1

Над зелеными струями Рейна кривогорбые холмики. Струи быстро летят. Домики растопорщились на холмах. Пространство черепичных крыш зреет на закате. Яркопламенный, яркокаменный Мюнстер. На ту серую башню упал пурпуровый воздух.

Отовсюду ярятся листья винограда. По стене разбежалась листов струя розоватая. Струйчатый виноград упал над окном. Он упал и над бронзовым драконом бассейна, и над вывеской кабачка. Он упал и над скатом. Крепкокостный горец задумался: от черепитчатого домишки — к черепитчатому домишке. Та вон праздная кучечка стертых лиц и лиловых носов…

Базель — город университетский. Швейцария — страна просвещенная. Прислушайтесь. Ни одно летучее слово не пересечет ваш слух: острокрылатый глагол не встает. Слово здесь ползает.Кляклокак–то прошлепает тускловатое слово от кучечки к кучечке. Зобатая голова просунется из окошка и вздохнет на закате. Протащится кривоногий кретин.

Здесь жил Ницше.

2

Здесь эфир воздуха. Присутствие Ницше отпечаталось в эфире. Самого Ницше нет. Но присутствие Ницше осталось: уху неслышимый треск едко–солнечной злости и крутящаяся сатурническая печаль. Есть здесь Ницше.

Кто–то вздыхает над быстро летящими водами: раскачается пурпуром на зеленой струе. И какие–то в ветре — огнёвые шепоты.

Выйдешь вечером на улицы Базеля и понюхаешь базельский воздух.Изнаешь наверное: именно здесь, меж кретином и зобом,происхождение трагедииНицше.

3

Здесь Рейн — бурнобешеный. Опрокинувшись в струи, ткет солнце в них кольца: золотое солнечное кольцо бросается в берега. С берега Нибелунги черпают струю зелено–золотую: ловят золото Рейна. Рейнский свет превращают они в бациллами зараженную гниль.

Здесь Рейн отдавал свое золото и творцу Заратустры. Воду Рейна Ницше пресуществил в чистый трепет и блеск. Встало солнце над Рейном. К Ницше приходили из Персии поклонники Зороастра.Идикарь читал Ницше. Свет рейнский был свет мировой. Чувство, воля и мысль пресуществились в мысль, чувство и воленье мира. Распылался отсюда световой меч: новый Зигфрид приподнял его над Европой.

4

Из синеватой дали на Базель уставились великаны. Ницше странствовал по горам. Попирал их тела. Видел гнома и Саламандру. Глухонемая громада открывала певцу свои земляные зияния: обрывала песню головокружением склона. А по склону ползла злая тень Заратустры. Заратустра не раз содрогался, поворачиваясь на тень: «Не высоты пугают, а склоны»124(Заратустра). Нибелунг, в образе и подобии базельского кретина, настигал Заратустру: в те мгновения в душу героя входила неправдаповторенности.

Вспомним место о Заратустре и карлике. Карлик был нибелунгом:«Заратустра, — раздельно шушукал он, — бросил высоко ты сам себя в воздух, но всякий брошенный камень — должен упасть» («Так говорил Заратустра»).

«На избиение сам себя осудивший: о, Заратустра, ты высоко бросил свой камень, — но брошенный камень упадет на тебя»125(Т. Г. 3.).

Карлик еще говорил:«Лжет все то, что протянуто прямо… Всякая истина выгнута: самое время есть круг»126(Т. Г. 3.).

5

Тонка ложь карлика: говоря о лжи прямой линии, не неправ карлик: все протянутое прямо говорит о дурной бесконечности.В прямолинейном движении и есть половинчатая правда;в прямолинейном движении есть половинчатая ложь.

Мы мыслим контрастами. Мысль о линии вызывает в нас мысль о круге: в круговом движении неправда — не все: тут и правда, и ложь перемешаны.

Правда — в спиральном движении.

Обман карлика тонок. Карлику надо сперва показать Заратустре неправду прямого движения, чтобы поймать его на неправде движения кругового.

Заратустре же показалось, что Нибелунг стирается его просто–напросто запугать круговою повторностью, тогда как Нибелунг знал, что Заратустра подумает именно это. Нибелунг подстрекал Заратустру. Заратустра поддался коварному подстрекательству. Ибо Заратустра воскликнул:

«Сэтой истиною127, о дух тяжести, не шути! Все, что бегает, не пробегало ль по этой дороге? Не проходило ли все, не случалось ли, не было ли всего, что может прийти?.. Не должны ли мы возвратиться, вернуться с горечью, чтобы сызнова побежать по другой — по той вот вверх восходящей дороге? И не надо ли, чтобы по этой грозногрозящей дороге вечно мы возврашались?..»128

Заратустра думает, что карлик победил. Но — тут же: он с гор направляется к морю. И горечь у него на душе. Горы суть озарение, и образность — море. Приняв возвращение, Заратустра тотчас же вернулся с гор. Возвращение его подобно падению, ибо он возвращается — с гор.

