...И тогда отец решил поставить капкан.

В те времена мы еще не стали пригородом, а были обычной деревней, рабочим поселком. Резиновая фабрика дымила каждый день, и во рту горчил тяжелый привкус резиновой пыли.

Река, доходившая до фабрики, была, конечно, чище, чем сейчас. Я помню, как ребята ловили в ней щук. И только перевалив за красные кирпичные стены, она начинала дымить, становясь тяжелее и теплее. Фабрика спускала в нее что-то, какие-то красители, и река несла все это в город. Сам же город можно было увидеть с холма недалеко от леса. На закате, как и фабрика, он отливал багряным.

— Не попадется, — сказал сосед.

— Влипнет, сука, — не согласился отец.

Он смазал и очистил капкан от грязи. Поставил его у сарая, замаскировав травой. В качестве приманки решил использовать цыпленка, защемил лапу, и цыпленок оглушительно заверещал. На его писк начали сбегаться куры, но отец прогнал их метлой в сарай и ушел в дом.

Я на цыпочках приблизился к капкану.

— Не бойсь, Вовк. Будет твоей матери воротник, — криво усмехнулся сосед.

Он всегда усмехался, тяжело и недовольно, словно навеки был уязвлен этим враждебным для него миром.

Я хотел дотронуться до цыпленка и, даже более того, освободить, но встретился глазами с отцом, что глядел через стекло во двор.

Фабрика дымила, заволакивая небо и солнце. Приближался вечер...

Заснуть я, конечно, не мог. Вера сломалась сразу и спала как сурок. Уже тогда она была на две головы выше меня и ложилась всегда на левый бок, лицом к стене. Отец с матерью спали в комнате рядом с кухней. Луна смотрела на меня в упор своими выклеванными глазами. Над моей головой висели Буденный и Каганович, им тоже было не до сна, впрочем, они никогда и не спали.

Пробило двенадцать. Я зевнул и, закрывая рот, вдруг услышал со двора какое-то урчание, как урчит собака на солнцепеке, когда видит кого-нибудь незнакомого.

Вьюн залаял, закудахтали куры. Отец вскочил и в нижнем белье выбежал во двор. Я толкнул Веру в бок:

— Попалась! — но она не захотела вставать.

А я, натянув трусы, бросился на улицу. У капкана стояли мать, отец и сосед. У матери на плечах был накинут плед.

— Тащи керосин, Клава.

— Ага...

Она бросилась исполнять отцовский приказ. Она вообще все делала, что бы он ни приказывал.

— Иди в дом, — кинулась мать ко мне, но я увернулся от ее цепких рук.

В капкане трепетало что-то рыжее и пушистое. Рыжее настолько, что даже при луне оно было огненно-рыжим. Я не мог подойти ближе, чтоб рассмотреть. Они бы загнали меня в дом, как пить дать.

А мама уже бежала назад, неся в руках канистру.

— Сейчас ты побегаешь, сука, — усмехнулся отец. Он вылил из канистры керосин и чиркнул спичкой.

— Не надо! — заорал я.

Огненный столб взвился над сараем, так что мужчины едва успели отпрянуть. Начали сбегаться соседи.

Я громко и горько ревел. Мать властно взяла меня за руку и потащила в дом.

— Вы... Зачем?.. ф-фашисты...

— Что? — требовательно спросила мать, желая, чтобы я повторил.

— Фашисты! — сказал я. — Чтоб вы все...

На севере от фабрики выросли блочные дома. Их было три, и они напоминали зубы исполинского существа. Сама же фабрика уже не дымила, да и от поселка почти ничего не осталось. Несколько покосившихся деревянных нор с навеки прокопченными стенами доживали свой век за гнилыми заборами. Лес и холм были те же. Река стала мутной, бензиновой, однако рыбы в ней еще жили.

В одной из комнат крупноблочного дома сидел круглолицый лысоватый человек и клеил обложку у толстой книги. За его спиной висело аляповатое деревянное распятие, которые обычно продаются на наших базарах-толкучках. На серванте стояла пара кошек и несколько фотографий. На одной из них был навеки запечатлен тот, кто сжег капкан вместе с попавшей в него добычей. Внимательные и суровые глаза, смотрящие из-под армейской фуражки, тонкая полоска упрямых губ...

Человек оторвался от своей работы, потому что ему послышалось ковыряние ключа в замке.

— Кто здесь?..

— Да я...

Это была его мать с переполненной сумкой, покрытой газетами.

— Верка не появлялась?

Он мотнул головой. Мать отодвинула со стола книгу, но неудачно, так что та грохнулась на пол, и недоклеенная обложка треснула.

— Гляди, какие симпатяги.

Сумка была доверху набита резиновыми игрушками.

— Вот это гордый, скупой... — и она вытащила медведя с небольшим присоском вместо левого глаза.

— А этот красивый, военный...

Она говорила об одноухом зайце цвета хаки.

— А это что? — спросил он.

В его руках была резиновая сфера с длинной лапой, из которой торчали заточенные пластмассовые когти.

— Калоша, — сказала мать.

— Это — оборотень, Дракула.

— Они все не прошли ОТК. А я взяла. Может, детям твоим сгодится...

— У меня не будет детей, — сказал он.

Сгреб монстров в охапку и отнес в угол, туда, где стояли другие неведомые существа, однорукие и безносые, грязных расцветок, но бравые на вид.

Зазвонил телефон. Сын снял трубку.

— Что?..

— Ничего не слышно.

— Дай-ка... — и она стала слушать сама.

— Это он!

— Кто?

— Это ты, что ли? — сказала мать в трубку.

Были явственно слышны разряды в трески молчаливой линии.

— По-моему, он где-то здесь! Рядом!

Лицо ее, до того бледное и осунувшееся, зажглось. Глаза увлажнились. Не объясняя своих действий, она бросилась на лестничную площадку. Хлопнула входная дверь.

Он взял молчаливую трубку, которую мать забыла положить на рычаг. Растерянно поднес к уху. Тут же послышались короткие гудки.

Поднял с пола книгу. Разгладил титульную страницу. Только взялся за клей, как раздался требовательный звонок в дверь.

— Ключи не взял! — воскликнула счастливая мать.

Рядом с ней стоял длинный и худощавый гражданин с испитым лицом и моргающим взглядом.

— Это Вильям Артурович, — сказала мать, — троюродный брат Машки. Он пока у нас поживет. Познакомьтесь.

— Володя...

Гость, однако, представляться не стал. Отстранив человека, ставшего на его пути, он проник в комнату и широкими шагами начал мерить ее, к чему-то внимательно принюхиваясь.

— Он ничего не слышит и не говорит, — пояснила мать. — Но все понимает, сволочь.

— Э-э... Не надо, вы что? — закричал Володя, бросаясь к гостю.

В руках Вильяма билась золотая рыбка, выловленная им из аквариума.

— Ы-ы-ы... — сказал хлопотливо гость, показывая на рыбу.

— Ну да, — согласился Володя, — рыба. Только и ей жить хочется.

— Может, ему поесть надо? — с тревогой спросила мать.

Володя вырвал у глухонемого рыбу и бросил ее обратно в аквариум.

— Ты его пока развлеки, а я ужин сготовлю.

Мать ушла на кухню. Гость по-прежнему с беспокойством осматривал комнату, махая длинными руками. Неловким движением он сбросил гипсовую кошку с буфета, и Володя с трудом подхватил ее.

Потеряв терпение, он решил применить силу. Бросился и крепко обнял гостя, уняв тем самым его беспокойство. Посадил напротив себя. Достал колоду карт, стасовал их и жестом предложил немому вытащить любую карту.

Тот неподвижно сидел перед ним, поглядывая на колоду с тревожным недоверием. Тогда Володя сам вытащил карту, причем зубами, положил ее к себе на ладонь и сделал два быстрых движения... Карта исчезла.

Однако на гостя это не произвело особого впечатления. Вместо того чтоб развеяться и заинтересоваться, он надул обидчиво губы, будто его проводили на явной мякине.

Володя вытащил из колоды еще одну карту, и она исчезла на ладони точно так же, как и первая.

И здесь он вскрикнул от боли, потому что немой вдруг вцепился в него мертвой хваткой. Как опытный самбист, он завернул за спину руку, и из рукава Володи посыпались спрятанные там тузы и дамы.

— К-ы-ы-х! — укоризненно сказал немой, пробуя карты на зуб.

— Дурак ты, — вздохнул Володя.

Здесь позвонили. Досадуя на странного гостя, Володя открыл.

— Добрый вечер...

— Да, да, все готово...

Он бегом возвратился в комнату, взял со стола переплетенную книгу и, поглаживая ее, вручил посетителю.

— Тут обложка немного треснула, а так все в порядке...

— Ага... — невнимательно согласился клиент, суя Володе измятый рубль.

— Мы, по-моему, договаривались на два...

— Разве?.. Я всегда один платил...

— Может, и один... Ладно, — и хозяин со вздохом спрятал рубль в нагрудный карман рубашки.

Возвратился к себе. Вырвал у немого одноухого зайца, у которого гость хотел оторвать последнее ухо, положил честно заработанный рубль в копилку.

Из кухни пришла мать с яичницей. Тихонько поделилась с Володей своими впечатлениями от гостя:

— А он мне нравится... Главное, что тихий...

Немой на это вытащил из кармана индивидуальную вилку и отхватил здоровый кусок яичницы.

Молил меня к нему явиться,

Услышать жаждал, увидать,

Я сжалился, пришел и, глядь,

В испуге вижу духовидца!

Он лежал на матрасе, на полу и при помощи карманного фонарика учил наизусть сцену из «Фауста».

Ну что ж, дерзай, сверхчеловек!

Где чувств твоих и мыслей пламя?

Зачем, взомнив сравняться с нами,

Ты к помощи моей прибег?..

Немой, лежащий на кровати Володи, глубоко и ровно дышал. Мать спала в своей комнате. Он закрыл глаза и, прижимая «Фауста» к сердцу, как это делают школьники, повторил, запоминая:

Ну что ж, дерзай, сверхчеловек...

И тут же все забыл, потому что почувствовал на лице чьи-то руки, к тому же шершавые и холодные. Испугался и вскочил со своего ложа.

Перед ним было странное продолговатое лицо, некрасивое и накрашенное, лицо, большую часть которого занимали глаза, источавшие обильную влагу.

— Что?! — сказал он.

— Конец, — ответило лицо перекошенными губами. — Его проиграли... в карты!

— Кого?

— Да человека! Че-ло-ве-ка!.. — и она беззвучно зарыдала, припав к братской груди. — Поедем, а?.. Ты... Только ты можешь помочь... или я сама... пойду на нож!

— Поедем... — подтвердил он, загипнотизированный ее горем. Встал и, шатаясь, начал напяливать брюки.

— Деньги возьми, — сказала сестра, сморкаясь, — выкупать придется...

Он взял в руки гипсовую кошку с буфета.

* * *

На улице не было ни души. Холодный колкий ветерок дул со стороны города. Одинокие фонари раскачивались над головой, уголовным светом подчеркивая темноту глухой окраины.

Они спрыгнули с последнего трамвая и побежали в глубину покосившихся одноэтажных домов. Вера бежала впереди. Она была на голову выше брата, сутулой и длиннорукой. Он едва поспевал за ней, прижимая к груди злополучную кошку.

Переступив через груду черного шлака, вбежала в подъезд, разрисованный угольной похабщиной. В длинный коридор выходило множество дверей. Вера открыла одну из них...

Густой туман, как в Лондоне, сразу же забил горло и легкие. Окурки на столе подмигивали, как угли в печи. Разбросанные карты и чья-то плешивая голова, храпевшая на них. Еще кто-то спал на полу у окна. А на кушетке лежал совершенно голый молодой человек, задрав остроносое лицо в потолок.

— Это он... — шепнула Вера.

Кинулась к молодому, начала целовать его, тормошить, приводя в чувство. Он наконец застонал и попытался сесть.

— Уводим, — приказала сестра. — Помоги.

Она подперла молодого человека под левую руку, Володя же взял под правую и тихонько, шаг за шагом они вытолкали его в коридор.

Спящий на столе застонал и обхватил голову руками. Мутным взором засек движение у порога комнаты. Захотел подняться.

— Деньги! — шепнула Вера, видя нетерпеливое движение хозяина.

Володя понял. Возвратился и поставил копилку на стол. Хозяин сложил губы буквой «о» и сделал звук, с каким выходит воздух из шины. Володя не стал дожидаться продолжения и выбежал в коридор. Схватив с вешалки то, что первым попалось в руки, Вера кое-как прикрыла бледную наготу пленника. Когда выбрались на улицу, Володя разглядел: это была мантия деда-мороза, истрепанная, но с сохранившимися кое-где блестящими звездами.

— Хозяин, сука, массовик-затейник, — пробормотала Вера на безмолвный вопрос брата.

Молодой человек стал похож на колдуна, но на колдуна-неудачника, сбившегося с гелиоцентрической орбиты и попавшего на какие-то задворки вселенной. К тому же он находился в глубоком трансе и, видимо, смутно понимал, что с ним происходит.

Трамваев не было. Идти до дома пешком, да еще с замороженным дедом-морозом, представлялось проблематичным. Вера выскочила на шоссе и стала ловить попутку.

