Русский зимний пейзаж. Утонули в снежных сугробах избы. Кое-где мирный дымок. Сумерки. «Петрищева» — чужими буквами выведено на дощечке название русского села. А вдали — тот же как будто мирный пейзаж, но из глубины нелепо твердым шагом идет, вскинув автомат, гитлеровский часовой.

На окраине деревни из канавы ползком выбирается человек. Лица не видно. Только фигура. Ватные штаны. Ватная куртка. Приподнявшись, человек замирает, вглядываясь в сумерки. Оттуда доносятся собачий лай, чужая речь, чужой смех.

Из сумки, висящей на боку, человек достает бутылку.

Часовой все видит. Осторожно отступив в тень, он прижимается к темной стене, сливаясь с ней. Руки человека вставляют капсюль в горлышко зажигательной бутылки.

Человек занес руку с бутылкой... Взмах... Но в то же мгновение что-то тяжелое навалилось на него сверху.

Короткая молчаливая борьба... Белый снег. Темные катающиеся фигуры.

Взметнулась кверху рука с наганом. Рука в ватнике. Тотчас же другая рука выбила наган, вжат его в снег.

Возглас:

— Dir werde ich schon zeigen! (Сейчас я тебе покажу!)[1]

Я — Варзумов Марксен Иванович. Сорок пять лет. Образование высшее. Психолог. Из семьи военных врачей. Женат. Детей не имею. Тяжелых болезней в роду не было. Последний раз спал три дня назад. В ночь накануне, когда они появились, у меня состоялась очередная встреча. Пейзаж за окном был тот же — какая-то деревня, занесенная снегом, мороз. Фашистские овчарки лаяли во дворе...

Человек, сидевший на фоне белой стены, прервался, поправил дешевые старомодные очки в пластмассовой оправе, которые норовили съехать с носа.

— Как часто вам снится этот сон? — спросил голос невидимого собеседника.

— Раз в три-четыре месяца. От силы — раз в полгода. Всегда — снег, поземка, и ее голые ступни скрипят по сугробам....

— Связано ли это видение с бессонницей, которая вас посещает?

— По-моему, нет.

— А откуда вы вообще знаете про фашистов?

Марксен Иванович как-то стыдливо улыбнулся и сказал со смущением:

— Откуда?.. Из кино.

* * *

В тот черный вторник он проснулся, как обычно, от гортанных звуков, произносимых самым близким на земле человеком:

— Дер вальд. Ди танне. Дас пферд. Дер берг...

Из ушей ее торчала вата. Она сидела на кровати в ночной фланелевой рубашке и, открыв учебник немецкого языка, говорила вслух страшные слова, нисколько не заботясь о том, что может разбудить лежавшего рядом мужа. Спина ее оказалась настолько худой, что через рубашку видна была вся ее анатомия, все аккуратные позвонки, на которые хотелось с силой надавить. Растрепанные волосы были выкрашены в седой цвет с сиреневым отливом.

— Дас штюк. Дер платц. Дер хазе...

Жена преподает немецкий... И когда учит его, то затыкает уши ватой, чтобы быть наедине с языком. Если в это время случится Страшный суд или воздушная тревога, она ничего не услышит.

— Ди фогель. Ди вундер. Ди тафель...

Марксен Иванович опустил ноги на пол и нашарил тапочки. Без очков комнатный пейзаж был сер и размыт. В окно через занавески протискивались ноябрьские сумерки, не обещавшие впереди ничего, кроме такой же серой и невразумительной, как они, зимы.

Марксен взял со столика очки... Сумерки сфокусировались перед ним в стеллажи до потолка, заваленные книгами, ни одну из которых он не открывал в последние десять лет. Два велосипедных колеса пылились в темном углу. Прямо на него смотрела черно-белая фотография, изображавшая юных пионеров в галстуках и белых рубашках. Они стояли, улыбаясь, под черной виселицей, сверху которой свешивалась грубая веревочная петля.

Меня принимали в пионеры в деревне Петрищево, где фашистские изверги пытали Зою. Мои родители жили тогда в Подмосковье, и мне пришлось принять крещение под петлей... Может быть, именно из-за этой деревни жизнь моя удалась не вполне.

— Дер гартен. Дер рабе. Дер апфель...

Марксен Иванович подошел к окну и отдернул занавески. Перед ним открылась широкая застывшая река, чьи твердые воды сливались с серыми берегами в редком неглубоком снеге. На середине реки торчала вмерзшая в лед баржа. За берегами поодаль вставало, как призрак, мелколесье. А поближе, у самого дома, чернели, наклонясь к реке, гаражи, и заборы, заборы, перегораживавшие самовольно захваченную огородную землю, наступали друг на дружку, норовя упасть...

Марксен Иванович поежился, подтянул спадавшую с тощих бедер пижаму и пошел в ванную. Зажег свет, поглядел на себя в зеркало. Потрогал рукой короткий ёжик волос на голове.

Потом вытащил из стакана керамические зубы. Почистил их зубной щеткой и ловко вставил в собственный рот. Белозубо оскалился, подняв большой палец вверх. Из зеркала на него смотрел бодрый европеец.

У меня с детства были плохие зубы. Когда я грыз орех, они отлетали вместе с кожурой. Когда кусал шоколад, оставались прямо в черной массе.

Кто-то сказал мне, что это признак генетической предрасположенности к упадку и разложению. На что может рассчитывать в обществе человек с выскакивающими зубами? И мне под влиянием обстоятельств пришлось сделать мосты. Это и был мой первый шаг к конформизму...

Марксен смочил своё лицо тощей водой, льющейся вполсилы из крана, вытерся не совсем свежим махровым полотенцем и почувствовал себя бодрее. На кухне увидел картину, достойную кисти передвижника.

Жена стояла у плиты, машинально помешивая овсяную кашу, не глядя на нее, а глядя в учебник, который держала в левой руке. Из ушей ее по-прежнему торчала вата.

— Ди эрде. Ди блюме. Дер баум...

В это время овсянка, перекипев, вышла из берегов и страстно разбежалась по плите во все стороны. А жена, ничего не заметив, продолжала помешивать в кастрюле деревянной ложкой.

— А-а!.. — дико закричал Марксен Иванович.

Схватил кастрюлю. Обжегся. Жена отпрянула назад, пробудившись от своей германоязычной летаргии. Обернула руки полотенцем, и вдвоем с Марксеном они бросили кастрюлю в мусорное ведро. Газета, которая была постелена в нем, задымилась, заполыхала, угрожая пожаром. Тогда хозяин плеснул туда холодной воды из чайника.

— Ведь ничего не слышишь, ничего!.. — с отчаянием пробормотал он.

Жена спокойно вытащила вату из ушей и невозмутимо заметила:

— Знаешь что... Без зубов ты был душевнее!..

Это моя супруга Лерка... За нее мне в приданое дали десять китайских полотенец образца 1956 года. Они оказались крепкими и служат до сих пор. Я ее люблю, хотя новый цвет ее волос мне не очень по душе...

— Будем жрать презервы, — спокойно сказала Лера.

На кухне работал телевизор с выключенным звуком, по экрану которого шли пыльные танки. На столе находилась открытая банка килек в томатном соусе, стоял кофейник с цветочком на обгоревшем боку... Лера быстро и деловито резала батон. Во рту ее дымилась поддельная американская сигарета.

— Интересно, — пробормотал Марксен Иванович, ковыряясь вилкой в боку тощей рыбехи, — почему раньше были консервы, а сейчас презервы? Чем презервы отличаются от консервов?

— Отличаются отделом, — объяснила Лера, садясь за стол. — Раньше на нем было написано «Консервы», а сейчас «Презервы».

— Но ведь это не совсем прилично, — презервы... Это какой-то нонсенс — презервы... Не буду я есть эту рыбу, — и он с отвращением отодвинул кильку от себя.

— Не говори ерунды. Где ты видел, чтобы презервативы продавались в железных банках?.. — поставила точки над «i» Лера, затушив сигарету об тарелку. Положив кильку на кусок хлеба, смачно откусила, тут же заглянула в газету, лежавшую перед ней. Схватила карандаш и что-то начертала на листке.

— Тут вроде анкеты, — объяснила она. — Нужно написать, кого я считаю великим писателем, композитором...

— И кого ты написала?

— Великий писатель — Ленин.

— Почему?

— Потому что Курт Воннегут — слишком длинно и занудно.

Марксен Иванович в сомнении вздохнул.

— А ты что, против? Чем Ленин не тянет на великого писателя? Погляди, сколько томов. Я бы никогда столько не написала.

Я ведь когда-то писал стихи. Было дело. Моя мама показала их Самуилу Маршаку. И тот заметил: «Этот мальчик будет вторым Евтушенко...» Самуил Маршак после этого умер. Евтушенко укатил в Америку, а я стал провинциальным психологом без научной степени...

— Ты хоть помнишь какую-нибудь мысль Ленина?

— Конечно, — нахмурилась Лера, вспоминая. — Вот пожалуйста: «Буржуазный брак есть узаконенная проституция».

В это время душераздирающе зазвонил будильник. Лерка вскочила со своего места и, чертыхаясь, стянула с себя фланелевую рубашку. Марксен с равнодушием наблюдал, как она мечется по квартире, как светит в сумерках своим худым сорокалетним телом, как трясутся ее маленькие груди, которые до сих пор не требовали бюстгальтера. Поджарая и длинноногая, почему она не стала манекенщицей?

Сам поступил проще. Надел прямо на пижамные штаны шерстяные брюки, напялил поверх майки серый вязаный свитер и превратился из невыспавшегося утреннего недочеловека во вполне оформившегося интеллигента-одиночку с модной трехдневной щетиной на щеках и с проницательными зрачками под линзами очков.

Мы живем на улице Рыгора Бородулина. Улица неплохая, тихая, но название, согласитесь, довольно странное. Почему Рыгор? Почему именно Рыгор, а не Егор? Зачем так грубо? Что он пытается этим сказать, на что намекнуть?.. Наш дом был раньше церковью девятнадцатого века. Вернее, от церкви осталась одна колокольня, все остальное перестроено. Сначала здесь находились склады, а потом был сделан жилой дом...

Этот дом слегка напоминал корабль. Обшарпанная колокольня, лишенная креста, была похожа на высокую мачту, вслед за которой плыли каюты в два этажа с маленькими окнами, отделенные друг от друга длинным бесконечным коридором, что скрипит и стонет под каждым легким шагом.

Они вышли на улицу. Марксен Иванович — в подозрительно легкой куртке, напоминавшей ветровку, а жена — в длинной до пят дубленке, которую она выдавала за натуральную. Под колючим сухим ветром, что дул с заволжских степей, пробежали по переулку и очутились на улице с низкорослыми кирпичными домами, мимо которых шныряли автобусы, и озабоченные горожане спешили по своим нудным делам, начиная трудовой день.

Мы пошли с нею в университет. Вообще-то мы называем его педулом, — потому что при прежней власти он был педагогическим училищем... И по пути с нами произошла одна история, которая в итоге удержала Леркину репутацию от окончательного падения и распада.

— Зайдем, — сказала Лера, хищно глядя на выставленные в витрине кожаные сумки.

— Это все синтетика, — пискнул обреченно Марксен Иванович, но жена уже шла по следу, как гончая.

Ее серые глаза налились голубизной и каким-то особым фанатическим блеском. Что может сделать человек с такими глазами? Только пробить головой стену и перекусить кому — нибудь кадык.

Застыла у отдела кожгалантереи. Выдохнула из себя:

— Покажите!..

И указала кривым пальцем на коричневую сумку, к которой был прикреплен бумажный ценник с цифрой «120 руб.».

Продавщица обернулась. Низкорослая и накрашенная, она стояла в темном углу, поджаривая на электрической плитке яичницу. Клиенты ее уязвляли, потому что она родилась на этой земле не за этим. Не для того, чтобы прозябать в вонючем отделе, торгуя китайским барахлом.

— Вот это!.. — уже почти орала Лерка, предвкушая удачную покупку. — Это!.. Это из чего?

— Нубук, — с отвращением процедила продавщица.

Лера даже застонала от восторга.

— Натуральная!.. Почти даром, — шепнула она Марксену.

— Да нэ будете вы ее носить, женсчина, — сказала продавщица с южным акцентом.

— Почему это не буду?

— Нэ будете. Эта сумка вам нэ подходит.

И дама отошла в тень, скрылась в темный угол, где шипела яичница и шел соблазнительный дым.

— Мне лучше знать, что мне подходит!

— Говорю, что нэ будете. Нэ будете!..

— А вот буду!.. Буду!

— Пойдем, Лера, — тронул ее за локоть Марксен. — Ей, наверное, виднее. Что-то в этом нубуке не то...

— Отстань! Я знаю свои права! — крикнула Лерка. — Я весь магазин разнесу!..

Продавщица сардонически усмехнулась. Наступал час ее торжества. Ее Аустерлиц. Ее солнце, которое всходит над полем кровавого и безнадежного сражения.

С отвращением взяла сумку в руки, скрипнула молнией и показала клиентам дырявую подкладку. Даже палец в дыру просунула.

— А мне плевать! — отрезала Лера. — Я покупаю. Выбейте чек.

Здесь что-то изменилось в лице накрашенной дамы. Какое-то разочарование, горькое недоумение промелькнуло в ее круглых, как у кошки, глазах. Так изменился бы в лице Наполеон, если б увидел над собой дубину гражданской войны.

Поджав губы, подошла к кассе. Приняла от Леры смятые бумажки. Выбила чек... И только в конце не сдержалась. Все-таки чувства хлынули через край. Она швырнула сумку Лере, даже молния жалобно скрипнула.

— Сучка!.. — сказала Лера, с наслаждением плюнув продавщице в лицо.

Та от неожиданности попятилась, опрокинула сковородку с яичницей, прижгла себе платье о раскаленную плитку...

— А-а-а!.. — завопила она на весь зал.

Лерка схватила сумку, бросилась вон из универмага.

Выбежала на улицу. Помчалась вперед. Марксен, прихрамывая, устремился за ней.

Они молча пробежали квартал. Наконец, оказавшись в относительной безопасности, жена сбавила ход.

— Лера... Лера!.. — взмолился Марксен Иванович. — Ведь это были наши последние деньги!

— Замолчи! — крикнула она. — Тряпка! Ничтожество!..

И топнула ногой об асфальт. Ее лицо сделалось пунцовым.

— Сдал меня этой сучке!.. Тряпка! Дерьмо!.. Видеть тебя не могу!..

Пошла вперед, размахивая левой рукой, а правой прижимая к себе купленный нубук.

Обернулась. Уже заметно спокойнее, с торжеством произнесла:

— Ну и трахайся теперь с ней! Сиди в ее вонючем влагалище!..

...На свежевыкрашенной стене двухэтажного здания начала XX века красовалась табличка: «Гуманитарный университет имени императрицы Александры Федоровны».

Если вы думаете, что это были самые сильные выражения моей жены, вы ошибаетесь... И про буржуазный брак она за столом неспроста сказала. Хотела меня уколоть и унизить. Вот так...

...Они разошлись в коридоре как два незнакомых друг другу человека. Марксен Иванович понуро вошел в узкий темный класс, увидел десяток сонных молодых людей, которые выжидательно смотрели на него. У многих из них на плечах были накинуты пальто.

Поставил истертый портфель на стол, снял с себя куртку и положил ее на подоконник. Гладко и ровно начал:

— Сегодня мы начнем изучать психологическую школу, получившую необыкновенную популярность в последней четверти двадцатого века. С ней, в частности, связаны механизмы зомбирования и гипнотического внушения, которыми обладают средства массовой информации и, в частности, телевидение. Называется она — нейролингвистическое программирование, сокращенно НЛП... — Марксен хотел открыть свой портфель, но потом раздумал.

Надо ли заглядывать в записи? Зачем, если я читаю этот курс уже пятый год, читаю с одними и теми же интонациями, паузами, примерами? И слыву, тем не менее, подающим надежды молодым специалистом?

Он прошелся по аудитории, потер ладони. Тревожно посмотрел на портрет императора Николая Александровича, который висел на стене.

— Прохладно. Опять, что ли, не топят? — потрогал рукой холодную батарею.

И начал развивать давно знакомые самому себе мысли.

— Однажды в группе американского психолога Скиннера возник вопрос: чем отличается человек от крысы? Провели эксперимент — построили лабиринт, в конце которого находился кусок сыра, и пустили туда крыс. Крысы ловко преодолевали препятствия и легко находили свой вожделенный кусок. Построили такой же лабиринт для людей и положили в конец его груду пятидесятидолларовых бумажек. Люди столь же быстро, как и крысы, добрались до предмета своих мечтаний. Когда анализировали результаты экспериментов, то разницы между поведением человека и крысы (например, в скорости преодоления препятствий) не обнаружили. Тогда решили из обоих тоннелей убрать сыр и деньги. Крысы, убедившись в том, что сыра нет, почти сразу перестали за ним бегать. Люди же бегают по лабиринту по сей день, даже взламывают лабораторию по ночам...

Марксен Иванович сделал паузу, чтобы обнаружить заинтересованность в лицах слушателей. Действительно, некоторые из них как будто стряхнули с себя всепоглощающий сон.

— Последнее утверждение не является чистой шуткой. Скиннер, рассуждая над этим феноменом, пришел к выводу, что человека вообще не интересует цель. Если даже ее нет (доллары убрали), то этот факт сам по себе не может изменить поведение людей. Все дело — в самом процессе, в автоматизме поведения, который заменяет большинству людей цель и смысл существования...

...Между тем Лера, возбужденная и энергичная, влетела в класс так, что от нее пошел ветер. Крикнула с порога:

— Кто не сделал домашнее задание, уходите!

Никто не пошевельнулся. А двое девчонок, сидевших на первой парте, даже втянули голову в плечи.

— Лучше по-хорошему уходите, — с угрозой повторила Лера. Швырнула сумку, с которой не был снят ценник.

— Почему в пальто?!.. Это что вам, ленинградская блокада? Всем снять!