Мудрость нас учит, что горы — проводник вдохновения, море — текучая образность.Страстная вдохновеннаяпесня творца Заратустры чередуется состранными образами,протекающими в его песнях.

Ницше был истрастный,истранный.

6

Всякое утверждениеповторения —поворот Заратустры на тень Заратустры. Поворачиваясь на тень, видел он ее висящей вниз головою.

«Невысоты пугают, а склоны» («Заратустра»).

И склоняясь над склоном, вероятно, Ницше казалось, что не тень, а он сам повисает вниз головой. В одно из таких иллюзорных мгновений гора сбросила Ницше. Так Ницше разбился. Склон — порождение Нибелунга — и для него встал высотами; тогда тень встала Хагеном.

И герой был убит.

Нибелунг, опрокинувший Хагеном Заратустру, и доселе шатается в Базеле. Я его видел. В Базеле «безумцем становится узник! С безумием также и пленная воля освобождает себя»129(Заратустра).

7

Жизнь наша — Базель. Зобы и кретины окружают нас каждый час. В груди нашей солнце. Иногда мы бросаемся в горы. И там мы поем. Но когда мы поем, нам вдогонку летит черный хохот компании нибелунгов: «Ты куда? Остановись, обернись!»

Если мы обернемся, мы видим нас пугающий склон и предательницу тень: головой летит она в пропасть; но нам кажется, что падаем мы: благоразумие заползает нам в душу.

И мывозвращаемся.

Возвращениенаше подобно падению в пропасть с опрокинутой головой. Вы представьте себя в этот миг: над собой вы видите две свои пятки; под вами — каменные лбы, многосотсаженные, многосотпудовые; с потрясающей быстротой нападают снизу они на вас; миг: череп ваш кракнет, как яичная скорлупа: из груди вырывается воздух; оглушителен ветра свист.

Если вы все это представите, вы содрогнетесь.

8

Между тем всякое возвращение вспять есть именно — возвращениетаким образом. Исмысл возвращений естьсмысл вверх пятами.

Вы — в описанном положении, когда после песни возвращаетесь вы к своему благополучному очагу, чтобы засесть в кабинете закритикойсвоего путешествия. Вы себе говорите:«Детские увлеченья мечтой закончились для меня; наступает пора оценки переоценок и переоценка оценок».

Междуо–ипере–всегдалежит бездна. Скачка между предлогами всегда опасная вещь (предлог всегда круг, нога всегда скользит по предлогу). Он — неприложимая ни к чему, безглагольная несущественность. Скачка между предлогами нас ведет разве только к философии, вовсе к жизни не приложимой. Междуо–ипере–всегда вы срываетесь.

Но странная вещь: междуо–ипере–всегда вы в комфорте (о, этот карлик!); вам кажется, что вы в безопасности: вечер за окнами мирен: за стеной звуки рояля; на столе тикают часики; а вы пишете — «методологию своих путешествий»…Безумец, прислушайтесь, не стучит ли усиленно ваше сердце? Не снедает ли душу тоска по безвозвратно утраченном? Спите ли вы по ночам? Не страдаете ли мигренями? Вы ответите с раздражением (лучше не отвечайте) — вы ответите: «Нет, нет, нет!..»

Будет день: кабинет останется тем же; те же звуки рояля; те же часики и«методология»— та же. Но бытие вашей почвы — вдруг, без всякого перехода — оторвется от ног: вы увидите — непосредственно с креслом повисли вы в пустом ужасе, из которого под ноги глупо вылезла злая луна. Вы с тоской поднимете взор в не–сущие, формальные небеса (перепутавши положение линий небосвода): вместоне–сущихнебес увидите вынесущийсякаменный глобус размеров неописуемых — несущийся прямо на вас, или нет, неподвижный, но со страшною быстротою вас притягивающий к себе.

Вы, конечно, нервозны. И, конечно, вы скажете:«Обычное нервное ощущение — только в усиленной степени».Да, обычное нервное ощущение будет вусиленной степени, столь усиленной,что нервное ощущение только и будет реально, а все иное, не нервное, будет тою вот пустотою, над которой повиснете вы, — той вот пустотою, которая с быстротой оторвется от ног, чтоб ударить с размаху ваш череп о«нервное ощущение»— о громадный каменный глобус, весь истыканный зубьями.

Итут вы поймете, скакогоутеса вы сброшены… вблагоразумие…Тут поймете вы, что такое возврат от гор к очагу.

9

Наше спасение в песне130. Кто от песни возвращается к здравости, тот с излишнею резвостью, со странною резвостью кидается в пропасть.