Ей повезло. Визжа тормозами, рядом с ними остановился милицейский «воронок». Володя подался назад. Самое худшее произошло — их сейчас явно загребут в отделение. Однако Вера была, как никогда, радостной. Брат видел, как она забралась в кабину и расцеловалась с шофером, по виду, азиатом.

— Это Видади, — закричала она брату, — мой лучший друг. Залезай!..

Видади, ухмыляясь, открыл «воронок» и помог Володе загрузить туда молодого человека. Забрался в кабину, и машина тронулась. Вера сидела рядом с ним и без умолку говорила о чем-то.

Ехали долго. Молодой человек сидел на скамейке напротив Володи и кашлял. Между ними чернела большая клетка, накрытая какой-то рваной, промасленной тряпкой.

— Чего везешь-то? — поинтересовалась Вера у шофера.

— Лису везу.

— Лису? — поразился Володя, услышав разговор через сетку, что отделяла его от кабины.

— Сучка она. Собака бешеная, рыжая... Трех человек перекусала.

— Убьете, наверное, — предположила Вера.

— Стрельнем. Было б чем, — сказал Видади, похлопывая по пустой кобуре.

Володя поглядел на клетку. Губы его внезапно пересохли от чувства, что это уже было в его жизни.

Он откинул тряпку... Клетка была пустой.

— Эй, начальник!.. — и Володя, подняв клетку, показал ему. Видади грязно выругался.

«Воронок» занесло на повороте, и шофер с трудом вывернул руль.

Ходики показывали начало третьего.

— Чего это? — спросила сонная мать, приподнимаясь на локте.

— Это... человек, — пробормотала Вера в свое оправдание.

— А-а... — протянула мать и больше ни о чем не спрашивала.

— Клади его на матрас, — сказал Володя.

От сырости и позднего времени его трясло.

— А ты? — обрадовалась Вера.

— А я у Лехи переночую.

Захватив «Фауста», Володя вышел на лестничную площадку. Сосед Леха жил этажом ниже и отличался тем, что мог принять Володю в любое время дня и ночи.

Позвонил... Долго стоял под дверью, переминаясь, чтобы дать время сонному человеку одеться и открыть. Нажал звонок еще раз.. Глухо.

Вышел на улицу. Давясь зевотой, стал тяжело соображать, куда пойти. Выбрал единственное, что оставалось, — железнодорожную платформу.

Когда-то это была большая станция, последняя на пути к городу. Но лет десять назад она потеряла свое значение и превратилась в обычную, дачную, у которой останавливалась не каждая электричка. Скамейки, однако, остались...

В маленьком зале ожидания не было ни души. Володя открыл «Фауста» и прочитал:

Я в буре деяний, в житейских волнах,

В огне, в воде, всегда, везде...

Далее читать он не мог. Лег на скамейку и сразу же заснул.

* * *

Назавтра была назначена репетиция. Их кружку дали бывший красильный цех, наскоро переоборудованный под театральную площадку. Наверху были битые стекла и ветер. Фабрика уже в течение многих лет умирала. Производство сокращалось, не нужное никому, за исключением тех, кто остался работать здесь.

Режиссером и их руководителем была немолодая девушка, закончившая до этого институт культуры. Глаза у нее были затравленными, а веки — опухшими даже тогда, когда она смеялась.

— Володенька, твоя сцена... Фауста прошу, вот так, у камина...

Камином служила старая заводская печь с тяжелой железной дверцей.

Фауст сел на табуретку и сложил руки на груди. Это был рослый молодой парень с добродушным и грубым лицом, похожий на десантника. Трудно было вообразить, что из такого получится толк, во всяком случае, на этом поприще. Опасаясь провала, но не имея выбора, режиссерша нервничала еще больше.

— Давай, Петя, — обреченно сказала она. — Начинай.

Нужно заметить, что роль свою Фауст знал назубок и бойко оттарабанил:

Желанный дух, ты где-то здесь снуешь.

Пахнуло жутью замогильной!

Явись! Явись!

Как сердце ноет!

С какою сплою дыханье захватило!

С первой же фразой режиссерша взяла с табуретки листок бумаги и начала теребить, а потом рвать его на мелкие части.

Все помыслы мои с тобой слились!

Явись! Явись!

Явись! Пусть это жизни стоит!

— Не то, Света, — сказал Володя.

— А что тебе не нравится?

— Не чувствует он моего присутствия. Ты, Петь, зовешь меня, как девчонку. А я ведь не любовница твоя, а дух! Понимаешь? В моей власти — превратить тебя в пепел! Стереть в порошок. И если я пришел на твой зов, Петь, значит, в тебе — сила, заставившая меня повиноваться!

Володя вошел в мистический раж. Под глазами его чернели круги от бессонной ночи. Левая щека дергалась. Он вдруг дико захохотал, изображая всемогущество, и раскинул над Фаустом руки.

— Володенька, ты успокойся, — Света кинулась на эти страшные руки и привела их в исходную позицию.

— Не могу я это играть, — сказал Петя, почесывая затылок. — Пойду я.

— Петенька, милый! Ну потерпи. Премьеру отыграем, и все. Ведь у тебя получается.

Она причитала так, будто просила отложить исполнение смертного приговора.

— Лучше бы братьев Вайнеров поставили, — сказал Петя.

— Материальный ты человек, — вздохнул Володя. — Невозможно с тобою мистику играть.

— Володенька, теперь твой текст... Прошу, — режиссерша умоляюще сцепила свои кулачки.

Володя нахмурился, входя в состояние замогильное, грозное...

— Не смотри на меня, — сказал он Петьке. — Я роль из-за тебя забываю.

Медленно возвел глаза к потолку, к битым закопченным стеклам, которые одним своим видом настраивали на мистический лад. Света, судя по стесненному дыханию, должна была вот-вот расплакаться.

— Кто звал меня? — подсказала она.

— Ну? — спросил Володя, припоминая.

— Ужасный вид! — оттараторил Петька, как выстрелил.

— Заклял меня своим призывом! — вспомнил Володя и торжественно помрачнел, как и подобает духу, — настойчивым, нетерпеливым...

— Ужасный вид, — сказал Петя, щелкнув семечком.

— Уберите его! — закричал Володя. — Я не могу при нем играть!

— Молил меня к нему явиться! — подсказала Света. — Услышать жаждал, увидать...

Володя нахмурился, стараясь вспомнить текст, который он учил прошлой ночью. Но материальный взгляд Фауста не давал выхода мистическому чувству.

— Все, — сказал он. — Баста.

— Ну тогда и я пошел, — заметил Петя. — Следователя могу, рыцаря, а этого...

— Убирайтесь! Все убирайтесь! Мне никто не нужен! Уходите все! А-а!.. — забилась Светлана в истерике.

Петя стушевался и вмиг изменил свое решение. Принес воды, начал поить клацавшую зубами режиссершу. Володя же пронизал Светлану огневым взором и наложил руки над ее головой.

— Чувствуешь тепло? — требовательно спросил он.

Та робко кивнула. Слезы высохли, дыхание стало ровнее... Внезапно он почувствовал на себе чей-то взгляд. На куче битого кирпича сидел тот самый парень, которого они вытащили из пьяной квартиры прошлой ночью...

Подошел к нему и представился:

— Николай...

Репетиция была скомкана и закончилась быстро. Когда расходились, новый знакомый пошел следом.

На улице проглянуло солнце. Так случалось часто в эту осень: весь день дует и моросит, а под вечер вдруг устанавливается неяркая розовая тишина.

— А что с руками? — спросил вдруг Николай, будто они уже были знакомы не первый день.

Он слегка заикался и был моложе Володи лет на десять.

— А с руками вот что...

Внезапно, быстрым жестом Володя заломил свои пальцы назад, почти дотянувшись кончиками до внешней стороны запястья.

— Это — от расстройства центральной нервной системы, — брякнул вдруг Николай, демонстрируя полную бестактность.

— Это — от ума, — сказал Володя.

Они пошли берегом реки. Справа желтело высохшей осокой небольшое болотце, слева виднелся редкий лесок.

Добрались до слияния двух рукавов, один вытекал из-под земли, по-видимому, из труб и был бензиново-черный, другой, зеленоватый и более чистый, тек из Старицы — основного русла, как его здесь называли.

— Это Стикс, — сказал Володя, указывая на подземный источник.

— Тебе сколько лет? — поинтересовался вдруг Николай.

— Я тебе в отцы гожусь...

— А пальцы гнешь... — хмыкнул новый знакомый.

Володя сверкнул на него черным глазом.

— Господи! — трагически распростер он руки. — Почему мне вечно попадаются материалисты?

— Пойдем, — сказал вдруг Николай и увлек его через мосток на другую сторону реки.

Там было кладбище на краю леса.

— Вот здесь, — пробормотал Коля, останавливаясь у серой плиты, — лежит моя мать.

Могила была неухоженной. Выбитые в камне буквы давно уже не подкрашивали. Засохшие цветы стояли в грязной банке.

Володя, выдержав паузу, взял его за рукав и отвел на другую линию.

— А здесь лежит мой отец...

За аккуратной свежевыкрашенной оградой стоял небольшой обелиск.

— Много, наверное, денег потратили...

Володя зыркнул на Николая глазом.

— Прах нужно держать в чистоте... На Страшном суде это зачтется...

— Они никогда не воскреснут, — сказал Николай.

Володя не стал спорить с материалистом. По узкой размокшей дорожке возвратился к реке и направился к небольшому холму.

— Я раньше электриком был на фабрике, — признался он вдруг, — проводка у нас горела, и меня сильно побило... После этого вот книги научился переплетать...

— А зачем в этом кружке играешь?

— Я с детства хотел стать актером.

Николай прыснул.

— Везет мне. У меня отец актер...

— Как фамилия?

— Фролов...

— Тот самый? Народный артист?.. — не поверил Володя.

— Тот самый, — с внезапной ненавистью пробормотал Коля.

После паузы добавил:

— Мы раньше здесь жили, вот там... На другой стороне Старицы.

— Что-то я вас не помню, — пробормотал Володя.

Поднялся на холм. Сел прямо на траву, скрестив ноги по-турецки. Николай огляделся. Прямо перед ними висело розоватое марево пустырей, уходившее в туманное небо. Позади, у горизонта оскалился город. Слева была какая-то свалка. Справа — лесок и кладбище.

— Это — холм Силы, — сказал Володя.

— Что это такое?

Вместо ответа Володя вытянул руки к закату, растопырил пальцы и начал их медленно сжимать, шумно дыша через нос.

— Я подзаряжаюсь, — ответил он на безмолвный вопрос Николая. Сделав свое упражнение несколько раз, встал.

— А ты отведешь меня на спектакль твоего отца?

— На какой?

— На любой. Я ничего не видел.

— Хорошо, — согласился Николай.

В мастерской варился клей. Несколько распотрошенных книг лежало на столе. Еще здесь была огромная зеленая машина для обрезания страниц, которая вечно не работала, и приходилось обрезать вручную, специальным ножом...

Надев нарукавники, Володя начал брошюровать страницы, принюхиваясь к терпкому запаху клея, который очень любил.

В дверь постучали. Вспомнив, что он закрылся на ключ, Володя щелкнул замком. На пороге мастерской стоял его новый постоялец — глухонемой.

Володя очень удивился и протянул руку для приветствия. Глухонемой на это вынул из потертого портфеля толстый сверток и дал его вместо руки.

Володя развернул газету и прочитал заглавие рукописи «Ритуальные действа народов Ближнего Востока». Поднял глаза на немого.

Тот, как никогда умно, смотрел ему прямо в глаза.

— Я понял, — сказал Володя. — Всё сделаю.

Гость издал нечленораздельный звук, вынул из клея кисточку и попытался сунуть в рот. Володя вовремя вырвал ее, оставив в цепких пальцах гостя кусок щетины.

Немой неожиданно рассмеялся и ушел.

Перед известным академическим театром, которым славился это город, была обычная оживленная толкотня. Володя, подходя к ярко светящемуся вестибюлю, ожидал, что у него сейчас начнут спрашивать лишний билетик, и сердце его сладко ёкнет, — мол, вы не попадете, а я вот попаду...

Однако случилось обратное. Прямо перед стеклянными дверями ему предложили два билета в партере, и он уже полез было в карман за деньгами...

— Ты что, сбрендил? — выскочил из вестибюля Николай. — За такую муру деньги платить?

В руках его был пропуск на два лица. С первых же шагов в храме искусства у Володи защемило сердце, и он был вынужден прислониться к белой колонне.

Николай сунул ему бутерброд, купленный в буфете, но Володя только головой мотнул.

— Ты что, в театре никогда не был? — спросил Николай.

Прозвенел первый звонок, и зрители неспешно потекли в зал.

— Программу, — вдруг вымолвил Володя деревянными губами.

— Да ладно тебе, — дернулся его новый друг. — Я тебе и так все фамилии назову.

Тяжелый академический занавес слегка дрожал и шевелился. Свет начал медленно гаснуть, бархат налился багряным, а потом медленно пополз в разные стороны, поднимая пыль со сцены.

Показался стол, за которым сидел чернявый человек в пенсне и что-то писал.

— Яков Свердлов, — сказал Николай, — заслуженный артист Мелентьев.

К нему в кабинет вошел другой, высокого роста и с донкихотской бородкой. Он привел матроса, обвязанного патронами.

В зале раздались аплодисменты. Захлопал и Володя. Щеки его порозовели. Только и спросил:

— Он?

Николай смущенно потупился.

— Вот, Яков Михайлович, — сказал длинный с бородкой, — я привел к вам того, о ком вы говорили.