Изо рта ее вырвался пар. Присутствующие в классе начали нехотя раздеваться.

— Епифанов! Существительные на «ф»! Быстро!..

Поднялся долговязый Епифанов и, стянув с себя куртку-пилот, начал:

— Дер флюгель, дер фройде, дас фрюштюк, дас фляйш, дас фиш ..

— Не дас фиш, — передразнила его Лера, — а дер фиш. Твоя рыба не съедобна!..

«Рыба... — тревожно кольнуло в ее мозгу. — Рыбочка!..»

В сознании возникла открытая банка консервов. Мелкая каспийская килька в томатном соусе. Вот Лера тянется к ней вилкой, поддевает коричневого малька и кладет себе на хлеб... Ей вдруг стало плохо. Нестерпимая тошнота подкатила к груди.

Но Лера на то и была эффектной импозантной женщиной, а не какой-нибудь сучкой, чтобы скрыть тошноту, сделав вид, будто ничего экстренного не происходит. Она быстро раскрыла купленную сумку. Наклонившись под стол, коротко и бесшумно сблевнула в нее. Застегнула молнию. Перекинув сумку через плечо, сказала классу:

— Я сейчас...

И ушла, виляя бедрами, бледная, но непокоренная.

В коридоре силы покинули ее. Она ввалилась в класс к мужу, прервав лекцию на полуслове. Прошептала серыми губами:

— Это кильки за завтраком... Я умираю!..

Марксен Иванович, смутившись, подхватил ее. Перед оживленными взорами учеников вывел из класса.

— Куда?!.. В больницу?..

— Домой, — пробормотала супруга. — Скорее!..

Марксен прислонил Леру к подоконнику, зашел в ее аудиторию и, пробормотав:

— Лекция отменяется. По техническим причинам... — схватил дубленку.

Накинул шубу на плечи жены.

— Тебе не лучше?..

— Тошнит, — сказала Лера.

— Может, это беременность?..

Она вдруг захохотала от его вопроса. Но тут же осеклась, потому что опять замутило.

...На улице Марксен остановил какого-то частника на ржавом «Москвиче». Сунул ему десятку:

— На улицу Бородулина!..

Затолкал жену в салон. Поцеловал в щеку.

— Я скоро. Я не буду задерживаться...

Лера улыбнулась ему пепельными губами. Прежде чем захлопнуть дверь, Марксен содрал с ее сумки ценник «120 руб.» и машинально сунул к себе в карман.

Если бы не эта новая сумка, то куда бы она блевала? В дырявый целлофановый пакет?.. «Нет, все, что ни делается, все к лучшему», — как сказала моя покойная бабушка на похоронах своей двоюродной сестры... Между тем наступил вечер.

* * *

Марксен Иванович, ссутулившийся и погруженный в невеселые мысли, вышел из педула в тот час, когда прохожие превращаются в тени, и мертвый свет фонарей надевает на их лица маски.

На пересечении улицы Свободы с улицей Бородулина, как всегда в это время, сидел нищий. Был он по-цыгански лохмат и черен, передвигался на деревянной тележке, хотя имел обе ноги. Перед ним стояла картонная коробка с нарисованным шариковой ручкой крестом, в которую отдельные сердобольные горожане бросали серебряную мелочь, отрывая, быть может, последнее от своего семейного бюджета.

Но Марксену Ивановичу нечего было бросать. К тому же, он находился в задумчивой тревоге. Поэтому машинально вынул из штанов бумажку с надписью «120 руб.» и бросил ее калеке. Тот с удивлением посмотрел на благодетеля. Вдруг суеверно перекрестился. В ужасе сгреб свои пожитки и укатил на тележке в темную подворотню.

Улица Бородулина была не освещена. Колокольня перестроенной церкви возвышалась в темноте, как черный великан. Открытые мусорные баки стояли с вывернутыми наружу кишками.

Марксен Иванович открыл деревянную дверь подъезда, поднялся по узкой лестнице на второй этаж и вступил под своды длинного коридора, в котором легко было разбить нос по той простой причине, что единственную лампочку здесь постоянно вывинчивали.

Подошел к своей однокомнатной квартире и вдруг понял, что дверь не заперта. Толкнул ее... Медовый электрический свет от абажура вылился на порог.

— Привет, — помахал рукой Марксену совершенно незнакомый мужчина, который находился в прихожей.

— Здравствуйте, — машинально откликнулся Марксен Иванович в полном замешательстве.

— Ты заходи, заходи! — радушно позвал его незнакомец. — Чего на сквозняке стоять? Сейчас ужинать будем. Твоя жена сготовит.

Был он высок и крепок. Серый вязаный свитер. Заправлен в армейские пятнистые штаны защитного цвета. Высокие кожаные ботинки на шнурках. Глаз весел и сер, как у волка. Здоровый румянец. Короткие русые волосы. Торчат клочками.

Через его плечо, на кухне Марксен увидел еще одного. Толстый. В камуфляжной форме. Расставляет на столе фарфоровые чашки.

Хозяин перевел взгляд на жену. Та дрожала ни жива ни мертва в дубленке, накинутой на плечи. Под ней виднелась ночная рубашка.

И тогда я схватил ее за серые крашенные патлы!..

Марксен вдруг впился Лере в волосы. Жена истошно заорала.

— Либеральная интеллигенция, — прокомментировал эту сценку высокий, — занявшись самоистреблением, скатывается к полному политическому маразму!..

Марксен Иванович, не отпуская волос, вытащил Лерку в темный коридор.

Ударил ее наотмашь по щеке.

— Ты спала с ними?!.. Спала?!.. Отвечай, дрянь! Спала!.. По очереди? Или одновременно?!.. Одновременно с двоими?!.. Одновременно с двоими спала?!.. На нашей брачной постели спала! На неостывшей брачной постели?.. Спала! Спала!..

— Их там не двое!.. Их четверо!.. — уточнила Лера.

* * *

Я не стал ее убивать, а решил спокойно и объективно разобраться в создавшейся ситуации.

Марксен Иванович снова сидел на фоне белой стены и рассказывал кому-то историю своей жизни.

— Нельзя ли покороче? — спросил его голос невидимого собеседника.

Сейчас, сейчас... Я перехожу к самому главному.

* * *

Оставив сломленную и растоптанную Леру в коридоре, хозяин решительно шагнул в собственную квартиру, занятую чужими людьми.

— Остыл? — с хищным любопытством спросил его высокий. — Оноприенко! — обратился он к толстяку на кухне. — Сготовь земляку чаю!..

— И яичницу? — откликнулся тот лениво.

— И яичницу! — весело подтвердил высокий, который тут, по-видимому, был за главного.

Леру снова затошнило. Она на цыпочках переступила порог квартиры, открыла дверь в ванную... Там находился иссиня-черный бородач с гладко-выбритым черепом, блестевшим под светом лампы. Наклонившись над раковиной, он стирал в ней собственные носки.

Обернулся.

— Га! Га!..

Оскалился в дружелюбной улыбке. Зубы его были большие и желтые. В углу ванной стоял прислоненный к стене автомат.

— Я убедительно прошу вас покинуть мой дом! — по возможности твердо сказал Марксен Иванович.

— Опомнившись от междоусобных войн, либеральная интеллигенция заявляет о своих растоптанных правах! — с удовлетворением заметил высокий.

В это время в квартиру ворвался еще один. Маленький, юркий. Без шапки. С вьющимися волосами. Юный. Но тоже в камуфляжной форме.

— Мишка колбасу принес, — объяснил высокий создавшуюся ситуацию и осведомился у Марксена: — Вы какую колбасу предпочитаете? Докторскую, молочную, телячью? А может быть, «Нежную»? Царицынского завода? Сырокопченую в чулочке?..

— Попрошу оставить мой дом! Или я обращусь в компетентные органы! — крикнул сорвавшимся голосом Марксен Иванович.

Высокий смерил его пронзительным взглядом.

— Мы никуда не уйдем, слышишь? Скорее солнце завтра не встанет, чем мы сегодня куда-нибудь уйдем!..

В доказательство своих слов он вытащил из кармана штанов какую-то бумагу, развернул ее и приставил к носу Марксена. Тот смутно различил двуглавого орла, широкую подпись с печатью, дату...

— Беги к соседям! — крикнул Марксен жене.

Сам быстро вышел из квартиры. Не дожидаясь травмированной Леры, ринулся куда-то по лестнице, перепрыгивая через несколько ступеней.

...На улице была провинциальная тишина. Потому что город вымирал с окончанием светового дня. Равнодушные звезды глядели с высокого неба. Черная река с замерзшей посередине баржей навевала мысль о вечном покое.

Марксен Иванович побежал по темному переулку. Где-то вдалеке залаяла собака. Через минуту ей отозвалась другая. И вскоре дуэт превратился в трио...

Марксен вбежал во двор, где стоял битый милицейский «козел», прошмыгнул мимо тусклого фонаря, подвешенного над крыльцом. Ворвался в полутемную переднюю.

В нише за железной решеткой сидел дежурный и выжидательно смотрел на позднего гостя.

— У меня в квартире живут посторонние люди! — выдохнул Марксен Иванович.

— Давно живут? — по-деловому спросил дежурный.

— Нет. Только что.

— Это не ко мне. Это в паспортный стол.

— Вы меня не поняли. Это совершенно посторонние незнакомые мне личности. Военные. В камуфляжных штанах.

— Каких войск?

— Не знаю. Не разглядел.

Дежурный неодобрительно хмыкнул.

— Откуда они взялись?

— Ниоткуда. С потолка. Черт их разберет, откуда...

— Чего они хотят?

— Хотят пить чай. Колбасу купили... Но я не хочу пить с ними чай, понимаете?.. Я даже в армии не служил, потому что учился в университете!

На самом деле, я соврал. В армии я не служил, потому что медкомиссия по просьбе моей матери обнаружила у меня вегетососудистую дистонию с диэнцифальным синдромом...

— Адрес? — осведомился дежурный.

— Бородулина, семь.

— А удостоверения вы у них спрашивали?

— Нет. Удостоверения — нет... — огорчился Марксен Иванович, осознав, что совершил непростительную оплошность.

— Но хоть что-нибудь они вам показали?

— Показали — не показали... Какая разница?

— Разница большая, — веско сказал дежурный. — Сейчас сами знаете, какое время...

— ...и сборная России пропускает второй мяч... — раздался вдруг из милицейского живота голос спортивного комментатора.

Дежурный чем-то щелкнул на кителе, и гул трибун, идущий из кишок, стих и прервался.

— Они сунули мне какую-то бумагу... с этим... — Марксен, не найдя от возбуждения подходящего слова, попытался стожить из скрещенных ладоней двуглавого орла.

— С таким? — и дежурный показал ему железный рубль.

— Вот-вот.

— А подпись прокурора там была?

— Не знаю. Не разглядел.

— Семенов! — нехотя сказал милиционер в переговорное устройство. — На выход!..

Предупредил:

— Вы на многое не надейтесь. Сделаем, что можем. Не больше.

— А что вы можете? — с подозрением спросил Марксен, чувствуя здесь какой-то подвох.

Но ответа не получил. Появился заспанный Семенов с белыми прилипшими перьями от рваной подушки на щеке.

— Перья сними, — приказал ему дежурный. — Сходи вот с этим на Бородулина, семь. Проверь сигнал.

— А что там?

— Самовольный захват жилой площади.

— Бомжи?

— Военные. Род войск неизвестен.

Семенов свистнул:

— Много их?

— Не меньше трех, — сказал Марксен. — А может, и больше...

— Нет. Один не пойду, — наотрез отказался Семенов. — Подкрепление давай.

— Нету у меня подкрепления, — устало выдохнул дежурный. — Нету, понимаешь?.. — и, обратившись к Марксену, перед которым ему вдруг стало совестно, объяснил: — Грипп у личного состава.

— Тогда с Собчаком пойду, — сказал Семенов, протирая заспанные глаза.

— Только чтоб без покусов. А то пристрелят твоего Собчака... Они вооружены? — осведомился дежурный у Марксена.

Тот обреченно кивнул.

* * *

Но сначала они попали на кухню. Марксен ничего не спрашивал, а просто шел за Семеновым, который привел его в комнату с большой черной плитой и стоявшей на ней здоровенной кастрюлей с кривой надписью «Собаки», сделанной коричневой масляной краской.

— Как она? — спросил Семенова повар с повязанным на животе заляпанным фартуком, имея в виду жизнь.

— Угу, — неопределенно ответил Семенов.

Тогда повар плеснул ему в железную миску коричневого отвара из здоровенной кастрюли.

— Будешь? — спросил Семенов у Марксена.

Не дождавшись ответа, вытащил из кобуры серебряную ложку, завернутую в салфетку. Присел у края плиты. В несколько заходов съел содержимое миски. Промокнул губы салфеткой, скомкал и выбросил ее в тарелку.

— Пошел, — сказал он повару, заворачивая ложку в носовой платок.

Возвратил ее в кобуру.

Они вышли в коридор. Семенов открыл ключом какую-то дверцу, и Марксен оказался во дворе среди пустых вольеров, где когда-то жили собаки.

Однако пустыми оказались не все клетки. В одной находился довольно живой пес с черными блестящими глазами и сильными, как у атлета, рыжими лапами.

— Осторожно, — пробормотал Семенов, — собака не кормлена два дня.

Когда он открыл клетку, то пес начал прыгать и лизать Семенова в лицо.

— К ноге!.. — коротко скомандовал проводник.

Сам Марксен не произвел на собаку никакого впечатления. Она довольно равнодушно скользнула взглядом по незнакомцу и покорно села у ноги Семенова.

— Бородулина, говорите?

— Бородулина, семь...

— Ладно. По коням.

И проводник с Собчаком решительно двинулись вперед.

* * *

Выйдя на улицу, собака сразу заволновалась от предоставившейся ей свободы. Стала жадно втягивать ноздрями воздух. Натянула поводок и без всякой посторонней указки побежала на улицу Бородулина.

— Она что?.. Все адреса знает? — спросил Марксен, не успевая за милиционером.

— В городе — все. В области — нет, — ответил Семенов.

Во дворе с темной колокольней переминалась с ноги на ногу супруга Лера. Губы ее заиндевели, она вся тряслась. Собака спугнула из мусорного бака какого-то наглого кота. Побежала в подъезд и опрометью — вверх по лестнице. С клыков ее капала слюна.

— Здесь, — указал Марксен Иванович на собственную дверь.

— С богом!.. — и Семенов шумно выбил дверь сапогом.

Правда, она оказалось незапертой.

Четверо мужиков в военных штанах сидели на тесной кухне, занимая все ее пространство. Они сгрудились у стола, как голуби, и ели яичницу с колбасой. Из одной сковородки, скребя по ней вилками. Правда, ели только трое. Один из них, самый толстый, спал на табуретке, прислонившись спиной к стене.

Собака ощетинилась. Молниеносно, с ужасным рыком бросилась вперед. Ловко схватила со сковородки остаток яичницы. Проглотила ее на полу. И старший с веселыми глазами покровительственно потрепал ее по загривку.

Собака заскулила. Встала на задние лапы. Лизнула незнакомца в лицо...

В комнате громко работал телевизор.

Идиллия, которая произошла на кухне, повергла Семенова в шок. Он с трудом оттащил собаку к ноге.

— Что-нибудь не так, лейтенант?..

— Все так, товарищ подполковник... — проводник натянул поводок, попятился, стараясь вытащить пса в коридор.

Но тот скулил, визжал и никак не хотел уходить.

— Вы уж тут сами решайте, — пробормотал Семенов Марксену, — а я пошел...

Ему удалось вытащить собаку в коридор и захлопнуть входную дверь. С лестницы послышались лай и возня.

Через минуту все стихло. Сломленный Марксен стоял посреди свой развороченной квартиры.

— Ты чай будешь или нет? — спросил тот, кого Семенов назвал подполковником.

— Да не будет он пить, — заметил маленький, юркий, с рыжими вьющимися волосами. — Он чифирю не употребляет. Он такой. Ему кипяточку побольше, а заварочки поменьше.

— Мойсейка прав, — согласился подполковник. — Но мы для хозяина перезаварим, понял?

— Понял, — согласился курчавый. — Мне-то что?

— Тебе ничего, — сказал подполковник. — Тебе ничего, жидовская морда. Ты здесь — никто. А он — хозяин, понял?..

— Понял, понял. Отлипни, сволочь, — душевно ответил Мойсейка.

Голос у него был тонкий, субтильный. Вообще, оба разговаривали друг с другом тепло и понимающе.

Тихонько скрипнула входная дверь. В квартиру на цыпочках прошла Лера. Встала рядом с мужем посреди комнаты. Жалобно заскулила от погрома, который произвели чужие люди.

Подполковник на это вынул из своих армейских штанов большое зеленое яблоко, обтер грубой ладонью и сунул его Лере прямо в рот. Та, ничего не говоря, смачно откусила, потому что с утра ничего не ела.

— Давай знакомиться. Подполковник Жаров. Николай, — и старшой протянул хозяину твердую негнущуюся ладонь.

Не хотел я жать ему руки. Видит Бог, не хотел. Но что тут поделаешь? Проклятое либеральное воспитание дало свои плоды. И я сдрейфил. Пожал все, что он мне протягивал...

— Варзумов. Марксен Иванович...

Рука хозяина хрустнула от пожатия Жарова.

— Это значит, Маркс-Энгельс, — заметил подполковник, — Энгельса не люблю. Хлюпик.

— Отчего же? Просто интеллигентный человек, — вступился за него Марксен.

— Этот интеллигентный человек завещал похоронить себя в бочке, — наябедничала вдруг Лера с набитым яблоком ртом.

— Это личное дело каждого, как его хоронить, — пробормотал муж. — Одного хоронят в бочке, другого — в братской могиле...

— А третий живет, как в гробу!.. — подмигнул им обоим Жаров. — Вот этот тип, что дрыхнет у стены, — рядовой Оноприенко, — представил он храпящего толстяка. — А это — наш Мишка. Младший лейтенант. На самом деле, он никакой не Мишка, а самый натуральный Мойсейка. Что, разве не так?