Резвость эта есть резвость последнего мига. Но есть еще (кроме драмы) до конца не изученная болезнь резвости: имя ей — современная философия, где слишком очищенный разум — кантовский разум, в котором от Канта почти ничего не осталось, — кидается в пропасть, увлекая за собой философа–модерниста; модернист срывается головою вниз; и с ним летит«Критика чистого Разума»,которую он продолжает читать снизу вверх и справа налево: вместо«Разума» он читает какую–то восточную ерунду, если только — не восточное заклинание, ибо он читает: «Амузар»…

Или это — трагедия без названия, или это — сальто–мортале человека… с резиновой головою: упадет, подпрыгнет (ибо резина упруга), опишет в воздухе круг и опять, ощутив под ногами твердую почву, уверенно побежит по улице университетского городка — читать о случившемся рефератик, при помощи троякого приставления к слову «Форма» слова «форма»131132. Как будто бы, если скажешь «сознанье есть форма», то все еще разобьешься, а если скажешь«сознание есть форма формы сознания»,то станешь небьющимся. Но не есть ли подобное обращение Разума превращением Разума в… восточного человека… Амузар — слово восточное…

10

«Кант был идиот»133, — сказал Ницше; и Ницше ошибся. Но сознание, составленное из суммы неокантианских сознаний, идиотично… до очевидности. Самое строение фразы«сознание есть форма формы сознания» — строение круговое.

Движение философского модернизма — движение круговое; здесь сознание оплодотворяет себя самого: оно — гермафродитно; коллективно составленный новокантианец — гермафродитен; этот гермафродит, и Ницше отведавший, опрокинулся огромною шаровой головой, превратив все тщедушное тельце системы — в куб шара; к компании модернистов, этих«снобов, сатиров, эйленшпигелей»134135,при соединимо еще одно чудище: чубатая голова… без всякого организма.

Новокантианец, коллективно составленный из в отдельности взятых остроумных и вполне разумных людей, есть именно такое чудовище: смесь младенца со старичком — ни ребенок, ни муж, а гадкий мальчишка, оскопившийся до наступления зрелости и потом удивившийся, что у него не растет борода. Этот веселый бесстыдник —философистик, философутик — чрезвычайноначитан и мозговит.

Но он — совершеннейший идиот.

Мозг его, чрезмерно разбухший, изнутри разбивает свою черепную коробку, чтоб бескостно вращать все извилины; быстрота вращения не дает возможности ни за что уцепиться: маховое, громадное колесо, с которого сбросило вырождение всякие передаточные ремни, так что рядом целая система колес совершенно бездействует; а систему ту приводит в движение и менее развитой — неидиотический —мозг.

Бедная голова с несросшимся теменем, и бедное тельце — философистика, философутика!

11

Вечные книги — не книги. Вечные книги — источники. Между двух глотков тянется промежуток из лет. Открываешь страницу: бьющий струями ключ поднимается между строк. Вся комната затоплена струями. Живо текущее слово! От земли до небес протянутый, ширококрылый Архангел!

Три книги сопровождают меня: «Евангелие», «Заратустра» и «Гоголь». Ежедневность расстилает вокруг свой песок, где ключи не кипят, не колышется ключами рожденная зелень. Где бы я ни был, я изнываю от жажды, если нет со мной «Заратустры», «Евангелия», «Гоголя» (прежде со мной путешествовал Кант: книга оказалась неудобной при переездах).

Путешествовать хорошо с непеременчивым центром: мой непеременчивый центр — «Заратустра», «Гоголь», «Евангелие».Опыт каждого путешествия возношу я к дорогому трехкнижию. Оно — обетование, что на родине кончатся странствия; оно — я, приподнятый над собой.Исебя самого проверяю я —у себя самого.Не замутняя кастальской струи в меня бьющего слова, все увиденное мной вновь отражается здесь: если струя золотая, значит, было подлинно солнце; и был месяц, если — серебряная; свинцовая — тучи у меня на душе.

Но сама струя остается прозрачной.

12

Вечные книги — не книги: они — из искр сваянные создания. Самый видимый мир — только бьющееся сердце какого–то электрического существа, летящего от вселенной к вселенной.

Книга воистину четырехмерное существо: это — до банальности очевидно. Четвертое измерение, пересекая трехмерность, образует, так сказать, куб в виде книжечки in octavo, где страница есть плоскость, строка — самое прямолинейное время.

Перенос строки, образующий плоскость страницы, есть присоединение к прямому движению движения кругового; от строки до строки глаз описывает круг. Присоединение к странице страницы, сочетая движение круговое с движением по линии, образует спираль. Правда книги — спиральна; правда книги — вечная перемена положений бессменных. Не в эволюции, и не в бессменности повторений та правда. Эта правда в перевоплощении однажды положенного. Нооднажды положенноеесть Вечность.

