается до бесконечности. Образ не переходит в бытие, а остается в нашем уме, поскольку мы — не творцы вещей.

Государство(respublica) — сообщество свободного народа, соединенного узами законов и стремящегося к общему благу.

Гуманность(humanitas) — стремление никогда не оскорблять людей, а, скорее, во всем быть им полезным. При исполнении этого правила в душе его называют расположением, честностью, невинностью, в обращении — приветливостью, в речи — любезностью, в деле — услужливостью. Аксиома. Гуманность уместна для всех, хотя бы потому, что все — люди и с людьми вступают в отношения.

Знание(scientia) — достоверная осведомленность о достоверной вещи. Его недостаток — сомнение или незнание, его кажущееся присутствие — мнение, его противоположность — ошибка. Состоит из (1) истины вещи, (2) ее истинного отпечатления в душе, (3) достоверного ощущения ее истинности, при котором знающий знает, что он знает. Первая истина — от вещей, вторая — от органов чувств, от разума, от убедительных доказательств, третья — от их надлежащего подтверждения. Аксиомы. Знание есть знание, что знаешь, то есть что твое знание истинно и безошибочно; такое знание может быть только обоснованным. Мудрому присуще желание знать постижимое и не знать непостижимого. Достоверное знание, что такие-то вещи там-то не могут быть достоверно познаны — добрая часть знания. Знание — не мнение, а именно знание. Лучше знать, чем держать на веру. Чем больше твердых оснований для знания, тем оно прочнее. Поскольку знание есть обоснованное знание, совершенное знание какой-либо вещи есть проникновение в ее причины, причем (1) все, (2) во всем, то есть в делом и в частностях, и (3) всецело: истинно, надежно, реально.

Искусство(ars) — умение правильно обращаться с вещами и с природой вещей, или разумом и опытом приобретенная способность действовать, направляющая произвольное действие. Аксиомы. Искусство подражает природе. Искусство совершенствует природу, а не извращает ее. Искусство против природы бессильно. Искусство может сделать то, что допускает природа. Искусство, не следующее природе, больше вредит, чем помогает. Сколько человеческих занятий, столько искусств (следовательно, без числа).

Истина(veritas) — сообразие вещей своему началу, или сущности вещи- самой вещи (сообразие вещи с идеей, мысли с вещью, слова с мыслью). Истина всех вещей вытекает из единства: оно порождает из себя благо. В самом деле, что-либо существующее истинно когда-то, где-то, насколько-то, и то, что истинно, является таким-то и таким-то: в силу этого оно действует, или претерпевает, или приводит что-либо в порядок, или приносит пользу, или удовольствие. Истина состоит (1) из того, с чем сообразуются, (2) из того, что сообразуется, (3) из действия сообразования. Аксиомы. Истина какой-либо вещи, существуя, является ее сущностью. Сколько сущности, столько и истины. Все существующее существует постольку, поскольку истинно. Истина сама учит себе, сама судит. Истину надо всего больше искать там, где ее всего больше. Истинному охотней веришь.

Логика(logica) — искусство мыслить. Заметь: логика, какой учат в школах, собственно говоря, есть просто некая диалектика, которая учит способу выражать уже известное и бесполезное и болтать о неизвестном. Вопрос. Чем отличается метафизика от логики? Ответ. Метафизика есть, собственно, врожденный свет ума, несущий в себе и являющий собою число, меру и вес, согласно которым устроено все в мире. Истинная логика — руководство ума, искусство, приобретенное с помощью метафизического света мысли или наблюдений, прилагать к вещам эти абстрактные формы числа, меры и веса, чтобы можно было исследовать все, что скрыто в вещах, упорядочивать все беспорядочное или неправильное, прояснять все неопределенное и устанавливать все в своей истине.

Метод(methodus). Слово «метод» страдает у тех, у кого оно возникло (у греков) двусмысленностью: оно означает искусную уловку в злых или добрых целях и равносильно в первом случае коварству, обману, интриге, во втором — стратегии. Но в особенном значении (оно уже стало самым употребительным) метод — пособие для преподавания, позволяющее учить и учиться короче, легче и надежней. Аксиомы. Метод служит предмету, не предмет методу. Синтетический метод Помогает строить вещи, аналитический — их познавать, синкритический — то и другое.

