Молодая женщина, лица которой мы не видим, открывает крышку фонолы и включает ее.

По пустынной аллее Елагина острова моросит мелкий дождь.

В густом предрассветном тумане с зажженными огнями медленно и бесшумно двигается, словно плывет, открытый черный автомобиль с четырьмя силуэтами в цилиндрах.

Желтый свет фар, скользящий перед авто, растворяется в темно-серой воздушной каше.

Слышно только шуршание дождя, а вместо работающего мотора откуда-то доносится неприятная тихая музыка.

Но вот из тумана надвигается что-то темное и заполняет собой все окружающее пространство. Мелькнула и исчезла странно скользящая женская фигурка в черном.

И еще несколько раз возникла, повела черным плечом, сверкнула белизной лица, рук и растворилась, оставив ощущение жутковатого странного танца.

Дальнейшее напоминает кадры из немого кинематографа.

В убогом, отгороженном занавеской, нищенском углу, на грязной постели, под лоскутным одеялом стоит молодой человек в белоснежном костюме и отвратительная старуха в лохмотьях.

Молодой человек оцепенело смотрит на ребенка.

Девочка мечется на подушке и бредит.

Старуха плачет.

Девочка закашлялась, старуха подносит тряпку к ее рту.

Тряпка темнеет.

Молодой человек продолжает тупо смотреть, затем резко отворачивается и уходит. Мать остается на месте. Плачет.

Из темноты вновь мелькнул женский силуэт...

В глубине театрального лабиринта, по длинному коридору очень быстро идет молодой человек в белоснежном костюме, лицо которого мы только что видели. Затем резко уходит вправо и начинает спускаться по довольно крутой лестнице. Снова коридор, и снова лестница, ведущая наверх, широкая, мраморная.

Молодой человек взбегает по ней. Он сильно взволнован и несколько раз оглядывается, будто хочет удостовериться, что сзади никого нет.

Музыка, звучавшая до этих пор почти постоянно, теперь сменилась обычными звуками закулисной жизни театра.

Белоснежный идет медленнее и, кажется, немного успокоился. Остановился около небольшой двери, открыл ее и оказался рядом со сценой, на которой шел спектакль.

— Платон Андреевич, — подскочил к нему маленький юркий человечек и, нашептывая что-то, увлек в дальний угол к стоявшей около стены женщине огромного роста с косой на плече, а сам сразу же убежал.

Платон Андреевич недовольно осмотрел женщину со всех сторон, поправил платье и, показав на косу, сделал какое-то замечание.

Маленький человечек снова стоял рядом, но теперь в руках у него было несколько эскизов. Платон Андреевич указал, куда отнести холсты, на одном из которых была изображена маленькая сцена, длинный стол на ней, пять фигур за столом и одна белая справа на отдельном кресле.

Странные фигуры, вырезанные из картона, стали настоящими. Их серые одежды были похожи на саваны и сливались со скатертью. Головы, однако же, были живыми, и свечи, зажженные перед ними, подчеркивали своим неверным светом таинственно-торжественные выражения их лиц.

— Ты слушаешь? — спросила одна из фигур другую.

— Да.

— Приближается дева из дальней страны.

— О, как мрамор черты.

— Подойдет, и мгновенно замрут голоса.

— Да. Молчание наступит.

— Вся бела, как снега.

— За плечами коса.

— Только не маши косой, — предупредил свою собеседницу молодой человек в белоснежном костюме и добавил с сожалением: — А так на тебя смотреть нельзя, настолько безобразна.

Действительно, у гигантской девы вместо лица была нарисована жуткая маска прокаженного.

— Уж какая есть. Сами сделали-с, — ответила она низким простуженным голосом.

— Я ошибся, — вздохнул молодой человек. — Ты, по-видимому, должна быть прекрасной.

— Пошла, — тихонько приказал он, легко ударив «смерть» по деревянным ногам.

Выход ее произвел ошарашивающее впечатление. Зал сначала охнул, а потом затих.

Мистики исчезли, оставив только картонные фигуры.

— Прибыла!

— Как бела ее одежда! Пустота в глазах ее!

— Это смерть, — колыхание скатерти выдавало местонахождение мистиков.

Платон Андреевич снисходительно усмехнулся, услышав их громкий шепот.

И снова эскиз обернулся настоящей декорацией, бумажным окном, в которое, прорвав бумагу, сиганул некто в костюме арлекина.

Уже в фойе художника настиг шквал свистков и аплодисментов.

— Платон Андреевич! — окликнул его запыхавшийся нарумяненный старик во фраке. — Постойте! Автор просит вас к себе, в ложу!

Слово «автор» было произнесено с глубочайшим почтением и вызвало у белоснежного насмешливую гримасу.

— Если я ему нужен, пусть спускается сюда, — бросил на ходу Платон Андреевич, задержался на секунду, заметив преградивших путь откуда-то появившихся двух фотографов, уже успевших настроить свои камеры.

— Умоляю, один момент, — заканючили оба жалостливо, но Платон Андреевич был уже в дверях.

Дома, не раздеваясь, он лежал на кушетке, и слуга держал перед ним серебряный поднос с корреспонденцией.

— В основном, заказы, — довольно комментировал слуга.

— А ты почем знаешь?

— Потому что почерк на конвертах мужской, и ювелир, вот, опять приглашение прислал.

— Заведи граммофон, дурак! — спокойно заметил Платон Андреевич. — Что ж, по-твоему, женщина не может быть заказчиком?

Слуга не нашелся что возразить, поставил пластинку и ушел.

Платон Андреевич начал лениво распечатывать конверты, пробежав начало письма. Так же лениво рвал его. Принимался за другое и снова рвал.

Из десятка пощадил одно и, засунув его обратно в конверт, задумался. Снова достал из конверта, но читать не стал.

Снова он увидел кадры из какого-то «немого фильма».

Угрюмый петербургский двор.

Дворник разбирает мусор. Платон Андреевич подходит к нему, они разговаривают, Платон Андреевич дает дворнику монету.

Вот они разговаривают уже втроем, прибавилась отвратительного вида старуха.

Старуха повела художника в подвал, который набит «жильцами».

Кто-то спит прямо на полу, кто-то дерется, бегают, собаки, дети.

В грязном углу за занавеской, укрытая лоскутным одеялом, мечется на подушке больная девочка лет двенадцати.

У кровати стоит художник в белоснежном костюме и отвратительная старуха в лохмотьях.

Художник оцепенело смотрит на ребенка.

Девочка стонет и мечется на подушке — она бредит.

Старуха плачет.

Девочка закашлялась, старуха подносит тряпку к ее рту.

Тряпка темнеет.

Художник продолжает тупо смотреть.

На стенке висит старая репродукция с иконы «Спаса».

Девочка стонет.

Художник смотрит, затем резко отворачивается и уходит. Мать остается на месте. Плачет.

На стене висит «Спас».

В темной комнате у зашторенного окна стоит Платон Андреевич и смотрит на улицу, пока плотный лысый хорошо одетый мужчина вытаскивает из сейфа и раскладывает на столе бархатистые коробочки...

Здесь были бриллиантовые диадемы, колье, золотые, тончайшей выделки, браслеты...

— И вы хотите, чтобы все это красовалось в витрине? — насмешливо спросил Платон Андреевич, отошел от окна и сел напротив ювелира.

Тот несколько секунд непонимающе смотрел на художника, потом кивнул.

— Неинтересно, — сказал посетитель.

Ювелир продолжал выкладывать товар.

— Нам скрывать нечего, — просопел он. — Но если вы другого мнения, то, доверяя вашему вкусу...

— Вот это, — сказал Платон Андреевич, указывая на брошь, которую только что держал в руках и теперь положил перед собой и любовался блеском ее камней. — И к ней несколько ниточек жемчуга, — и, заметив замешательство ювелира, добавил:

— Времена Соломоновой роскоши проходят. Дело не в количестве драгоценностей, а в их соотношении с витриной, с платьем, в которое будет одет манекен. Впрочем, я не навязываюсь... — Платон Андреевич встал, делая вид, что уходит.