Человек в пенсне встал и пожал морячку руку. Осведомился:

— Готов ли ваш крейсер к выполнению боевого задания?

— Готов-то он готов, только в братве единства нет, — сказал морячок. — Воду мутит черт поддонный.

— Это кто ж таков?

— Да меньшевик с эсером. А я ведь говорить не обучен. Я же простой комендор...

— Говорить не надо. Руководить будете, — сказал ему человек в пенсне.

— Ну, я пошел, — пробормотал Николай, не выдержав.

Сзади зацыкали. Володя пытался удержать его за руку, но Николай вырвался и зашагал по чужим ногам, чертыхаясь и оправдываясь...

— Лучше вот так, — сказал морячок и прочертил на карте восстания, что висела на стене, жирную стрелку.

Народ после спектакля выходил озабоченный, серьезный. Озабоченный тем, как бы быстрее получить пальто, а серьезный оттого, что на улице пошел дождь.

— Ты куда теперь? — окликнул Володю Николай.

Тот неопределенно махнул рукой.

— Пошли со мной. Неохота возвращаться к отцу одному. Тебе понравилось?

— М-м-м... — пробормотал Володя и пустил лоб складками.

Они пошли к автобусной остановке. Моросило. Вода и грязь летели из-под колес машин.

— Как ты думаешь, — спросил вдруг Володя задумчиво, — я мог бы сыграть Якова Свердлова?

Николай хихикнул и ничего не сказал.

...К ужасу Володи, народный артист Фролов уже был дома, потому что добрался сюда на своей машине. Кроме него, еще приехала какая-то восторженная голландка, которая через фразу спрашивала: «Что это?» Сидел еще задумчивый тип с трубкой, а четвертым был — лысоватый, вертлявый — из массовки на крейсере, что час назад в театре кричал сорванным голосом: «Полундра! Фараоны наших бьют!».

— Где шлялся? — спросил Фролов у сына, но тот, не став отвечать, сказал:

— А вот это мой новый друг Вольдемар. Твой поклонник...

— Михал Михайлович, — представился Фролов, подавая руку.

У Володи от смущения отнялся язык.

— Ты проходи, не стесняйся, — приказал Коля, широким жестом стянул через голову куртку и пошел в ванную смывать с себя грязь.

— Это друг моего сына, — представил гостя Фролов и потрепал по плечу.

— Вы видели пьесу? — спросила голландка.

Володя кивнул.

— Как она есть? Хорошая?

Володя хотел соврать, но Михал Михайлович опередил его:

— Жуткая бодяга, вчерашний день. А режиссура — вообще ни к черту.

— Что это? — не поняла она.

— Слишком компилятивно по языку и слишком убого по замыслу, — сказал человек с трубкой. — Но актерская игра скрашивает суггестивность режиссуры.

— Что это? — спросила голландка.

— Мы возили этот спектакль во Францию, — сказал Михал Михайлович. — Буржуазия в брильянтах и мехах смотрела на наших морячков. Ничего не понимала и оттого хлопала.

— Один анекдот! — воскликнул лысоватый. — Про Мирзояна. Вы везли этого дурака в Рим. И пошел он в платную уборную по своей нужде. Все сделал, а выйти не может. Не соображает, что нужно опять заплатить, чтобы выйти. А самолет уже вылетает на Москву. Мирзояна ждут и волнуются: похитили, убили... Перед самым отлетом прибежал весь, извините за выражение, в дерьме. Оказывается, он как-то там через подвалы выбирался, решетку ломал...

— О! — удивилась голландка интересному рассказу. — Кто есть Мирзоян?

— Это автор того фарса, который вы сегодня смотрели, — объяснил, улыбаясь, Михал Михайлович.

Прибежал пушистый спаниель. Из всех гостей он выбрал Володю, начал тереться и лизать руки. Володя вцепился в него, чтобы хоть чем-то заняться и скрыть смущение.

— Весь маразм идет от нашего главного режиссера, — сказал Фролов голландке. — Только маразматик в наше время будет ставить р-революционных братишек...

— Дело не в братишках, — сказал вдруг Володя, может быть, оттого, что спаниель ушел. Все обратились к нему.

— ...Дело в том, по-моему, что вы играете ложь...

— Так и мы говорим, молодой человек, что пьеса плохая, — заметил тип с трубкой.

— А зачем за нее браться? Во Францию возить? — Володя тряхнул головой. — Вы ведь, по-моему... — он наморщил лоб, припоминая, — и стали лауреатом из-за этой пьесы...

Воцарилась неловкая пауза. Одна лишь иностранка не дослышала, но переспросить на этот раз не решилась.

— У моего Бакунина появился достойный сатрап, — криво смеясь, заметил Михал Михайлович.

Володя поднялся и, чувствуя себя Мирзояном, который выбирался на волю через канализацию, ушел.

Он возвратился домой в начале второго. Подходя к дому, заметил, что окна его квартиры ярко освещены. Это было ему не в диковинку, в его семье ложились поздно, и он вечно недосыпал.

Лифт не работал, и пришлось подниматься по лестнице. Дверь открыла возбужденная мать.

— У нас гости, — сказала она, делясь радостью.

Володя стащил в прихожей ботинки и вошел в комнату. За накрытым столом сидел немой, а рядом с ним была немая, не знакомая до этого никому из них.

Вера пыталась разговаривать с ними на жестах, и это, признаться, у нее получалось. Немой хранил молчаливое достоинство, не ввязываясь в женский разговор, а его подруга, напротив, вся отдалась непринужденной беседе.

— Как это... как это у неё получается? — пробормотал Володя. имея в виду Веру.

— Не знаю, — сказала мать. — А как тебе невеста его, красивая, правда?

Володя кивнул. Невеста косила на левый глаз, и ее хотелось помыть.

— Тогда я к Лешке пойду переночую, — вздохнул Володя.

— Иди, — согласилась мать.

Он и ушел. Спустился к Лехе, позвонил. На этот раз сосед оказался дома.

— A-а, Вольдемар, — радостно сказал он. — Опять ночевать негде?

Володя, не ответив, вошел в квартиру.

Здесь был, как обычно, страшный бардак. Оборванные обои свисали клочьями. Невыключенный телевизор светился белым экраном. Непривинченные к стенам полки лежали на полу вместе с отверткой и дрелью.

— Пивца хочешь? — спросил Леха.

Был он в кальсонах и голым по пояс. Судя по налившейся голубизне глаз, не совсем трезвым. В белобрысых волосах запутались хлебные крошки.

— Хочу, — сказал Володя.

Леха щелкнул пальцами и вынул из холодильника, в котором больше не было ничего, две бутылки. Открыл их об стол так, что пробки полетели в Володю. Плеснул жидкость в кружки и чокнулся.

— Прихотливый ты человек, Володька, — сказал, хрустнув сухарем. — Недалекий, но пронзительный. Если у тебя какие трудности, скажи, — так и так, мол, Леша, трудности у меня. Помоги. И Леша сделает. Всё сделает. Жижей кровавой харкать буду, — он бережно обнял Володю за плечи, как обнимают невесту перед свадьбой. — У меня в буфете спрятано два хромированных лезвия. И оба — для тебя. Ты понял, понял Лешу?

— Понял, — ответил Володя. — Я спать хочу.

— Не извилистый ты, а честный, — пробормотал Леша. — Одного я только не пойму, отчего у тебя баб нет? Не знаешь, как их взять? Так я научу. А ты запишешь. И назовешь «Рассказ бывшего мясника Леши». Лады? Как сказал поэт Пушкин: «К чему стадам дары свободы? Их должно резать или стричь».

Володя кивнул, чувствуя, что в ближайший час не заснуть.

Рассказ бывшего мясника Леши, подкрепленный одним примером

— Заведи ты себе сберкнижку, — начал Леша, внимательно рассматривая свои ногти.

— Невозможно, — возразил Володя, — денег нет.

— Пятерка есть?

— Нету.

— Ну тогда я тебе займу. Сберкнижку дадут тебе на руки. Приходи домой и припиши к этой школьной цифре нуля так... — он запнулся, прикидывая, — нуля четыре.

— Ты с ума сошел? Меня же возьмут за приписки!

— Так ты же эту книжку в сберкассу не предъявишь. А когда захочешь забрать свою трудовую пятерку, скажешь, что книжку потерял...

Володя заморгал от сна и напряжения. В таких хитрых вещах его разум был не очень силен.

— Ты слушай Лешу. Он худому не научит, — продолжал сосед, ровняя свои ногти финкой. — Знакомишься с бабой и ведешь ее домой.

— Невозможно, — опять возразил Володя, — у меня дома — глухонемые.

— Я уступлю тебе для этого свою квартиру. Приходите, располагаетесь... И вдруг ты говоришь: «Что-то, радость моя, у меня спина зачесалась. Не пойти ли помыться?» И уходишь в ванную. А на столе, как бы ненароком, оставляешь свой паспорт и сберкнижку, на счету которой сколько?

— Сколько? — тупо спросил Володя.

— Пятьдесят тысяч, — щелкнул пальцами Леша.

Володя нахмурился оттого, что, против своей воли, начал постигать дьявольский план бывшего мясника.

— Скажи мне, где такая женщина, которая не заглянет в чужую сберкнижку ввиду отсутствия ее хозяина? Как писал поэт Пушкин: «Слыхали ль вы?» Нет, не слыхали. А когда ты возвратишься из ванной, то можешь делать с ней, что хочешь. Вот была у меня одна, гордая... — голубой взгляд Леши затуманился. — Я для нее десять нулей приписал. Она аж остекленела. «Это, — говорит, — все твое?» «Не мое, — говорю, — а твое. Мне нужно, чтобы ты меня отвозила на работу и привозила. Для этого куплю тебе тачку. Работать не будешь. Зато дом постерегешь. Усекаешь?»

— Ну и... — пробормотал Володя, чтобы разрядить паузу.

— Ну и сказал я ей через час: «Нет, Дуся. Не сходимся мы характерами. Мне другая нужна, честная...»

Леша закрыл финку, давая понять, что разговор окончен.

— Ладно, — прошептал Володя, вставая и снимая с себя пиджак. Открыл платяной шкаф. Оттуда с грохотом вывалился человеческий скелет и лег к ногам всеми своими костьми.

— Это... ч-что? — заикаясь от ужаса, спросил Вольдемар.

— Это Дуся, — задумчиво сказал Леша.

В дверь позвонили.

— А это менты пришли, — сообщил бывший мясник и вынул из письменного стола черный пистолет.

Пошел открывать... Трясясь от ужаса, что он может не успеть, Володя стал заталкивать скелет в шкаф. И только сейчас увидел на нем железную бирку с инвентарным номером.

— Это тебя, — сообщил Леша, появившись в дверях. Володя погрозил ему кулаком и вышел в прихожую.

На пороге стоял Николай. Сообщил, улыбаясь:

— Мне твоя мать сказала, что ты пошел сюда ночевать.

Володя заскрежетал зубами, потому что ходики в прихожей показывали половину третьего.

— Я презираю своего отца, — сказал Николай. — Он душу мне вытряс. Если бы не он, из меня бы еще мог получиться какой-то толк...

— Да ты проходи, не стесняйся, — предложил Леша, с любопытством его рассматривая.

— Он всегда лжет, — продолжал Николай. — Он сеет вокруг себя одни интриги и клевету, он...

Неизвестно, что бы еще они узнали в этот поздний час о народном артисте РСФСР. Неизвестно, потому что Володя вдруг всплеснул руками и страшно закричал, кривя рот:

— Оставьте! Оставьте меня в покое!!!..

* * *

Выглянуло солнце. Оно всегда выглядывает, чтобы дошибить меня. Целое лето не показывается, и только тогда, когда всё уже кончено и предрешено, вылезает, напомнит о себе часок и закатится до будущего года. Я думаю, что жить не стоит хотя бы потому, что солнце в наших широтах бывает все реже.

Наступила суббота. Я проснулся поздно, около десяти. Матери и Веры не было дома. Немой лежал с открытыми глазами, неподвижно уставившись в потолок. Натянув штаны, я вытащил из портфеля книгу, что дал мне этот странный тип. Я сделал обложку синей. А на ней еще выдавил золотое тиснение: «Ритуальные действа».

Перелистал... Я любил свою работу, особенно когда ладно получалось. Выглянул в окно. Во дворе детишки играли в песок. Не дам я ему эту книгу сейчас, подумалось вдруг. Хоть сам немного посмотрю. Взял кусок черного хлеба с кухни и полез на крышу. Я всегда вылезал на нее, когда светило солнце и находилось свободных полчаса. У меня были ключи от чердака.

Зазвенело битое стекло под ногами, опять, наверное, пили. Может, новый замок повесить?.. Крыша была плоской, как у большинства многоэтажек. С нее я видел на многие километры вперед.

Красная молчаливая фабрика. Река, подползающая к лесу. Желтая сухая трава... Постелив газету, я опустился прямо на нее и раскрыл книгу на середине. Пахнул запах свежего клея. Ксерокопия чернела своими жирными ятями. Бумага была свежей, еще не измятой. Я открыл на параграфе одиннадцатом: «Как погубить здорового человека...»

— «Для этого брали куклу, — прочел я, — и воображали ее человеком, которого требуется извести...».

Заскрипела дверь, ведущая на крышу. Я вздрогнул и оторвался от интересной книги... Это был немой.