Мудрость(sapientia) — умный свет души, в котором и с помощью которого мы созерцаем основания вещей. Ее модусы: природный свет — философия (Рим. 1, 20), свет божественного откровения — теология (2 Кор. 2, 6-7), свет совести — целомудрие (Иов 28, 28). Вершина мудрости — во всем смотреть, (1) что должно быть сделано, (2) какими средствами, (3) каким способом. При начале каждого дела хорошо обдумай цель; посмотри, какими средствами ты мог бы достичь этой цели; наконец, удостоверься в способе хорошо использовать средства. Если умеешь все это — ты уже мудр и будешь счастлив.

Мышление(cogitatio) — рассмотрение вещей в уме. Следовательно, здесь нужны, как и при внешнем рассмотрении, (1) внутреннее око, ум, (2) какая-нибудь вещь, предмет, (3) свет, то есть внутреннее ощущение, — сила воображения, предносящая уму то, что надлежит осмыслить. Как ночью внешнее видение не состоится из-за отсутствия света, так во сне или в обмороке мышления нет из-за отсутствия ощущений. Модусы мышления: (1) в присутствии вещи, ощущаемой внешним или внутренним чувством; (2) в отсутствии вещи, когда память возвращает ее воображению, причем здесь опять же два случая: при бодрствовании общего чувства — воспоминание, во сне — сновидение: (3) придумывание совершенно новой вещи, никогда не воспринимавшейся чувствами. Аксиомы. (1) Где ум, там какое-нибудь мышление. (2) Опять же, где мышление, там что-нибудь, о чем мыслят. (3) Во всякой мысли есть движение от одного к другому. (4) Все, что можно разумно помыслить, существует в вещах (Панавгия, V 8).

Незнание(ignorantia) — недостаток знания в душе. Здесь три части: (1) ум, (2) знания, (3) недостаток, или отсутствие. Аксиома. Вещи суть то, что они суть, даже если не постигаются, как солнце есть солнце, даже если слепой его не видит. Есть незнание вредное и грубое, не понимающее даже вопроса; другое — знающее незнание, осведомленность человека о собственном незнании и о причинах, из которых оно вытекает. Аксиома. Незнание лучше мнимого знания. Незнание своего незнания делает безрассудным, дерзким, самонадеянным; сознание незнания — жаждущим знания, а здесь начало мудрости.

Опыт(experientia) — познание вещей собственными чувствами. Для этого нужны (1) чувственно ощущаемые вещи, (2) чувства, (3) внимание и старание, продолжающиеся вплоть до достижения полной достоверности, то есть тщательная проверка. Аксиомы. Никто без опыта не знает вещи достаточно. Опыт требует частого повторения. Опыт- медленный путь к знанию, зато верный, если он не слепой. Опыт многих, приобретенный одинаковыми или разными способами, надежней. Однократному опыту доверяться нельзя. В свете опыта многое оказывается невероятным. Горький опыт хорошо учит (его назначение — достоверность знания). По распространенной поговорке («Глупый учится задним умом») выходит, что опыт — удел недалеких, однако он — путь к мудрости («Не испытав, что человек знает?» — говорит Сирах). Но безрассудный и неблагоразумный опыт — действительно глупое дело.

Память(memoria) — способность души, вызывающая былое в воображении и снова предлагающая его для размышления. Требования к памяти: (1) легкое схватывание, (2) прочное удержание, (3) скорое воспроизведение.

Понимание(intellectus) — познание, какова внутренне вещь, воспринятая чувствами извне; это высшая способность души, видящая в ясном свете вещи, хорошо познанные рассуждением. Здесь совпадают: (1) вещь, замкнутая в себе, (2) вещь, раскрытая рассуждением, (3) ясный свет познания, без обманчивых представлений. Аксиомы. Понимание никогда не обманывает, если не было ошибки в предпосылках. Чего не может понять понимание, того не может создать природа вещей, — например, тело без места.

Речь(sermo) — явственное изображение вещей (отсутствующих или как бы отсутствующих) голосом, жестами (как делают немые или актеры) или письменными знаками. Для этого нужны (1) некое ощущение, которое один ум должен передать другому, (2) внешние знаки, замещающие представления мысли, (3) взаимопонимание, благодаря которому знаки воспринимаются в том же смысле, в каком передаются. Аксиома. Речь без мысли не речь, а личина речи: речь есть не что иное, как образ мысли. Модусы: жест — чувственный, звук — слышимый, письмо — зримый. Речь бывает (1) прозаическая, свободно текущая, (2) связанная ритмом или размером, (3) модулированная пением.