Если б в мире господствовала тольколинияэволюции, то книг не было бы: пока пишешь книгу, все в тебе изменилось. Если в мире господствует раз навсегда описанный круг, то все книги были бы созданы до создания мира; и писать было бы нечего; все написанное имело бы вид — одной плоскости: круг есть плоскость. Но книга возможна в спирали: в ней бесконечные перевоплощения однажды написанной книги — книги Судеб.

13

Душа времени — единство себя сознающего центра; этот центр — наше «я»; душа строк — единство себя строящей мысли (ибо мысль человека себя строит — не висит готовою в воздухе). Строка — первая в мысли телесность; нервное волокно, облекающее электрический ток могучего мозгового удара; в ударах — пульсация строк; и строка должна ударятьпо предмету,не битъ воздух. Тело строки, соединительная, оплетающая нервы, ткань (из соединительной ткани строятся кости: нервную систему надо поставить на что–либо; нервная система без кости — самоковыряние). Совокупность страниц — мускулы; а заглавный лист — кожа.

Книжечка есть последнее облечение плотью всерадостного и живого создания, трехмерная проекция четырехмерного существа: самая книга — всегда тело Ангела.

Распятый ради нас в косный хаос материи световой и огромный Архангел: вот — книга.

Архангелы управляют народными судьбами: всякая книга должна быть народною книгою.

14

Но книг не читают…

Почитайте, прислушайтесь: вот удар первозданья (предисловие): причаститесь архангельской мысли, и вы постигнете в книге — народ свой; и станете сами народом, расширяясь в сторону родины: какое–то пульсирующе бытие ощутите вы на аршин во все стороны от себя; и оно–то теперь вам нарисует ваш действительный контур; контур этот будет над вами переливаться золотыми и синими искрами; золотыми и синими искрами станет он переливаться — над вами, вы уйдете в землю, под землю — сквозь землю; искры небесного свода, пульсируя, вам лягут на грудь, а орлиная, парящая голова будет гордо окидывать вашенебо и землю.Так вначале были созданы с их землями небеса, ибо мысль действительно сотворила небеса и их земли.

Какой там в пространствах огромный и сияющий великан? Это вы — вне себя: это —вы Сами.

Обыденная ваша мысль теперь — крепкокостный скелет этой солнечной мысли; мысль солнца теперь перекинула обыденное ваше чувство через голову мысли: чувство это — чувство пространства, ибо пространство — мускулы солнечного создания; ваша воля теперь перекинута через голову мыслей, и за мускулы чувств, ибо воля та — время; времена — нервы лучистого существа, а само оно — кровь вселенной: искрянородные светочи.

Вы теперь то самое солнце, которое озарило страницу, и то солнце, которое в вас вложено: от темени и до груди.

Это вывне себяза чтением вечной книги: это вы —вне себя.Это вы —сами…

Это все я и ранее испытал при чтении «Заратустры». Но впервые это я испытал — здесь, в Базеле.

15

«Заратустра» — со мною. Я привык припадать к моей чистой кастальской струе, к моему «Заратустре». Вечно новое узнаю о себе и других; все, что ни склонится над золотой строкой Заратустры, расструившись на множество еще не изученных очертаний между строк, пролетит по строке.

Все становится там впервые собою: размеры события рисуются подлинно — Там. Бывшее малым распухает до ужаса, и в горошину сжимается великан. Все ложится покорною тенью там под пятой —себя самого;свою тень настигает хозяин; сам оттуда приходит к себе — беседовать из раскрытой страницы.

В Базеле подошел и я к зеркалу «Заратустры». И оно мне ответило:

«Увы! Безумен становится узник! С безумием также и пленная воля освобождает себя». («Так говорил Заратустра»).

Я увидел себя повернутым на себя самого; но то, на что повернулся я, было жалкою тенью; опрокинутою в пропасть предстала мне моя тень; эта тень держала в руках развернутый фолиант; там стояли многие зловещие надписи: «Культурология современной логики. Логика современной культуры. Логика взаимодействий и культура отдельностей. Мисталогия логики символизма. Логика символизации мисталогии!» И так далее, и так далее. Многие, зловещие словеса!

Ветер язвительно зашептал листом фолианта: «Мистика, символистика, философистика», а кругом меня летящие очертания (все они летели вниз головой) повторяли в азарте, но я слышал отчетливо одни окончания слов: «Свистика, истика, фистика». Эго я слышал.

Но это было бессмысленно.

Все очертания проносились в бездну благоразумия исознания формы формы сознания:проносились с книгой какого–то «Тнак»: прочел эту надпись я и понял, что надо читать наоборот.

Все очертания некогда восходили петь солнце — все до одного; все они впоследствии повернули на тень: благоразумие одолело их. И вот все летели.

Головокружение охватило бы и меня, если б не было у меня благоразумного мужества отвернуться от благоразумия.

16

Перед нами только что прошла эпоха исканий:пленная воля с безумием освобождала себя.И светила надежда, что мы, мертвые, пробуждаемся136.