— Согласен, — вздохнул ювелир. — Вы ведь и меня должны понять. Мое ремесло начинается с витрины. И если покупатель не захочет перед ней остановиться...

— Остановится, — оборвал его Платон Андреевич и снова взял в руки брошь, рассматривая ее. — Могу вам обещать, что другой такой витрины вы не найдете во всем Петербурге.

— Но я не смогу дать вам ее с собой... — смутился заказчик.

— И не надо. Я запомнил ее.

И оба внимательно посмотрели друг на друга. После чего ювелир вытащил из кармана чековую книжку и, обмакнув перо в чернильницу, стал выписывать задаток.

Платон Андреевич задумчиво шел по серым улицам. Откуда-то неслась гнусавая шарманка, под ногами, не боясь, ходили взъерошенные голуби, выискивая прокорм в плохо пригнанных друг к другу булыжниках мостовой.

Платон Андреевич остановился, вынул записку, чтобы уточнить адрес, по которому он шел. Найдя нужную страницу, спрятал книжку в карман, свернул в узкий переулок и наконец увидел там заведение, которое искал.

Открыв маленькую дверь с мутным стеклом, над которым висела невинная вывеска «Танцевальный зал», Платон Андреевич спустился по лестнице в погреб и миновал оплывшего жиром швейцара, спавшего на стуле.

В зале находилось всего пять человек мужчин, а на сцене под нарисованной луной происходило следующее.

Какой-то потный господин в летах крутил под музыку девочку лет десяти, довольно плохо одетую, заставляя ее выделывать перед ним немыслимые па.

Музыку издавало потертое фортепиано, за которым сидела маленькая старуха с потухшей папиросой в зубах. Чтобы она могла доставать до клавиш, на стул положили несколько толстых книг. Зато ноги болтались в такт музыке, не касаясь пола. Рядом с ней примостился сухонький старичок в железнодорожном мундире и со скрипкой в руках, явно пьяный и от этого розовый.

Толстяк же, крутивший девочку, совершенно вошел в раж.

К удовольствию сидящих в зале, он начал ее переворачивать и кружить уже над собой...

Девочка заплакала.

Старичок, видя ее страдания, перестал играть, вскочил с табуретки и с заискивающей улыбкой запричитал:

— Вы это, господин хороший, того... внучку-то совсем закрутили. Нельзя-с так... хватит!

В зале смеялись и хлопали.

Толстяк сопел и продолжал крутить партнершу.

Платон Андреевич брезгливо хмыкнул и пошел вон из сомнительного заведения.

В мертвецкой он бегло осмотрел то, что лежало на столах.

Смотритель со свечкой в руках откидывал покрывала, а Платон Андреевич заглядывал под них и давал знак рукой, чтоб закрывали. Быстро шел дальше.

Снова заглядывал, давал знак и снова шел дальше.

Не найдя ничего подходящего, они вышли на внутренний балкон второго этажа. Под ними у стола, внизу, копошился препаратор с двумя ассистентами.

— А старух не требуется? — услужливо спросил смотритель у Платона Андреевича.

— На этот раз нет, — отрезал тот.

Район, куда зашел Платон Андреевич, был совсем убогий.

Мрачные дома в разводах, часто попадались нищие.

Увидев впереди молоденькую монашку, Платон Андреевич прибавил шагу.

Догнал и попытался заглянуть в лицо.

Мелькнули испуганные глаза, и девушка метнулась в подворотню. Платон Андреевич пошел за ней. Двор, еще двор, длинный черный проход.

Снова двор. Никого. Монашка пропала. Платон Андреевич осмотрелся.

Этот двор был знакомым. В глубине показалась знакомая фигура дворника, а недалеко от него сидела и отвратительная старуха.

Заметив художника, она бросилась к нему в ноги, что-то лопоча. Платон Андреевич поднял ее, о чем-то поговорил с ней, и оба скрылись в дверях.

— Я уже думала, так никогда и не придете, надуете, — причитала старуха, когда они спускались по грязной лестнице.

В мастерской Платона Андреевича на стенах висело множество работ: живопись, графика, керамика, повсюду стояли вазы с цветами и без них, висели фотографии художника в окружении знаменитых поэтов, музыкантов.

Сам хозяин стоял перед массой затвердевшего воска и как зачарованный напряженно всматривался в эту темную бесформенную массу, пытаясь увидеть черты еще не созданного.

Потом он поднял голову, улыбнулся и подошел к мольберту.

Бросил быстрый взгляд на стоявшую в глубине у окна обнаженную девочку лет двенадцати и продолжил рисунок.

Перед ним стояла та самая больная девочка, которую мы видели в нищенском убежище.

Выбрав из вороха разнообразных тканей серовато-бирюзовый газ, художник задрапировал дрожащие от холода детские плечи.

Шагнул в сторону.

Посмотрел, удовлетворенно хмыкнул. Глаза его лихорадочно блестели.

— Я устала, — тихо прошептала девочка, но Платон Андреевич не слышал.

Припудрил два красных пятна на бледных щеках своей модели.

— Как тебя зовут? — резко спросил.

И снова карандаш в его руке заскрипел по бумаге.

— Белецкая Анна Григорьевна, — прозвучал ответ.

Платон Андреевич еле заметно усмехнулся...

Потом он долго работал с платьем, которое предназначалось для нее...

Как заправский портной, склонялся над куском серовато-бирюзовой ткани, мелком размечая контуры будущей модели...

В той самой комнате, в которой у художника шел торг с ювелиром, Платон Андреевич положил коробку на стол и снял крышку.

Ювелир заглянул в нее, и лоб покрылся испариной. Посмотрел на художника. Снова в коробку, хмыкнул и неуверенно начал:

— Вы, конечно, человек знаменитый и образованный...

— Брошь! — коротко бросил Платон Андреевич.

— Но все же хотел бы заметить... Зачем ребенка-то выставлять... — спросил ювелир, доставая футляр.

— Этот ребенок принесет вам состояние... — проговорил Платон Андреевич, беря у ювелира брошь, и быстрым движением приколол ее к сероватому платью, в которое он одел манекен.

Выпрямился. Последний раз посмотрел на свою работу. Взял шляпу и, не глядя на хозяина, быстро вышел, зло шепнув себе под нос:

— Быдло!

Проходя мимо окна, он заметил стопку журналов, один из которых был раскрыт на странице с репродукцией иконы Спаса в стиле «модерн».

В полумраке на сероватом платье манекена поблескивала брошь, приколотая художником. Кукла стояла в витрине, рядом возникла фигура ювелира. Несколько секунд он, казалось, медлил, потом подошел совсем близко и осторожно, как любовник, коснулся ее открытого плеча.

Сидя в кресле, художник смотрел перед собой, потом на то место, где еще несколько дней назад стояла девочка, с которой он рисовал, а потом лепил манекен.

Долго он так сидел и смотрел, и его мрачная улыбка была реакцией на гомерический хохот Бима и Бома, который раздавался из граммофонной трубы.

Прошло шесть лет

Под знакомую тихую неприятную музыку, в густом предрассветном тумане, по пустынной аллее Елагина острова медленно плывет черный автомобиль с четырьмя силуэтами в цилиндрах, а над ним мелькнула и исчезла странно скользящая женская фигурка в черном.

Снова возникла черным шелковым плечом, сверкнула белизной лица, рук и исчезла...

В небольшой комнате, в большом беспорядке громоздились друг на друге мебель, вещи, картины, мусор, бутылки, вазы с засохшими цветами, грязные подушки, свалявшиеся в ком простыни на неубранной постели.

На столе шприц и несколько пустых ампул. Скрюченная фигура на полу.

Это Платон Андреевич.

За прошедшие семь лет художник страшно изменился, опух, постарел... Никто бы и не узнал в нем того белоснежного денди, что делал манекен для ювелира.

Тихая музыка смолкла, и комната наполнилась живыми звуками шумного города. Слышно было, как во двор въехал открытый автомобиль.

Шофер вышел из машины и отворил дверцу, выпуская респектабельного господина, который неторопливо осмотрел дом и направился к подъезду.

Поднялся на третий этаж. Позвонил.