И я разозлился. Ужас моей жизни заключался еще и в том, что у меня не находилось времени, чтобы побыть одному. Ни минуты. Ни секунды на собственную душу.

Чувствуя, что прогнать его будет трудно, я напустил на себя чопорность. Книгу прятать не стал, мало ли, что я читаю. Отсел в сторонку и повернулся к нему спиной.

Он подошел к загородке, заглянул вниз. Потом нагло приблизился ко мне и вдруг отчеркнул своим крючковатым пальцем как раз тот параграф, который я читал... Про загубление человеческих душ.

Отчеркнул и хитро так на меня посмотрел, всепроникающе хитро. И вдруг я понял, что передо мною отнюдь не дебил. И мне стало страшно. Это всегда случается, когда хорошо знакомые вещи вдруг поворачиваются к тебе своей неизведанной стороной.

Он вдруг выбросил длинные руки вперед... В лицо мое пахнуло теплом сухого испепеляющего полдня. Я вскочил на ноги, прижимая книгу к себе. Вскочил, пронзенный чувством того, что я понимаю каждый его жест, как не понимал до этого любое слово, произнесенное на родном языке.

Немой положил мне руки на плечи. Из глаз моих брызнули слезы. Я всё, я всё понял... Он был огромен, и мне показалось, что с каждой минутой он становится всё больше. Он придвинул ко мне свое лицо... Только сейчас я заметил, какие глубокие морщины его пересекают. Они были похожи на высохшие русла рек, на старые разрушенные каналы в пустыне...

Пододвинув свое испепеленное лицо вплотную, он вдруг крепко поцеловал меня в губы.

Ноги мои подкосились. Я упал и заплакал. Он неподвижно смотрел на меня, как с вершины горы. Грудь моя разрывалась от необыкновенной печали, которую он поселил в моем сердце.

— Но почему? — закричал я. — Почему я должен тебе верить?!..

Закричал, но сам не услышал собственного голоса...

Мне показалось, что он усмехнулся. В одну секунду с лицом его произошла странная метаморфоза. Глаза стали пустыми и изменили цвет. Длинный подбородок уменьшился и пополз к глазам. На лоб спустилась белесая непослушная прядь... Передо мною стоял мой собственный отец, умерший десять лет назад.

...Не знаю, что со мной произошло. Как будто бес обуял. Видимо, разум, чтобы спастись от безумия, потребовал от тела какого-то действия.

С хриплым криком я ударил его прямо в грудь. Он отлетел к загородке и, нелепо взмахнув руками, упал вниз. На секунду передо мною возникли подошвы его грязных тапочек...

...Я стоял на коленях, обхватив голову руками. Рот мой был открыт, но ни один звук не мог исторгнуться наружу. Одно чувство завладело мной: я убил человека! Все остальное — неважно.

Прижимая к груди проклятую книгу, я бросился по лестнице вниз, поминутно оступаясь и рискуя свернуть шею. Выскочил на улицу, ожидая увидеть толпу людей...

Солнце светило в зените. Двое мальчишек сделали из песка город. Трупа не было, да и толпы тоже. Он не приземлился...

Чувствуя в груди непереносимую боль, я пошел домой.

— Достали! — сказала мать, закрывая за собою дверь, и сунула ему под нос брошюру «Язык немых. Самоучитель».

Володя, не сказав ни слова, пошел в свою комнату.

— Чего это он? — спросила мать Веру.

Та лишь плечами пожала. Мать включила телевизор. Забралась на стул с ногами и раскрыла купленный самоучитель.

— Так... — пробормотала она и сложила руки определенным образом, как то советовала картинка.

Вера присела рядом. По телевизору, между тем, показывали интервью с народным артистом РСФСР Михаилом Михайловичем Фроловым.

— Мне кажется, что сегодняшняя молодежь, — говорил он, обворожительно улыбаясь, — как никогда нуждается в революционной теме, в романтической патетике первых лет революции.

— Можно ли назвать эту тему главной в вашем творчестве? — пискнула журналистка, истекая счастьем.

— Она и есть главная, — сказал Михал Михайлович. — Только не надо пересматривать историю. Сейчас в моде — вводить в нее новых действующих лиц, обелять наших идейных противников, затушевывать классовые противоречия...

— Можно и так, — заметила Вера, растопыривая пальцы.

Мать на это ответила тем, что описала руками невидимый полукруг.

На пороге комнаты стоял Володя и внимательно слушал то. что неслось из телевизора.

— Что дала вам роль Федора в пьесе Мирзояна «Крейсер»? — продолжала журналистка свое черное дело.

— Надо заметить, — ответил Фролов, — что эта пьеса — одна из самых любимых моих пьес в репертуаре нашего театра. Некоторые говорят, что она устарела и не отвечает духу сегодняшней перестройки театрального дела. Чего в этих словах больше: снобистского невежества или сознательного расчета зачеркнуть наше славное прошлое?..

Володя щелкнул кнопкой, и телевизор погас. Пошел в угол, где лежали резиновые уроды, и начал копаться там, выбирая...

Мать и сестра переглянулись. Поведение Володи становилось странным. Вера воздела свои ладони вверх, а мать осадила ее тем, что, сцепив их, вывернула наизнанку.

Из всех игрушек он выбрал какого-то синего младенца и ушел к себе, плотно затворив дверь. Мать тут же снова включила телевизор, однако звук сделала потише.

...Володя лежал в постели, положив руки под затылок. Сестра, скинув тапочки, полезла к нему и, внимательно рассмотрев, сказала:

— Где это ты обжегся?

Володя равнодушно скользнул по ней глазами. Она же вытащила из тумбочки вату, смочила ее в какой-то парфюмерной жидкости и начала вытирать ему губы, причитая:

— Господи... Ты что, чайник поцеловал?

С губ слезала белая пленка, обнажая нежную розовую мякоть. Выступила кровь.

— Если это сделала женщина, — сказала Вера, — то я ее прирежу.

Выбросила вату в пепельницу Склонила ему голову на грудь.

— А Коля опять запил, Коленька... Лапочка...

Сладко всхлипнула. Он вдруг взял ее за плечи и так крепко, что она вскрикнула. Поставил ее лицо против своего и долгим немигающим взглядом пронизал ее насквозь.

— Ты что? — пыталась улыбнуться Вера, но с каждой секундой ей становилось все страшнее.

— Скажи, — пробормотал он вдруг, — откуда я появился в вашей семье?...

Она ничего не поняла. Не поняла до такой степени, что от страха даже потеряла способность к речи.

А Володя с силой поднял ее над кушеткой. Опустил на пол. Открыв дверь, вытолкал сестру к матери.

* * *

Он шел по улице, никого не видя и не замечая. Ветер гнал осеннюю листву. Неровные кирпичи бывшей рабочей слободы ощерились на него своими клыками. Это был тот самый одноэтажный район, из которого неделю назад они вытаскивали Николая.

Днем здесь выглядело всё не так. С трудом найдя дом, возле подъезда которого лежала куча черного шлака, Володя поднялся по лестнице и позвонил в обшарпанную дверь.

Открыла какая-то старуха, круглая, как пингвин.

— Чего пришел? — сказала ему, как старому знакомому.

И замахнулась раскаленным утюгом. Володя стоял неподвижно, глядя ей прямо в глаза. Старуха опустила утюг и попятилась.

— A-а, старый знакомый, — протянул плешивый, появляясь в прихожей. — Ты куда дед-морозовский халат дел? Мне же отчитываться перед завкомом!

Этот был тот самый хозяин квартиры, который в ту ночь спал прямо на столе.

Володя спокойно и безмолвно смерил его взглядом. Старуха вдруг исчезла. Предметы потеряли свои черты и подернулись пеленой. Четкой осталась только фигура хозяина.

И эта самая фигура вдруг начала вытворять какие-то странные вещи. Володя понял, что это происходит тут же, но только не сейчас, а в будущем. В каком именно, далеком или близком, он не мог просчитать.

Хозяин квартиры внезапно разделся до трусов. Всхлипывая и косясь по сторонам, он побежал на кухню и, закрыв плотно форточку, вывернул до конца газовые горелки. Прикрыл кухонную дверь и лег на пол, ничком, затыкая уши, чтобы никого не слышать.

Володя прошел в комнату. Будущее окончилось, как вспышка. Хозяин квартиры, прежний, одетый, смотрел на него, пытаясь разобраться в себе самом, отчего он вдруг испугался этого странного гостя.

В комнате находилось двое мужчин и одна женщина, лениво щиплющая виноград, который лежал на столе.

Володя нашел ванную и зажег свет. Николай лежал в ванне одетый и спал. Правда, воды в ней не было. Володя крепко взял его за грудки и тряхнул. Тот сразу же пробудился, испуганно захлопав глазами.

— Ты веришь в Страшный суд? — спросил Володя.

Николай снял с губы волос. Пробормотал, сплюнув:

— Я верю в народный суд... — и, подумав, добавил: — А кто судить-то будет?

— Я, — сказал гость.

Николай, окончательно протрезвев, тревожно взглянул на своего нового друга.

— Ты что... пьяный?

Ничего не ответив, Володя развернул маленький газетный сверток, который лежал у него на коленях. В нем оказалась резиновая кукла, изображающая голого малыша. Спросил:

— Что это?

— Атомный телескоп, — наобум предположил Николай.

— Это — вольт, — сказал Володя, аккуратно заворачивая игрушку, — при помощи которого я буду судить людей.

Завернул. Посмотрел на Николая. Тот молчал, не находя слов. Тогда Володя протянул ему руку и с силой вытащил его из ванны...

Не дожидаясь, пока Николай подымется с пола, пошел прочь. В прихожей бабка, похожая на пингвина, почему-то поклонилась ему.

* * *

В пустом заводском цехе завыл ветер, начавший дуть со вчерашнего вечера. Битые стекла наверху дрожали и перезванивались. Пустая печь отвечала им низкими тревожными вздохами.

Режиссерша Света нервничала.

— Может, разойдемся? — предложил довольный Фауст, закрывая газету. — Все-таки на работу завтра. Выспаться надо...

— Будешь репетировать один! — воскликнула она звонко.

— Не буду я репетировать в этой темноте, — отрезал Фауст.

Действительно, тусклая лампочка, висевшая под самым потолком, освещала лишь саму себя.

Режиссерша всхлипнула. Достала из спортивной сумки две свечи, похожие на церковные, запалила... От их дрожащего пламени стало совсем жутко.

— Давай, — скомандовала она.

— Не буду, — отрезал Фауст.

— Я тебя заставлю играть! — завопила Светлана.

Из глаз ее брызнули слезы. Она затопала каблучками и начала ломать руки. Ее истерические действия оказали на Фауста странный эффект.

Воровато оглянувшись, он привлек ее к себе и крепко поцеловал в губы. Оторвался, держа ослабевшую Свету за талию, иначе бы она грохнулась на пол.

Прямо на них смотрел Володя. Лицо его было черным. Длинные тени ложились на щеки и лоб.

— Вот и дух пришел, — пробормотал Фауст.

— Давайте, давайте, давайте... — запричитала Света, пытаясь скрыть собственное замешательство.

Фауст вздохнул. Тоскливо посмотрел на битые стекла. Прислушиваясь к завывающему ветру, вошел наконец в настроение и начал:

Клубятся облака,

Луна зашла,

Потух огонь светильни...

А с потолка,

Бросая в дрожь,

Пахнуло жутью замогильной!

Свету начало трясти. Посчитав причиной этого силу искусства, она закивала:

— Хорошо, достоверно... А теперь дух, пожалуйста...

Володя стоял между двумя свечками и молчал. Фауст хотел подсказать ему текст, но почему-то в этот раз не рискнул.

Пауза затягивалась...

— Вы считали меня дурачком, — сказал наконец Дух, — кого на ярмарке показывать. Не понимая, что мечом я должен буду вас наказывать... Вы загубили свою жизнь. И теперь мне придется ее взять, — добавил он, переходя на другой размер.

— Это что такое? — не поняла Света. — У нас же Пастернака перевод, а ты мне читаешь Холодковского...

— Духи так не говорят, — заметил Фауст.

Володя усмехнулся.

— Хватит! — заорала Света. — Убирайтесь все! Оставьте меня в покое, вон!..

С ней начиналась обычная истерика. Володя, наблюдая за ней, поглаживал сверток, в который была завернута кукла.

В его глазах пространство цеха вдруг резко изменилось. Появилась смутная мебель и кушетка... На ней лежал какой-то мужчина.

Судя по всему, он находился без сознания, потому что Света делала ему искусственное дыхание, массировала сердце... Отчаяние ее нарастало с каждой секундой...

Володя сжал губы. Видение исчезло так же внезапно, как и пришло. Остался все тот же цех и недовольная всем миром Светлана.

Засунув сверток под мышку, Володя ушел.

Назавтра он вышел на работу. Отпер дверь мастерской, повесил ключи на гвоздь. Всё было, как и прежде. Засохший клей в банке, огромная машина для обрезания страниц, рукописи, лежащие аккуратными столбцами.

Володя сел за стол и, подперев подбородок рукой, задумался. Потом взял листок бумаги и написал несколько фамилий...

Сначала зачеркнул первую, вторую... Потом перечеркнул все, выбросил листок в корзину. Включил плитку и поставил разогревать клей. Дверь приоткрылась...

— Можно к тебе? — это был Николай с небольшим рюкзаком. Опустил его на пол и сел напротив Володи.