— Так. Все так, — подтвердил розовощекий Миша.

Из ванной вышел бородач с постиранными носками.

— Капитан Радуев, — представил его Жаров.

Тот осклабился и протянул руку с носками для пожатия.

Марксен в ужасе отступил на шаг.

— Да ты не бойся, — сказал ему Колька, — Это не их Радуев. Это наш Радуев.

— Ваш, ваш, — подтвердил бородатый.

— Да я не боюсь. Мне-то что?.. — и Марксену пришлось пожать протянутые носки.

— Ты когда-нибудь слышал, что не надо бояться человека с ружьем? — спросил Колька.

— Слышал. В детстве.

— Ну и не бойся. Когда сойдемся, все поймешь. Но не раньше. Понял?

— Не надо, — пробормотала Лера, догрызая яблоко. — Не надо с ними сходиться.

Она положила огрызок в пепельницу, вытерла руки о шубу, которую так и не снимала, и жалобно произнесла:

— Я, наверное, сейчас умру. Я, пожалуй, прилягу...

Упала на диван, как подкошенная, запахнув шубу на груди.

— И ты ложись, — приказал Николай хозяину. — Про нас не думай. Мы ведь при исполнении.

Обессилевший, ничего не понимающий Марксен подошел к дивану и приткнулся сбоку рядом с Лерой.

— Стелиться не будете? — спросил подполковник Жаров.

Марксен Иванович отрицательно мотнул головой.

— И раздеваться тоже?.. Зря. Штатские должны раздеваться на ночь. Это мы как волки. Дай только угол. Приткнемся. И к утру будем как новенькие... Радуев! У двери!.. Остальные отбой!

Бородатый Радуев бесшумно подошел к входной двери и внимательно посмотрел в глазок на площадку.

— А вы... Как же вы? — промычал как в бреду Марксен Иванович.

— Мы — на кухне. Спать! — и Николай потушил в комнате свет.

Раздались его удаляющиеся шаги.

Через минуту он глухо сказал:

— Может, вы хотите заняться сексом? Нас стесняться не надо. Мы ведь при исполнении.

— ...это все за мои грехи! — простонала в темноте Лера.

* * *

Девушка стоит перед фашистским офицером. Чадит фитиль керосиновой лампы. Офицер, поправляя нагоревший фитиль, поднимает голову. Прямо и бесстрашно глядит девушка ему в глаза.

— ...Кто ты? С кем ты была?

Вздрогнула ее голова, напряглись мускулы рук, связанных за спиной, гневно расширились зрачки. И снова спокоен и презрителен ее взгляд. Она молчит. Глаза в глаза! Короткий поединок. Не выдержав ее взгляда, офицер, грубо выругавшись, отворачивается.

— Скажи, а где сейчас находится Сталин?

— Сталин? — впервые наконец раздается тихий голос. — Станин на посту!

Напряженное и немного растерянное лицо офицера.

— На посту? — ворчит он, не глядя на девушку. — Что это значит?

Как нежданно прорвавший плотину поток, срываются с губ девушки слова, фразы:

— Это значит... что ночью... вот сейчас... и днем... и на рассвете идут в бой полки... Им нет конца, как нет конца и краю моей стране... А по рельсам стучат колеса... Огни... семафоры... гудки... платформы... И на платформах танки... И женщина становится к станку на место мужа-бойца... И в небо поднимается самолет за самолетом!.. А в лесах... у костров... и на дорогах... там... и там... — всюду собираются партизаны, и они готовят вам гибель!

Застывшее лицо офицера. Испуганно смотрит на девушку писарь... Жмутся угрюмые солдаты у темной стены.

— Вот что такое — Сталин на посту!

Высоко подняв голову, девушка глядит на офицера. Мгновение длится молчание. Потом она спокойно и уверенно произносит:

— Больше я ничего говорить не буду.

Сухое застывшее лицо офицера.

— Хорошо, — хрипло говорит он и, обернувшись в темноту, отдает команду: — Nehmen sie mal in die Arbeit! (Возьмите ее в работу!)

Из темноты выступают, деловито снимая на ходу ремни, конвойные.

Забытье мое было коротким. Я думал, за ночь это пройдет. Что мы — заснули, что нам это все снится, но утром бред продолжился и обрел новые краски...

— Дзынь, дзынь, дзынь! — раздался над ухом у Марксена чей-то тонкий призывный голос.

Хозяин с трудом разлепил воспаленные глаза. Над ним склонился кудрявый улыбающийся Миша.

— С добрым утречком! Пора вставать!..

На голове его был поварской колпак, захватанный руками.

— Проснулись!.. — сообщил Михаил кому-то и бесшумно слинял на кухню.

Марксен Иванович спустил ноги на пол. Лера лежала лицом к стене. Марксен тронул жену за плечо, но та с отвращением сбросила его руку.

Психолог тяжело вздохнул, встал на ноги. Двинулся, как сомнамбула, к ванной.

— Га! Га!.. — радушно улыбнулся ему Радуев.

Он стоял в прихожей и качал гантелей мускулы правой руки.

...В ванной горел яркий свет. Марксен Иванович увидел рельефный мужской торс. Бицепсы и трицепсы.

— Привет! — сказал ему Жаров, который стоял перед зеркалом без свитера и майки.

— Мужик должен быть мужиком, — объяснил он, имея в виду себя и свое тело. — Давай. Оправляйся. Я не помешаю.

Сгреб в охапку вещи и, что-то насвистывая, удалился на кухню.

Марксен внимательно посмотрел на себя в зеркало. Согнул правую руку в локте и пощупал собственные бицепсы. В разочаровании махнул рукой...

На кухне Мишка в белом колпаке жарил что-то на сковородке. Толстый мазал маслом бутерброды. Увидав Марксена, тут же вскочил и протянул ему ладонь лопатой:

— Оноприенко!

— Варзумов!..

И хозяин в замешательстве присел на краешек табуретки.

— Ты будешь жрать? — крикнул Колька бородачу в коридоре и, не дождавшись ответа, заметил: — По утрам не жрет. Его мусульманское дело. Нуте-с, поехали!..

Он положил на хлеб кусок сыра. На него — ломоть колбасы. Нетерпеливо посмотрел на Мишу. Тот схватил сковородку и отрезал кусок омлета. Который Жаров водрузил на колбасу. Омлет увенчал килькой из банки. Широко открыл рот. Получившуюся башню запихал внутрь и стал громко жевать, тяжело передвигая челюстями. Весело подмигнул Марксену.

Тот, ощущая свое полное ничтожество, подцепил с тарелки маленький кружок маринованного огурца. Положил на язык. Огурец жалобно пискнул под его вставными зубами.

— Га! Га!.. — послышался из комнаты голос бородача.

Это был его смех.

— Га!.. Га!..

Радуев пришел на кухню и вдруг выложил на стол чернобелые фотографии. Мятые и замусоленные. Небольшого формата. Военные сомкнулись над ними своими лбами. И Мишка рванулся от плиты, как ракета.

Фотографии изображали трех девиц. Двух блондинок и одну брюнетку. Худых, но полногрудых. Абсолютно голых. Они лежали на ковре вповалку и, возможно, хотели друг друга согреть, если допустить, например, что судьба занесла их на Северный полюс.

— Отставить кобелятник, — строго приказал подполковник Жаров. — Твои? — спросил он Марксена.

Хозяин проглотил в горле колючую слюну.

— Убери подальше. Мы при исполнении. Отвлекает.

Сложив фотографии в пачку, вручил их Марксену Ивановичу, сурово посмотрев в глаза.

— Подлец! — раздался над ухом горячий и хриплый голос очнувшейся Леры.

Марксен поднял глаза и увидел, что жена стоит над ним и почти дымится от ненависти:

— Ты держал дома порнографию? Ты осмелился держать эту гадость в семейном гнезде?!..

Да. Это были мои верные друзья. С шестого класса. Надя, Люба и Розалинда. Целомудренные душой, но распутные телом. В юности я носил их в школьном портфеле, и они согревали меня в тяжелые годы. Потом, став старше, сложил в одну из книг и никогда не показывал жене, опасаясь расправы... Мы покупали эти карточки у шоферов-дальнобойщиков в далекие года, когда за распространение порнографии давали тюремный срок...

Ощущая свою ничтожность, Марксен Иванович сунул фотографии в карман брюк. Накинул в прихожей дырявую куртку и сокрушенно ушел из дома.

* * *

Небритый и взлохмаченный, с блуждающим взглядом психа, он плелся по зимней улице Рыгора Бородулина, которая незаметно и исподволь переходила в улицу Свободы.

Свернул в один из переулков и оказался у знакомого отделения милиции.

В коридоре рядом с окошечком дежурного стояли два старичка и беззвучно пинали друг друга руками.

— Вы почему не убрали из моего дома этих бандитов? — тихо спросил Марксен Иванович.

— Каких еще бандитов? — удивился дежурный.

— Ну этих. С автоматами...

— Что-то я вас не пойму. Вы откуда, товарищ?..

— Вы мне здесь Ваньку не валяйте! Я — психолог, я — и. о. доцента!.. У меня есть гражданские права!..

— Ваш адрес!..

— Бородулина, семь!..

Марксен бортанул боком двух пихающихся старичков и оказался прямо перед дежурным. Старички откатились в угол и там продолжили выяснение отношений.

Милиционер перевернул страницы журнала, в который он записывал происшествия.

— Не припомню.

— Ну, вы ко мне ночью присылали некоего Семенова с собакой...

— Ах, Семенова!.. — наконец-то вспомнил дежурный и доложил: — Собака усыплена. Семенов — на бюллетене.

Какая-то женщина с толстыми боками, проходя мимо, сбавила шаг и начала слушать краем уха разговор...

— Мне наплевать, что случилось с Семеновым! — огрызнулся Марксен. — Но я что-то чувствую!.. Есть какая-то причина, отчего бандиты находятся в моем доме!

— Они не бандиты, — подтвердил дежурный его опасения.

— Ага, значит, я прав!.. Я очень вас прошу. Очень прошу, голубчик! — взмолился Варзумов. — Дайте знать... Хоть намекните, зачем четверо здоровенных мужиков пришли жить в мою однокомнатную квартиру!..

Милиционер помял губами. Некоторая растерянность промелькнула в его усталых за ночь глазах.

— У вас были в детстве игрушки?

— Игрушки?. Конечно.

— Медведь с оторванной лапой? Заяц?..

— Да. Заяц был.

— А глаз? — напомнил дежурный. — Вы оторвали ему глаз... Ведь было?Имама пришила вместо глаза пуговицу от пальто...

— Заяц был, — согласился Марксен Иванович. — А про оторванный глаз не помню.

— У меня мама его пришивала. Покойница. Умерла от рака.

— Сочувствую. Царствие ей небесное...

— Земля пухом, — согласился милиционер. — Вот вы — интеллигентный человек, ведь так?

— Ну... Положим.

— И. о. доцента. А через несколько лет станете доцентом в полном смысле этого слова, верно?

— Ну и?..

— Подумайте, что общего между игрушечным зайцем и медведем?..

Он со значением замолчал.

В воздухе повисла напряженная тишина. Даже старички в углу перестали пихать друг друга. Женщина с толстыми боками, зажав под мышкой казенные папки, стояла, как статуя.

— Не имею понятия.

— Больше я вам ничего не скажу. Не имею права, — и дежурный откинулся на спинку кресла.

А что бы вы ответили? Про того же медведя? Что он ест мед и играет на аккордеоне?.. Не знаю, как вы, а я — пас. Я, как говорится, выходной.

И Марксен Иванович сокрушенно отошел от окошечка.

— Вы — психолог Варзумов? — спросила вдруг женщина с папками.

— Ну да...

— Мой сын у вас учится. Очень хвалит ваши лекции.

— Спасибо... А вы, собственно говоря, кто?

— Паспортистка. И хочу дать вам один совет. Идите в РЭУ.

— Зачем?..

— А затем, — таинственно сообщила женщина, — что эту ситуацию можно обратить себе на пользу.

— Каким образом?

— Вам ведь тесно с женой в однокомнатной квартире?..

— Пожалуй...

— А под этих четверых вы можете расширить свою жилплощадь. Существенно расширить.

Она улыбнулась. Покачивая пышными бедрами, пошла по темному коридору.

Марксен Иванович поглядел на дежурного. Но его уже не было в кресле.

* * *

— Они прописаны? Прописаны?!.. — кричала на Марксена пожилая дама с редкими волосами, улучшенными шестимесячной завивкой.

— Нет...

— Так чего вы прете? Чего прете?!.. — изо рта дамы брызгала слюна, — Прежде чем расширять жилплощадь, вы должны прописать своих новых жильцов! Вы — ответственный квартиросъемщик?!.

— Возможно. Не помню...

— Так вы еще и не квартиросъемщик?! — роковым басом сказала дама, надвигаясь на бледного Марксена, — А кто квартиросъемщик?

— Не знаю. Может, жена...

— Вот приведите мне квартиросъемщика, тогда и поговорим!

— Ну, положим, я приведу его, — взмолился Марксен Иванович. — Что будет дальше?

— Дальше — прописка. Потом становитесь в очередь на жилье. Въезжаете, если доживете. Только учтите — выписать обратно этих четверых будет очень сложно... Очень!..

Варзумов поднялся со стула и понуро пошел к двери, утирая с лица чужую слюну.

— Следующий!.. — заорала дама.

Марксен толкнул дверь и оказался в узком коридоре РЭУ, наполненном возбужденными людьми. Голова его закружилась, ноги потеряли опору, и он почти рухнул на какую-то гражданку предвечного возраста, примостившуюся на стуле. Старушка, испугавшись, довольно проворно отскочила в сторону.

Потом, видя, что Марксену Ивановичу плохо, вытащила из кармана валидол и вложила ему в приоткрытый рот...

* * *

— ...Ну и что вы хотите от меня? — спросил у Марксена человек в белом халате.

Они находились во врачебном кабинете. Позади белого человека находилась фотография березовой рощи. Из включенного магнитофона раздавалось пение весенних птиц.

Марксен поглядел в окно. За мутным стеклом мела безнадежная вьюга.

— Хочу совета. Или диагноза.

— Диагноз простой. Вы пережили острый стресс и нуждаетесь в длительной реабилитации.

— Это я понимаю. Но с причиной болезни что делать?..

— Дорогой коллега, уж вам-то, должно быть, известно, что психология не занимается причинами. Я могу прописать вам только одно, — уезжайте куда-нибудь. На дачу уезжайте.

— Нету дачи...

— Тогда есть еще один вариант, — и врач задумчиво помял губами, — Причина стресса обычно бывает такая, что человек не принимает ту или иную ситуацию. Вот вы невзлюбили этих людей, не приняли...

— А вы бы приняли?! — взъерепенился Марксен.

— Не обо мне речь, — ласково сказал врач. — Вариант лечения вашей болезни — любовь. Любовь к тем людям, которые неожиданно зашли к вам на чай.

— Вы что, спятили?.. Не буду я их любить. Не хочу.

— А ведь они выполняют что-то важное. Быть может, государственное задание... Я бы, на вашем месте, подумал над словами дежурного.

— Какими словами?

— А такими. О связи между игрушечным зайцем и медведем, которыми вы играли в детстве.

Врач выключил магнитофон с птицами и начал перематывать пленку.

— А какая здесь может быть связь? — рассеянно спросил Марксен.

— Простая. И заяц, и медведь — куклы.

Врач окончил перемотку и включил воспроизведение. Из магнитофона раздался дикий рык лесного зверя.

Варзумов вздрогнул. Врач, смутившись, нажал на «стоп», и магнитофон замолчал.

...Била жінка мужика,

За чуприну взявши,

Що він їй не послухав,

Шапочки не зиявши.

Ша-ша-ша, ша-ша-ша,

Шапочки не зиявши...

Марксен Иванович тихо, как тень, проскользнул в свою квартиру.

— Га-га!.. — поднял руку в приветствии Радуев.

Он развалился в прихожей на табуретке, положив автомат на колени.

Леры не было. Из кухни раздавалось мужское пение: —

Била жінка мужика,

Пішла позивати,

Присудили мужику

Щоб жінку прохати.

Это пел Оноприенко, вытирая полотенцем мокрую посуду. Подполковник Жаров сидел за столом и сонно кивал в такт пению.

— Привет науке, — сказал Николай хозяину. — Мы тут пообедали без тебя, уж не взыщи. Но тебе оставили.

— В масленке лежит, — уточнил Оноприенко, аккуратно ставя тарелку на полку.

Марксен решил не возражать и открыл масленку. Там лежал толстый трехслойный бутерброд, какие обычно делал Жаров. Масло, сыр, колбаса, зелень, и все — комом, и все — башней. Психолог задумчиво взял его в руки. Вспомнил, как расправлялся подполковник с подобным бутербродом за завтраком. Нужно было только пошире раскрыть рот.

— Эх, люблю я хохлацкие песни, — мечтательно промолвил Колька. — Ну, давай, Оноприенко, жги, жарь!..

Марксен Иванович разомкнул свои челюсти...

По дорозi жук, жук,

По дорозi чорний...

Подивися, дiвчинонько,

Який я моторний!..

Варзумов запихал бутерброд в рот.

Подполковник Жаров вскочил с табуретки и, не в силах смирить буйство, идущее из глубины молодого здорового тела, заелозил ботинками посередине кухни, застучал каблуком об пол. Стал приседать, выбрасывая ноги перед собой...

По дорозi галка,

По дорозi чорна...

Подивися ж, козаченьку,

Яка я моторна!..

Оноприенко перевернул чистую тарелку и начал бить по ней ложкой в такт, как по барабану. Жаров вдруг схватил Марксена Ивановича за подмышки, поднял на ноги, завертел, затеребил, стараясь пустить в пляс...

Яка я моторна,

Гнучка, чернобрива;

Як побачишь — аж заплачешь...

— Аж заплачешь сильно!.. — заорал подполковник Жаров, войдя в раж.