За дверью послышалось какое-то шарканье. Щелкнули замки, и показалась совершенно заспанная физиономия слуги, небритая и опухшая.

— Не принимают, — машинально сказал небритый, протирая глаза, — до конца недели.

Гость в упор разглядывал его.

— До конца недели мне поздно.

— Но у нас была договоренность об отсрочке на месяц, — горячо возразил слуга. — Еще три недели до платежей!

Гость был в замешательстве. Судя по виду слуги, дела здесь шли не особо хорошо, и визитер решил не настаивать.

— Ладно, я обращаюсь к кому-нибудь другому, — пробормотал он себе по-французски и начал спускаться с лестницы.

— Стойте! — вскричал вдруг слуга, сообразив. — Вы что, никак заказ хотите нам дать?

Он с величайшей расторопностью подался вперед и загородил гостю проход. По-французски спросил:

— Вам что — портрет или пейзаж?

— Мне дом...

— Он и дом может! Да знаете ли вы, что дом — это продолжение хозяев? Макрокосм и микрокосм, понимаете? Вы где купили себе дом?

— На островах, — улыбнулся гость, отметив про себя образованность слуги.

— Тем более, на островах... — и тот чуть ли не насильно втянут заказчика в широкую прихожую.

Она также несла на себе печать беспорядка и разрушения. В ней и по краям широкого коридора находилось множество корзин с засохшими цветами, порыжевшими, пыльными... Лицо у визитера становилось все более настороженным, он потрогал цветы, отряхнул перчатки и спросил:

— А что, твой хозяин в болезни?

— В трудах. Вы же знаете этих художников, один замысел сменяет другой...

— Знаю... знаю... в Германии мне попался манифест, издаваемый изокружком — «Единение небесного и земного в божественном акте творчества»...

— Не только единение, но и преобразование! Преобразование грубой животной материи в творческое создание!.. Вы посидите пока здесь, а я доложу Платону Андреевичу... — слуга усадил гостя в потертое кресло, а сам пропал за дверью, которая вела, должно быть, в кабинет.

Оказавшись за дверью, старик перевел дух.

Это была спальня. Слабый свет, проникающий из-под занавесок, освещал грязные, свалявшиеся в ком, простыни необъятной постели.

Сам хозяин лежал не на кровати, а за ней, на полу, одетый... Старик наклонился над ним и попробовал поднять.

От приставаний слуги веки его слегка дрогнули, и, открыв глаза, он сморщился, как от нестерпимой боли.

— Здесь заказчик, — медленно, почти по слогам произнес слуга, — жирнющий гусь. Его надобно распотрошить...

Платон Андреевич на это замычал и замахал руками.

— Если вы сейчас откажетесь, то имущество наше пойдет с молотка!

Художник снова махнул рукой, давая понять, что он не согласен. И здесь старик вдруг упал перед ним на колени.

— Батюшка, Платон Андреевич! Но коли не себя, так меня пожалейте! Куда я без вас? Разве что в могилу.

На это Платон Андреевич попытался встать, но силы изменили ему и, добравшись до кровати, он упал в нее в полном изнеможении.

Слуга быстро сделал ему укол в распухшую вену.

Потом он долго купал Платона в ванне, смывая следы беспутной жизни последних лет.

Пригладив рукою сбившиеся волосы, слуга вышел в коридор со счастливой улыбкой.

— Он кончит эскиз через полчаса.

Гость встал и, кажется, собрался уходить.

...Город прошел, и на его месте появился Елагин остров с каналами, с парками, с зелеными тенистыми аллеями.

Некоторое время ехали молча.

Солнечный ветер раздувал завитые волосы Платона Андреевича в разные стороны.

— Как во сне... — прошептал он вдруг.

— Да... хороший сегодня день, — неопределенно откликнулся владелец автомобиля.

Автомобиль остановился у большого двухэтажного особняка со стеклянной мансардой, и они вошли в дом через широкие стеклянные двери...

— Ну-с, что скажете? — нетерпеливо спросил заказчик и осмотрелся в пустом зале.

Платон Андреевич на это ничего не ответил, присел на колченогий стул и начал вытирать платком пот, катившийся со лба.

— Здесь невозможно будет писать, мало света, — пробормотал он.

— Разве ваш секретарь не объяснил вам причину моего визита?

— Портрет, да? Или гипс... Не помню.

Хозяин дома внимательно взглянул на художника, вполне оценив его искусственный румянец и слегка подрагивающие пальцы нервных рук.

— Я вызвал вас не из-за портрета. Мне нужно... Оформить этот дом.

— A-а... так это вы обратились не по адресу. Я не оформляю домов, — мотнул головою Платон Андреевич. — У меня другие задачи.

— Я знаю, что всю свою жизнь вы пытаетесь создать нечто лучшее, чем создал Господь Бог, — проявил участие заказчик.

— Не говорите о том, чего вы не понимаете! — осадил его Платон Андреевич.

— Но вы же сами об этом писали!

— Так вот, господин...

— Грильо, — напомнил заказчик.

— Все, что сделал Создатель, не приспособлено для человеческой жизни! Чтобы вычленить из этого пространства, — и он обвел рукой серые своды, — гостиную, нужно потратить массу сил и времени... А сам человек?.. Я целую жизнь положил на то, чтобы продлить его жалкие дни на холсте или в мраморе... И что же? Кто оценит мои труды?

— Но, у вас же европейская известность...

— Вы меня извините, господин Грильо, но вы — дилетант, — решительно вывел Платон Андреевич. — При чем тут моя известность, если все летит в тартарары?!

— Отчего же? — не понял заказчик.

— Оттого, что я не могу быть во всех местах сразу! — капризно «объяснил» Платон Андреевич и заговорщически поманил Грильо пальцем. — Знаете этого... С нимбом на голове? — и он обвел пространство вокруг своей макушки. Щеки его порозовели, глаза оживились... Чувствовалось, что Платон Андреевич стал «обретать форму». — Так вот... Мы с ним соперники. Только никому об этом, тс-с! — и, наслаждаясь замешательством заказчика, весело продолжил. — Он сделает, а я доделываю. Скажем, сделает этот дом и набьет его лягушками да мокрицами... А я проведу сюда камин, и все мокрицы исчезнут от тепла... Понимаете?

— Понимаю.

— Ни черта вы не понимаете! Или сделает человека... Античное сложение, глянцевая кожа... и что же? Этот Антиной умрет в одночасье от какой-нибудь лихорадки!

— А вы разве можете лечить лихорадку? — спросил Грильо.

— Мое ремесло не лечить, а сделать этого Антиноя так, чтобы никакая лихорадка ему не была страшна!.. Впрочем, этот... с нимбом, все время меня обыгрывает! Он пока сильнее.

— Что же касается дома... — напомнил Грильо.

— Дом?.. Дом — это продолжение своих хозяев. И я, не зная вас, не могу за него браться.

— Я иностранец наполовину, — задумчиво сказал заказчик. — Всю жизнь путешествовал, ужасно устал и здесь наконец хочу обрести гнездо.

— Этого мало. Чем вы занимаетесь?

— Я? Ну, скажем, бизнесмен...

— A-а... «Биржевой вестник», кредит и учет... — хмыкнул Платон Андреевич. — Очень приятно было познакомиться...

— Что ж... не смею настаивать... — Грильо в свою очередь откланялся. — Но, может быть, вы хотя бы проконсультируете меня, что со всем этим делать?..

Платон Андреевич поморщился.

— Извольте, но только проконсультировать... — и добавил небрежно:

— Счет за консультацию я пришлю вам по почте... — Художник прошел в соседнюю комнату, довольный уже тем, что, несмотря на головную боль, все-таки смог набить себе цену.

Чьи-то тонкие пальцы перевели стрелку на большом циферблате, затем... побежали вверх-вниз две золоченые цепочки, качнулся маятник, и раздалось мелодичное «тик-так». Часы пошли.

Игрушечный пастушок начал кланяться, а смущенная пастушка делать книксены.

— ...И, наконец, я покажу вам нашу гордость, — сказал Грильо, останавливаясь около небольшой двери на втором этаже. — Уникальная коллекция, для нее надо сделать особую комнату, и чтобы она находилась рядом со спальней жены...