— А я из дома ушел. Буду теперь жить у тебя.

— Зачем?

— Потому что хочу помочь... С тобою что-то не то...

— Ты себе помоги, — усмехнулся Володя.

Выключил плитку. Коротко бросил:

— Пошли, — и вышел в коридор.

Николай, надев рюкзак, двинулся следом...

* * *

Володя шел вдоль реки, направляясь к холму Силы. Быстро поднялся наверх и сел по-турецки.

— Присядь, — сказал он, закрыл глаза, подставив лицо бледным лучам солнца. — Ты знаешь, кто такой Ангел Истребления?

— Нет, — ответил Коля, не собираясь врать.

— Это тот, кто силой, данной ему свыше, уничтожает зло.

— Как это зло?.. Людей, что ли?

— Людей, — глухо сказал Володя.

Коля бросил на него тревожный взгляд. Река медленно текла к красноватой фабрике. Двое мальчишек сидели с удочками, а их товарищ ездил на велосипеде вокруг и что-то кричал.

— Этот Ангел — человек? — осторожно спросил Николай.

— Да...

— Тогда кто ему дал силу ангела и почему? — Коля заговорил почти шепотом, против своей воли втягиваясь в этот странный разговор.

— Я не знаю, кто... Не все ли тебе равно?

— Пришельцы... — съязвил Николай, но тут же прикусил язык, потому что Володя метнул в него огненный взгляд.

Сорвав сухую травинку, Коля зажал ее в губах. Сказал как можно более серьезно:

— Я не понимаю тогда, почему бы им самим не искоренить зло? Зачем отдавать силу человеку?

— Потому что они ничего не понимают в земных делах. Им надо, чтобы судьей был человек, — закрыв глаза, Володя вывернул свои ладони прямо к солнцу.

— Это очень опасно, — пробормотал Николай. — Если эту силу получит подлец, то мир захлебнется в крови... Ангелом Истребления должен стать только очень добрый человек...

— Этот Ангел — я...

Коля ожидал такого ответа. Выплюнул травинку... Последний шмель вился над холмом и сладко, по-июльскому жужжал.

— Видишь мои губы? — и Володя вдруг наклонился к нему. Они были покрыты коричнево-белой коркой, словно обожжены.

— Он поцеловал меня, передав силу... Сила вообще передается через поцелуй.

Николай провел пальцами по его губам...

— А если ты поцелуешь другого человека?

— Ничего не случится, — сказал Володя. — Сила останется при мне. Только если я захочу избавиться от нее, я должен буду поцеловать землю.

— Мать сырую землю? — не сдержался Николай.

Володя кивнул.

Шмель опустился на цветок клевера и залез в него всеми своими лапами.

— Как же ты будешь судить людей... Ты что, так разбираешься в них?

— Нет, — признался Ангел. — Но я получил дар предвидения... Предвидения того, что может случиться с этим человеком в будущем...

— И что же? Что случится со мной? — Николай от любопытства даже взял его за руку.

Ангел смерил его взглядом. Потом, уставившись в землю, выдавил:

— Не знаю. Не могу...

— Почему?

— Чтобы я увидел будущее человека, мне надо на него рассердиться...

Коля засвистел, отгоняя от себя тревожные мысли. Открыл рюкзак и начал перебирать вещи.

— А кофе-то я забыл...

— Веришь ли, только сейчас моя жизнь наполнилась каким-то смыслом, — сказал Володя обычным человеческим голосом. — Раньше я плакал по ночам от книжек, которые я не прочитал, от стихов, которые я не написал, от слов, которые никогда не скажу... Понимаешь?

— Понимаю, — сухо согласился Коля. — Можно ли мне называть тебя Ангелом Тотального Истребления?

— Ты, кажется, не веришь мне? — удивился Володя.

— Как выглядело существо, которое передало тебе силу?

— А вот это не важно, — уперся Ангел.

Шмель улетел. Один из мальчишек, ловивших рыбу, закатал штаны и полез в воду, чтобы оторвать зацепившийся о корягу крючок.

— Еще он мне сказал одну странную вещь... Будто мой отец — не родной. А я совсем от другого... Может такое быть, как ты думаешь?

— Ты же у нас Ангел, — сказал Коля, — тебе виднее...

Потом добавил после паузы:

— Ты уже уничтожал кого-нибудь?

— Нет.

— Тогда откуда тебе известно, что ты действительно получил силу?

Ангел не ответил.

Леша открыл им, как всегда, голый по пояс. Жуя и чавкая, кивнул и пропустил вперед.

— Он теперь будет у тебя жить, — сказал Володя про своего спутника.

— А долго? — спросил Леша.

— Не знаю, — вздохнул Николай. — Только я не смогу платить за постой...

— Тю... Так Леша и не требует. Леша этого барахла навидался во... — и мясник провел рукой по шее. — Леша тридцать тысяч имел зараз. А всё благодаря чему? Благодаря разрубам. — И он начал загибать вечно грязные пальцы:

— Какие есть разрубы? Тамбовский, ярославский, киевский, московский, ленинградский... Какой самый честный? Ленинградский. Он называется — себе и людям. А какой самый жлобский?

— Московский, наверное, — предположил Николай, с тревогой посматривая на Ангела.

У мясника работал телевизор. И Ангел так и впился в экран.

— Сейчас не мясник пошел, а молотобоец, — продолжал Леша, все более возбуждаясь. — Что такое квалификация? Это когда ты всё сам. Корову уложишь, шкуру сдерешь, а тушу обработаешь. Я ведь и корову завалю, и лошадь, и быка...

По телевизору показывали разгром какой-то демонстрации.

Черные люди под напором воды из шлангов бежали в разные стороны.

— И правильно, — сказал мясник, комментируя эти кадры. — А то моду взяли — свободу им подавай...

— Может быть, этот? — спросил вдруг Николай, посылая Ангелу особый взгляд.

Ангел вгляделся в мясника. Лицо у Леши вдруг осунулось, как воздушный шар, из которого вышел весь воздух. Появилась седая щетина. Он сидел в кресле-каталке в длинном больничном коридоре и звал кого-то, открывая беззубый рот.

Володя отрицательно покачал головой. Видение исчезло.

— ...Берешь курицу за рубль семьдесят, — твердил Леша, — сводишь ацетончиком клеймо, а потом продаешь за два шестьдесят...

— Покажи ему угол, — прервал его Володя.

В смежной комнате был страшный беспорядок. На полу валялись окурки и рваные журналы. Целый полк дохлых мух лежал на подоконнике.

— Живи сколько влезет, — пробормотал Леша. — Разрешаю.

Он хлопнул гостя по спине и ушел. Николай сел на кровать, открыл рюкзак и начал доставать оттуда свой нехитрый скарб.

— А ты ведь не из-за меня ушел из дома, — сказал вдруг Ангел. Николай вытащил из рюкзака фотоальбом. Признался:

— Из-за отца. Не могу жить с ним под одной крышей.

— Что это?..

— Фотографии. В память о матери... Я всегда беру их, когда ухожу из дома.

Володя взял альбом в руки.

Здесь была снята светская жизнь, о которой обычный человек мог только догадываться. Михал Михайлович здоровается за руку с бывшим Председателем Верховного Совета. Михал Михайлович стоит на фоне Акрополя. Михал Михайлович обнимает Жана Габена...

— Вот это моя мать, — показал Николай на миловидную женщину небольшого роста, которая держала народного артиста под руку.

Ангел внимательно вгляделся в фотографию.

— Она умерла не своей смертью, — сказал он вдруг.

— Попала под машину, — подтвердил Коля.

Похоже, он начинал верить в таинственные способности своего друга.

— Я возьму этот альбом к себе, — сказал Ангел.

Дома он застал заплаканную немую. С ней интенсивно переговаривалась мать. Похоже, что она успокаивала ее.

Сестра лежала на разобранной кровати, повернувшись лицом к стене. По телевизору оканчивалась программа «Время».

— Еще десять активистов, представителей движения чернокожего большинства, были брошены за решетку по прямому указанию президента Мабуту. Сегодня же архиепископ Танзании обвинил Мабуту в кровосмешении и каннибализме...

Мать и немая махали руками. Володя наклонился над сестрой. Чувствуя ее глубокую прострацию, сообщил:

— Он — у Леши...

Сестра вскочила...

— Откуда?.. — и глаза ее наполнились счастьем.

— Я привел.

И брат удалился в свою комнату, тихонько затворив дверь. Вера начала быстро одеваться, мечась по комнате в поисках вещей.

У себя Володя зажег настольную лампу, лег на диван и открыл фотоальбом... Перед ним предстала сказочная жизнь, полная красоты и успехов...

Он грустно усмехнулся. Что значит теперь для него вся эта мишура, для него, подвигнутого на великое дело?

Дверь открылась, и вошла мать.

— Ты не знаешь, Вовк, как объявить всесоюзный розыск?

— Зачем?

— Да Вильям Артурович пропал, немой наш. Видишь, как невеста переживает?

— Она не беременна от него? — вдруг заинтересовался сын.

— С чего это ты взял?

— Так... Просто... этот немой никогда не вернется...

Мать очень удивилась таким словам. Он же вдруг крепко схватил ее за руку.

— Я давно собирался спросить, мама... Кто мой отец?

У нее отвисла челюсть. Только сейчас он как следует разглядел ее, потому что раньше для этого не хватало ни места, ни времени.

Маленькая, сухая... с выцветшими голубыми глазами, завитая и нелепо накрашенная...

Она взяла с серванта фотографию, сунула в лицо сыну.

— Этого я знаю, — сказал Володя. — Я имею в виду настоящего...

Мать ударила его наотмашь по щеке и выбежала из комнаты.

* * *

В старом цехе, где они репетировали, повесили занавес и вынесли стулья. На них расположилась комиссия, которая должна была принимать спектакль. Были двое от фабкома и парткома, да начальник ВОХРа в военной фуражке, читавший «Социалистическую индустрию». Возглавляла комиссию тугая, как тесто, женщина с шестимесячной завивкой на голове.

— Кто это? — спросил боязливо Фауст, одной рукой приоткрыв занавес, а другой обнимая Свету за талию.

— Это из управления культуры...

Светлана была как из стекла. То есть бледна и прозрачна. Мелкие озера в глазах рябили барашками.

— Не подведите, мальчики!.. Володенька, ты не забыл свою роль?

Тот мрачно взглянул на нее, теребя в руках плащ из черного бархата. Он никак не мог найти прорезь, сквозь которую можно было просунуть голову.

— Кого ждем? Не все еще собрались? — нервно спрашивал Мефистофель.

— Не зуди, Тимофеич. И так тошно...

Действительно, Мефистофеля играл инвалид Тимофеич, который был выбран на эту роль из-за хорошей памяти и из-за своего одноглазия. Левую щеку его пересекала черная повязка, придававшая ему романтически-пиратский вид.

Володя наконец-то нашел прорезь. Но оказалось, что плащ едва достает ему до колен.

— Гнусно, — пробормотал он, осматривая ноги. — Может, штаны снять?

Фауст, подсматривающий за зрителями, вдруг удивленно свистнул.

— Неужели тот самый? — спросил он Свету с крайним изумлением.

Та лишь руками всплеснула, показывая, что ей уже все безразлично, как безразличен комар приговоренному к смерти.

Володя поглядел в щелку.

По цеху шел Михал Михайлович Фролов. Легкая дубленка, распахнутая на груди, подчеркивала его демократическое превосходство над всеми остальными. Улыбаясь, протянул руку кудрявой. Все повскакивали со своих мест, будто шаровая молния влетела... Фролов снисходительно махнул кепкой, пригладил левой рукой редкие волосы и сел на первый ряд, положив ногу на ногу.

— Зачем он здесь? Славы тебе захотелось, да? — накинулся Ангел на Свету.

Та выставила вперед руки и, как слепая, вышла на сцену. Начальник ВОХРа сложил газету. Кудрявая сделала в блокноте первую пометку.

Светлана начала беззвучно открывать и закрывать рот.

— Вы не волнуйтесь, — сказал ей Михал Михайлович. — Говорите погромче...

Все сладко заулыбались и закивали головами, полностью согласные с мнением народного артиста.

— Это все еще сыро... И нет драматургического единства,  — пролепетала Светлана, — оттого что здесь — только отдельные сцены.

— А у Гете вообще нет драматургического единства, — заметил Фролов.

Завитая радостно кивнула и сделала в блокноте вторую пометку. Света хотела сказать еще что-то, но не смогла. Обреченно вздохнув, отвела занавес.

На сцене сидел Фауст, накрытый пледом. Одна рука вылезала наружу, и стала видна татуировка, изображающая серп и молот с надписью: «Петя 1976».

Я богословьем овладел,

Над философией корпел,

Юриспруденцию долбил

И медицину изучил...

Пока он проговаривал свой длинный монолог, Володя исподтишка посматривал на Фролова. Поначалу лицо артиста было веселым, но вскоре стало рассеянным и сонным.

Поэтому Ангел решил оглушить его совпадением личного опыта и образа, написанного Гете.

Я — океан

И зыбь развитья,

И ткацкий стан

С волшебной нитью,

Где, времени кинув сквозную канву,

Живую одежду я тку божеству.

Володя играл Духа вдохновенно и торжественно, во всяком случае, ему так показалось. Роль была небольшой, и, отговорив текст, он ушел за кулисы с сознаньем выполненного долга.