— А-а!!.. — подхватил вопль Оноприенко.

Тарелка в руках его звякнула, разбилась... Осколки заскрипели под армейской подошвой.

Песня оборвалась. И ноги сами собой остановились.

— Отставить бардак!.. — приказал запыхавшийся Николай.

— Есть отставить!.. — откликнулся, как эхо, Оноприенко.

Вытащил из-под раковины веник и железный совок. Начал сгребать расплющенные под ногами осколки.

Щеки хозяина пылали.

— Ответьте, умоляю... Ответьте, пожалуйста... Я знаю, что вы здесь не без причины!..

Марксен Иванович давился собственным дыханием.

— И еще я знаю... Еще знаю про медведя и зайца... Они — куклы. Но при чем тут куклы?! При чем?..

— Куклы, говоришь? — с веселым удивлением переспросил подполковник.

С удивлением оттого, что хозяин каким-то образом раскусил, подметил одну важную деталь.

Жаров вдруг захохотал. Схватил газету, свернул из нее безобразный ком. Изо всей силы хлопнул по нему кулаком.

* * *

Меня зовут Валерией Константиновной... Валерия Константиновна Остряковская. В замужестве Варзумова. Детей не имею. Окончила Институт дружбы народов имени Патриса Лумумбы в Москве. Но оказалась здесь. В провинции... Из-за несчастной любви.

Лера стояла почти в полной темноте. Голова ее была повязана платком, но платок съехал куда-то назад, и из-под него торчали крашенные в седину волосы. Несколько свечек горело за ее спиной.

— Из-за несчастной любви к кому? — спросил ее мужской голос.

— Из-за несчастной любви к собственному мужу, — уточнила Лера.

— Краситься не надо...

— Что?

— Краситься не надо... Ты крещена?

— Не помню... А разве это обязательно? — наивно удивилась она.

* * *

Лера тихонько вошла в прихожую, в руке у нее была зажата толстая книга.

Радуев шутливо отдал ей честь. Но Валерия не ответила на приветствие.

Скинула с себя дубленку. Увидала, что на кухне горит свет. Все общество за закрытой стеклянной дверью сгрудилось у работающего телевизора, по которому передавали очередной футбольный матч. Лера с удивлением отметила, что среди военных сидит и ее муж.

Марксен Иванович дернулся, спиной ощутив горячий взгляд любимой супруги. Вышел с кухни, плотно закрыв за собой дверь. Лера тем временем легла на кровать, не отпуская от себя книгу. Марксен тихонько примостился рядом.

Он не знал, о чем говорить, с чего начать. Да и Лера не подавала повода к разговору. Заметил в ее волосах какую-то грязь. Поддел ногтем. Вдруг понял, что это не грязь, а воск.

— Ты где была?..

Супруга беззвучно смотрела в темноту. Он попытался заглянуть в название книги, которую обнимала Лера. Возмущенный крик был ему ответом.

— ...А я веду здесь следствие, — начал оправдываться он. — Уже многое понял. Мне намекнули. Про медведей, зайцев...

— Какие, к черту, медведи?!.. Ты лучше спроси, отчего Радуев все время толчется в коридоре?!..

— Толчется... Ну и пусть себе толчется. А что?..

— А то. Надо быть безнадежным тупицей, чтобы не понять!.. Тупицей и ослом!..

От возбуждения в горле Леры заклокотало.

— Да не ругайся, объясни...

— Восемьдесят один! Восемьдесят один!.. — заорала жена, потеряв терпение.

Он смотрел на меня своими покорными, как у овцы, глазами и ничего не понимал. А ведь его мать меня предупреждала. Покойница была честнейшей женщиной. «Лерочка, — сказала она, — Марксен с десяти лет надевает на ноги разные носки, и мы ничего с этим не можем поделать. Неужели вы доверите свою жизнь человеку с разными носками?..»

— Восемьдесят один? — переспросил он в полном затмении.

— Да, да!.. — подтвердила Лера, думая, что до супруга наконец дошло. — И вообще, если ты специалист по нейролингвистическому программированию, так запрограммируй их!.. Приведи теорию в действие! Уведи из дома!..

Она застонала от собственного бессилия. Повернулась лицом к стене.

Марксен Иванович скривился от сложного мыслительного процесса, который он не мог произвести. Но решил больше не пытать жену, потому что боялся нарваться на грубость.

Пошел на кухню. Трое людей, сидевших у телевизора, выпустили из себя удрученный вздох.

— Пшено!.. — тоненько сказал кучерявый Миша, комментируя игровой момент. — Кто ж так бьет?!..

— ...Супруга плохо себя чувствует, — пробормотал Марксен на вопросительный взгляд Жарова.

Заглянул в мусорное ведро, которое стояло под раковиной, и обнаружил, что оно переполнено битой посудой.

Решил вынести его из квартиры. В коридоре скинул тапочки и сунул ноги в прорванные кеды. Вышел на лестничную площадку...

Прямо на Марксена смотрела цифра «81». Сделанная из меди. С желтовато-черным отливом. Именно та, о которой предупреждала Лера.

Цифра эта была привинчена к квартире напротив, к солидной двери, обитой черной кожей. Марксен Иванович инстинктивно оглянулся. И увидал красный глаз. Это капитан Радуев внимательно наблюдал за ним через глазок.

На лестничной клетке в тренировочных брюках топтался худой сосед с испитым лицом и нервно смолил «Приму». Марксен Иванович кивнул ему, здороваясь. Но сосед был, по-видимому, человеком нелюдимым. Здороваться он не захотел и, более того, повернулся спиной...

Варзумов быстро спустился во двор. Под редким мокрым снегом опрокинул ведро в черный бак. Возвратился в подъезд. И все-таки не утерпел, решил разговорить курившего на лестничной клетке

— Вы не скажете, кто живет в квартире 81?..

Лицо соседа перекосил легкий нервный тик.

— Там ведь кто-то есть? Или нет?..

Куривший затопал по ступенькам вниз, оглядываясь и что-то шепча под нос.

Марксен Иванович остался на лестничной клетке один. Тихонько подошел к взволновавшей его двери.

Ничего особенного. Дверь как дверь. Одна из тысячи подобных дверей. А может быть, из миллиона... Ему показалось, что из-за толстой обивки слышится какой-то шум.

Приложил ухо к дорогой коже... Действительно, за дверью кто-то находился. Кто-то сверлил дрелью стену: «Дзу-и... Дзу-энь... Дзи-и-и...»

Ощущая на себя воспаленный глаз следящего через дверной глазок Радуева, Марксен возвратился к себе в квартиру. Солдат проворно отскочил в темноту. Сделав вид, что ничего не видел, расстелил в прихожей коврик, приготовляясь к вечернему намазу.

Хозяин, поставив пустое ведро у ванной, прошел в темную комнату. Лера по-прежнему лежала, повернувшись лицом к стене.

— Я прожил здесь столько лет и до сих пор не знаю, кто живет в квартире восемьдесят один... Может, ты знаешь?

Супруга не отвечала.

— А по поводу НЛП... Что ж. Можно попробовать. Можно запрограммировать их на уход... Только я — теоретик, понимаешь? Теоретик...

Он вдруг понял, что жена крепко спит. Тихонько взял книгу, которую она принесла в дом. Различил в темноте выдавленное на обложке слово «Библия»... Встал с дивана и отправился на кухню.

— ...-а-а!!.. — сладко потянулся Жаров, давая понять, что футбольный матч окончился.

— Чайку?.. — непринужденно осведомился Марксен, ставя пустое ведро под раковину.

— Угу, — кивнул подполковник и, видя, как хозяин насыпал только ложку чая, взял всю пачку «Дилмы» и опрокинул ее в заварочный чайник.

— Чтобы не спать, — комментировал он свои действия.

— Чтоб стеречь квартиру восемьдесят один?.. — предположил Варзумов, давая понять, что не лыком шит.

Военные переглянулись.

— В мiсяцi iюлi випала пороша.

Тим дiд бабу полюбив, що баба хороша, — затянул Оноприенко, но вышло как-то тоскливо. Из коридора послышался глухой стук. Это бился лбом о коврик капитан Радуев.

— Вы, наверное, сами из Киева? — закинул удочку Марксен Иванович, подготавливая нейролингвистический сеанс.

Оноприенко не ответил.

— А про Днепр вы песни поете?..

Ответа опять не последовало.

— Я был на Украине в конце семидесятых, — сладко затянул хозяин. — Благословенная земля. Вторая Италия. Крещатик, Андреевский спуск... До сих пор хочу туда возвратиться.

— Хохлы думают, что Днепр — их река, — вдруг сказал Жаров. — А то чья же? — лениво откликнулся Оноприенко.

— А она — русская. Знаешь, где Днепр берет начало?

— Где... Да в Украйне и берет.

— Дулю тебе. Днепр берет начало под Смоленском. Не спорь. Я сам оттуда.

— Из Смоленска? — Марксен Иванович сделал вид, что его очень интересует происхождение подполковника.

— Ну да. Днепр там небольшой. Но был глубокий еще недавно. В шестидесятых годах по нему ходил прогулочный катер... Потом река обмелела. И еще ртуть начали спускать... Но рыба есть до сих пор. Из-за нее я и попал сюда...

— Куда? — не понял Оноприенко.

— Да сюда. Вами, сволочами, командовать!..

— Расскажите, товарищ подполковник, — сладко попросил Миша.

Колька тяжело вздохнул.

— Отслужил я в армии, как и положено, два года. Вернулся домой. Ну и в первую неделю на выходные ушел удить рыбу. Выше города река почище. Попадается плотва, окуни... Взял у отца резиновую лодку и ушел. А там одна на берегу белье полоскала. Смотрит на меня и полощет. Полощет и смотрит...

— Гарная? — с завистью спросил Оноприенко.

— Вдова, — тяжело вздохнул подполковник. — В общем, решил я ей подарить всех своих окуней. Что было дальше, не помню... День, ночь... Ночь, день... Все слилось. За ужином спали. Закусывали на рассвете... Сблядовались мы капитально. И продолжалось это целый месяц.

Темпераментный Миша завистливо цокнул языком.

— Вернулся домой в июле. Соседка увидела меня и упала в обморок. «Где отец?» — спрашиваю. «А он, — говорит, — на твоей могиле. Третья во втором ряду». У нас кладбище недалеко от дома... Пошел. Гляжу — действительно. Свежий холмик, и написано: «Любимый сын Николай Андреевич Жаров...» И папаша там возится. Пьяный уже. Оказывается, вот что вышло. Выловили из реки какого-то мертвого чувака. Распухшего и синего. Но по татуировке опознали меня. Здесь у меня — Коля, — и Жаров показал кисть правой руки, — и у того была такая же. Только читалось «...оля». Я думаю, он был Толя, а не Коля. А мой папашка меня в трупе и признал. Это, говорит, сынок мой любимый, десантник. И похоронил... Вот так.

— А дальше?.. — попросил Оноприенко.

— А дальше злость меня уела. Что это, думаю, за отец, который не может отличить родного сына от мертвого алкаша?.. Поцапались мы сильно. Ударил я старика. И подался из дома. Сначала пошел к вдове... А Наташка мне говорит: «Знаешь, Коль, я, кажется, понесла...» Дошло, что она меня ловит, я этого не люблю. И от нее подался в бега. Ни дома, ни работы... А где здоровому мужику не пропасть? Только в войсках особого назначения...

— Наталья что... Врала? — не понял Марксен Иванович.

— Ну я же сказал... Ловила, — объяснил лениво Жаров.

Громко загудел на плите чайник. Миша, спохватившись, снял его с огня и заварил чифиря.

— А я попал к вам по болезни, — сказал вдруг Оноприенко.

— С куста клубники упал?.. — предположил подполковник.

— Нет. По психической линии. Такая случилась петрушка... В общем, пил я в юности. Пил сильно. И как наступала похмелюга, так люди казались мне маленькими. Вот такими. По колено, — и Оноприенко ударил себя по ноге.

— Так это уже не петрушка, а целый сельдерей!.. — вскричал подполковник.

— Вот именно. До рассола или рюмки с похмелья — все маленькие. Выпью рюмку, и видение проходит, все кругом начинают увеличиваться и делаются нормальными. Но как-то ехал я в поезде с Одессы от друзей. Ну, выпили мы на вокзале крепко. Завалился я спать на верхней полке. Просыпаюсь днем, батюшки!.. В купе попутчиков трое. И все — мелюзга, такая мелочь, что противно. И говорят писклявыми такими голосами. Ну, думаю, кердык тебе, Оноприенко, амба. Похмелюга страшная. Пошел к проводнику. Дай, говорю, выпить хоть чего-нибудь, а то с ума схожу. Проводник, тоже, между прочим, роста небольшого, налил мне грамм двести перцовой. Принял я. Иду в свое купе. А по пути маленькие люди так и шныряют. Так и шныряют, как мыши!.. Водка не действует. Все — маленькие!..

— Ну и?..

— Ну и... Выяснилось потом. Посадили в поезд лилипутов. Пока я спал. Ночью. Какой-то лилипутский оркестр. Как я с ума тогда не спрыгнул, не знаю. Но принял решение — больше не пить. А как от этого зла отлипнуть? Решил уйти в доблестные вооруженные силы.

— В общем, затушил пожар бензином, — согласился Жаров.

— Почему бензином? Ты видел, чтоб я пил?

Николай неопределенно хмыкнул.

— Ну, Мойсейка, давай. Теперь твоя очередь, — обратился он к Мише.

— А мне и рассказывать нечего, — тоненько сказал тот. — Пришел я к вам назло родителям. Они хотели, чтоб я стал главным бухгалтером. А я не хотел быть главным бухгалтером.

— А я хотел паршивых гадов мочить, — подсказал ему Жаров.

— Ну да, — скромно потупился Миша. — Гадов, мокриц, пауков-кровососов...

— Ладно. Нальем и сдвинем стаканы. А как хозяин сюда попал, мы и спрашивать не будем.

— Отчего же? — встрепенулся Марксен. — Я родился под Москвой, сюда же приехал после университета... Работал сначала на местном моторном заводе, в кабинете психологической реабилитации. Теперь вот, когда завод закрылся, преподаю... Но, знаете, я до сих пор хочу вернуться в родные места.

Жаров плеснул в чашки чифиря.

— Примешь? — спросил он Марксена.

Тот кивнул.

— За наше безнадежное дело!.. — и мужчины со звоном сдвинули свои чашки.

— А чего там, в родных местах? — спросил подполковник, скривившись от выпитой заварки. — Медом, что ли, обмазаны?..

— Медом не медом... Но без малой родины жить нельзя.

— А вот это ты врешь, — хрипло заметил Колька. — У волка родины нет.

— Ошибаетесь, товарищ подполковник. Вы и сами в свой Смоленск вернетесь.

— Почему это?

— А потому. Что сын там у вас. Или дочка. От Натальи.

И Варзумов выжидательно замолчал. Оттого, что нащупал, как психоаналитик, слабую струну командира.

Тот мрачно взглянул на хозяина.

— А ведь дело говорит, — согласился Оноприенко. — До сорока семью не заведешь — бобылем помрешь...

— Разговорчики!.. Разговорчики в строю!..

Глаза Жарова сделались красными. То ли от злобы, то ли от выпитого чифиря.

— А я и фамилию ее не знаю, — сказал он в свое оправдание. — Адрес только запомнил...

— А фамилии вам знать не надо, товарищ подполковник, — издевательски пробормотал Оноприенко. — Все равно девочка будет носить ваши инициалы.

— Ксения Николаевна Жарова, — предположил Марксен. — Звучит?

— Отлично звучит, — согласился Мойсейка. — Лучше не придумать.

— Ксения... А если попроще? — спросил с доверием подполковник.

— Попроще — Ксюша... Или Ася, — подкинул в костер поленьев Марксен.

Колька громко задышал.

— Нужно, что ли, написать им. Или заехать...

— Заехать всегда лучше, — согласился Марксен Иванович.

Встал, посмотрел в темное окно, за которым начала мести вьюга.

— А завтра, наверное, все растает... На вашей-то Украйне климат, поди, лучше?..

— В апреле уже жарко. Только гражданство у меня теперь российское.

— Так вы же украинец, Оноприенко. Наверное, можно поменять гражданство? Восстановить?..

Хохол пожал плечами.

— Ну ладно... Пора на покой. Спокойной вам ночи.

И Марксен Иванович, довольный собой, ушел в комнату.

— Разведка состоялась, — сообщил он жене, ложась рядом. — Крючки наживлены... Завтра начну дергать за леску.

— Ты о чем?.. — не поняла Лера спросонок.

— О программировании. Слово «родина» обозначено.

«Семья» тоже. Посмотрим, к чему это приведет.

— Черта лысого! — сказала супруга.

«Лысого не лысого... Но угром мне показалось, что я жестоко ошиблась.

...Утром их разбудил какой-то топот. Марксен Иванович спросонья сел на кровати и ощутил, что на кухне и в прихожей происходит движение — шорох целлофана, скрип молний на сумках, будто паковали вещи. Пошел на кухню к солдатам...

— Уходим! — кратко объяснил ему подполковник Жаров.

— ...Подействовало! Уходят! — торжествующе шепнул жене Марксен Иванович. — Я пойду их провожу...

На улице было белым-бело. Даже двор, усыпанный угольным шлаком, стал девственником, надев подвенечное платье.

Перед тем как выйти со двора, Николай спустился по маленьким скользким ступенькам в небольшое углубление, в подвал, — вход сюда был со стороны улицы. Толкнул железную дверь с надписью «Металлоремонт».

— Подполковник Жаров, — представился он мастеру.

Тот в берете и с напильником в руках застыл от неожиданности над ключом, который был зажат в тисках.

— Никто не интересовался квартирой 81? Например, не заказывал от нее дубликат ключа или не просил взломать замок?..

Слесарь отрицательно мотанул головой.

— Если такой появится, сообщи по этому телефону.

И Колька вручил мастеру кусочек картона с номером.