С этими словами заказчик открыл дверь, пропуская художника вперед. Платон Андреевич застыл на пороге... В комнате было множество часов старинной работы — от настольных маленьких до больших, касавшихся головою потолка, а в самом центре, в потоках льющегося из окон света, сидела девочка лет шестнадцати или миниатюрная женщина, она прижимала к уху маленькие часики и внимательно их слушала.

— Аня... — прошептал Платон Андреевич, потому что узнал ее.

Эта была та самая натурщица, которая так внезапно пропала из доходного дома шесть лет назад. Удивительно, но за это время она как будто не изменилась. Она была почти той же самой девочкой из петербургских трущоб, но девочкой, сделавшей головокружительное сальто и превратившейся из «гадкого утенка» в «прекрасного лебедя»...

— Вы обознались, — сказала она спокойно. — Меня зовут Мария...

Странно, но на Грильо эта ошибка художника произвела, казалось, неприятное впечатление.

— Это моя жена, — сказал он, отчеканивая каждое слово. — Познакомьтесь.

— Да... Платон Андреевич, — пробормотал художник потерянно, но, вглядевшись в знакомое лицо, продолжил: — Нет, в самом деле, господа, или я что-то путаю... Помните девятьсот восьмой год, Пески, вы лежите в болезни, а я делаю с вас...

— Пески? — недоуменно спросила Мария, все более интересуясь ситуацией. — Это где, дорогой? — спросила она у мужа.

— Далеко отсюда, — холодно произнес он, — на другом конце города.

— Должна вас огорчить, но я никогда не была в Песках, — улыбнулась Мария. — Я вообще не была в 1908 году в Петербурге...

— Странно... Извините меня, господа... — Платон Андреевич и Грильо вышли из комнаты.

— Вот и все, — сказал заказчик. — Теперь посоветуйте, к кому я могу обратиться.

— Теперь нет хороших мастеров, — пробормотал Платон Андреевич. — Ладно уж, только учтите, что со мной скупиться не надо...

— А что? — спросил вдруг Грильо, после небольшой паузы. — Мари, в самом деле, кого-то вам напоминает?

— ... Или обращайтесь к какому-нибудь прохвосту, — закончил свою мысль Платон Андреевич. — Что же касается дома, то каминами мы займемся в первую очередь!

— Только не в спальне жены.

— Почему?

— Дело в том, что Мари терпеть их не может, — сказал Грильо, пристально глядя ему в глаза.

Лужайку перед домом заливало июльское солнце.

Хлоп! И сачок накрыл зазевавшуюся капустницу.

Маша присела, запустила в прозрачный колпак свою тонкую руку. Через секунду в пальцах ее трепетал белый комок. Она запустила бабочку в банку и поднялась.

Платон Андреевич стоял за деревом и исподтишка наблюдал за Марией Алексеевной...

— Аня! — позвал он ее, когда она повернулась к нему спиной.

Но она не отреагировала. Погналась за очередной бабочкой и ловким движением сачка попыталась сбить ее на траву, но промахнулась.

— Ай-яй-яй. Мария Алексеевна, — укоризненно пробормотал художник, подходя к ней, — не совестно вам убивать живое?

— Я люблю их, — и Маша проводила глазами улетевшую красавицу, — потому что они летают! — с детской непосредственностью добавила она.

Он вдруг взял ее руку и поцеловал. Она не отдернула пальцев, воспринимая этот жест как должное.

— Анна Григорьевна! — прошептал Платон Андреевич. — Ну зачем делать вид, что вы меня не узнаете?

— Я в самом деле не узнаю вас... — сказала Мария, глядя куда-то поверх его головы, и продолжала преследовать строптивую бабочку.

— Может быть, вы были обижены, что я не заплатил вам за сеансы? Но вас так внезапно выселили, что я... — не отставал художник.

— По-моему, у вас жар, — Мария провела рукой по его мокрому лбу и добавила: — Успокойтесь!

— Я не успокоюсь, пока вы не прекратите ломать эту комедию! — начал сердиться Платон Андреевич, с трудом успевая за убегающей девушкой. — Я же не спрашиваю, как вы вырвались из нищеты, как попали к этому... дельцу, — он произнес последнее слово с отвращением, а Маша тем временем настигла свою жертву.

— Ну, хорошо... — заговорщически прошептала она. — Думайте себе что угодно, но только никогда не зовите меня больше Анной!

— Так значит: вы это вы?

Оба присели над сачком.

— Ну конечно, я — это я!

Платон Андреевич и сам улыбнулся, чувствуя, что с его плеч свалилась величайшая тяжесть.

— Слава богу! — прошептал он, целуя ее руки. — А то мне начинало казаться, что я схожу с ума!

— Пусть вам отныне ничего не кажется! — Маша спрятала пленницу в банку и поцеловала его в лоб.

Вскочила с колен и погналась за очередной бабочкой, но обернулась:

— А художников я не люблю! — игриво добавила она. — Они все выдумщики. Вот и вы придумали себе какую-то Анну...

Платон Андреевич проводил ее полувлюбленными глазами.

Из окна своего кабинета на них смотрел задумчивый Грильо.

Раскатав несколько кусков сероватой ткани, художник кроил платье. Поднял голову и пробормотал себе под нос:

— Ладно... я докажу! — и радостно улыбнулся.

Как заправский портной, колдовал над тканью, мелко размечая контуры будущего изделия.

В спальне Мари раздался стук в дверь.

— Да-да...

Хозяйка была в легком халате. Не стесняясь своей настойчивости, художник протянул ей плечики со словами:

— Возвращаю вам свой долг...

— Это?..

Не утерпев, Платон Андреевич сам снял чехол.

Под ним оказалось платье — роскошное, сероватое, с бирюзовым отливом, — то самое, что шесть лет назад он сшил для манекена в витрине ювелирной лавки.

Мари внимательно смотрела на платье. Платон Андреевич жадно пожирал ее глазами, стараясь приметить радость от столь неожиданного подарка. Однако особенной радости не было в лице Маши. Она, казалось, о чем-то задумалась... Наконец в ее глазах промелькнуло нечто вроде удовлетворения...

— Тебе нравится эта вещь, дорогой? — бросила она появившемуся в дверях Грильо.

— Мило, — сдержанно ответил тот. — Сколько мы вам должны?

— Нисколько... эта вещь принадлежит вам по праву, вам, живой...

— Вы самый странный человек, который бывал у нас, — со светской любезностью сказала Маша, передавая платье мужу.

Тот нехотя взял обновку и ушёл, оставив их наедине.

— Значит, мы раньше никогда не встречались? — скрывая свое торжество, спросил художник.

— Никогда, — механически повторила Маша и вдруг улыбнулась.

Из кармана сюртука он вытащил книжицу небольшого формата и передал ей.

— Прошу посмотреть...

— Это... какой-то художник?

— Этот художник — я, — объяснил Платон Андреевич. Маша, сдерживая досаду, просмотрела репродукции.

— Погодите, — Платон Андреевич взял у нее альбом и раскрыл на нужной странице.

Маша молчала.

В ее руках находились две графические эскизные работы, изображавшие обнаженную девочку с некрасивым лицом и горящими выразительными глазами.

Пауза продолжалась довольно долго.

— Это... вы недавно нарисовали, — сказала вдруг Маша властно и, поглядев ему в глаза, передала книгу.

Он раскрыл ее на первой странице и сунул ей под нос год издания:

— Год издания одна тысяча девятьсот десятый, а сейчас, как вы знаете, девятьсот четырнадцатый, — небрежно произнес он. — Не советую вам больше спорить со мной...

Взяв со стола карандаш, наслаждаясь триумфом, он надписал титульную страницу, положил карандаш и оставил хозяйку одну.

...Грильо, между тем, открыл здоровенный шкаф, в котором помещался гардероб жены. Повесил подаренное платье на свободное место, хотел уже закрыть дверцу... Но вдруг остановился. Казалось, какая-то мысль пришла ему в голову. Он начал рыться в других вещах и наконец нашел то, что искал. Взял платье, только что принесенное художником, и приставил его к другому — к тому, что давно висело здесь. Оно также было сероватым с бирюзовым отливом... Платья были совершенно одинаковыми!