Появилась символика горного восхождения. В ней не было ничего отвлеченного; аллегория не ночевала тут, ибо мудрость веков утверждает: в горах действительно мы овеяны вдохновением. Вдохновение так же связано с кряжами, как действие магнетизма земного с иными местностями земли. Есть земные обители, где магнитные бури развиваются особенно часто: так же точно в горах развивается вдохновение. Горы в нас входят реально.

Символика горного восхождения у Ницше и Ибсена, слишком знающих горы, не аллегория вовсе: всем известна сила ясновиденья горцев.

Ясновиденье посещало и Ницше, и Ибсена. Ницше многие месяцы сплошь жил среди высей. Ибсен — житель Норвегии.

На горах воздух сух; водяные пары над облачной зоной и вовсе отсутствуют: воздух, свободный от пара, разряжается там, истончается быстро душевность: непосредственно чистоеякасается тела. Тело от этого корчится. Не развившие духа, калечатся духом. Многих горы калечат. Кретины — тоже жители гор.

Даже сильные духом на высоте одержимы безумием. В духе такого безумия творчество Ницше. Понимать Ницше — много иметь путешествий. Заратустра подлинно говорит — в высоте. И ледник опоясал теперь Ибсена.

17

В выси мы не отправились.

Безумие гор, как действенное переживание, подменили мы переживанием созерцательным. Созерцание гор — просто–напросто сидение на веранде швейцарских отелей, или«диорама»,что, впрочем, то же. В такую–тодиорамуи попали мы вместо гор: диорамой символики явился усиленный спрос на литературно–театральную новизну. Вместо Рубека увидали актера, зашагавшего по деревянным подмосткам к коленкоровым ледникам; так: едва вдохнув воздух, мы его обменяли на воздух, пронизанный кулисной пылью и паровым отоплением.

18

Центром нового слова о творчестве оказался театр: биение в нас жизни сменилось —вне настеатральным набатом; он заключался в смене одной коленкоровой декорации другой — коленкоровой тоже; на одной намалеваны были деревья; на другой они стали вырезными; одна давала олеографический пейзаж, а другая давала пейзаж стилизованный; этот последний с особою резкостью подчеркнул не стилизуемую талию«первого любовника»;надо было и актера, и действие сцены к декорации —кристаллизовать;и театр зашагал на прямых девяностоградусных углах, а актеры (все до единого) стали фресками из Египта.

Так на сцене встал стилизованный человек — упрощенный в неупрощаемом; если мы будем упрощать линию человека, то мы придем к линиям дочеловеческим.

Человек упростим в чем угодно — не в человечестве только: упрощенное человечество — кретинизм.

Человека на сцене мы упростили. Поэтому–то появился на сцене — кретин. Не Заратустра вошел в нашу душу, а арлекин, кретин, выродок. Патологическою гримасою обернулась в нас даже самая высота.

19

А другая особенность пресловутой реформы театра заключалась в введении вертящейся сцены.

Круговращение сцены, конечно, не имело ничего общего с содержанием изображаемых драм; оно было аллегорией другого изображения, изображения бегства по кругу актеров, репертуара, даже самой драматургии, вокруг единого центра. В центре же стал режиссер.

Репертуар описал полный круг.

Он — символ горного восхождения; он побежал к символической запредельности Метерлинка и Лерберга; для изображения запредельности русской сцене понадобился кретин. И кретин загулял в образе и подобии Тю137. В«Драме жизни»есть все запредельное; но в пределе ничего не заключено. Оттого–то там без цели и смысла в стилизованных позах шагают какие–то музыканты: с севера на юг и с юга на север; и приходит Горячка; вот и все; виноват: в ком–то еще кричит красный петух138. Все в драме вывернуто наизнанку, даже Тю ходит в вывернутых сапогах; уже здесь предел, где безумия касается полоумие. Но серьезное полоумие сцены встречает нас в следующем этаже эволюции, в драме Андреева, в «Анафеме»: там анафемский Разум вещает нам с двух громадных бревенчатых ног, как… пьяный купец из Островского.

Театральная эволюция прошла все стадии объяснения: стадии легкой и оживленной веселости (реформа театра), стадию несуразностей (кретинизм), наконец, стадию Зеленого Змия («Анафема»). Далее, воспоследовал сон; и за сном — пробуждение. Репертуар описал полный круг: Островский, Ибсен, Метерлинк, Гамсун, Андреев, Островский.

Обновление жизни сценой благополучно закончилось, и видение восхождения стало сценой в трактире.

20

Так вращалась собой довольная сцена: не от театра к мистерии, а от грез о мистерии…к мистерии кулисного анекдота.Зритель же, призванный к «Дионисову действу» и сценою не задетый, стал вращаться обратно: от Ибсена к мелодраме, кинематографу и шантану. Когда благополучно закончилось обновление сцены, благополучно окончилось обновление сценою российского обывателя в обновленном… шантане.