Вышел на улицу.

— Вперед!.. — приказал он своим друзьям.

...Трое военных в куртках защитного цвета, в черных вязаных шапках, шли вперед, и снежок скрипел под их грубыми башмаками. На радостях Марксен Иванович даже не осознал, что Радуева нет с ними.

Прошили насквозь Бородулина. Вышли на улицу Свободы, направляясь к автобусной остановке. Психолог вообразил, что здесь и состоится скупое мужское прощание. Однако заветная остановка была пройдена мимо.

Подполковник Жаров решительно шел вперед, меряя асфальт широкими шагами. За ним не спеша, вразвалочку, шагал Оноприенко. И низкорослый Миша семенил следом.

По Свободе начали спускаться вниз, к замерзшей реке. Потом свернули в проулок, на грунтовую дорогу. Оказались на пустыре, заросшем мелким голым кустарником. Где-то сбоку далекой серой лентой тянулись длинные гаражи. Посреди пустыря одиноко стоял заиндевевший турник.

— Э-эх! — вскричал Колька и с маху прыгнул на железо.

Подтянулся. Сделал «солнышко».

— Теперь ты! — приказал он Оноприенко, приземляясь.

Хохол поплевал на руки, прыгнул, подтянулся сначала один раз, потом другой...

— Ра-аз!.. Два-а!.. Три! Четы-ыре!.. — хором считали Жаров и Миша.

— Ты! — приказал Мойсейке командир, когда Оноприенко закончил упражнения. — Ноги — перпендикулярно к земле!.. Не сгибай, говорю!.. Девяносто градусов, слышишь?!.. Прямой угол!.. Вот так.

Миша спрыгнул на землю.

— Подтягиваться будешь? — спросил Жаров у Марксена.

Спросил столь решительно и непреклонно, что Варзумов не смог отказать.

Он и прыгнул. Но не дотянул какого-то сантиметра до железного поперечника. Чиркнув по нему ногтями, рухнул вниз.

— Давай! — скомандовал Жаров, беря Марксена за талию.

Тот прыгнул еще раз. Николай подсадил его, и психолог завис на турнике на прямых руках. Подтянуться он не мог, а спрыгнуть вниз было стыдно.

Он услышал, как за спиной шуршат сумки. Видимо, его новые друзья потеряли к нему всякий интерес. Марксен тяжело опустился на снег. Поглядел, что делают военные.

Они вытаскивали из спортивных сумок нарезное оружие.

— Вот это ствол и трубка поршня, — сказал Колька, суя в руки Марксена автомат. — Что чувствуешь?

— Холодное...

— А это тебе не член, чтобы сразу быть теплым. Вот постреляешь, тепло и почувствуешь.

И Жаров забрал автомат себе.

— Это — шептало. Это — возвратно-боевая пружина. А это — курок, — продолжил он знакомить с устройством автомата. Трогать его надо мягко, как сосок любимой женщины. Мойсейка!.. Расставляй мишени!

Миша распахнул одну из сумок и вытащил оттуда пустые банки из-под «пепси-колы». Аккуратно поставил их на пригорок метрах в ста.

Николай, не прицеливаясь, открыл по ним огонь из автомата. Банки разлетелись в прах. Испуганное воронье поднялось с одинокого тополя и с криком устремилось в небо.

— Еще давай! — скомандовал подполковник.

Мишка поставил стеклянные бутылки из-под пива.

— Ё-хо-хо!.. — вскричал Оноприенко, и автомат в его руках заставил грохотать окрестности.

Его поддержал из другой огневой точки командир. С двух стволов от бутылок не осталось даже мокрого места.

— Давай!.. Давай же! — закричал Жаров лейтенанту, войдя в раж.

— Мишеней больше нет, товарищ командир, — отрапортовал Михаил.

— Издеваешься, сволочь?!..

— Погодите, — выдохнул из себя Марксен Иванович. — Вот...

Вытащил из штанов черно-белые порнографические карточки. Надю, Любу и Розалинду. Поставил их на бугор, прислонив к осколкам бутылок.

— Будешь?.. — и подполковник сунул в руки психолога автомат.

— Буду, — сказал Марксен. — На это жать?..

— На это, на это!..

Варзумов прицелился и спустил курок...

— Куда ствол задрал? По воронам стреляешь?.. Погоди! — Жаров встал сзади и направил руки Марксена на предполагаемую цель.

— Мочи!..

Марксен Иванович замочил.

Блудливая Розалинда была поражена в самое сердце. Гигантские груди Надежды разлетелись в разные стороны. От Любы осталась одна улыбка.

— ...Возвращаемся на объект! — приказал командир.

— ...раз, два, левой! Раз, два, левой! Левой! Левой!..

В ногу, слаженно и синхронно, распугивая штатских и заставляя их думать о вечном, мужчины дошагали до улицы Бородулина. Разгоряченные ввалились в квартиру Марксена Ивановича.

Хозяин весело чмокнул окаменевшую от горя супругу, сидевшую на диване в той же позе, что и час назад. Пошел на кухню и начал готовить бутерброды. На разрезанный хлеб положил заледеневший кусок масла. На масло — ломоть колбасы. На колбасу — две тощие шпротины. На шпротины — полоску сыра. На сыр — листок капусты. На капусту — еще один кружок хлеба...

— Лер, ты будешь завтракать?..

— Это так они ушли?.. — поинтересовалась жена обреченно.

— Уйдут еще... Они мне показали одну штуку... Ладно. Потом объясню.

Марксен находился в сильном возбуждении. Щеки его пылали.

Моя мать была учительницей пения и с детства пыталась научить меня игре на фортепьяно. Мы жили в большом консерваторском доме в Москве, и я еще застала время, когда на лестничных площадках стояли черные ведра с надписью «Пищевые отходы», туда мы складывали объедки, которыми потом кормили скотину в подмосковных совхозах... Музыку я ненавидела и один раз специально сунула палец в железную сетку лифта. Палец не сломался, но получился сильный вывих, и музыку пришлось забросить...

— Ты сегодня идешь в педул? — спросил психолог, появляясь в комнате с набитым ртом, — Мне к одиннадцати. Так что убегаю...

Прожевывая на ходу бутерброд, он начал быстро напяливать на себя белую рубашку, не попадая в рукава и застегиваясь не на те пуговицы.

Мать внушила мне, что близкий мужчина должен быть непременно отцом. Марксен родителям понравился сразу. Может быть, оттого, что носил очки и выглядел гораздо старше своих лет. Но они не учли одного факта — Марксену самому нужна была мать, а не жена. Эта трагическая нестыковка и завела нашу совместную жизнь в тупик...

* * *

— Прощай, до вечера! — и Варзумов чмокнул супругу в щеку.

Вбежал, запыхавшись, в аудиторию, грохнул портфель об стол и весело спросил у студентов:

— На чем я остановился в прошлый раз?

— На технике якорения. — подсказал кто-то.

— Ну да. Якорение или якорная техника. Кит нейролингвистического программирования. — Марксен Иванович прошелся по аудитории, потирая замерзшие ладони. — Что такое якорь? Якорем может стать любой предмет, слово или звук, за которым программист закрепляет определенное значение. Позитивное или негативное, как программисту захочется. В дальнейшем, исподволь повторяя это слово или звук, подсовывая на глаза больного подобранный ранее предмет, программист может ввести пациента в заданное состояние. Вот, например, автомат... Какая эмоция может быть закреплена за боевым автоматом, кто ответит?..

В аудитории повисла напряженная тишина.

— Смерти, — громко сказали с последней парты.

— Любая, малыш, любая, — снисходительно заметил Марксен Иванович. — Сам предмет значения не имеет, имеет значение лишь воля программиста. Захочет программист, например, закрепить за автоматом чувство комфорта, надежности. Или даже любви... Почему бы нет? Автомат — это и есть любовь, кто возразит? Автоматом мы защищаем то, что сами любим, ясно? Нужно внушить больному, что при автомате в руках все его проблемы будут решены. А потом, невзначай — дать подержать больному этот автомат. И нужно подсовывать автомат каждый раз, когда пациент чувствует беспокойство и неуверенность в собственных силах, в завтрашнем дне... Когда по ночам его мучают кошмары.

Здесь Варзумов взял в руки указку и воинственно направил ее на аудиторию.

Направил, как направляют оружие.

— Дураки и невежи лечат нервные расстройства успокоительными средствами. На то они и дураки. Но врачи будущего вылечат вас любой ерундой. Любой дичью, которая попадется под руки... Та-та-та-та-та!!..

И Марксен Иванович шутливо расстрелял своих учащихся.

— Не верится, — вдруг услышал он скептический вздох.

— О чем это вы?

— Не верится, что автомат может быть предметом любви...

— Не порите чушь, молодой человек!..

Лицо психолога внезапно пошло красными пятнами. Он был уязвлен.

— А вы, вообще-то, знаете, что такое автомат? Открываем тетради и пишем!..

Марксен сделал паузу, во время которой зашуршали тетради. Начал размеренно диктовать:

— Боевой автомат состоит из следующих частей... Возвратно-боевая пружина. Шептало... Приклад. Спусковое устройство, или в просторечии курок. Дуло с мушкой... Учтите, после первой очереди дуло оживает. То есть начинает обладать теплом физиологического органа. Что опять же работает на мою концепцию любви и комфорта...

Он прервался, чувствуя на себе чей-то тревожный взгляд. Пробормотал:

— Ты что это, Лера? Зачем ты здесь?.. Иди. Иди, милая, отсюда.

В проеме приоткрытой двери стояла Валерия Константиновна и с ужасом слушала увлекательную лекцию супруга.

— Напишите подзаголовок: «Перезарядка боевого автомата»...

Марксен Иванович подошел к двери в класс и крепко прикрыл ее. Даже запер на висячий крючок.

* * *

— Скажите мне... Причастие совершается до исповеди или после?..

Лера в платочке стояла в полутемном храме. В глубине были видны строительные леса, которые перегораживали задумчивый лик Богоматери.

— После исповеди, голубушка. После, — ответил ей энергичный мужской голос. — Как это ты дожила до таких лет, а простых вещей не знаешь?

Валерия жалко улыбнулась.

— Куришь, наверное?

— Курю...

— Курить — бесам кадить. Ты это бросай. И обкуренной сюда не приходи.

— Не буду.

— А к исповеди, чтобы ты знала, нужно еще готовиться. Строгий пост держать неделю и вычитывать Покаянный канон...

— Как я могу готовиться, если у меня дома такое горе? поинтересовалась она.

— Проси у Бога. Может быть, они уйдут...

— Но я не могу просить Бога при муже. Марксен у меня... ревнив и глуп!

— Почему такое имя?!.. — в голосе спрашивающего послышалось возбуждение. — Муж из иудеев?

— Да нет.

— Тогда, наверное, больной...

— Возможно.

— Приводи его сюда. Я с ним поговорю.

— Он не пойдет... Он самолюбивый. Он считает, что весь мир должен крутиться вокруг него и его комплексов!

— Он что, пуп земли?

— Да. Пуп.

— Семь лет мак не родил, а голоду не было, — загадочно заметил невидимый. — Ничего. Прижала тоска безногого, на руках дополз...

— Скажите, — Валерия запнулась, — креститься надо справа налево или слева направо?

— Справа налево.

— А правда, что кроме постов есть еще и постные дни?

— Среда и пятница.

— Можно, я не буду есть еще в понедельник и вторник?..

* * *

— ...Все! — сказал Марксен, тряхнув головой. — На сегодня закончили.

Плеснул в стакан воды из графина, жадно отпил, так что вода залила рубашку и пиджак. За спиной его на доске был нарисован мелом автомат в разрезе. И император Николай Александрович задумчиво смотрел со своего портрета. Ученики, придавленные тем, что произошло с преподавателем, на цыпочках начали покидать аудиторию. Только одна крашеная с серьгой в носу, задержавшись у стола, тихонько спросила:

— А охотничьи ружья мы изучать будем? Или только одни автоматы?..

Марксен Иванович вздрогнул.

— Что... Что-нибудь не так?

— Нет. Все так, — сказала крашеная и ушла.

Учитель остался один. Поднялся со стула. Разминаясь, сделал несколько приседаний. Вдруг подпрыгнул. Ловко схватившись за косяк двери, подтянулся.

...Сбросив тоску-кручину, вышел на улицу Свободы, на ходу запахивая на себе тоненькую куртку.

Темнело. На пересечении Свободы и улицы Бородулина сидел цыганистый нищий. Но теперь он не побирался. Теперь он продавал. На асфальте перед ним лежало какое-то военное страшилище защитного цвета с черными пуговицами и меховой подкладкой. Которым сразу же заинтересовался проходивший мимо Марксен. Поднял с асфальта и обнаружил, что у продающейся куртки есть один существенный дефект. Подкладка ее оказалась отодранной. Более того, чуть ниже правого рукава Марксен Иванович нащупал застрявшую пулю. Но это его не остановило. Он снял свою обдергайку, положил у ног нищего, а сам напялил на себя зеленое страшилище.

Нищий осмотрел предложенный на обмен товар. Куртка Марксена ему почему-то понравилась, может быть, тем, что к ней был пришит фирменный лейбл.

Нищий кивнул, соглашаясь. Варзумов распрямил плечи и в своем новом приобретении гордо двинулся вперед.

* * *

Зашел в темный подъезд своего дома. Поднялся на второй этаж. Вдруг заметил, что дверь квартиры 81 приоткрыта... Но как только он поравнялся с ней, дверь захлопнулась, и его обдало ветерком затхлого потревоженного воздуха.

Марксен Иванович отпер свою квартиру. Поднял руку, приветствуя дежурившего в прихожей Радуева. С подполковником Жаровым поздоровался как-то по-особому. Ударил его по протянутой руке и молодцевато приложил ладонь к невидимому козырьку отсутствующей фуражки.

Колька беззвучно указал ему глазами на то, что происходит в комнате.

...Валерия Константиновна на коленях стояла на полу и била земные поклоны. Перед ней находился стул, к которому была прислонена картинка, вырезанная из старого «Огонька», — репродукция «Пустынника» художника Нестерова. Почувствовав чье-то присутствие за спиной, она встрепенулась. Быстро положила Нестерова в раскрытые страницы Библии и сомкнула ее, как сейф. Быстро прыгнула на спасительный диван.

— Одурела?.. — незлобиво спросил психолог.

Супруга, не ответив, громко задышала.

— Постеснялась бы... У нас ведь гости...

— Замолчи! — вдруг заорала Лера на всю квартиру. — Замолчи!!..

Посуда в серванте зазвякала и зазвенела. Но Лерка уже не могла остановиться:

— Не тебе, безбожнику, рассуждать об этом!.. Мне нечего стыдиться! Это ты постыдись!..

— А мне чего стыдиться?

— Своей бездуховности! Своего безверия!.. Господи, Боже мой!.. — ее всю перекосило, и она громко всхлипнула.

— Да, — согласился вдруг Варзумов. — Я не чувствую Бога, это правда. Хотя... Он, наверное, есть, просто я в него не верю. Что-то невидимое есть, это точно. Например, в квартире 81...

— Боже, Боже мой!.. — она заплакала. — Это все за мои грехи!..

— За какие уж такие грехи?.. — попытался утешить Марксен и нежно обнял жену за плечи.

— Я потеряла девственность в пятнадцать лет!.. — бухнула Лерка сквозь слезы.

У Марксена Ивановича отвисла челюсть.

— Ты мне раньше этого не говорила...

— Я стеснялась, — и жена, как рыба, вывернулась из его объятий.

— Кто... Кто это был?..

— Кандидат в мастера спорта...

— Какого вида спорта?

— По прыжкам с шестом.

Марксен Иванович схватился за голову.

— По прыжкам с шестом!.. Значит, он прыгал в трусах с шестом? Перед глазами чужих людей?..

Обреченно замолчал...

— Но хоть плавки он под трусы поддевал?

— Поддевал, не поддевал... какая разница?

— Разница большая. Но вообще-то... Другие теряют девственность в четырнадцать с половиной... И ничего. И все как с гуся вода...

Он как будто смягчился.

— Это кто теряет?.. — с подозрением спросила Лерка.

— Кто?.. Не важно. К слову...

— Так, — роковым голосом произнесла жена, как будто услышала страшную тайну. — И ты не хочешь покаяться?

— Да в чем? В чем мне каяться?!.. — потерял он терпение.

— В своей бездуховности!.. В том, что мы купаемся в комфорте, когда народ голодает!.. Покайся, скорее покайся! Каждый день может оказаться последним!..

— И это, по-твоему, комфорт? — и Марксен Иванович в веселом удивлении обвел рукой обстановку. — А по-моему, заурядная дыра!..

— Комфорт, комфорт!.. Мы, во всяком случае, не сосланы, как декабристы, или как Иоанн Златоуст!..

— Насколько я знаю, — осторожно сказал муж, — Иоанна Златоуста сослали в Пицунду.

— Не трепли своим поганым языком!.. — взвилась ракетой Лерка. — Это была духовная Пицунда, духовная тюрьма!.. Вот что это было!

— А я, быть может, и согласился. Согласился бы на такую тюрьму! Все-таки тепло и море... — он нежно взял жену за руку.

Она в бессилии заскрежетала зубами.

— Ну Лера... Лерочка, успокойся. Это я так... Несерьезно... — когда жена злилась, Марксена Ивановича охватывало возбуждение.

Он поцеловал Леру в шею. Она застонала, как будто смирившись... Быстро стал расстегивать на ней кофту. Повалил на диван, подмяв под себя.

Лерка истошно заорала. Марксен, растерявшись, отпрянул назад...

— Три месяца мы не спали, три месяца!.. И когда я поверила, он вдруг захотел! Захотел!!.. — и Лерка сатанински рассмеялась. — Педераст!.. — крикнула она, с удовольствием плюнув мужу в лицо.

Марксен Иванович поднялся на ноги. Стер рукавом слюну. Одернул преподавательский пиджак. И, будто ничего не случилось, пошел на кухню.