Платон Андреевич быстро спустился по каменной лестнице к ожидавшей его автомашине, которая сразу же отъехала.

Настроение у художника было прекрасное.

Он улыбался.

Когда, согнувшись, Платон Андреевич вылез из камина, то увидел перед собой пару лакированных ботинок. Это был Грильо.

— Тяга будет отличной, — вытирая руки, сказал художник, так и не дождавшись обращения к себе.

— Что вам известно о прошлом моей жены? — произнес вдруг Грильо трагическим голосом, так что Платон Андреевич даже фыркнул.

— Знаете что, господин Грильо, в нашем контракте не предусмотрены такие разговоры.

— Вы должны! Вы обязаны сказать!.. — почти закричал Грильо. — Для вашей же пользы...

— Я никому ничего не обязан, — зло оборвал его Платон Андреевич.

— А если я вас очень попрошу? Поклонюсь в ноги?!..

— Зачем же в ноги? — начал куражиться Платон Андреевич. — Вы должны приставить мне пистолет к виску, а если я не отвечу, спустить курок или сойти с ума... — и художник снова скрылся в камине.

— Второе я уже сделал, — сказал Грильо и вдруг сник. — Вы уволены. Расчет получите завтра, — безразлично закончил он.

— Почему? — растерялся Платон Андреевич, присев в створе камина. — Ведь дом не закончен даже наполовину.

— Я найду другого мастера. Всего хорошего, господин оформитель! — И с видом человека, внезапно почувствовавшего смертельную усталость, Грильо пошел по лестнице на второй этаж.

— Баста! — в сердцах сказал Платон Андреевич, швыряя в угол плащ и шляпу и бросаясь на свалявшиеся простыни огромной кровати. — Меня рассчитали!

— А! — всплеснул руками шедший за художником старик-слуга. — Это все ваш гонор! Должны бы понять, что сейчас не девятьсот седьмой год и публика к вам охладела...

— Заткнись! — заорал Платон Андреевич. — Я живу не прошлым, а будущим!

— Значит, вы живете долговой тюрьмой, — вывел обреченно слуга.

На это Платон Андреевич запустил в него подушкой. Старик, плача и причитая, ушел из спальни.

— Хамы! — проскрипел зубами Платон Андреевич.

Его руки сами потянулись к валявшемуся шприцу.

Тонкая игла проникла в наполненную ампулу.

В отстроенной и отремонтированной гостиной шла большая карточная игра. В центре ее был Грильо. Он сидел за столом, широко расставив локти, с засученными рукавами сорочки, без сюртука. Вокруг стола столпилось множество потных и возбужденных лиц. Было, в общем-то, тихо, лишь отдельные реплики игроков прорезали эту возбужденную тишину, как ножом. И вдруг она лопнула: толпа ухнула, зашевелилась, и Грильо пододвинул к себе пачку ассигнаций; он выиграл.

...В стеклянные двери оранжереи кто-то постучал. Мари отложила лейку и подошла к стеклу. За ним в полутьме она увидела фигуру в широкополой шляпе... Мари отворила защелку, и в оранжерею вошел Платон Андреевич. Снял шляпу, приложился к руке хозяйки.

— Такие вот дела, Мария Алексеевна, — с шутливой грустью сказал он. — Изгнанник возвратился вновь...

— Сядем, — рассудительно предложила Мария и присела на край фонтана, в котором, однако, не было воды.

— А где господин Грильо? — полюбопытствовал Платон Андреевич. — Он приступил уже к своим обязанностям?

— О да. Вы так красиво оформили гостиную, что от игроков отбоя нет.

— Скажите, карточная игра и есть главное дело вашего мужа?

— А я и не знаю, — просто ответила Маша. — Я не влезаю в его дела. А если и так, то чем это дело хуже других?

— Ничем не хуже других скверных дел, — едко сказал художник. — Я рад, что у вас в с е в порядке.

— А как ваши дела? Нарисовали что-нибудь новенькое?

— Я нарисовал несколько векселей, — радостно поделился этим Платон Андреевич, — но срок платежей уже прошел. Вчера меня описали.

— А-а, — протянула она, поняв. — Это жалко.

— Вы уже нашли другого художника? — быстро спросил он.

— Пока, кажется, нет...

— Я нехорошо разговаривал с господином Грильо... Передайте ему мои извинения...

Не отвечая, Мари встала и принялась поливать странные экзотические растения.

— И скажите, что я готов возобновить наш контракт даже за меньшее вознаграждение.

— О нет-нет, — быстро проговорила она. — Он даже слышать о вас не хочет.

— Ну хотя бы за половину... — настаивал Платон Андреевич. — Это грабеж, но в моем положении... Я согласен и на это!

— Думаю, что он не согласится, — спокойно подтвердила она. — Заходите еще... — протянула ему руку для прощания...

— Анна! — вдруг властно сказал Платон Андреевич, крепко сжимая ее пальцы.

Она посмотрела ему в глаза долгим взглядом...

...Игра за столом продолжалась. Свечи оплывали, и Грильо пододвигал к себе очередную выигранную сумму...

— Я не Анна, — отчетливо произнесла Маша.

— Хватит! — грозно крикнул художник. — Довольно я терпел твои мистификации! Вспомни, как шесть лет назад я пытался вытащить тебя из нужды. Но я не хотел, чтобы ты становилась содержанкой таких отвратительных червей, как твой Грильо!..

Мари неожиданно рассмеялась.

— Что вы от меня хотите? — холодно спросила она.

— Анна! — сказал он вдруг нежно, привлекая ее к себе. — Упроси его, чтобы он возобновил контракт...

Она уперлась руками в его грудь.

— У меня просто сердце разламывается, — фальшиво пробормотал он, — когда я только представлю себе, что он превратит тебя в вещь!

— Грильо очень добрый человек...

— И богатый.

— И богатый, — подтвердила Мари.

— А если бы я был богат, — продолжал он свои увещевания, — я бы мог на что-то рассчитывать?

— На что же?

— Ну хотя бы на то, что ты оставишь его... и выйдешь за меня замуж! — с «потолка» взял он.

— Но вы никогда не станете богатым, — рассудила Маша и направилась в гостиную.

— Отчего же?

— Оттого, что на ваших картинах не разбогатеешь, — и, обернувшись в дверях, добавила презрительно: — Я никогда не понимала, как это серьезно можно заниматься такими пустяками...

Платон Андреевич заскрипел зубами от злости. Перестав контролировать себя, он оттолкнул Мари и решительными шагами пошел в гостиную.

— Куда вы? — бросила она вслед художнику, и странная нечеловеческая усмешка мелькнула на ее лице.

Он не ответил.

...Один из игроков бросил бессильные карты на стол. Бледный, задавленный собственным ничтожеством, он поднялся с кресла и принужденно зевнул.

Рука Платона Андреевича затряслась, когда он коснулся пальцами красной спинки...

В это время маленькая женская рука слегка коснулась бокового кармана пиджака художника и мгновенно исчезла, что-то оставив там.

— Позвольте мне, господа, испытать судьбу, — сказал Платон Андреевич, по возможности, решительно.

На его голос Грильо оторвался от зеленого сукна стола, поднял глаза.

— Вы? — удивился он. — Зачем?

— Ваш оглушительный успех вселяет надежды, — губы художника нервно дергались.

— Я бы не советовал вам играть, — угрюмо сказал Грильо, отводя глаза в сторону. — Кроме того, я играю на живые деньги...

Художник растерялся и машинально сунул руку в карман. Почти сразу вынул и некоторое время с недоумением рассматривал лежащий на ладони бриллиантовый перстень, словно стараясь что-то вспомнить.

— А кто вам сказал, что у меня их нет? — проговорил он, казалось, самому себе и отдал перстень крупье...

Распечатали новую колоду. Крупье сдал карты. Играли в покер.

Грильо сидел напротив художника. Кроме них, играли еще трое.

Платон Андреевич осмотрел те пять карт, которые пришли к нему, и нашел, что они лишены «последовательности», столь необходимой в покере. Борясь со своим волнением, он оторвался от них, и вдруг увидел Мари. Она недвижимо, в упор смотрела на него.