Только успел снять бархатный плащ, как перед ним оказался Михал Михайлович собственной персоной. Сердце у Ангела ёкнуло. Он понял, что народный артист потрясен его игрой.

— Куда вы дели моего сына? — спросил Михал Михайлович, жуя резинку.

Такого оборота Володя не ожидал.

— Вот что, голубчик. Если вы не оставите Николая в покое, я буду вынужден обратиться в милицию...

— А я-то... я-то здесь при чем? — наконец смог выговорить Ангел.

— Не лгите. В последнее время он только и говорил про вас. Какой вы добрый и странный... В общем, если Коли не будет завтра дома, то пеняйте на себя... Кстати, не надо так выть, даже тогда, когда вы играете Духа... Тем самым вы только подчеркиваете свой дилетантизм. Простота и естественность — вот главные качества актера... Всего хорошего.

Быстрыми шагами Фролов направился в зал. Подошел к завитой, что-то прошептал и подал руку. Вышел из цеха...

Ангел терзал свой манжет, застегивая и расстегивая его... Спектакль кончился фразой Мефистофеля:

Поздравить с жизнию тебя могу,

Которая тебе еще в новинку.

Светлана задвинула занавес, не дожидаясь аплодисментов. Тем более что в комиссии царствовало тягостное молчание.

— Пошли... — прошептала Света, приглашая актеров спуститься в зал.

Они и вышли туда, не переодеваясь. Фауст в тюбетейке, Тимофеич — с пером, а Володя — в штатском.

— Хорошо все-таки писали греки, — сказал начальник ВОХРа, закуривая «Беломор».

Представители фабкома и парткома весело переглянулись.

— Хорошо, — согласилась завитая. — Тема угадана верно... — она посмотрела в свой блокнот и лицо ее прояснилось. — Только вот что я хочу сказать... По поводу недраматургичности Гете... Тут я полностью согласна с Михал Михайловичем Фроловым... Нельзя ли было выбрать что-нибудь другое. Например, Дворецкого...

— А мне понравилось, — сказал вохровец. — Черт особенно сыграл свое... Хм-да, ведь как он, чертяка, душу христианскую соблазнил...

— Это бесспорно, — поддержала завитая, — тут двух мнений быть не может. — она снова заглянула в свой блокнот. — Вы комсомолец? — спросила она Фауста.

— Да, — признался тот.

— И здесь я опять не могу не согласиться с народным артистом Фроловым, — сказала завитая, — ведь какое время на дворе, демократизация, новые живительные ветры... А у вас — мистика...

Володя принес стакан воды и начал отпаивать Светлану.

— А по-моему, хорошо, — не согласился вохровец. — Только дети бы не испугались... Вот ты, парень, слишком того... Страшен очень, — он говорил про Володю.

— А где сам Фролов? — поинтересовался Тимофеич.

— Михал Михайлович просил извиниться перед вами. У него вечерний спектакль, — сообщила завитая и, обратившись к Володе, добавила: — Мне тоже показалось... Что вы еще недостаточно вжились в роль Духа... Каково будет мнение партийной организации?

Фабком и партком переглянулись опять.

— Какое тут может быть мнение, — проговорил наконец представитель парткома. — Дерзать, работать...

— Именно, — и завитая захлопнула свой блокнот.

* * *

«Скорая помощь» приехала через минут сорок. Мы погрузили Светлану на носилки и внесли в машину. Чувствуя, что Фауст поглядывает на часы, я сказал ему:

— Иди. Я сам отвезу.

Санитар сел в кабину, а я притулился рядом со Светой. Взял ее за руку и крепко сжал, стараясь передать ей часть своего тепла.

— Ты не верь им... Ты замечательно сыграл, — шептала она.

— Они думают, что духи не такие, — сказал я, усмехнувшись. — Но скоро они узнают, какие... Все узнают, все!

За окном неслись, подпрыгивая, редкие огоньки.

...Я снова возвращался поздно, досадуя на жизнь, что сегодня опять не удастся выспаться.

Кроме того, я нервничал, поскольку даже с такой маленькой ролью не мог справиться... В воздухе кружились первые снежинки, под воротник забирался ветер. Я вдруг подумал о том, что миссия моя безнадежна. Если я до сих пор не смог обнаружить человека, достойного называться злым и потому подлежащего уничтожению, то дела плохи. А может быть, Коля прав и я просто всё выдумал?..

Первым делом я зашел к нему. Дверь была открыта. Леша лежал на диване и храпел. Николай в кресле читал какую-то книгу.

— Как прошел спектакль? — спросил он.

Я решил не отвечать на этот вопрос.

— Тебе надо возвращаться к отцу.

— Это он тебе сказал?

— Неважно... Просто я не вижу резона в твоем уходе. Твой отец — не хуже и не лучше других людей.

— Я попрошу тебя замолчать... — пробормотал он. — Если бы у тебя действительно был дар провидения, то ты бы понял, каких бед может натворить этот человек.

Я промолчал. В самом деле, будущего Михал Михалыча я не разглядел.

— Ты понимаешь, какая штука... — попытался объяснить я. — Похоже, что вообще нету злых людей... Вот я присматриваюсь, слежу... Ну, думаю, вот он... А потом смотрю, что лет через десять этот человек превратится в калеку...

— Я думаю, это ошибка, — пробормотал Николай. — Если ты будешь медлить, то зло перейдет в наступление...

— А ты, похоже, поверил в мою миссию, — усмехнулся я.

— Что же касается отца... То моя мать погибла из-за него.

Я не стал переспрашивать. Хотя и удивился...

— Это было самоубийство, — объяснил Коля.

Я поднялся и направился к двери. Мне почему-то стало неприятно слушать его.

— Он все время лжет. Думает одно, а делает другое... понимаешь?

— Спокойной ночи, — пожелал я Николаю и пошел к себе.

На душе было мерзко от собственного бессилия. Знобило, слипались глаза. Открыл замок и на цыпочках прошел в свою комнату. Мать все-таки проснулась.

— Погляди, Вовк... Не затопили?

Я потрогал батарею.

— Нет, мам...

Старуха застонала и перевернулась на другой бок. Веры не было — опять где-то шлялась.

Я так устал, что даже не смог умыться. Кое-как добрался до постели и рухнул в нее. Под ухом тихонько жужжал невыключенный транзистор.

Сначала я не слышал его, погруженный в тяжелое забытье. Но потом дошло наконец до разума:

— Международный суд в Страсбурге начал сегодня заочно разбор преступлений диктатора Мабуту. Бывший советник президента подтвердил на вечернем заседании, что Мабуту виновен в каннибализме и геноциде, которые он вместе со своими приспешниками...

Я сел на постели и сделал приемник погромче. Однако там пошли сообщения из братских стран социализма.

В душе моей что-то ёкнуло... Я набрал телефон Лехи. Сначала трубку не брали, но потом Николай печально откликнулся:

— Алло...

— Вот что, Коля. Как ты думаешь, каннибализм — смертельный грех?

— Думаю, что да. А в чем дело?

— Ни в чем. Извини.

И я положил трубку. Переведя дух, открыл «Ритуальные действа» и прочитал параграф, на который указал мне Ангел.

Достал резинового лилипута и дюжину булавок. Расположил перед собою на столе, закрыл глаза... Я попытался представить себе диктатора сначала черного, потом белого... Однако оба варианта не удовлетворяли. Наконец в голове моей возник средний — лицо метиса.

Решившись, я открыл глаза и начал читать по книге страшным замогильным голосом:

— Глава мертвых! Пусть прикажет тебе владыка через живого и посвященного змея! Блуждающий орел, пусть прикажет тебе владыка боками быка! Змей, пусть прикажет тебе владыка через вестника и льва! Михаэль, Габриэль, Рафаэль, Анаэль!

Хлопнула форточка, открывшись... Меня передернуло от ужаса. На минуту пришла мысль, что не худо бы всё это бросить. Но, решившись идти до конца, я прикрыл форточку и снова начал творить свое черное действо:

— Ангел с мертвыми глазами, повинуйся или исчезни вместе с водой! Крылатый телец, работай или возвращайся к земле! Орел, прикованный цепью, повинуйся моему знаку или удались от этого дуновения. Вода, возвращайся к воде. Огонь, возвращайся к огню и гори. Да упадет земля на землю силою моего духа!

Я взял булавки и начал втыкать их в резинового младенца, повторяя нечестивое имя:

— Мабуту! Мабуту! Мабуту!..

Стояла мертвая тишина. Мне было трудно дышать. Младенец передо мною превратился в ежа...

Утром меня разбудил не будильник, а Леша. Не знаю, кто его пустил. Может быть, мать, когда уходила на работу.

Он тряс меня за плечо, а я, проснувшись, с ужасом увидал, что стрелки показывают пять минут десятого.

— Слушай, Вовк, у тебя трояк есть? — спросил Леша.

Я вскочил и только тут понял, что спал одетым.

— Вовк, а Вовк... — ныл Леша, наливаясь синевой.

Я быстро убрал со стола вещественные доказательства своей нечестивости: младенца, книгу и булавки. Запер всё это в шкаф и объяснил соседу:

— Я на работу опаздываю...

Он что-то заныл и заохал. Смочив лицо водой, я выбежал на лестничную площадку. Дождался, когда Леша выйдет, и молча запер дверь.

— Что за жизнь у Леши пошла, — ныл сосед, увязавшись следом. — Я же вас всех имел, свободы, гения и славы палачи!

Только выйдя на улицу, я сообразил, что мне ужасно хочется есть. Полез в карман и выгреб оттуда рубль мелочью. Леша хищно посмотрел в мой кулак, но я, погрозив ему, зашел в магазин.

Хотя вывеска тускло сообщала, что это «КООП», выбор здесь был привычен и постоянен: несколько наименований рыбных консервов, болгарские банки фруктового компота, крупы и хлеб... Но мне, однако же, повезло. Только что привезли рублевый творог, за которым уже выстроилась бодрая очередь оживленных старушек.

Плюнув на опоздание, я выбил в кассе чек и встал в конец. Сегодня торговала продавщица, которую я особенно не любил, фамилия ее была Бельдяш — об этом сообщала аккуратная табличка, последнее нововведение нашего коопторга.

Была эта Бельдяш смуглой и, что называется, жгучей. Два раза я скандалил с ней по пустякам, и во время крика усы над ее верхней губой угрожающе шевелились.

Леша расположился сбоку и улыбнулся. Видно, вспомнил свою молодость, как он сам колдовал за прилавком... Бельдяш работала четко и быстро. Довольная очередь неумолимо продвигалась вперед. Из радиоточки несся «танец маленьких лебедей».

— Как ты хорошо вешаешь! — сказал сладко Леша. — Точно, грамм в грамм!

Бельдяш скользнула по нему мутным взглядом.

— Не, я молчу... — пробормотал Леша в восторге, однако обещания своего не сдержал. — И бумаги мало кладешь... И творог — не моченый...

Он торжествующе осмотрел очередь.

— А ведь перестроилась! — и он показал на Бельдяш грязным пальцем. — Фартук новый надела, колпак... Просто, шери-бренди ангел мой...

— Не гавкай, — издала она горловой звук. — Если выпил, так и сопи в две дырочки.

Здесь очередь заволновалась, заверещала, как дрель с тонким сверлом. Голоса-то слабые подобрались, старушечьи...

— Иди, иди отсюдова. Не отвлекай, а то милицию позовем...

Леша кивал и со всеми соглашался. Я чувствовал, что он замыслил шкоду, и хотел уже было увести из очереди, но он опередил меня.

Все так же обворожительно улыбаясь, Леша вытащил из штанов красную книжечку и приставил ее вплотную к усатому лицу продавщицы. Бельдяш застыла с ножом наперевес.

— Прошу не расходиться, товарищи, — сказал Леша кислым, официальным тоном. Шагнул за прилавок... Снял с весов упакованный творог. Стрелка точно возвратилась на «ноль», встав напротив него тютелька в тютельку.

— Куда ж она ее засунула? — пробормотал мясник, озираясь.

И здесь Бельдяш вдруг захлопала глазами. Делала она это быстро, как мелкий дождь бьет по лужам.

— А-а... — наконец-то нашел Леша отвертку. — Позвольте вам продемонстрировать, товарищи, один научный опыт.

Он взял гирьку, на которой было выбито «500 гр.», и положил на весы. Стрелка весело пошла вперед и остановилась на делении 650 граммов. И вот здесь наступила мертвая тишина, две старушки передо мною вытянули тонкие шеи, а когда разглядели вес и гирьку, то открыли рты.

— Делается это так, — сказал Леша, повалив весы на бок и залезая в них отверткой. — Видите этот винт? Он особым образом регулирует пружину. И при помощи его я могу обвешивать вас, на сколько угодно... Вот, пожалуйста...

Он что-то там подкрутил, подвертел, поставил весы и бросил на них ту же гирьку в 500 граммов. Стрелка показала семьсот...

— А так все точно, на нуле стоит, — закончил Леша, снимая гирьку.

Стрелка, в самом деле, возвратилась на ноль... Бельдяш по-прежнему хлопала глазами. Огромная грудь ее ходила то вверх, то вниз.

— Не ты одна такая умная, — сказал Леша. — Как говорил Спиноза, на каждый гвоздь найдется молоток...

Он хотел сообщить еще что-то, но не смог. Потому что Бельдяш, дико закричав, замахнулась на него ножом. Леша увернулся, но задел локтем пирамиду консервных банок, и те с грохотом посыпались на пол.