— ...Чифиря плеснуть? — спросил сочувственно Жаров.

Он сидел на кухне один.

— Плесни.

И Марксен подставил чашку под черную струю.

— Это перед месячными, — предположил подполковник. — Перед месячными все бабы злые.

— Она всегда такая была...

— А ты ремня не пробовал?

— Не поможет.

Колька пожал плечами.

— Мы завтра уходим. Если в эту ночь не придет, то точно уходам.

— Кто не придет? — осторожно спросил Марксен, почувствовав, что тайна наконец-то выплывает наружу.

— Он.

Подполковник, вынув из коробка спичку, начал ковыряться в своих зубах.

— А почему о н должен прийти?..

— Там для него кукла, — и, чувствуя недоумение хозяина, пояснил: — Наживка, по-вашему.

— А что за наживка?..

— Коробка, — пробормотал Жаров, с интересом взглянув на Марксена. — Придет и возьмет...

— Коробка... Как это я сразу не сообразил? Ведь просто...

— Просто, — согласился Колька, еще раз внимательно посмотрев на хозяина.

— А какой он?

— Какой?.. Обычный. За сорок. Шрам на правой щеке... Не пытай. Я ведь при исполнении.

— Жалко, — сказал Марксен. — Жалко, если он все-таки не придет.

— Еще как, — согласился Жаров. — Ладно. Спать иди. Стрельбу услышишь, не пугайся...

— Не буду. Может, мне с Радуевым подежурить?..

— Без надобности.

Жаров, сковырнув с зубов кусочек мяса, сплюнул его в тарелку.

Варзумов возвратился к жене.

Она лежала, натянув одеяло до подбородка. Когда он сел на диван, Лера вдруг скинула одеяло к своим ногам.

Под одеялом она была совершенно голой. Тело ее светилось в темноте, как у девочки.

— Спокойной ночи!.. — равнодушно пожелал ей Марксен.

Не снимая рубашки, лег на бок и тут же провалился в глубокий сон.

* * *

— А ведь Бог меня услышал! Даже через художника Нестерова услышал... И мне стало страшно. Страшно оттого, что Он есть и каждый может к нему обратиться!...

Шум и грохот пробудил от сна Марксена Ивановича. Еще не разлепив как следует глаз, он пошел на кухню и увидел быстрые военные сборы. Мойсейка с Оноприенко грузили в спортивные сумки оружие и нехитрый бытовой скарб, которые они принесли с собой. Жаров утюжил щеки электробритвой «Филипс».

— Так и не пришел?..

Колька отрицательно мотнул головой в ответ.

— Прощаться давай...

Подполковник обрызгал щеки французской туалетной водой.

Марксен Иванович тяжело опустил голову. Так стоит юная невеста, сраженная известием, что у ее жениха есть жена и трое детей.

Колька подошел к хозяину и крепко обнял за талию, так, что кости затрещали. Приподнял над полом, встряхнул, как κντεκ, и поставил обратно.

— Как мне найти вас... если он придет?

— Мы тебя сами найдем.

— ...вещи собраны, — доложил Оноприенко.

— Уходим, хозяюшка!.. — прокричал в комнату подполковник. — Если что не так, не взыщи. Служба такая!

— Может, бутерброды сготовить? В магазинчик сгонять?.. — стал навязываться Марксен.

— Бывай, папаша, — и Оноприенко крепко пожал ему руку.

— Мне у вас очень понравилось, — сообщил Миша тонким голосом. — Всего вам доброго.

Хозяин, расчувствовавшись, поцеловал смазливого лейтенанта сначала в щеку, а потом в губы. Миша покраснел.

— Га!.. — по обыкновению сказал Радуев, выражая этим свое прощание.

— Коврик не забыли? — участливо осведомился Марксен, имея в виду атрибут культа, на котором молился чернобородый капитан.

Радуев обворожительно улыбнулся.

— Ну... с Богом!.. — глаза Марксена задержались на железных пуговицах подполковника Жарова.

Колька, перехватив взгляд, все понял. С мясом оторвал пуговицу от своей куртки и положил металл в раскрытую теплую ладонь хозяина.

— По коням!.. Э-эх!..

Они с шумом выкатились в коридор. Раздался топот тяжелых ног. Внезапно кто-то из них засмеялся. Кажется, Жаров. И трое других подхватили, усиливая, этот и без того отчаянный смех.

Марксен подошел к окну. Увидел, что во дворе стоит армейский грузовик. Через минуту показались бывшие постояльцы, веселые и возбужденные. Покидали в крытый кузов вещи, сами залезли в него, причем Миша это сделал последним и не очень удачно. Нога его сорвалась, и только сильные руки товарищей затащили его наверх в машину.

Грузовик медленно отвалил.

Марксен Иванович отупело сел на стул посередине темной комнаты. Он был в нокдауне. Траектория движения оказалась потерянной.

Лера же, напротив, встрепенулась, ожила.

— Опаздываю!.. Уже полдесятого!.. Слава Богу! Слава Богу!..

Не скрывая радости, крестясь и причитая, начала вытряхивать из шкафа вещи. Скинула с себя ночнушку. Напялила какую-то белую комбинацию. Вытащила скомканный бюстгальтер, понюхала его и с отвращением запихнула в глубину ящика.

— Как ты думаешь, можно мне без лифчика или это неприлично?..

— Да, — отрешенно вымолвил Марксен.

Она, расценив это «да» в положительную для себя сторону, быстро нацепила белую блузку.

— Не очень мятая, как ты считаешь?..

— Нет.

— А воротничок?.. Воротничок не засален?

— Да.

— Да?!..

— Нет. Безусловно, нет.

— У меня сегодня три пары. Так что буду не поздно. Прощай, — промолвила она с набитым ртом. — Дас медхен, дер кнабе, ди киндер...

Продолжая бормотать под нос немецкие слова, накинула на плечи пальто и, схватив сумку, оживленно выскочила на лестничную площадку.

Хлопнула входная дверь. Марксен Иванович остался один. В полной тишине.

Сначала он сидел, раскачиваясь, на стуле. Потом решил предпринять некоторые необходимые шаги. Пошел в прихожую, вытащил шнурок из старого ботинка. Продел его в железную пуговицу со звездой, которую подарил ему Колька...

Получился вполне приемлемый медальон. Марксен Иванович повесил его на впалую грудь. Пройдя в ванную, осмотрел себя в зеркало.

Медальон ему понравился. А вот в собственном лице что-то насторожило. Не мешки под глазами, не трехдневная щетина, а что-то другое. Он вдруг понял, что ёжик волос на голове стал слишком длинным.

Психолог выдавил из тюбика в стакан крем для бритья. Плеснул туда воды и взбил пену помазком. Намазал пеной голову. Взяв в руки безопасную бритву, начал брить себя наголо морщась от боли.

Через несколько минут дело было завершено. Смочив череп струей из-под крана, Варзумов обнаружил на пальцах кровь. Оказывается, он сильно расцарапал кожу головы старой бритвой. Пригляделся в свое отражение. Действительно, голова была в красных подтеках. Марксен взял с полки зеленку и обмазал пробкой царапины. И только теперь понравился сам себе. Череп был лыс. Более того, его вызывающе бороздили ярко-зеленые полосы.

Почувствовав прилив сил, Марксен Иванович решил действовать. Напялил военную куртку и вышел из квартиры вон.

* * *

Проходя мимо двери с номером 81, он, не удержавшись, пнул ее ногой.

Вышел на улицу. С удовольствием отметил, что прохожие шарахаются от него. Наверное, из-за зеленой головы. Было тепло и мокро, поэтому Варзумов шел без шапки.

На уклоне улицы Свободы, там, где асфальт начинал разгоняться, чтоб прыгнуть к Волге, располагался городской рынок. Сначала его называли колхозным, но, когда прежняя система пала и окочурилась, власти решили обозвать его по-старинному «Мытный». Находился рынок в обширном дворе, загороженном с четырех сторон двухэтажными кирпичными дореволюционными домами.

На улице обычно торговали старушки из близлежащих деревень, да испитые рыбаки сбывали за бесценок выловленных из реки лещей. Но в крытом зале собиралась публика посолидней, да и продавали здесь уже всякую всячину — подпорченные тропические фрукты, сыры и колбасы, привезенные из Москвы, синих кур с местной птицефабрики и фирменный китайский ширпотреб.

Марксен Иванович зашел в арку, ведущую в торговый ряд. Под ней какой-то мужик играл на трофейном немецком аккордеоне «Гордого "Варяга"». Марксен остановился рядом с ним и начал внимательно слушать.

Мужик сбился. Не завершив куплета, начал играть его по новой. Но опять не докончил. Спросил с подозрением:

— Чего смотришь-то?..

Психолог снисходительно потрепал музыканта по щеке, даже ущипнул, прихватив кожу пальцами. Пошел на рынок. Чуть сутулясь. Глядя исподлобья сквозь свои очки.

Осмотрел торгующих старушек. Тронул ботинком сантехническое барахло, продающееся прямо на земле. Направился в крытый зал.

Сначала он проинспектировал молочный ряд. Продавщицы под его внимательным взглядом как-то никли, стушевывались. Он попробовал пальцем сметану, обтерев мизинцем край наполненной банки. Женщина в нечистом переднике хотела крикнуть что-то осуждающее, уже и рот раскрыла, но он опередил ее:

— Все в порядке, мать! Все путем!..

И она отстала.

После этого Марксен Иванович двинулся в тропики. К фруктам, что были навалены на лотках. Остановился перед спелыми разрезанными гранатами, которые блестели зернышками, как красная икра. Взял половину и смачно ее откусил.

— Что делаешь, а?.. Что делаешь?!.. — возмутился было смуглый хозяин, но осекся.

Потому что Марксен поглядел на него в упор. Глаза в глаза. По подбородку его текли бордовые гранатовые струи. Зеленка на голове обещала скорую весну.

— Чем-то недоволен?.. — спросил он, не понимая.

Смуглый сдержался. Смолчал. Его сосед что-то шепнул ему на ухо, и они с опаской уставились на Марксена.

А тот сделал следующее. Выжал из граната оставшийся сок на прилавок и припечатал кожуру с маху, как на почте ставят штамп.

Пошел дальше.

Во фруктовом ряду народу было немного, и Марксен приковывал к себе всеобщее внимание. За ним увязался попрошайка лет пяти. Цеплялся руками за штаны и что-то неразборчиво пищал.

Марксена Ивановича заинтересовали крупные зеленые яблоки, лежавшие на лотке египетской пирамидой.

Он взял одно из них. Повертев в руке, отдал малышу в ногах.

— Может, еще банана?.. — услужливо предложила продавщица, потому что слух о странном покупателе пошел уже гулять по рядам.

Марксен шумно задышал через нос.

Истолковав этот звук как строгость, но строгость, побудительную к добрым делам, хозяйка сама отдала банан попрошайке.

Варзумов кивнул.

— Делитесь, — пробормотал он глубоким утробным голосом. — Делитесь с ближними, и воздастся вам.

Решил, что на этом достаточно, что из павильона можно уходить.

Рядом с торговыми рядами располагалась тесная пивнушка, переоборудованная под кафе.

Марксен Иванович зашел туда и осмотрелся.

В грязноватом тесном зале не было никого. За прилавком стоял долговязый молодой человек с подбитым глазом.

— На все, — приказал ему психолог, выгребая из кармана мелочь. Бармен с отвращением посчитал медь. И дал, как просили, на все — то есть налил пива в маленький пластмассовый стаканчик.

Марксен сел в темный угол, так, чтобы видеть перед собой весь зал. Но пить все сразу не стал. Решил растянуть удовольствие. Сделал маленький глоток и уставился в стаканчик. Со стороны казалось, что он думал о своих суровых делах. На самом деле он не думал, а просто ощущал себя мужчиной.

...В бар заскочили трое. В коже. Без высшего образования. С незаконченным средним. Качки.

— Это ты сейчас гастролировал? — душевно спросил с бычачьей шеей.

Марксен Иванович заглянул в свой стакан и поддел оттуда невидимый волосок.

— Ты гастролировал, сука?!.. — закричал бычачий, причем бармен, услышав крик, сразу же ушел куда-то по своим делам.

Варзумов положил на стол правую руку. Громко выдохнул через нос.

— Плати за гранат, сука!!..

Марксен Иванович положил на стол левую руку. Крепко сжал свой стаканчик. Пластмасса треснула, и пиво вылилось на стол.

— Это не сука, — вдруг прошептал второй с опаской.

— Как не сука?! Как?!.. — задергался и завизжал бычачий.

— Не сука. Это, кажись, Жора Песочинский... — второй внимательно вгляделся в психолога.

Тот вдруг широко улыбнулся, обнажив крепкие вставные зубы.

— Ты что, правда, что ли, Жора? — в замешательстве спросил бычачий.

— Жоре Песочинскому порвали очко, — хрипло сказал Марксен.

Они слегка оторопели.

— Кердык Жоре Песочинскому. Безутешная мать рыдает на свежей могиле, — и Марксен Иванович поднялся из-за стола. — А я не Жора Песочинский. Слышишь, тварь?! Я — Марксен Иванович Варзумов. Исполняющий обязанности доцента. И ты, тварь, надолго меня запомнишь!..

— ...на тебе! — в руке бычачьего мелькнуло короткое лезвие.

Он метил в глаз, но Марксен вовремя отпрянул, и финка чиркнула ему по щеке.

Брызнула кровь. Двое сгребли бычачьего в кулек и быстро вытащили на улицу.

Кровь залила воротник куртки. Варзумов, прижав носовой платок к щеке, подался прочь из заведения.

* * *

— ...ты, наверно, не здешний? — спросил хирург.

Он только что сделал заморозку и готовился зашить рваную щеку.

— Нездешний, — согласился Марксен. — Моряк с Онеги. Слыхал про такое местечко?

— Где это? — поинтересовался врач.

— На Севере. В Онежском крае... Там меня каждая собака знает.

Хирург уважительно хмыкнул и начал зашивать порез. Марксен Иванович поморщился. Было не то чтоб больно, но неприятно.

— И как у вас жизнь?..

— У нас на Онеге закон один — «человек за бортом», понял? Услышим: «Полундра, братва! Человек за бортом!..» — придем на помощь, вытащим из воды. У вас здесь не так...

— Не так, — согласился хирург. — У нас — каждый за себя.

Окончив штопку, он открыл журнал.

— Через неделю снимем швы. Как звать?..

— Жора Песочинский. Спросишь — расскажут. Бывай здоров, док! Не кашляй.

И Марксен Иванович потрепал врача по плечу.

...Вышел из травмопункта, обнаружив, что убил еще один день.

Темнело. Варзумов запахнул на груди военную куртку и направился домой. С сознанием выполненного долга.

* * *

Однако, войдя в знакомый двор, где черный угольный шлак путался с белым снегом, где мусорные баки выгребались только раз в месяц и были вечно переполнены, где... В общем, что-то странное он обнаружил. Причем не осознал, не осмыслил это странное. Лишь зацепил глазом.

Во дворе стояли несколько старушек и суеверно крестились, задрав головы на колокольню. Марксен машинально посмотрел туда же. Черная молчаливая колокольня, не подававшая признаков жизни почти сто лет, как будто ожила. Внутри нее был виден блуждающий свет, какие-то огоньки, которые то замирали, то возгорались с новой силой, перемещаясь по периметру темной площадки.

Ничего не поняв, Марксен Иванович поспешил к себе... Дверь его квартиры оказалась незапертой.

— ...Боже Спасителю наш, изволивый под сень Закхееву выйти, и спасение тому и всему дому того бывый: Сам и ныне зде жити восхотевшия, и нами недостойными мольбы Тебе и моления проносящие, от всякого вреда соблюди невредимы, благословляя тех зде жилище...

По комнате ходил низкорослый человек в камилавке и с кадилом, из которого валил душистый дым. У окна, опустив головы, стояли трое. Одна из них — Лера, в платочке и в строгом черном платье. Двое других были Марксену неизвестны — круглая низкорослая старушка, похожая на воробья, и старичок в тренировочных брюках, чрезвычайно худой и древний.

Человек в камилавке обдал хозяина дымом и, продолжая читать молитву, начал кадить по углам.

Марксен проскочил к жене.

— Кланяться надо, — заметила она раздраженно, — когда тебя обдают дымом!..

Тут все трое и поклонились, потому что священник направил па них кадило.

Поклонился и Марксен Иванович. Поклонился машинально, вместе со всеми.

— Валерия... Свечу давай, свечу!.. — сказал священник быстро.

Был он подвижным и худым, небольшого роста с веселыми и черными глазами. Короткая седая бородка клинышком, но сам не старый. Может, помоложе Марксена Ивановича. И какого-то деревенского мужичьего вида.

Лера подала ему зажженную свечу с подоконника. Священник встал на стул и нарисовал копотью маленький крест нац входной дверью.

— Ну вот и все, — пробормотал он, слезая. — Дом освящен.

Лера низко поклонилась ему и страстно поцеловала маленькую руку.

Хозяина это сильно смутило. Он хотел воспрепятствовать, шагнул к жене... Священник в это время поднял крест. И резко приложил его к губам Марксена Ивановича. Тот поцеловал, потому что ничего не оставалось делать.

— А ты, наверно, муж и есть? — спросил батюшка весело.

— Допустим. А вы?..

— Протоиерей Михаил Воронцов. Будешь звать меня просто — отец Михаил.

— Варзумов... Марксен. И. о. доцента...

— Какой ты Марксен? Пса своего назови Марксеном. Ты хоть крещеный?

— Неизвестно...

— Я буду крестить тебя как Марка, — весело сказал отец Михаил.

Здесь в квартире возник еще один, молодой, в черном подряснике.

— Кладка колокольни в удовлетворительном состоянии, — отрапортовал он. — Кирпич цел. Но штукатурить придется.

— Значит, можно собирать подписи?.. — обрадовалась Лера.

— Собирай, коли желание есть.

— Что здесь происходит?!.. — спросил Марксен Иванович роковым голосом.

Но ему никто не ответил.