Он попытался ей улыбнуться. Мари как будто бы не заметила его улыбки. .

Вид ее был суров и холоден, она будто чувствовала, что у художника совершенно безнадежные карты.

Пытаясь успокоиться, Павел Андреевич сбросил их, «купив» новые пять.

Осторожно развернул... Семерка, еще одна семерка, опять семерка, и в довершение всего «джокер», изображавший дьявола. Если его объявить семеркой, то получалось «каре» — четыре одинаковые карты, довольно сильная комбинация в покере...

— Тысяча, — прошептал Платон Андреевич, когда пришла его очередь набавлять.

Игрок слева сбросил карты, второй сделал то же.

— Пять, — сказал Грильо.

При втором круге третий игрок поднялся из-за стола... Остались двое — художник и Грильо.

— Десять тысяч, — предложил Платон Андреевич, чувствуя себя как во сне.

— Сто, — тускло ответил Грильо.

Казалось, он был разозлен упорством художника и решил наказать его за дерзость.

Глаза Маши расширились, и вся она напряглась, затаила дыхание.

Платон Андреевич не думал больше ни о чем, только об игре. Он снова внимательно всмотрелся в свои карты и вдруг отметил, что в колоде появилась четвертая семерка, та, которую он непонятным образом проглядел ранее. Это был предел могущества в покере — пять одинаковых карт...

Мир перед ним закружился...

— Триста тысяч, — прошептал художник.

Грильо не поверил ему.

— Расписку, — хрипло потребовал он.

Тишина в гостиной не поддается описанию. Присутствующие боялись пошевелиться. Отложив карты, Платон Андреевич стал медленно выписывать расписку, макая перо в чернильницу, поданную ему.

Закончив, он посмотрел на Грильо...

Бывший заказчик тупо глядел на стол. Обе его руки были положены на карты, и... мизинец левой предательски дрожал.

Художник отдал расписку крупье.

— Пятьсот тысяч, — предложил Грильо.

— Семьсот, — откликнулся Платон Андреевич

...Настал момент открывать карты.

— Ну... — сказал художник, смеясь. — Выкладывайте свое «каре»!

Грильо перевернул карты, пристукнув их рукой, так что туз отлетел в сторону. Но там их было еще три — «каре» из тузов!

Рев толпы покрыл это движение — яростный вздох облегчения тех, кто заключил пари с Грильо.

Одна лишь Мари молча, в упор смотрела на художника...

Платон Андреевич, меж тем, внешне спокойно, неторопливо разложил на столе свои пять — с улыбающимся чертом посередине.

— Ну как, Грильо, нравится вам этот джентльмен?..

Дьявол улыбался.

— Ваша... — пробормотал игрок...

Поднялся из-за стола. Сделал несколько шагов, и тут же упал с закатившимися глазами...

Платон Андреевич засмеялся, сгребая карты рукой. Уткнулся в них лицом... С ним была истерика.

По булыжной мостовой стучали подковы лошадей. По петербургскому небу плыли низкие тучи, предвещая скорую осень. В пролетке сидели Платон Андреевич и Маша, которая покрепче заматывала шарф на шее художника.

— Холодно... Может быть, вернемся?

— Теперь тебе больше некуда возвращаться, — прошептал он, сжимая ее руку. — Но объясни мне, что же все-таки произошло?

— Произошло то, что вы разорили нас, — с неожиданной нежностью протянула Маша и прижалась к его плечу. — Нет, я должна вернуться...

— Зачем?

— Затем, что Грильо болен и не встает.

— И тебе очень жалко его?

— Жалко не жалко... но я ведь не могу оставить его в беде, — капризно произнесла Маша. — Это вы теперь свободны как ветер...

— К черту свободу, к черту все! Послушай, поедем ко мне в мастерскую. А потом вернешься к себе на острова...

— Мне неудобно.

— Да будет тебе! Я покажу массу забавных вещей... И приедешь назад к своему больному...

Мари колебалась. Опьяненный ее близостью, Платон Андреевич, не спрашивая больше разрешения, бросил кучеру:

— На Литейный! — и покрепче сжал ее руку.

Догнав Мари на лестнице, художник хотел поцеловать ее, но она кокетливо увернулась, и на глаза его попалась брошка.

Они вошли в квартиру, и художник провел ее в мастерскую. Сел в кресло, жестом пригласил гостью последовать примеру. — И много за это платят? — спросила она, обводя взглядом... скопище картин, рисунков, эскизов, непонятных гипсовых изломов...

— Как когда. Но дело не в деньгах. Дело в красоте, которую мы пытаемся постичь, вычленить из этого нелепого мира...

— Разве этот мир нелеп? — удивилась она, рассматривая стоявший в углу граммофон и перебирая пластинки.

— Это еще мягко сказано. Он — безобразен! Тление, болезнь и смерть — вот его удел. Когда я увидел тебя в болезни шесть лет назад, я поклялся: сделать тебя нетленной и тем самым продлить во времени и пространстве... впрочем, я ошибся. — Платон Андреевич был возбужден и не отрывал восхищенного взгляда от Мари, которая ходила по мастерской и все рассматривала, как хозяйка.

— Почему же? — спросила она, склонившись над коробкой пластинок, перебирая их, наконец поставив одну на граммофон, завела его и опустила иглу на диск.

— Потому что ты, живая, намного превосходишь мое бледное творение, — он подошел к ней, притянул к себе.

Она на этот раз не сопротивлялась и покорно встала совсем рядом. Он, оглушенный ее податливостью, пробормотал горячо, чтобы закрепить успех:

— Помнишь наш прежний разговор? Я спросил тебя: если бы я стал богат, то согласилась бы ты выйти за меня замуж...

— Это что, предложение? — спросила она, садясь к нему на колени.

— Да, — подтвердил он, сам уже наполовину поверив в собственные слова.

Потянулся, чтобы поцеловать ее, но она сама с готовностью подставила ему губы, а через секунду отстранилась... подошла к кровати и, не обращая внимания на художника, сняла с себя кофточку.

Он увидал ее детские худые плечи, и странная робость овладела им.

— А с той, которая была так похожа на меня... вы делали картину? — спросила Мари, подходя к нему и призывно улыбаясь.

Спросила так, будто хотела поиграть с ним в знакомую игру, будто вопрос уже сам по себе был не важен, будто хотела внушить ему какую-то совершенно другую мысль...

— Аня... опять ты за свое, — пробормотал Платон Андреевич, пытаясь улыбнуться в ответ и не понимая, что он должен говорить на самом деле.

Чтобы скрыть свое смущение, он попытался ее обнять, но объятие вышло каким-то холодным.

— Забудь об Анне, — и Мари в упор поглядела в глаза художника, — ее больше нет... — На этот раз она была серьезна.

— Умоляю... не своди меня с ума! — застонал он от бессилия понять ее и отпрянул к стене.

Ему вдруг стало страшно.

Она неподвижно стояла перед ним, светя в полумраке матовыми плечами. Улыбка сошла с ее лица. Может быть, оттого, что Платон Андреевич не делал попыток приблизиться к ней.

— Зайди за эти ширмы, — выдавил из себя художник, чтоб разрядить ситуацию.

Она нехотя пошла туда, куда он указал ей. Наступила тишина... Платон Андреевич услышал, как тикают часы.

Зашел за ширмы сам. Они, оказывается, прикрывали довольно глубокую нишу, в которой в полупрозрачных саванах стояли... человеческие фигуры в полный рост.

— Прекрасно, — произнесла Мари, нервно усмехаясь. — Из чего они?

— Всего лишь воск, — нехотя объяснил он, — а можно использовать и дерево. Довольно простой механизм: пружина, завод — и кукла может поднимать руки, даже улыбаться...

Платон Андреевич сорвал с одной фигуры саван, и обнажилась широкая грудь в гусарском мундире, усы, круглые глаза навыкате...