— Не трогай его! — закричала кассирша, которая только сейчас возвратилась в зал. — Он — наш!!..

— Так у него документ липовый, — закричала Бельдяш, разворачивая Лешину книжечку.

А там, между прочим, была одна обложка.

Это особенно уязвило продавщицу. Она взяла Лещу за волосы, да так, что в руке ее остался здоровенный клок...

Старушки метались по залу. В дверях магазина показался милиционер. Тот самый Видади, который вез нас в «воронке», когда мы Николая выручали...

В одно мгновение он скрутил Леше руки, но не язык.

— На тебя теперь вся надежда, — сказал мне Алексей разбитыми в кровь губами. — Режь их, стриги!..

Видади подтолкнул его к выходу.

— Покайтесь, граждане! Ангел Смерти грядет, — прокричал бывший мясник, оборачиваясь.

Исчез в проеме двери. Старушки вопили и требовали директора, подняв над головами завернутый творог. Бельдяш громко рыдала. А я был оглушен... Откуда Леша узнал о моей миссии?

Я внимательно всмотрелся в усатую продавщицу. Магазин исчез. Прилавок превратился в письменный стол. Возникло узкое окно, забранное решетками. Бельдяш уже не плакала, однако под правым глазом у нее показался синяк. Беззвучно шевеля толстыми губами, она рассказывала что-то человеку, сидящему напротив...

Видение исчезло. Старушек пригласили в подсобное отделение для перевешивания творога. На стекле витрины появилась корявая надпись: «Отдел закрыт». Мне стало грустно оттого, что я так и не купил творога. Пусть с обвесом...

Радиоточка сообщала последние известия. Я уже собирался уходить отсюда, как вдруг обожгли слова:

— ...По сообщению агентства Франс Пресс, президент республики генерал Мабуту умер от сердечного приступа. В крупнейших городах страны прошли многотысячные демонстрации с требованием политических свобод и гарантий прав личности. В столице объявлен комендантский час.

Ноги мои подкосились. Не в силах стоять, я опустился на корточки, коснувшись руками холодного пола...

Я вбежал к Николаю и прислонился к косяку, переводя дыхание. Лицо его было странным. Немой вопрос застыл в глазах, казалось, что он о чем-то догадывается.

— Я хотел сказать... — начал я, но он прервал меня...

— Вчера по телефону ты спрашивал о Мабуту?

Я кивнул и заметил, что в Колином лице промелькнула брезгливость. Ничего больше не говоря, он начал собирать свой рюкзак, застегнул его на все крючки и сунул мне ключ со словами:

— Отдашь Леше.

Насвистывая что-то, стал спускаться по лестнице. Я побежал за ним следом, пытаясь поймать за руку, чтобы остановить... Поскользнулся, упал.

Хромая, догнал его на улице.

— Ну ты же сам просил, чтобы я действовал! — крикнул ему, и даже слюни брызнули из моих губ.

— Ты убил человека! — прошипел он с ненавистью. Вскочил на площадку подошедшего трамвая и уехал.

* * *

Голова моя разламывалась. В ушах звенел стройный и торжественный хор голосов, казалось, что барабанные перепонки сейчас лопнут. Сердце рвалось наружу, щеки горели...

Доковыляв до холма Силы, я на четвереньках взобрался на него, помогая себе руками. Распрямился... Передо мною была река и кладбище. С запада шла здоровенная туча, черная, как нефтяное пятно.

— Вставайте, лежебоки! — закричал я, всё более ужасаясь своими возможностями. — Нечего лежать без дела!

Ударил гром. Наступила темнота. Порыв резкого ветра опрокинул меня навзничь, и в лицо мое полетели ледяные капли града...

И я увидел... Нет, мне только показалось, что кладбище стало наполняться каким-то народом. У меня не было подзорной трубы, чтобы разглядеть их. Некоторые были одеты как на званом обеде. Я видел их платья, развевающиеся на ветру... Большинство мужчин было в строгих черных костюмах. Многие несли букеты цветов — и в блеске молнии цветы отливали серебром.

Я замахал им рукой, давая понять, что я здесь, на холме...

— Я все вам прощу... — хотел им крикнуть, но не смог. Я вдруг понял, что они направляются не ко мне.

Несколько фигур побежало к шоссе и начало там голосовать, ловя такси. Другие сразу же бросились в магазин. Со своего холма я явственно видел черную очередь, которую они создали у дверей.

— Вернитесь, мертвецы! — заорал я, сложив ладони трубой. — Там ничего нет!..

Но гром перекрыл мои слова. Удивительней всего повела себя третья группа. Они сели за деревянные столы, врытые в землю, и начали сразу же возбужденно махать руками. До меня донесся задорный стук костяшек.

— Рыба! — закричал кто-то и смешал всю комбинацию,

— Опомнитесь! Покайтесь... — взывал я сверху, но они, похоже, вообще не догадывались о моем существовании.

Впрочем, нет, вру... Двое каких-то колченогих и низкорослых подбежали к моему холму и начали о чем-то оживленно говорить друг с другом, указывая на меня пальцами.

— Зовите всех остальных! — приказал я им, но реакция на мои слова была обидной и неожиданной...

Один из них сделал руками неприличный жест, отдаленно напоминающий качели, а другой, беззвучно захохотав, побежал к своим друзьям, чтоб поделиться радостью...

— Ах вот вы как! — страшно пробормотал я. — Сейчас, сейчас я вам...

Кровь бросилась мне в лицо. Я был уязвлен до глубины души. Что я мог им сделать? Как наказать? Только одним, только одним...

Проклиная весь мир и собственное бессилие, я опустился на колени и приблизил свое лицо к холодной земле. На секунду мне стало страшно оттого, что я сейчас совершу. Но тяжелое чувство неспособности распорядиться отпущенным мне даром победило все остальное... Я поцеловал землю и почувствовал, как она ответила мне тем же.

Выпрямился... На кладбище не было ни души. У подножья холма — тоже. Пошел сильный дождь...

* * *

...и тогда отец решил поставить капкан.

В те времена мы еще не стали пригородом, а были обычной деревней, рабочим поселком. Резиновая фабрика дымила каждый день, и во рту горчил тяжелый привкус резиновой пыли.

Река, доходившая до фабрики, была, конечно, чище, чем сейчас. Я помню, как ребята ловили в ней щук. И только перевалив за...

— Похоже на менингит, — сказала врачиха. — Помогите его поднять.

Мать и Вера усадили Володю на кровати.

— Вытяните руки и дотроньтесь указательным пальцем до своего носа...

— ...не бойся, Вовк. Будет твоей матери воротник, — криво усмехнулся сосед.

Он всегда усмехался, тяжело и недовольно, словно навеки был уязвлен этим враждебным для него миром.

Я хотел дотронуться до цыпленка и, даже более того, освободить, но встретился глазами с отцом, что глядел через стекло во двор.

Фабрика дымила, заволакивая небо и солнце...

— ...придется госпитализировать, — и врачиха засунула свой стетоскоп в футляр.

— Я не отдам его в больницу, — сказала вдруг Вера, заслоняя кровать своим немощным телом.

— Вы что, с ума сошли? — вскинулась на нее врачиха. — Он же умрет у вас!..

— Это у вас он умрет... — Вера была непреклонна.

Мать пожала плечами.

— Я бы тоже не отдавала...

...в капкане трепетало что-то рыжее и пушистое. Рыжее настолько, что даже при луне оно было огненно-рыжим. Я не мог подойти ближе, чтобы рассмотреть. Они бы загнали меня в дом, как пить дать.

А мама уже бежала назад, неся в руках канистру.

— Сейчас ты побегаешь, сука, — усмехнулся отец.

Он вылил из канистры керосин и чиркнул спичкой...

— ... какой же это менингит, — пробормотал профессор, садясь за стол и вытаскивая бланки от рецептов. — Просто переутомление, нервы...

— Я же говорила! — воскликнула Вера и даже подпрыгнула от радости.

— Только это у нас уже есть, — осторожно заметила мать, видя, что профессор собирается выписывать рецепты.

Она показала ему старые, те, что писала участковая.

— Забыть и растереть, — сказал профессор, бегло их просмотрев. — Эти рецепты выписывала шимпанзе...

...огненный столб взвился над сараем, так что мужчины едва успели отпрянуть. Начали сбегаться соседи.

Я громко и горько ревел. Мать властно взяла меня за руку и потащила в дом.

— Вы?.. Зачем?.. ф-фашисты...

— Что? — требовательно спросила мать, желая, чтобы я повторил...

— ...так он же умер, — сказал Вере санитар со «Скорой помощи», поднимая больному веки. — Нечего было нас вызывать.

— А по-моему, не умер, — возразил второй санитар. — Мы ему вколем папаверин.

За окном белел первый снег.

* * *

За окном чернел первый снег, потому что за день он смешался с грязью.

Володя лежал на диване дома, коротко остриженный, живой. Услышал, как открывается входная дверь... Потом мать сказала что-то... Вошел Николай. Они обнялись.

— А ты неплохо выглядишь...

Володя усмехнулся и провел рукой по своим глазам.

— ...ресницы.

Николай понял, что изменилось в его лице. Веки опухли, и почти все ресницы выпали.

— Как поживаешь?.. Что у отца в театре?..

— Ничего себе. Я скоро уеду, — сказал Николай.

— В Печоры Псковские. Слыхал о таком местечке?

Володя отрицательно покачал головой.

— Там большой монастырь... Монахи собираются реставрировать одну церковь, я и решил помочь вместе с друзьями.

— Ты разве умеешь? — удивился Володя.

— Научусь. А что театр мимики и жеста?..

Коля вдруг странно поглядел на больного.

— При чем тут театр мимики?

Но гость не стал объяснять. Полез в сумку и вытащил оттуда пакет с яблоками и апельсинами.

— Пойду я, — пробормотал он, вставая.

— По-моему, ты хотел сказать еще что-то...

Коля уже шел к дверям, но вдруг остановился.

— Я спросить хотел... Что ты сделал со своим даром?

— С каким даром? — не понял Володя. — А-а... — он натянуто улыбнулся. — Это была шутка. Вернее, болезнь...

Николай потупился.

— Значит, шутка... Но Мабуту умер...

— Мало ли бывает совпадений.

— А это... тоже совпадение?!.. — Николай, побледнев, сунул ему газету.

На раскрытой странице чернело два некролога. Володя вгляделся в столбики подписавших их, потом — в сами фамилии усопших.

— Кто это?

— Это — из театра отца. Главный режиссер и директор...

— Соболезную...

— А знаешь, кто теперь занимает эти два поста?.. — и, не дождавшись ответа, Николай как выстрелил: — Мой отец!

Володя вздрогнул. Он только сейчас понял, что Коля пытается вдолбить ему какую-то мысль, возможно, дикую и страшную, но он, по причине ослабленности мозгов, не может воспринять ее. Только и мог сказать:

— А я-то здесь при чем?

Николай волновался. Лицо его пошло пятнами.

— И это... это тоже ни при чем?!

Он сделал руками несколько жестов, как разговаривают немые... Больной отодвинулся от него подальше, к стене...

— Ты отказался от дара, верно? — в голосе Николая промелькнули просительные нотки.

Володя молчал.

— Значит, отказался, — и Коля обреченно опустил голову. — Поздравь себя и человечество. Ангелом истребления стал мой отец.

— Слушай, — сказал Володя. — Ты не знаешь, что помогает от бессонницы?

— Элениум, димедрол...

— Я валериановые капли пью, и ни черта, — он встал и напялил брюки.

— Ты куда?

— Душно, ей-богу...

Накинув пальто, больной вышел на лестницу. Николай поплелся следом. Спустились вниз...

— Теперь говори, — разрешил Володя, запахивая на груди шарф.

На улице стояла промозглая сырая погода, с мелкой изморосью, идущей с неба.

— К отцу неделю назад пришел немой актер из театра мимики и жеста... Вроде бы хлопотать о чем-то. Они заперлись в кабинете.

— А как они разговаривали друг с другом?

— В том-то и штука... Когда немой ушел, отец был в страшном возбуждении. Я таким его никогда не видел. Сказал мне странную фразу о том, что теперь он устроит человеческую жизнь по законам морали и права...

— При чем тут мораль и право?

— Ни при чем... Тем более что назавтра умер главный режиссер, а через день — директор...

Володя наклонился и скатал снежок. Запустил им в доску объявлений. Пробормотал:

— У него странные представления о морали и праве.

— Значит, твой ангел тоже был немым? — вцепился в него Николай. — Что же теперь будет, Володька? Он же весь мир кровью зальет!..

— Ты правильно выбрал монастырь, вовремя... — и Володя лизнул снежок.

Прищурившись, весело пробормотал: — Оказывается, не только я сумасшедший, но и ты!..

Николай взмахнул руками, чертыхнулся и пошел, слегка пошатываясь, к железнодорожной станции.

* * *

Работал телевизор. Я сидел у Алексея, забравшись с ногами в кресло. Передавали какую-то молодежную дискуссию. Звук был выключен, но по лицам участников я догадывался, что вопросы поднимались острые, болезненные...

Леша сидел в кальсонах на кровати и вздыхал, просматривая газеты:

— Ну, народ мрет... Просто косяками, как на войне...

— У тебя нет димедрола или элениума? — спросил я.

Он отрицательно мотнул головой. На экране беззвучно запел какой-то бард.