Синкризис(syncrisis) — деятельность мысленного сопоставления вещи с вещью (Панавгия IX 15). Синкризис трояк: (1) редукция, при которой вещь сопоставляется со своим началом (идеей), (2) дедукция, при которой вещь со-поставляется со смежными вещами (с другими воплощениями идей), (3) дидукция, при которой вещь сравнивается со своими частями или видами. Здесь раскрывается бездна для размышления: ведь все можно сравнивать со всем. Для синкризиса нужны (1) какая-нибудь вещь, (2) другая вещь (похожая на первую, или от нее отличающаяся, или ей противоположная), (3) их взаимосопоставление. Синкритический метод — это сосредоточение ума на всеобъемляющем, увлекательном и надежном познании, доказательстве и упорядочении одних вещей при помощи других. Ведь (1) таким путем удается освоить всего больше вещей, поскольку подобные вещи имеют подобное основание; (2) познание гармонии вещей в самостоятельном исследовании приносит нам высочайшее наслаждение; (3) синкритический метод, будучи хорошо поставлен, надежным путем дает полное познание, ясное подтверждение и неопровержимое доказательство истин. Это ключ к тайнам, подлинно нить Ариадны и указание, как пройти через все лабиринты и выбраться из них.

Синтез(synthesis) — составление частей в целое. Здесь необходимо знать, (1) какие части нужны для получения такого целого, (2) по какому порядку их надо расположить в одно целое, чтобы они не мешали, а помогали друг другу, (3) какими связями и какой силой их надо связать, чтобы при смещении одной вещи смещались все. Путь осуществления этого — (1) усмотрение идеи в мысли, (2) разработка ее в предварении, в зачаточной форме, (3) осуществление ее в реальном действии.

Учитель(doctor) — тот, кто умеет, хочет и может привить ученику свое учение. Требования: (1) задача учителя учить истине, (2) учить ясно, (3) учить мудро. Истина, о которой никто ничего не знает, бесполезна, туманная истина мало полезна, не имеющая надежного доказательства — сомнительно полезна, потому что не обеспечена от ошибок. Аксиомы. Кто не учит, напрасно имеет знания (как напрасен свет, который ничего не освещает, ведь задача света — освещение). Учит плохо, кто учит неясно (как тусклый свет). Мало научит, кто не приводит надежных доказательств.

Учить(docere) — делать так, чтобы известное кому-то одному узнал и другой. Здесь нужны три стороны: (1) обучаемый, ученик (который 1. способен учиться и 2. жаден до учения), (2) обучающий — учитель, который должен уметь, мочь и хотеть учить, (3) способ преподания учения, куда входят примеры, правила, упражнения.

Учиться(discere) — стараться узнать, чего не знаешь, или постигать какую-нибудь неизвестную вещь при помощи вещи известной. В изучении участвуют три стороны: (1) неизвестная вещь, (2) жажда познать эту вещь, (3) средство, путем которого мы достигаем познания, а именно что-либо известное. Изучение — некое движение, при котором что-то движущееся и покоившееся начинает двигаться от данного предела к другому, отдаленному. Заметь: то, что было с самого начала известно, называют исходной точкой познания. Аксиомы. Что нам не неизвестно, тому мы и не учимся (см. «Новейший метод языков», гл. X 9). Учиться легче, чем отучиваться. Все, чему мы учимся, должно быть (1) единым (будь это что-нибудь короткое или длящееся), (2) истинным (истинно наполняющим чувства), (3) добрым (радостным или полезным).

Философия(philosophia) — (1) любовь к мудрости; (2) изучение той мудрости, при помощи которой человек может достичь совершенного познания вещей, доступных познанию, и, овладев им, пользоваться полученным знанием для сохранения жизни и здравия; (3) в особом знании — умственное изучение причин в вещах; (4) отсюда — раздумья человеческого ума над книгой природы. Аксиома. Философии поможет достичь совершенства теология.

Школа(schola) — (1) собрание учащих и учащихся полезным вещам. (2) Отсюда школа — это место, где люди должны приобщаться к свету мудрости. Виды школ: академия и гимназия. Школа складывается из учащихся, преподавателей и их работы.