— Ужасно глуп, — сознался художник, — но при всей глупости я почитал его лучше оригинала. Из человека и куклы я выбирал последнее. Впрочем, у меня остались одни нелюбимые... той, что я сделал с тебя, здесь нет... Ну что, таракан?! — обратился он к молчаливой фигуре. — До чего же ты усат, братец! — и быстрым движением вырвал у него усы, как срывают погоны с разжалованного, — и весел... а можно и голову тебе оторвать, — сказал он сам себе, схватил несчастного воина за уши и резко рванул на себя...

Что-то хрустнуло. Голова гусара начала крениться на грудь.

— Так тебе и надо! — удовлетворился Платон Андреевич и повернулся к Маше, чтобы поделиться с ней радостью.

Однако ее не было за спиною. С недоумением художник вышел из-за ширм... Гостьи не было и в комнате!

...Он нагнал ее на лестнице. Она бежала, застегивая на ходу накидку!

— Аня! — он попытался обнять ее, но она изо всей силы вырвалась, сбросила с себя его руки, так что он даже раскрошил себе палец неизвестно обо что.

— Если вы сейчас задержите меня, — прошипела Мари, — то между нами будет все кончено!

Судорога энергичной злобы перекосила ее детское лицо, сделав его уродливо-отталкивающим, так что Платон Андреевич оторопел. А Маша, стуча каблуками, побежала вниз.

— Сорвалась? — спросил из-за спины старик-слуга, который по случаю богатства надел на себя кружевное жабо...

— Сорвалась, — задумчиво повторил художник.

— Значит, стареете. Раньше с вами таких осечек не случалось... Платон Андреевич неопределенно хмыкнул.

Из пальца сочилась кровь. Вместе со стариком он возвратился к себе в квартиру, перевязал палец платком и зашел в мастерскую. Под ногой его что-то звякнуло, он нагнулся и с удивлением обнаружил брошку...

Брошку с платья Мари...

Именно об нее он поранил свой палец. Но не это кольнуло его... Что-то поразительно знакомое почудилось художнику в прозрачной зелени ее камней. Как зачарованный он опустился в кресло... Вдруг лицо его изменилось... Он вспомнил!

Порывисто поднялся, открыл здоровенный шкаф и начал вытряхивать из него содержимое. На пол полетели многочисленные папки с эскизами, он открывал их и, глотая многолетнюю пыль, бегло просматривал. Затем бросал и брался за новые.

...Вот оно, нашел!

Это была картонка, зеленая картонка, изображающая брошь. Очертаниями своими и, главное, колоритом она чрезвычайно напоминала эту, с платья Мари. Картонка имела сзади булавку и легко прикреплялась к различным бумажным листам, разных цветов и оттенков... Он нашел куски материи, что были натянуты на небольшие подрамники. И тот, последний кусок, с которым лучше всего гармонировал макет броши, — зеленовато-сероватый, с бирюзовым отливом...

Платон Андреевич вспомнил, как шесть лет назад прикрепил настоящую брошь к платью манекена ловким, энергичным жестом... то было в ювелирной лавке.

Сейчас он держал перед собой макеты того и другого, платья и броши, остатки давно выполненной работы. Держал, сходя с ума и не веря самому себе...

Из маленькой сторожки были видны кресты и надгробия.

Перед Платоном Андреевичем сидел здоровенный мужик с испитым лицом и читал пухлую книгу, слюнявя палец и морщась, как от зубной боли.

Художника знобило. Он поминутно тер свои руки, как будто мыл их, то ли от холода, то ли от нервов...

— Нету, — наконец сказал мужик и захлопнул книгу. — Может, на Волковом кладбище есть, да только не у нас.

— И слава богу! — обрадовался Платон Андреевич и дал мужику монету за труды...

Он шел по улице, прилегавшей к монастырю, и сам смеялся своим бредовым домыслам.

Внезапно из-за поворота совершенно бесшумно выскочил автомобиль.

Только в самую последнюю секунду Платону Андреевичу удалось увернуться из-за колес...

И серое чудовище, чрезвычайно напоминавшее автомобиль Грильо, промчалось мимо...

Платон Андреевич огляделся. Постоял несколько секунд, будто бы решая, идти дальше или не идти.

И снова он был на кладбище, на этот раз Волковом. Сморщенный старик сидел с ним на крыльце сторожки и листал книгу с покойниками, поднося к выцветшим чернильным строкам свое пенсне.

— Нету, — сказал он. — Ничем не могу помочь!

— Огромное вам спасибо! — радостно поблагодарил Платон Андреевич.

Старик захлопнул книгу и положил ее в открытый шкаф.

— Может быть, тут... — пробормотал он, беря в руки пыльную тетрадь.

Платон Андреевич, собиравшийся уже уйти, застыл на пороге.

— Нет, ничего нету... — и старик, посмотрев тетрадь, вернул ее назад в шкаф.

— И не может быть, — сказал Платон Андреевич, нахлобучивая шляпу.

А неугомонный архивариус взял в руки какай-το пыльный листок, сложенный вдвое... Раскрыл его... Уверенный в бесполезности дальнейших опытов, Платон Андреевич улыбался...

— А-а... — пробормотал старик. — Вот где она... Пойдемте со мной!

...Они ушли от роскошных могил и обелисков в ту часть кладбища, где могилы были победнее, неухоженнее.

— Кажется, здесь, — пробормотал «Вергилий», принюхиваясь и озираясь.

Прошел к изъеденным деревянным крестам, остановился у одного с металлической ржавой пластинкой... Платон Андреевич, ослабев, сел на маленькую деревянную скамеечку, торчавшую из травы.

Старик поманил пальцем. Художник, не имея силы встать, спросил только:

— Что там?

— Удостоверьтесь сами...

Платон Андреевич поднялся.

На ржавой табличке темнели кривые строки:

«Анна Григорьевна Белецкая. Р. 1894 — Ум. 1908. Мир праху твоему».

Он крепко запер входную дверь, несколько раз повернув замок.

Плотно закрыл дверь в мастерскую, зашторил все окна, лег ничком на диван.

Тускло светил огарок свечи на столе... Он поднял голову... Ему показалось какое-то движение за ширмами...

Нет, ничего. Он уже хотел снова уткнуться в подушку, как вдруг этот шорох повторился...

Платон Андреевич с ужасом обернулся на ширмы и заметил, что в самом основании их, там, где материя слегка не доставала до пола, виднелось что-то белое...

Чувствуя, что разум его начинает отказывать, он кинулся к ширмам, свалил их с грохотом на пол и остолбенел: прямо на него победоносно смотрел недобитый молодец-гусар. Его идиотское лицо то грозно сдвигало брови, то ухмылялось, поминутно меняя выражение... Он был не зачехлен, простыня упала вниз...

Да нет! Это трепещущее пламя свечи сделало его живым. Ударом кулака Платон Андреевич свалил истукана на пол. На него повалил остальных кукол и начал избивать их железной кочергой.

Остановился, вышел из ниши и оглянулся. Позади него лежали поверженные в прах куклы с деформированными, перепутанными частями. Это было похоже на братскую могилу. Художник бросился вон...

Как пуля вылетел из подъезда, и встречный ветер откинул его назад...

Мимо промчался экипаж. Колеса мелькнули почти перед самыми глазами. Топот лошадей скоро утих и превратился в невидимый дождь...

На Елагином острове он заблудился в каких-то лопухах, упал, перепачкался в грязи. С трудом поднялся, хотел уже выйти на мелькнувшую в темноте дорожку, как мимо прошли двое в черных плащах и цилиндрах. До ушей художника донеслась неторопливая беседа:

— Джокер убил его... Бедная...

Они ушли. Платон Андреевич вышел на дорожку и очутился прямо перед домом Грильо.

Вот он, в темноте, безмолвный и нелепый, скрывающий в себе, быть может, страшную тайну Почти все окна погашены, лишь тускло светятся два, — в гостиной и на втором этаже...

Платон Андреевич хотел позвонить, но, взявшись за ручку двери, обнаружил, что она не заперта. Тихонько толкнул ее, и дверь бесшумно поддалась.

Швейцара не оказалось, но только Платон Андреевич хотел прошмыгнуть в гостиную, как услышал неторопливые стариковские шаги.