21

Современная сцена не зацепилась за зрителя; современная философия не зацепилась за жизнь; философская техника мозгового вращения соответствует технике кругового движения сцены. Там мысль превратилась в таинственный аппарат без всякого применения; здесь ледник превратился в кусок коленкора, лавина — в летящие части из… прессованной ваты.

Философия логически оправдала подобное превращение: ледник де равняется коленкору в проблеме их данности пред светом логической истины, виноват — пред отсутствием света, ибо свет — та же данность сознанию; истина оказалась вне данности: истины не оказалось нигде.

Творчество вместе с истиной погрузилось в непроницаемый мрак, проводимый как теория с кафедр и как практика — сценою.

Лектора тогда усиленно посещали театр, а актеры — публичные лекции. Некогда на моей лекции о театре139были актеры. Иные из них подходили ко мне и соглашались со мною.

22

Тот же круг описали и чисто художественные вкусы: подчинилась и живопись круговому вращению; от технической неумелости маляра, олеографии и отбросов фотографии ухитрились они добраться до Врубеля, чтоб свалиться от Врубеля к красочному бахвальству и пасть низменно у ног колоссального маляра.

Тот же круг описала литература. Было время, читали Мачтета140и удивлялись дерзанию; потом — Боже мой — Ницше, Ибсен, Бодлер, Стефан Маллармэ, Гофмансталь, даже… Георге и Рильке; и вдруг Пшибышевские141, Манны142и все шестьсот шестьдесят шесть писателей из Норвегии (все эти имена, было время, мы помнили). А теперь более мы не читаем норвежцев: мы читаем испанцев — Эччегарайа143и Ибаньеса. Кого не читаем мы: более всего мы читаем… Аверченку: он так легко пишет — опережает в легкости Ницше. Мы читаем Аверченку: мы читаем и«Сила внутри вас»(помните рекламу в газете — большой черный глаз и из глаза исходящие молнии).

То же, все то же круговое движение!

23

Увлечение Ницше и Ибсеном было подлинным увлечением. Подлинно захотели мы в горы. Но бездуховность занавесила горизонты исканий облаками душевности при попытке подняться на горы, где господствует дух; слишком мы оказались сырыми и теплыми: на горах от нас пошел клубом пар.

В этом паре поражала нас толькострастностьконтуров Заратустры: такстрастностьзовущего преломилась в насстранностьюпредставшего образа. Зовущую глубину содержания не разглядели мы в Ницше; мы в Ницше увидели только — литературную форму; и она поразила нас. Еще бы не поразить! Изломы той формы — отражение тела, ломимого духом. Подражать такой форме нельзя; можно только гримасничать.

24

В духе — не улыбаются, а вопиют, взывают, глаголят; наблюдая в лорнет к нам взывающего пророка, безотносительно к содержанию зова, удивляемся мы разве что необычности телодвижений. В горах корчится напряженное тело в цепких, орлиных, духовных когтях. Дух, как орел, терзает нам тело. Корчи — неизбежная болезнь гор; благополучное разрешение ее — печать достигнутого совершенства; разрешение неблагополучное — улыбка кретина: ведь и тело кретина — развалины зданья, в которое грянула молния.

На горах то пляшут, то корчатся. Иногда и пляска, и корчи одновременны. ВПлясовой песнеЗаратустра танцует. В «Ecce homo» он корчится, он — идиот.

Иногда он и пляшет и корчится, онстрастен и странен. Страстно —все, обращенное к Солнцу.Странно —все, связанное с землей. Воду, воздух, огонь победил Заратустра; землю он не победил. В образе и подобии карлика приходила земля к Заратустре, вознесенному в воздух. И Заратустра воскликнул: «Невысоты пугают, а склоны»(Т. Г. 3.).

Оттого–то он исказил песню вернувшейся Вечности в хриплое восклицание о том, что все возвращается. Возвращалось не все — возвращалась лишь Вечность. Но и она — не возвращалась, — вращалась.

Подходил к вечности сам Заратустра: подходил слишком рано и споткнулся о карлика.

25

Вспомним: первое веянье пресловутоговозвращенияначинается в Заратустре пением воскресного петела.

«На ночи ты, кружащая голову мысль, явленная глубиною существа моего! Я — твое пение петела, твоя утренняя заря и заснувший дракон!.. На ночи!.. Из ушей вырви вату: послушай! Я хочу, чтобы ты говорила… Здесь достаточно грома, чтобы даже гробницы научились нас слушать…»144(Т. Г. 3.).

В этих словах к Заратустре крадетсявозвращение.Но его встречает как Вечность он, потому что возвращение — искажение Вечности. В чем же кроется искажение? Оно кроется в самом Заратустре.

В приведенных словах есть черная точка; черная точка та выросла в тучу — у Ницше в душе. Вот слова эти:«Я… заснувший дракон».