Священник начал прощаться. Подставив старушке крест для поцелуя, прокричал в ухо:

— Веди себя хорошо, Пелагея! Приуготовляйся к соборованию и ни о чем не беспокойся!..

— Достославен град Новый Иерусалим, — пробормотала вдруг старушка, — и всяка тварь и целовеце, его населяющие!..

— ...А ты, Иаков, постирайся, — строго приказал он очкастому старику. — Будешь жить теперь в приличном доме, и нехорошо тебе смердеть попусту.

Старик низко поклонился ему в ноги.

— Ну, прощайте, мои дорогие. И да хранит вас Бог!..

Отец Михаил сотворил в воздухе крест. Молодой подал ему длинное до пят пальто, и они вместе ушли, тихонько прикрыв за собой дверь.

Марксен Иванович обессиленно рухнул на диван, потому что ноги ему отказали.

Он видел, как старичок, называвшийся Иаковом, подошел к серванту. Приложил ухо к дереву, будто прислушиваясь. Потом поцеловал обшарпанную полировку, поклонился до земли, прошамкав:

— Здравствуйте, товарищ сервант.

Двинулся к книжной полке. Вытащил наугад «Я и Оно» Зигмунда Фрейда. Поцеловал корешок со словами:

— Здравствуйте, товарищ книга!..

— Вы к нам надолго? — спросил Марксен у Пелагеи.

— Достославен святой град Петров, — распевно произнесла старушка, — целовецы, рыбы и всяка живая тварь при нем...

— Она ничего не слышит, — пояснила Лера и прокричала: — Не волнуйтесь, матушка Пелагея! Никто вас отсюда без моего согласия не выселит... Они бездомные.

— А почему они не могут жить при церкви?

— Потому что у нас в городе нету церкви. Есть молельный дом. Тесный. И в нем, к тому же, устроен капитальный ремонт.

Старичок между тем подошел к зеркалу, поцеловал его и поклонился со словами:

— Здравствуйте, товарищ старик!..

— Ты знаешь, что раньше было в нашем доме? — спросила между тем Валерия.

Марксен Иванович застонал.

— Вот именно! — прикрикнула на него супруга, — вот именно! Этот дом принадлежит церкви и только ей! Я жизнь свою положу на это!.. — фанатично произнесла она.

— Нас же всех выселят на улицу, — догадался об ее плане Варзумов. — Всех! Как только здесь начнется служба, мы все окажемся на паперти!..

— Нам при выселении должны предоставить жилплощадь... И не прекословь! — топнула она ногой. — Не прекословь!..

Марксен в отчаянии обхватил голову руками.

— Матушка Пелагея! Дядя Яша!.. Прошу на кухню чай пить!.. — пригласила их Лера. — Если хочешь ужинать, присоединяйся, — разрешила она мужу.

Тот, промолчав, пошел в прихожую.

— Кстати... А что у тебя со щекой?

Марксен Иванович не ответил.

* * *

Он ворвался в уже знакомое отделение милиции. Как лев ворвался.

— У меня в квартире опять посторонние люди!..

Дежурный, вздрогнув, пробудился от сладкой дремы.

— Πопы... с бомжами! Я не выдержу! Я больше так не могу...

Дежурный внимательно вгляделся в лицо посетителя.

— Какие попы?..

— Седобородые. Понимаете, это моя квартира! Моя! И я не хочу ее ни с кем делить!..

— Угу, угу, — кивнул головой милиционер и перевел взгляд на фотографию, стоявшую перед ним.

Вернее, не на фотографию, а на фоторобот некоего неизвестного гражданина, причем ксерокопированный. На фотороботе было трудно что-либо понять. Единственно, что бросалось в глаза, это то, что предполагаемый преступник — мужчина с изуродованной правой щекой.

— Понимаете, голубчик, — объяснялся между тем Марксен Иванович, — я сам не против веры. Более того, я веротерпим. То есть уважаю чужие взгляды, всякие завиральные идеи и так далее... Но я просто хочу побыть в трусах! Побыть в одних трусах в своей собственной квартире, на законно принадлежащей мне жилой площади! Вот вам, например, хочется ходить в трусах по комнате?

— Безусловно, — согласился дежурный, снова переведя взгляд на фоторобот. — Я и хожу.

— Это и есть социальное неравенство! — вспылил Марксен. — Одним дано ходить в трусах по квартире, а другим не дано!.. И что мне теперь делать? Окончить жизнь самосожжением?..

Вид его был дик и экзотичен. Мало того, что обритую голову пересекала зеленка, но еще и из наскоро зашитой щеки торчали нитки. Как из ботинка торчали.

— А вы давно повредили себе щеку? — заинтересовался вдруг дежурный.

— При чем здесь это? Я говорю вам о приватной жизни, о ее маленьких радостях... А вы говорите мне о какой-то щеке!..

— Церковь у нас отделена от государства, — лениво сказал милиционер. — А по поводу бомжей... Можно их, конечно, шугануть.

— Да не в бомжах дело, не в бомжах! Дело в принципе. Э-эх, да вы, я вижу, тупой... Человеку жить негде! Разве что в квартире 81! Вот-вот... Там самое место!..

Марксен Иванович безнадежно махнул рукой и ушел, опустив свою бритую голову....

Дежурный, взяв карандаш, нарисовал в журнале цифру 81 и поставил два жирных восклицательных знака.

Толпа согнанных крестьян. Гитлеровцы — пешие и конные. В глубине — столб виселицы. Головы крестьян вытягиваются. Они встречают появление Зои глухим, сразу стихающим гулом.

Офицер, командующий казнью, возвышаясь у виселицы, жестами приказывает расширить круг. Солдаты пятятся. У виселицы образуется пустота.

Зоя стоит, поддерживаемая двумя солдатами, и напряженно глядит туда, где свои — русские люди. Цепочка солдат вокруг виселицы. Офицерская группа.

Офицер с фотоаппаратом около Зои. Он выбирает позицию, перебежав с одной стороны на другую.

Толпа крестьян, окруженная солдатами.

Офицер, выбрав позицию, делает жест солдатам, поддерживающим Зою. Они, отступая, оставляют Зою. Она пошатнулась, но устояла.

Группа крестьян.

— Господи! Господи!.. — вздрагивает старуха.

Совсем просто, как будто говоря о самых обычных делах с добрыми друзьями, Зоя тихо, но ясно говорит:

— Что вы такие печальные? Что невесело смотрите? Все кончится хорошо. Обязательно хорошо.

Солдат, подскочив к Зое, пытается зажать ей рот. Палач берется за веревку, уперся кованым башмаком в ящик.

Вытянувшись на носках, обеими руками из последних сил раздвинув петлю, крикнула Зоя:

— Прощайте, товарищи! Сталин придет!

Еще звенит ее голос, но кованый башмак уперся крепко: ящик с глухим стуком падает на землю.

Марксен Иванович проснулся от звонка в дверь. Он спал в эту ночь на кухне, на полу рядом с газовой плитой. Правда, спал на матрасе, в пижаме спал, и было не так уж неудобно, единственно, что непривычно. По голосам в прихожей понял, что это, скорее всего, пришел священник. В комнате раздался какой-то стук, заголосила матушка Пелагея, на этот раз про святой Константинов-град..

На кухню заглянул бодрый отец Михаил.

— С добрым утречком. А ты еще не вставал, лежебока?.. — он протянул свою руку, и Марксен, встрепенувшись, поцеловал ее.

Поцеловал, подчинившись.

Священник мелко перекрестил его бритый череп.

— Вставай пораньше. Кто рано встает, тому Бог подает... Держи, — и протянул хозяину тетрадный листок, исписанный мелким почерком. — Я тебе выписал утренние молитвы. Будешь читать на пустой желудок. А вообще, купи молитвослов.

— А вы-то... Вы-то что будете у нас делать? — спросил Марксен, пряча листок в кармашек пижамы.

— А мы будем Пелагею соборовать. Ты, кажется, против?..

— Да нет... Отчего же, — смутился хозяин, — Я тут хотел задать вам пару вопросов. Про веру...

— Ну вот. Камень возопил, немой заговорил, и корова слово сказала...

Отец Михаил поставил свой потертый портфель на кухонный столик, сам опустился на табуретку:

— Спрашивай, Марк. Спрашивай...

— Жена говорит, что мне надо покаяться. Что каждый день может стать последним, так?

— Так. Но про последний день никто не знает. У смерти есть достоинство. Ее заслужить надо...

— Что это значит? — не понял Варзумов. — Смерть... это награда, что ли?

Священник весело кивнул.

— Я этого не понимаю.

— Правильно. Рано тебе это понимать. Ты начал о покаянии... Продолжай!

— Мне не в чем каяться! — бухнул Марксен Иванович.

— У тебя что, нет грехов?

— Грехи, конечно, есть, но я не знаю, какие.

— Гордыня?..

— Нет.

— Зависть?

— Нет.

— Злословие?

Марксен Иванович мотнул головой.

— Чревоугодие?

— Нет.

— Похоть?

— Какая там похоть?.. Я забыл, когда в последний раз спал с женой.

— Черные мысли на душе?

— Мыслей вообще нет.

— Так ты, Марк, верно, святой, — предположил отец Михаил.

— Да не святой я, не святой! В Бога я не верю... Хотя знаю, что он есть.

— Абсурд. Знаешь, что есть, но не веришь. Как такое может быть?

— Я Бога ни разу не видел.

— А кита ты видел?

— Нет.

— Тогда, значит, и кита нет.

Дверь на кухню отворилась, и в нее просунулась голова молодого служки, того самого, что исследовал накануне старую колокольню:

— У нас все готово, отец Михаил.

— Через пять минут, — и священник прикрыл дверь. — Нескладно у тебя, Марк, получается. Будто ты и не и. о. доцента...

— Но я не знаю, что такое Бог! Не знаю, что значит жить с ним... Или без него.

Отец Михаил тяжело вздохнул.

— Расскажу я тебе притчу. Автор ее — великий грешник. Много книжек про всякое написал, а верное слово сказал лишь раз. Слушай.

Он рассеянно поглядел в окно, глотнул воздуха и начал:

— Один раз задумались рыбы, что такое вода. Начали спрашивать друг у друга: «Что такое вода? Где это?..» Никто не знает. И никто не ответил, только пузыри пускали... Наконец прослышали, будто в Каспийском море, на краю земли живет одна мудрая рыба, которая все знает. Поплыли к ней, долго плыли, больше месяца... Прибыли и спросили: «Рыба, ты, говорят, все знаешь. Скажи нам, что такое вода?..» Мудрая рыба задумалась и промолвила: «Я не знаю, что такое вода. Но, говорят, когда нашу сестру вытащат за губу на берег, то каждая узнает, что такое вода...».

И отец Михаил весело рассмеялся своим же словам.

Психолог помрачнел.

— А что с ним потом стало?

— С кем?

— Да с автором. Кто эту притчу придумал...

— Судил его Господь, — здесь отец Михаил снизил голос и перешел почти на шепот. — На одну чашечку весов положил все его сочинения, томов двадцать-тридцать... А на другую — один маленький рассказец, который я тебе рассказал... Что перевесило, как ты думаешь?

— Рассказец!.. — крикнул Марксен в возбуждении.

— Вот именно. Совсем коротенький. На четверть страницы, — и священник нежно взял хозяина за руку. — И был прощен еретик... Только ты никому об этом не говори, — добавил он с опаской. — Особо нашему правящему архиерею. А то турнут меня...

Поднялся. Весело подмигнув Марксену, скрылся в комнате. Через минуту оттуда раздалась молитва на освящение елея. Ее не понял Варзумов, но разволновался, натянул на себя военную куртку и ушел из дома.

* * *

На этот раз он шагал целенаправленно, твердо зная, чего хочет. На пересечении Бородулина и Свободы сидел его добрый знакомый, цыганистый нищий. На тротуаре перед ним была разложена бывшая куртка-ветровка Марксена Ивановича, которая продавалась, но которую, судя по всему, никто не покупал.

Марксен подошел поближе, поднял ее с асфальта и отряхнул. Поглядел с разных сторон, вертя в руках. Собственная вещь ему понравилась. Он снял с себя зеленое чудовище на меховой подкладке и положил у ног цыгана. Надел ветровку, затянув молнию до шеи... Нищий кивнул, согласившись с таким обменом.

У ног его Марксен Иванович обнаружил старый замусоленный молитвослов карманного формата. Отдал за книгу серебряную монетку. Довольный, покинул торжище.

* * *

— ...древле... убо... от не сущих... создавай мя... и образом Твоим... Паки мя... возвратимый в землю... От неяже... взят бых... Я ничего, — с тоскою сказал он, — я ничего не понимаю!..

Схватился за голову.

— Хоть ты бы мне объяснила, что здесь написано?!..

— А что? — спросила Лера, перекусывая нитку.

Она сидела с ногами на диване и при свете настольной лампы вышивала что-то на своем белом платочке.

— Ну, например, «отнеяже», что это такое?..

— Отнеяже... — Лера задумалась. — Я еще не знаю всех молитв... Не знаю, что ты читаешь.

— А «паки»? Это же совсем простое слово!

— Не знаю. Не помню.

Жена перекусила нитку и разгладила платок. Оказывается, она вышила на нем маленький крестик.

— Как можно читать и не понимать?..

— Мне не нужно все понимать, — осторожно сказала Лера, — Моя бабушка-еврейка в детстве пела мне колыбельную... Грустную... М-м-м... У-у... — она постаралась напеть, сбилась и пояснила. — Я ничего не понимала, но засыпала сразу. И здесь то же самое, я так думаю.

— Но ведь надо запоминать молитвы, ведь так?

— Ну да.

— А как можно запоминать, не вникая в смысл? Нет. Что-то здесь не то, — и Марксен Иванович закрыл молитвослов. — Скрывают от нас Бога. Маскируют.

— А ведь тебе не это нужно, — вдруг проницательно заметила супруга. — Тебе хочется не молитвы учить, а чтобы все оставили тебя в покое.

— Возможно... — подтвердил психолог.

— Чтобы ты ходил здесь кум королю... В пижаме. Небритый. С немытой шеей. Не прочтя ни единой книги за десять лет, не написав ни единой строчки... Сушил бы носки, чтоб не пахли, на батарее, складывал бы грязные сорочки в бак для белья, а потом бы опять их брал оттуда и носил бы как чистые...

— Так постирай! — воскликнул Марксен. — Постирай эти сорочки!..

Лера прищурилась. Заметила, что из его зашитой раны торчит кусок нитки.

— Ты похож на антихриста...

Он перехватил ее взгляд, понял, на что она смотрит. Взял зеркало в руки, увидал эту злосчастную нитку. Срезал ее ножницами.

— Должно быть что-то еще, кроме сорочек и стирки, понимаешь? — пояснила супруга. — Что-то еще, кроме этого...

Однажды в далеком детстве я нашла во дворе полумертвого больного скворца и принесла его домой. Положила в коробку с ватой и поила водой через пипетку... Тогда у нас в доме жила нелюбимая мною тетка и тяжело болела. И так получилось, что скворец и тетка умерли почти одновременно, с разницей в один день. Я горько плакала. И мать подумала, что я плачу по своей тетке... Однажды я ей это сказала. Призналась, что на тетку, мне, в общем-то, наплевать, а переживаю я из-за мертвой птицы... Моя мать очень странно на меня посмотрела, не сказав ни слова. Этот взгляд я запомнила на всю жизнь.

— И долго к нам в дом будет ходить отец Михаил? — перевел Варзумов разговор.

— Он что, тебе не нравится?

— Да не в этом дело, нравится — не нравится... Надеюсь, он не будет вести в этой комнате утренние и вечерние службы?

— Пока не будет. Проведет еще два соборования.

— Почему два?

— Дяди Яши и мое...

— Зачем?! Зачем тебе собороваться? Ты что, умирать собралась?!..

— Кто знает, — пробормотала Лера, — когда наступит смертный час...

— Да разве в этом дело?! Разве в этом, чтоб лоб себе разбивать?!.. По-моему, лучше сказать ласковое слово, приготовить обед... Нет, что-то здесь не то!

— Две тыщи лет люди лоб себе разбивают, а мир стоит! — возразила она. — А службы здесь все равно будут. Дом обязательно возвратят церкви. Отец Михаил предполагает, что наша квартира устроена в алтарной части храма...

— Ты знаешь, что сказал двоечник Юдаев учительнице пения? — спросил вдруг Марксен Иванович.

— Кто такой двоечник Юдаев?

— Мой школьный приятель. Он сказал: «Кончай концерт! Китайцы близко!» Кончай концерт, Лера. Кончай!..

Нет, я недооценила решительности своего бывшего мужа. После этого разговора он и придумал ситуацию с квартирой. Придумал специально, чтоб задушить наш приход...

...Дежурный по отделению милиции набрал телефонный номер и по-деловому представился в трубку:

— Старшина Ермолаев из 32-го отделения. Только что приходил Варзумов с Бородулина, 7. Он говорит, что в квартиру 81 кто-то звонил. Какой-то мужчина со шрамом на щеке. Ясно. Понял.

И положил трубку на рычаг.

Отец Михаил совершал таинство соборования над дядей Яшей, когда во входную дверь позвонили. Марксен, сидевший на кухне, побежал открывать. На пороге стояли его друзья. В камуфляжной форме. Решительные и закопченные. Закопченные в боях. А решительные — от своей собственной силы.

— Там!.. — только и смог выговорить Марксен.

Показал кривым пальцем на отца Михаила и почти что упал в распростертые объятия подполковника Жарова.

— Бардак? — спросил Колька по-деловому.

— Полный, — подтвердил хозяин.

— У двери!.. - Коротко скомандовал Жаров Радуеву.

Вчетвером они прошли на кухню и прикрыли за собою дверь.

Марксен радовался, как ребенок.

В мiciцi июлi выпала пороша

Тим дiд бабу полюбив, що баба хороша...

— запел вдруг он и пустился в пляс посередине кухни. Однако его танец не произвел на военных должного впечатления.