Что-то шепнуло ему, что он не должен попадаться на глаза, и Платон Андреевич спрятался в нишу под лестницей.

Швейцар закрыл входные двери, кряхтя и шаркая тапочками, ушел.

В доме была полная тишина, лишь наверху, на втором этаже, раздавались какие-то тихие, ритмичные стуки, на которые художник поначалу не обратил ни малейшего внимания.

Он стоял, обливаясь потом, весь в напряжении, будто нападение на него могло произойти в любую секунду.

Внезапно он ощутил затылком какую-то странную выпуклость, шероховатость. Оглянулся... Это была дубовая крышка гроба, обтянутая красноватой материей. Платон Андреевич удивился, что не заметил ее раньше...

Стуки сверху, между тем, не прекращались. Решившись, художник вышел из своего укрытия, начал тихонько подниматься по лестнице на второй этаж.

Когда какая-то половица заскрипела, он чуть не лишился чувств, зная, что нет ничего страшнее, если его обнаружат...

В спальне Мари было темно, зато в соседней комнате горел свет. Платон Андреевич догадался, что дверь туда не заперта. Набравшись смелости, он тихонько толкнул ее и окаменел...

Это была комната с коллекцией часов... Все они были заведены и шли: и большие, и маленькие, настольные и те, которые стояли на полу... Только сейчас художник услышал, как громко тикают все вместе!

Посередине комнаты... танцевала Мари! Именно танцевала, ритмично постукивая каблучками.

Бог знает, какую странную музыку она слышала в этом тиканье! Судя по ее движениям, она танцевала вальс... Что-то отвратительно механическое проглядывало в ней, так что... Платон Андреевич чуть не закричал... Но зажал рот рукой.

Спустился на первый этаж... Все его существо молило об одном: бежать! Бежать из этого дома... Его внимание привлек вдруг тусклый свет из гостиной...

Не повинуясь предупреждающему его страху, Платон Андреевич вошел туда и увидел то, что предполагал увидеть.

В центре гостиной на сделанном постаменте стоял открытый гроб, в котором в цветах по пояс лежал хозяин этого дома Грильо...

Огонь тускло догорал в камине. Лицо покойного было торжественно-глухим. Нижняя губа слегка отвалилась, обнажая ряд серых зубов.

— Бедняга... — прошептал Платон Андреевич. — Ты упустил свою Галатею...

Но внезапно чьи-то руки обхватили его со спины... Он вскрикнул, хотел освободиться, но не мог вырваться, а только повернулся к нападавшему лицом...

— Дорогой! — шептала Мари, пытаясь его поцеловать. — Я ужасно рада, что ты пришел попрощаться с ним.

Платон Андреевич с ужасом и отвращением оттолкнул ее.

— А я так боялась, что ты не придешь! — трагически бормотала она, будто не было до этого таинственного вальса. — Удар случился позавчера... Прости, что я так ужасно покинула тебя тогда в мастерской... Но ты был сам виноват. Я еще не привыкла к тебе...

Платон Андреевич, освободившись, отступал к камину.

— Но теперь я многое поняла... Я поняла, что без тебя я жить уже не смогу...

— Да-да... — шептал художник, отмечая, что чем ближе он подходил к камину, тем медленнее шла на него Мари.

А вот она и совсем остановилась, в полуметре от огня... Чувствуя, что он находится в безопасности, Платон Андреевич прислонился к горячей стене...

— Я давно собирался у вас спросить, — сказал он, наблюдая, как отблески пламени играют на ее лице. — Почему, с какой целью ушли вы из магазина?

Ее игрушечное лицо внезапно побелело.

— Из ма-га-зи-на?! — медленно произнесла Мария, отвечая художнику пристальным, глубоким и хитрым взглядом.

— Ну да, — сказал Платон Андреевич спокойно. — Странно, что вы до сих пор не узнавали меня... Никогда не ожидал такой неблагодарности от собственной вещи!

Она безмолвно смотрела на него.

— Я не знаю, почему вы убили Грильо, — продолжал Платон Андреевич, наслаждаясь своей властью. — Может быть, он разгадал вашу тайну! Впрочем, он вам был уже не нужен, вы высосали его, как лимон! Какой он по счету?

— Это вы убили его! — без выражения сказала она.

— Запомните раз и навсегда, вы должны быть в витрине! И никогда вам не сравниться с живой... чьими правами вы завладели!

Не в силах бороться с собой, он вдруг схватил Мари и бросил ее к огню.

Она истошно закричала, с дикой силой подалась назад...

Тогда художник вытащил горящую головню из камина и ткнул ею в лицо куклы.

Она отбросила голову, но этого оказалось достаточно: Платон Андреевич заметил, как воск начал капать с бледного лица...

Тогда он захотел уничтожить ее всю. Бросился к ней, пытаясь запалить платье, но здесь раздался выстрел... Художник почувствовал, что... кровь залепляет ему глаза, пошатнулся, упал...

Слуга держал в руках пистолет. Мари стояла в стороне, и лицо ее ничего не выражало.

Двое в черном вошли и бесшумно вынесли тело Грильо, и тогда Мари вместе со слугой подошли к лежащему ничком Платону Андреевичу. Слуга наклонился, перевернул тело, убедился, что художник мертв.

Швейцар стирал с пола следы крови.

Мари вместе со слугой подняли художника и положили на место Грильо, сложив ему руки на груди.

Погасив огонь в камине и задернув шторы, оба вышли.

В дверях звякнул ключ. Его заперли...

Платон Андреевич открыл глаза, он очень ослабел, но не настолько, чтобы оставаться здесь и ждать собственной гибели.

С трудом он встал на четвереньки, не умея найти опору.

Как мог, он подполз к окну и, облокотившись на подоконник, начал открывать его. Рамы не поддавались. От усилий из головы сильнее пошла кровь.

Наконец дерево скрипнуло, и художник распахнул окно. Со стоном перевалился через подоконник и упал на мягкий дерн перед окном.

Поднялся на четвереньках, кое-как побрел прочь — скорее, скорее, лишь бы добраться до города...

Внезапно на ночной листве он заметил отблески света.

Осознав, что он выбрался на шоссе, которое через мост выведет его в город, он притаился в кустах.

Недалеко от него остановился открытый автомобиль, в котором сидело несколько человек.

— Он не мог далеко уйти... — сказал женский голос, это был голос Мари...

Машина отъехала, освещая яркими фарами темноту перед собой.

Стало тихо. Художник выглянул из-за кустов. Шоссе было пустым. И вот он, — желанный мост, совсем рядом! Решившись, Платон Андреевич вышел на шоссе и быстро, как мог, стал подниматься по нему, как в гору...

В лицо беглеца ударил столб света. Платон Андреевич на минуту ослеп, а когда пришел в себя, то увидел, что с моста прямо на него прет автомобиль. Они перехитрили его, ожидая именно на мосту...

Автомобиль шел на полной скорости. Платон Андреевич понял, что т а к не гонятся за беглецами. Так едут только тогда, когда хотят раздавить...

Уже совершенно без сил он пошел прочь, тупо представляя сужающееся пространство за спиной. Затылок его, как у святого, источал венчик света. Этот свет все более разгорался, к нему прибавилось отвратительное фырканье пущенных в ход механизмов.

А кукла, изображавшая женщину, азартно приподнялась на сиденье мчавшегося автомобиля.

Чувствуя полное безразличие к своей судьбе, Платон Андреевич лег на мостовую, закрыл голову руками, чтобы не видеть того, что произойдет дальше.

Вся фигура его, скрюченная и поломанная, осветилась ярким огнем...

Аллеи парка, маленькие дорожки заросли травой.

По деревянному мосту давно уже никто не ходил.

Деревья заснули. Сквозь густые их кроны пробивались солнечные лучи.

Издали выглядывает мрачный, заброшенный дом. Темносерый, двухэтажный.

Вот он весь. Смотрит на нас стеклянными глазами, некоторые из них разбиты, некоторые заколочены. Рядом давно забытая пролетка, изрешеченная дождем и ветрами.

ЧЕРЕЗ НЕСКОЛЬКО ДНЕЙ НАЧНЕТСЯ МИРОВАЯ ВОЙНА.