— Скажи мне, отчего ты ушел из мясников?..

Леша сложил газету и углубился в последнюю страницу. Рассеянно сообщил:

— Заведующая новая пришла. И попросила. А с нею — весь коллектив. В ногах валялись: уходи, Лешечка... или мы все уйдем. А я им сказал: давайте пять кусков, тогда и уйду. Ну, сбросились, дали...

— Пять кусков, это сколько?

— Эх, Вовка, неискушенный ты человек...

Леша встал, открыл буфет и начал там рыться. Вытащил какие-то таблетки, надел очки и, прищурившись, прочел название.

— Держи. Лучше любого элениума. Только больше двух таблеток не принимай, а то...

— Спасибо, — и я спрятал таблетки в карман.

По телевизору вступили в бои старшие — убеленные сединами мужи.

— Надоел я им очень, — продолжил Леша свой рассказ. — Куражился, духарил... На работу в собственном троллейбусе приезжал. Дашь шоферу червонец, он всех пассажиров высадит, мол, троллейбус дальше не пойдет, просьба освободить салон... Ну, меня одного и подкатит...

Я перестал слушать. На экране появился Михал Михайлович Фролов. Он чему-то учил молодежь, поднимая указательный палец вверх. Я вывернул ручку звука, однако изображение по-прежнему осталось немым.

— Леша, — взмолился я, — сделай что-нибудь!..

Он подошел к телевизору и сильно ударил его кулаком в бок. На минуту прозвучал знакомый голос;

— ...ние разъедает цинизм и пустота. Забвение культурных традиций, отгораживание от жизни рок-музыкой, этим духовным СПИДом, выращенным в тайных лабораториях за...

Он снова сделался немым. Леша стукнул еще раз.

— ...жалкий авангардизм... нравственность... Положительный герой...

Передо мною промелькнули слова, быстрые, как вагоны несущегося поезда. После этого исчезло вообще всё, не только звук, но и изображение.

Я задумался, чувствуя в душе своей уколы из недавнего прошлого.

— Если бы ты был царь, Леша... И пришлось бы тебе умирать... Кому бы ты передал свою безграничную власть, доброму наследнику или злому?

— Злому, — ответил Леша, не задумываясь.

Он снова уселся на диван и открыл газету.

— Почему именно злому? — не понял я.

— Потому что он бы действовал. А добренький только бы сидел сложа руки. Мучился бы угрызениями совести, мировыми вопросами... А-а... — и мясник с досады только рукой махнул.

— Но есть же мораль, священные права личности...

— Ты у нас интеллигент, — сказал он зло. — Тебе в этом и разбираться. А я одно знаю: чтобы подлецов уничтожить, надо самому быть подлецом. Понял?

Я кивнул. Я действительно кое-что понял, но только не то, что доказывал он. Спросил, уточняя последний штрих:

— ...В этих некрологах в газете... много театральных деятелей?..

Леша с удивлением уставился на меня.

— Да нет... Только двое из пяти... А что?

— Ничего, — отрезал я. — Ты как-то говорил, что у тебя припрятаны какие-то лезвия...

— Ну?

— Дай мне одно на время. Кое-кого попугать хочу...

Он молчал, все более изумляясь. Я весело подмигнул ему и потрепал по плечу.

* * *

В городе мне всегда было холоднее и неуютнее, чем у нас. Наверное, сказывалась влажность. Дома еще оставался снег, а здесь он совсем исчез: голые мостовые, обветренные и мокрые кирпичи домов...

Я очень боялся, что к Фролову меня не допустит консьержка, сидевшая в подъезде. Однако стул ее был пуст... Я быстро проскочил в лифт и поднялся на седьмой этаж. У двери народного артиста РСФСР я сделал необходимые приготовления. Вытащил из кармана нож, снял с него чехол и засунул в рукав пальто. Позвонил... Залаяла собака. Дверь открыла миловидная блондинка в импортном тренировочном костюме.

— Здравствуйте, — сказал я, слегка клацая зубами. — Можно Михал Михайловича?

— А вы кто? — спросила она.

— Я актер самодеятельного театра. И товарищ Фролов назначил мне встречу на двенадцать...

— Михал Михайлович в гараже, — пробормотала блондинка. — Будет минут через сорок. Можете подождать его на кухне...

— Нет уж. Я лучше попозже зайду, — согласился я с облегчением. — А Николай дома?..

— Он уехал из города.

— Надолго?

Блондинка пожала плечами. Я сказал:

— Извините, — и начал спускаться по лестнице.

Консьержка уже сидела на своем месте. Я обворожительно улыбнулся ей синими губами и, не дав ничего спросить, выбежал на улицу и стал соображать, что мне делать дальше.

Я не знал, где у них гараж. Но подозревая, что он может быть недалеко, пошел по двору...

На мусорных ящиках сидели голуби. Несколько старух обсуждали что-то на длинной лавочке. Через сто метров я увидел кирпичную кишку гаражей...

Сжав покрепче нож, я медленно пошел мимо железных дверей с массивными висячими замками. У одной из них стояла белая «Волга» с раскрытым капотом. В ее мазутных кишках копался человек, которого я искал. Он был одет в линялые, как фреска, джинсы и свитер. Меня он не видел, весь погруженный в свою хирургическую операцию. Его спина была вся передо мною, поджарая, с полоской майки и трусов...

Я вытащил из рукава нож. Пошел на подгибающихся ногах, чувствуя, что цель все дальше отодвигается от меня, как во сне. Заурчало в животе, некстати и позорно... В двух шагах от цели нож выпал из моих рук и громко лязгнул о мостовую.

Фролов оглянулся. Наверное, он увидел меня на четвереньках, быстро засовывающего лезвие в рукав. Я выпрямился. Михал Михайлович смотрел мне прямо в глаза.

А он изменился. Глубокая вертикальная складка легла между бровями, да и глаза смотрели так, будто выносили смертный приговор. Мне захотелось закрыться от них руками, и я едва удержался от этого.

— Зачем ты здесь? — сказал Фролов наконец.

У меня мурашки поползли от его тыканья. Я понял, что теперь мне вряд ли удастся скрыть причину своего визита. Он вдруг усмехнулся.

— Неужели ты думаешь, что я, как телец, подставлю себя под нож?

Николай оказался прав, во всем прав... Мне показалось, что я слышу немой вопрос или упрек.

— Я ни в чем не виноват, — пробормотал я.

— Ты виноват, — жестко сказал Михал Михайлович, — во-первых, в том, что упущено время, а во-вторых, в том, что уехал Николай...

— Я не понимаю... — залепетал я. — Почему я виноват за Николая?.. Я знаю его слишком мало, чтобы иметь на него хоть какое-то влияние.

— Такие, как ты, влияют не словами, а примером. Примером собственной загубленной жизни. Они развращают всех остальных одним своим видом. Вина твоя глубока хотя бы уже тем, что ты, находясь с ним рядом, не удержал его от отъезда...

— Я не учитель жизни и не судья! — вскричал я, оправдываясь не перед ним, нет, а перед собой.

— И не палач, — прошептал Фролов искривленными губами.

— Нет, — подтвердил я, — и рад, что палачом никогда уже не буду.

Мы стояли друг против друга. Миссия моя не просто провалилась. Произошло худшее: он читал мои мысли, как ноты. Такого не мог и я, когда находился в его положении. А что я мог? Ничего. Поэтому и пробормотал, подделываясь под его тон:

— Я хочу, чтобы ты помнил, перед тем как судить... На каждого палача найдется свой палач, более жестокий и сильный, чем тот, кто был первый...

— Это ты о себе говоришь? — засмеялся он.

Изо рта его летел пар. Со стороны могло показаться, что беседа доставляет нам огромное удовольствие. Мне ничего не оставалось, как уйти...

* * *

Вера сидела с красными глазами, никак не реагируя на мой приход. Она могла так сидеть день, два... Впрочем, мне уже было все равно. Когда под ногами разверзается пропасть, не обращаешь внимания на мелкие ссадины.

Я снял шапку и пригладил ежик отрастающих волос.

— Все летит в тартарары, — сообщил я Вере, чтобы ее утешить. В комнате было холодно. Я потрогал батарею:

— Не говорили, когда затопят?

Вера вдруг легла на стол и закрыла лицо руками. Я решил к ней не приставать.

Меня вдруг уязвил бардак, царящий в комнате. Сваленные в кучу игрушки, разбросанные рубашки, книги, раскрытые посередине... Я решил навести порядок, но неосторожным движением повалил груду книг на пол... Увидел фотоальбом, который я взял у Николая.

— Он забыл фотографии...

Вера будто пробудилась от моих слов.

— Это был единственный человек, которого я любила, — произнесла она с глухим надрывом.

Несмотря на сомнительную патетику, я посочувствовал ей:

— Почему же был...

— Потому что он никогда не вернется...

Она снова уткнулась в свои ладони. Я подошел к ней сзади и погладил по волосам:

— Не убивайся... Может быть, сейчас вообще не время любить.

— А когда оно будет — это время? — спросила она сквозь слезы.

— Не знаю... Наверное, тогда, когда зло будет наказано...

Я сел рядом и обнял ее за плечи. Только сейчас я заметил, что перед ней лежит распечатанное письмо.

— От него?

Она кивнула:

— Опустил перед отъездом.

— Мне там ничего нет?

— Есть, — глухо сказала Вера.

Развернула, отыскала место и прочла: «А Володе передай, что он упустил единственный шанс...»

Замолчала.

— Это всё?

— Всё.

Я поднялся и, захватив фотоальбом, ушел к себе. Улегся на диван и некоторое время смотрел в пустоту. Не скажу, чтоб ревел, но глаза щипало.

Чтоб отвлечься, открыл картонные страницы, которые в прошлый раз так и не досмотрел... Море, солнце. Биг-бен. Гвардеец с шотландской волынкой. Какие-то негры...

И вдруг вслед за этими фотографиями я увидел и другие, снятые в те времена, когда Фролов был молод и, наверное, счастлив.

Я с удивлением узнал те места, в которых прожил всю свою жизнь. Старица. Дымящая фабрика. Деревянный мост, на котором Михал Михайлович стоял в окружении трех молодых людей... Одна из девушек мне кого-то напомнила. Я внимательно вгляделся в размытый снимок.

Это была моя мать.

Она одевалась, зябко потирая руки. Достала розовую кофту на пуговицах, какие носят теперь только в деревнях, и черное платье.

— Я к Машке пошла, — сказала, смачивая подмышки «Красной Москвой». — А ты что будешь делать, Вовк?

Он не ответил.

— Выключи нагреватель, — посоветовала мать. — Завтра обещали затопить.

Хлопнула входной дверью.

Он лежал, уставившись в потолок и укрывшись старым пальто. За окном был непроглядный вечер.

Наконец встал и начал подготавливаться ко сну. Достал из-за шкафа электрокамин, смахнул тряпкой пыль. Поставил его на кровать, к самым ногам, и включил в розетку. Сначала что-то заискрило и защелкало. Он с опаской отдернул руки. Треск прошел. Спираль начала наливаться багрянцем.

Посмотрел на градусник, сделанный в форме Боровицкой башни. Ртуть стояла на делении +6. Рядом, в деревянной рамочке находилась фотография того, кого он всю жизнь называл отцом. Володя положил фотографию ничком и пошел в ванную.

Клацая зубами, разделся догола. Включил горячую воду и встал под душ.

Холодная дрожь прошла и превратилась в другую — в блаженную, когда жаждущее тепла тело постепенно краснеет и кожа начинает покалывать от забегавшей внутри крови.

Выйдя из ванной, он впустил в комнату горячий пар. Полез в буфет и вынул оттуда снотворное, которое ему подарил сердобольный мясник. Выпил, следуя совету, две таблетки.

Быстро, чтобы не замерзнуть, скинул с себя халат, залез под одеяло. Рефлектор слегка потрескивал. Струя тепла шла от ног к голове.

Володя взял «Ритуальные действа» и открыл на середине. Начал читать малопонятный текст, чтобы переход от яви ко сну совершился более мягко и незаметно.

«...ангел с мертвыми глазами! Повинуйся или исчезни вместе с водой! Крылатый телец, работай или возвращайся к земле!.. Михаэль, Габриэль, Рафаэль, Анаэль!..»

В голове возник сладкий малоприметный шум... Глаза начали слипаться. Володя отложил книгу и глубоко вздохнул.

...Он чувствовал тепло, как от летнего солнца, и чем теплее ему становилось, тем более креп сон. Его душа улетала к яркой оранжевой звезде, заливавшей холодное черное пространство своим горячим светом. Синие звезды, мелкие, как иней, гасли и таяли перед этим мощным светом.

Он приближался к звезде все ближе и уже явственно видел раскаленный океан на ее поверхности. Волны, как лепестки чудовищного цветка, раздвигались перед ним, заманивая все глубже и дальше. И от величины пожирающего его огня возникла мысль, что вернуться, пожалуй, и не удастся...

...Сначала загорелась книга, которую он бросил у ног. Загорелась от рефлектора. Потом огонь перебросился на постель. Если бы Володя не принял снотворного, то смог бы, наверное, проснуться.

Он беззвучно закричал, приказывая телу повиноваться и встать. На его крик из океана огня выглянула лиса. Как столб пламени вырывается из горящего дома, она прыгнула вперед, перелетела через его голову и упала вслед за ним в океан...

Больше он ничего не чувствовал и не видел.