Что есть дракон?

Дракон — соединенье ящера и орла: орел ширяет по воздуху, ящер крадется по земле. Ящер — это земля Заратустры, а орел — его дух. Соединение чистого духа с землею ведет через гада. Преодолениегада —прохождение мимо, на еще большую высоту.

А Заратустра туг останавливается (сцена с карликом).

Обуреваемый духом, Ницше чувствует первое трепетание гадины — в себе самом. И пока трепетание это — едва слышное трепетание, Ницше ликует: «Радость! Я слышу тебя — ты идешь: Бездна моя говорит. Я вернулся к свету моего последнего углубления» (Т. Г. 3.).

Но гад как бы ему отвечает: «Ты вернулся, значит, ты и прежде бывал: если бывал, то и будешь: будешь приходить и опять уходить — без конца, без начала».

И внезапно обрывается радость. «А, оставь, А! а!.. Отвращение! Отвращение!.. Увы мне»145(Т. Г. 3.).

Мы подставили слова гада. Гад, вероятно, молчанием говорил. Некое молчание бывало у Ницше: и оно ужасно. Вспомните «Тихий час» Заратустры.

«Тихий час» случился и тут.

Теньютихого часаомрачилась последняя высота: оттоготихий часповторялся впоследствии, пока сам Ницше не сталтихим часом.

Разве последние годы существования Ницше не сплошнойтихий час?

«Ты это знаешь, но ты этого не говоришь»(«Тихий час. Так говорил Заратустра»).

26

Поразило и Ницше мозговое вращение.

27

Разговор кретина и бога налагает на Ницше отпечаток тойстранности,о которой выше шла речь.

Вдохновение — горная инспирация, воображение — и имагинативная вода. Так учит нас мудрость.

Ницше шел сначала от воображения к духу: воображение одухотворялось в нем до… пункта возврата. Разговор с карликом миновал — Заратустрас горечьюопускаться стал к морю: с высей вдохновенной изобразительности к воображению; и там, у морявообразилсебе духа, и подлинный дух опрокинулся в Ницше: возвращение Вечности стало вечным возвратом. Борьба гадины и орла продолжалась без всякого результата: всюду видел в себе он борющееся сплетение ящерицы с орлом и вообразил дракона. Дракон воображения победил.

Стал Ницшестранен.

Странностьесть выражение дикости: дикость же есть момент динамической драмы, перенесенный в вечные времена. Изображение мира в виде драмы без просветления — вот предел одичания.

И такой предел, конечно, — идиотизм.

28

В точках своего высочайшего напряжения и новое искусство было искусствоминспиративным.Но низина не может постигнуть высь инспирации, не облачив ее в свойстранныйтуман. Все лучшее в новом мы восприняли только какстраннуюновизну; и бранили мы и хвалили одни толькостранности.

Символизм опустился к нам в оперениистранного: странноеоперение это мы приняли… в импрессионизме. Символизм же отвергли, а задачи импрессионизма истолковали натуралистически.

Возвестистранностьв канон — значит не увидеть орла за драконом. Но принять дракона — еще полбеды. И принявши дракона, можно в нем увидеть точку орлиности.

Мы же и в драконе увидали всего только Ящера: объяснили дракон натуралистически и свели импрессионизм к реализму, свели нереальный для нас ледник (на ледниках не бывали мы) к коленкору и марле.

Нас дракон бы убил, как убил, как убил он несчастного Ницше. Ящер просто растлил нас: задышал порнографией.

29

Самодовлеющее мозговое вращение наконец осознало себя: осознало себя, что оно всего–навсего — голова; мозговой организм стал приискивать себе тело; в этих поисках тела мозговой организм утверждал хотение это как желание обновиться в самой жизненной гуще (как будто жизнь была гущею, как будто тончайшее строение человеческих органов было кашицей, а мозгне былгущею.

В подлинной гуще (не в жизни, не в теле) кишели Аверченки; и, наверное, голова туда бы и влипла. Но традиции ницшеанства приподняли голову, в ней увидевши каменный шар, при случае и удобно метаемый; скоро все мы заметили, что в том шаре как–никак совершается уму непостижная жизнь; и мы стали рассматривать голову… Голова была круглая и имела вид циферблата. Циферблат зазвонил:

Раз! Глубокая полночь, схоластика!..146

Два! История новой философии Виндельбанда — Том первый147…

Три! Кантканткант!..

Четыре! Фихте и шшш…

(В месте Шеллинга часы были сломаны и некстати воскликнули: Философия Владимира Соловьева!) Пятъ! Гегель и Коген!..

Шесть! Чорт возьми —

Риккерт!.. Семь! Священная седмирица на две недели: Зиммель, Гуссерль, Христиансен148и Наторп. (Далее — неотчетливо и лениво): Зи.. гв.. арт149!..