— Отставить слюни! — приказал Жаров. — Докладывай!

Марксен Иванович, не дотанцевав коленца, застыл с поднятой ногой. Оноприенко и Жаров выглядели суровыми. Даже Мойсейка смотрел как-то мрачно.

— Вот. Сами видите. Служители культа. Пришли и не уходят.

— Какие это служители? Это ж отец Михаил, — пробормотал подполковник, будто одно исключало другое.

— Именно. Отец Михаил...

— Я его знаю. Он крестил моего племянника, — объяснил Колька.

— Гарный батюшка, — одобрительно подтвердил Оноприенко. — У-умный! И простой...

— Я под его началом прохожу катехизацию, — ввернул Мойсейка.

— Чего?.. — не понял хозяин.

— Креститься будет. Веру свою иудейскую сменит на нашу, — гаркнул подполковник.

— Веру... А разве вы верите? Разве ты веришь, Коля? — растерялся Марксен Иванович.

— Конечно, верю. Без веры служить никак нельзя. Мы все к нему ходим...

— И Радуев?

— И Радуев. Пусть он и мусульманин, а интересуется.

Варзумов стоял посередине кухни, чувствуя свою ничтожность. Свою полную посрамленность.

— А ты зачем нас вызвал? Чтобы мы с Михаилом разобрались? Так, что ли? — нахмурил брови Жаров.

— Нет. Конечно, нет, — спохватился хозяин. — Тут, знаете ли, был визит...

— Приходил, — сказал за него Колька.

— Да, — соврал Марксен Иванович.

— В квартиру 81?..

— В нее.

— Со шрамом?

— Именно, — и Марксен, вдохновившись собственным враньем, провел себе пальцем по правой щеке.

Подполковник внимательно вгляделся в его лицо. Зафиксировав шрам, бросил короткий взгляд на Оноприенко. Тот что-то запел себе под нос и начал наливать в чайник воду.

— Здравствуйте, товарищи лейтенанты и старшины, — сказал дядя Яша, появляясь в дверях кухни.

Был он завернут в белую простыню. Лоб лоснился от елея.

— Шел бы ты, папаша, отсюда! — потерял терпение Марксен Иванович и попытался выставить его с кухни.

— Не трогай старика! — вступился Николай. — Он хороший.

Но было поздно. Дядя Яша отступил в черное пространство и пропал. На месте его возник отец Михаил.

— Приветствую вас, мои дорогие!..

И он перекрестил сидящих на кухне. Все встали. Николай приложился к руке священника.

— Чем опечалены? Луна на землю упала иль на осине булки выросли?

— Мы — в порядке, мы — при исполнении, — разъяснил Жаров. — Вот он опечален, — и показал пальцем на психолога.

— И правильно, — согласился отец Михаил, присаживаясь за стол. — Ведь сколько посторонних людей ему на голову свалилось...

— Да я не от этого, — застеснялся хозяин.

— А отчего?

— Отчего?.. Жена сказала, что я похож на антихриста, — признался вдруг Варзумов.

Отец Михаил сделал крестное знамение.

— Нет, Марк. Ты не похож на антихриста.

— А вы, видно, знаете, каков он? — огрызнулся Марксен Иванович.

Думал, что уколол, уел и ославил.

— Знаю, — просто ответил отец Михаил.

За столом воцарилось неловкое молчание.

— Откуда? — спросил с интересом Николай.

— Да так. Долго рассказывать...

— Расскажите, товарищ батюшка! — попросил Оноприенко, и Мойсейка неуверенным голоском попросил: — Расскажите!..

— Не положено мне это по чину.

— Мы никому не скажем!..

— Ладно, — сдался священник, — коли начал, так продолжай. Никто за язык не тянул...

Трое людей за столом сдвинулись к рассказчику лбами. Марксен Иванович неподвижно стоял, прислонившись к раковине.

— Было это в Усть-Коксе... В районном центре Горного Алтая. В маленькой гостинице. В номере на восемь коек. Раньше там общежитие было. Один туалет на два этажа. Грязно, клопы...

— А как вас туда занесло? — поинтересовался подполковник.

— Занесла меня страсть к разоблачениям. Любил я это дело в молодые годы. Рериховцев я разоблачал и обращал. Их там много, в Горном Алтае...

— Это кто ж такие? — не понял Оноприенко.

Мойсейка замахал на него руками, а Жаров сказал:

— Я тебе потом объясню. Продолжайте, отец Михаил.

— Был я тогда некрещеный. А только готовился принять крещение. Но уже почитал себя мудрым христианином, который все знает...

— А вы разве когда-то были некрещеным? — не поверил Николай.

— Конечно. Я ведь сам из партийно-комсомольской среды. Отец — старый партиец, мать возглавляла РОНО... Была раньше такая организация, — пояснил он.

— И как вы пришли в церковь-то?..

— Пустоту почувствовал. С детства распирали меня силы... В школе был пятерочником. В институте — секретарем комсомольской организации...

— А какой институт вы кончали? — поинтересовался Мойсейка.

— Стали и сплавов.

Жаров весело ударил себя по коленке и крякнул.

— Летом коровники строил в стройотряде. Даже на БАМе был одно лето... А потом приперло. Чувствую — погибаю. Прочел случайно страницу из Евангелия, друг принес... Тогда, при Советах, эту книгу не издавали. Прочел, ничего не понял. . Но одна строчка запомнилась. Про соль земли. «Если от соли отнять соль... Чем посолите?..» Красиво, правда? — и отец Михаил торжествующе посмотрел на хозяина.

Марксен Иванович скептически насупился и уставился в пол.

— Пошел я тогда в церковь, рядом с домом была. Дождался окончания службы — и сразу к батюшке. «Объясните, — говорю, — про соль земли...» А батюшка попался терпеливый: «Не поймешь, потому что ты пока пресный. А будешь солью, так и спрашивать перестанешь». И решил я покреститься. Стал он меня приуготовлять к таинству. Несколько месяцев готовил. А вы ведь знаете нашего брата, русского человека... Стоит нам один ноготок от истины открыть, так мы почитаем себя уже профессорами, учим других, наставляем... Тем более что мой духовный отец очень не любил Рериха... Ну и решил я подвиг совершить перед крещением. Поехал на Алтай, чтобы рериховцев в веру православную обратить, сказали мне, что есть там у них вроде общины...

Отец Михаил тяжело вздохнул.

— Так вот. Сижу я вечером в гостинице в Усть-Коксе. Один в номере на восемь коек. Спать хочется, а не спится. Дождь в окно бьет. Пол в коридоре скрипит... И вдруг выходит. Из стены...

Марксен Иванович вздрогнул.

— Голый. Сложением как мальчик. Голова обрита. Как у нашего Марка. Но красив. Красив, сволочь. Я затрясся. Хочу закричать, а не могу. Трясусь, а про себя думаю: «Вот таких, прости Господи, бабы и любят!..» Высокий. Метр восемьдесят. Низ живота прикрыт черным плащом, а на нем вышиты золотом какие-то знаки. Я их запомнил. Потом в библиотеке посмотрел... Масонские это знаки!.. Гляжу, чья-то рука пододвигает ему кресло. Он садится в него и насмешливо так на меня смотрит. И страшно. И умом... Умом своим меня пронзает! А мне уже воздуха не хватает. Будто я под водой или высоко в горах. Ну, думаю, если сейчас не перекрещусь, то крышка. Собрался из последних сил, поднял правую руку, а он мне и говорит: «Дурак. Я — бог желания. И покуда есть у тебя хоть одно желание, значит, с тобой буду и я...»

Отец Михаил тяжело, прерывисто вздохнул. Видно, это воспоминание до сих пор давило и угнетало его.

— Дальше, — попросил Жаров.

— А дальше что же... Заболел я тяжело. Каким-то нервным расстройством. Температура. Не ем, не сплю... Во время болезни прочел про Будду. Про его отказ от желаний. Далеко метил... Хороший человек был, хоть и индус. А когда я покрестился, обрел уверенность, спокойствие, что ли... В перестройку поступил в семинарию. Потом — академия, и вот я здесь... При вас. И всегда здесь буду.

Отец Михаил замолчал. Подполковник Жаров вдруг нежно обнял его за плечи, как обнимают девушку. Сказал почти восторженно:

— Почему мне так хорошо с этим человеком?..

Марксен Иванович, почувствовав нестерпимую ревность, покинул кухню... В комнате Лера готовилась ко сну. Она постелила на диване себе и Пелагее, а дядя Яша устроился на полу, на матрасе.

— Уже попили чаю? — спросила жена.

— Невозможно Там нету места.

Варзумов присел на краешек дивана и уставился в черное окно. Пелагея умиротворенно похрапывала. Дядя Яша снизу внимательно смотрел на хозяина через свои очки.

— Ты можешь лечь с дядей Яшей, — предложила Лера.

— Ложитесь, молодой человек, очень вас прошу, — проскрипел старик с пола.

— Лягу в ванной, — сказал Марксен, поднимаясь. — А если не засну, то пойду к соседям.

— К каким это соседям?..

— Квартиры пустуют. Столько жилплощади пропадает зря... — и Марксен Иванович махнул с досады рукой.

Вышел в коридор. Открыл дверь ванной. Зажег свет и подошел к зеркалу. Из глубины амальгамы на него смотрело помятое лицо человека на излете жизни. Марксен ощупал свои морщины, пригладил шрам. Опрыскал лицо одеколоном. Поднял торжествующе большой палец вверх.

Выходя из ванной, увидал, что на кухне Жаров по-прежнему обнимает отца Михаила и что-то нежно шепчет ему в ухо.

Марксен Иванович двинулся в прихожую. На табуретке в полутьме сидел Радуев и дремал. Рядом на прикладе стоял автомат, прислоненный дулом к стене. Психолог взял его на руки, как ребенка, и нежно погладил его ствол.

— Положи на место, — сказал Радуев, не открывая глаз.

Марксен осторожно прислонил оружие к стене. Последний раз окинул взглядом свое жилище. Поклонился. Покинул квартиру, прикрыв за собою дверь.

На лестничной площадке было сумрачно и тихо. Дверь квартиры 81 также не подавала признаков жизни. Варзумов в задумчивости посмотрел на нее и начал спускаться по лестнице.

* * *

Вышел во двор. На улице бесшумно падал снег. Марксен Иванович задрал голову в небо. Ничего не видать, кроме призрачного свечения, из которого вылуплялись, приближаясь к земле, белые комочки.

Заметил, что под его ногами горит электричество. Оно было зажжено в подвале, и квадраты света ложились на асфальт, протискиваясь через прутья решетки.

В подвал вела небольшая заледенелая лесенка. Варзумов спустился по ней и постучал в окованную железом дверь, на которой висела табличка «Металлоремонт».

Ему открыл какой-то молодой человек в заляпанном фартуке, надетом на голое тело.

— Мы не принимаем! — крикнул он, — Завтра, завтра!..

— Да я так... На огонек, — пролепетал Марксен. — Я со второго этажа... Варзумов.

— Из восьмидесятой квартиры, что ли?.. — раздался из глубины чей-то голос.

— Ну да. Из восьмидесятой.

Молодой человек отступил, освобождая проход.

Марксен сел на лавку, стоявшую у стены. В подвале был навален всякий хлам — какие-то старые железки с надписью «По газонам не ходить», куски красных лозунгов и транспарантов... За столом, у железных тисков согнулся человек средних лет, охаживая напильником кусок металла. Рядом с ним на газете находилась початая бутылка пива и хвост вяленой рыбы.

— Тебе чего надо? — спросил мастер, не отрываясь от работы.

— Ничего. Мне жить негде, — ответил психолог.

— Нам тоже негде, — сказал мастер. — Мы с сыном тут живем, пока его мамка пьет. А отопьется, опять домой придем.

— Сочувствую...

— А нам сочувствовать не надо. Ты себе посочувствуй. Пива хочешь?

— Давай.

Мастер плеснул в стакан коричневой жижи.

— А я, вроде, тебе ключи не делал...

— Нет. Не делал.

Варзумов залпом осушил стакан, и плечи его передернуло от отвращения.

— Я почти всему дому замки резал...

— И в квартире восемьдесят один? — поинтересовался Марксен.

Мастер на это засопел и ничего не сказал.

— А что там. в этой квартире? Вы не в курсе?..

— Пустая она...

Слесарь возвратился к своим тискам и снова взялся за напильник.

— Пустая... А нам жить негде, — рассмеялся Марксен Иванович.

— Меченая, — пробормотал сквозь зубы мастер, опиливая железо. — Меченая квартирка...

— Может, взломать ее?..

Слесарь внимательно посмотрел на посетителя.

— А зачем ломать, если от нее ключ есть?..

У Марксена Ивановича пересохло во рту.

— У меня от всех квартир есть дубликаты, — объяснил мастер, — на всякий случай. От всех, кроме твоей...

— А если на мен? — и голос психолога предательски дрогнул. — Я вам от своей, а вы мне от восемьдесят первой?.. Идет?

В подтверждение своих слов вынул из кармана ключ и передал его слесарю. Тот внимательно рассмотрел его через очки.

Достал из стола круг проволоки, который ощетинился, как еж, ключами различных форм и конфигураций. Взял из связки номер восемьдесят один и передал Марксену Ивановичу.

— Тогда я пойду?..

— Иди, — разрешил мастер.

Марксен затоптался в нерешительности.

— А как зовут-то вас?

— Петром. Дядей Петей...

— Спасибо, дядя Петя

И гость покинул подвал.

— ...Надо сообщить про него, — сказал слесарь своему сыну.

* * *

Марксен Иванович медленно поднимался по темной лестнице. Добравшись до своего этажа, он сбавил шаг и на секунду замер. Ему показалось, что он стоит в длинном темном тоннеле. Только одна недавно вверченная лампочка качалась на сквозняке, дувшем из разбитого дальнего окна.

Психолог вдохнул полной грудью воздух, все запахи дома, в котором он прожил два десятка лет.

Подошел к квартире восемьдесят один. Сунул ключ в замок и легко отпер его. Оглянулся. Увидал зрачок Радуева в глазке своей двери. Приветственно помахал ему рукой. Вошел в квартиру восемьдесят один...

Тьма. На полу — чуть заметная тень от оконной рамы, потому что во дворе светит одинокий фонарь. Дощатый неровный пол. Кажется, квартира пуста.

Зашарил по стене рукой в поисках выключателя. И повезло — пластмассовый курок был обнаружен почти сразу. Щелкнул им. Так и есть. Квартира нежилая. Стены ободраны, и с них свисают куски обоев. Вместо люстры висит лампочка на длинном проводе. Однако на кухне. На кухне...

Варзумов увидел. И пошел на увиденное, как лунатик идет на серебряный луч.

На кухне, на столе, находилась большая коробка с праздничным тортом. На коробку была посажена дорогая кукла, одетая в синее платье с серебряными блестками. В руках кукла держала цветастую поздравительную открытку: «С днем рождения!..»

Марксен взял куклу в руки, повертел ее в руках и, не обнаружив ничего необычного, бросил в угол. Кукла ударилась об стену. Голова в кудряшках отскочила в сторону.

Взялся за торт. Снял крышку... Бисквита под картоном не оказалось. Вместо него лежал большой целлофановый пакет, набитый бумагой, какими-то вырезками из старых газет. Марксен Иванович захотел прочесть, что в них написано...

— Стоять на месте!.. Руки вверх!.. — услышал он за своей спиной.

Но даже не оглянулся. Потому что повиноваться больше не хотел.

Четверо здоровых мужиков в камуфляжной форме набросились на Варзумова, повалили на пол, накрыв его тело своими тренированными телами.

— А-а! — Марксен закричал, отбиваясь ногами от насильников.

Раздался короткий выстрел.

Кукла лежала в углу, обсыпанная вырезками из газет.

* * *

...Из кромешной тьмы вдруг выплыло опухшее заплаканное лицо Леры.

Психолог увидел сквозь свои навсегда закрытые веки, как жена приблизилась к его холодному лбу и поцеловала его.

— А ты говорила, что некрещеный... — сказал вдруг отец Михаил.

И указал на веревочку, которая свисала с шеи покойного.

Варзумов лежал в дешевом открытом гробу, поставленном посередине комнаты. Лежал и чувствовал себя хорошо. Во всяком случае, спокойно. У окна стояли, сокрушенно опустив головы, дядя Яша и тетя Пелагея.

К стене была прислонена красная крышка гроба.

Отец Михаил расстегнул ворот рубахи, в которую был одет покойник, и Марксен почувствовал на своей и без того замороженной коже дополнительный холодок.

На груди его священник увидел не крест. На веревочке висела армейская металлическая пуговица с золоченой звездой.

— Господи ты Боже мой!.. Помоги мне.

Отец Михаил взялся за талисман, чтобы снять его. Лера приподняла мертвую голову. Марксен Иванович недовольно поморщился, потому что не хотел этого, и обидчиво клацнул вставными зубами.

Священник осторожно снял пуговицу на шнурке. И так же бережно повесил покойному серебряный крестик на металлической цепочке. Лера опустила голову мужа на белую подушку.

Отец Михаил перекрестился. Открыл псалтырь и распевно начал читать:

— Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежде живота вечного преставившегося раба Твоего, брата нашего Марка, и яко благ и человеколюбец, отпущаяй грехи и потребляяй неправды, ослаби, остави и прости вся вольные его согрешения и невольные...

Остановился. Подошел к окну и, приоткрыв его, закричал на улицу:

— Давай!..

На колокольне возникло какое-то движение. Человек, находившийся там, тронул маленький колокол, повешенный день назад, и над улицей Бородулина поплыл грустный и редкий поминальный звон.

Под этот звон спешили горожане по своим дневным неотложным делам, и автобусы скользили по заледеневшей мостовой...

Бом. Бом. Бом...

— ...избави его вечныя муки и огня геенского, — продолжил читать отец Михаил, — и даруй ему причастие наслаждение вечных Твоих благих, уготованных любящим Тя: аще бо и согреши, но не отступи от Тебе...

КОНЕЦ