(Далее — не отчетливо вовсе: наоборот, совершенно отчетливо, с тяжким хрипом): Кассирррерр!!!

Восемь! Кант!

Девять! Кант!

Десять! Кант! Одиннадцать! (С громким треском.) Философия Ласка!..

Двенадцать!.. Возрождение схоластики… И опять затрезвонило:

«Раз! Глубокая полночь схоластики!» и т. д. Голова слишком быстро вращалась…

30

Ницше приняли мы; и всестранностиНицше мы приняли. Это значит: Ницше был бациллою нашей болезни, а мог быть бациллой здоровья, дрожжами (брожение — микроорганическая деятельность). Круговое движение мозга и вращение сцены есть грубейшее повторение слов на Ницше напавшего карлика — слов о том, что самое время есть круг. Эту ложь думал Ницше осилить, привить нам и себе опаснейший яд глубины; новечное повторениеосилило Ницше; и далее отразилось в возвращении развращенного вкуса к Аверченке. Ложь повторенья приняли мы у Ницше не сознаньем, конечно, а телом, в ту эпоху был Ницше зенитом, а Мачтет был надиром: полукруг от зенита к надиру описан был; надо было понять, что описанный путь есть спираль, а мы поспешили сомкнуть нашу линию; и сомкнули… в Аверченке, в кинематографе, в Вербицкой, в шантане, в Матиссе. Übermensch стал кретином.

Еще раз возьмемся за посохи — и — вверх, вверх! На этот раз — по спирали!

31

Кретинам некуда падать. Наоборот, падение грозит — нам, ибо мы — как раз посредине: на том месте, где Ницше беседовал с карликом; между вечным возвратом и вечностью. Диалог карлика с Ницше продолжается — в нас. Мы забили отбой от малярного полотна ницшеанства и пошли не наверх, а по самому краю стремнины. Край той стремнины: переоценка переоценки. Но зачем мы стоим у стремнины? На стремнину Аверченки не подымутся: не от кого охранять утесистый кряж.

Прочь от бездны и — к Вечности!

Но мы Вечности все еще не хотим и страдаем головокружением. У стремнины мы вспомнили спасательный логический нашатырь и уксус здравого смысла; и логический нашатырь оказался при нас… Впрочем, нет — нашатырь стал особенный, не логический вовсе: нашатырь когеновской логики.

От него отшибает сознание ивсе —только пуще вращается.

32

Запустение мерзости созерцает наш негодующий взор; мы подъем достижения защищаем от мерзости; а о том, что наш путь не окончен, некогда и подумать. Запустение — воистину взора с нас не спускающий неподвижный удав; порой кажется, что не мы созерцаем удава, а он нас; в таком случае на взоргадамы только ответствуем взором. Так птичка: змея на нее поглядит, и птичка кидается в пасть. Может быть, думает и она, что она нападает.

33

Мудрость Божия нас не так научает поступать с запустением мерзости.

«Когда же увидите мерзость запустения… стоящую где не должно, тогда… да бегут в горы» (Марк)150.

Стоит только отвернуться от мерзости: горы–то с нами. Далее сказано: «Кто на кровле, тот не сходи в дом… и кто на поле, не обращайся назад взять одежду свою»… (Марк).

А мы только и делаем, что обращаемся: обращенье на мерзость — начало в ней себя повторенья.

Почему же мы обращаемся?

34

Мудрость Божия красноречиво вещает: «Заповедал им ничего не брать в дорогу, кроме посоха» (Марк).

А мы взяли с собой в путешествие все, что имели: и завязли на полпути.

«Они пошли и проповедовали»151(Марк).

Проповедовал Ницше, ибо и проповедь — творчество; ведь наш путь есть активность, активность без меры, без устали; самое утомление пропадает тогда, когда некогда утомляться. И стояние на месте — предел утомления и змеиный гипноз.

35

Не в стоянии с мечом — охранение идеалов культуры, завещанных Ницше: линия пути здесь обрывается точкою. Охранение идеалов культуры не в нападении на нижележащее: нападение на подножие есть падение: подлинно нападая, мы неуклонно восходим. С мельницей кругового движения должны мы бороться, игнорируя мельницу: Дон–Кихот, напавший на мельничное крыло, описал полный круг и отбил себе бок. Наша победа над мельницей — в бегстве от мельницы. В Евангелии тоже сказано, чтобыбежали мы.

Что же, странники мы? Что ж, бежим мы? Нет, стоим пред все тою же мельницей и уже начинаем вращаться: к зачумленному невозможно прикосновение… даже ударом. Бить по чуме — стать чумным.

Но мы это делаем. Почему мы так делаем?

36

Теоретически приняли мы высоту; проповедников высоты мы даже любим; гарантией любви является охрана заветов любимых. Но в охране любимые не нуждаются, ибо они за нас и умирают, и умерли; умереть же во имя их — еще боязно нам; поэтому мы охраняем их… бюсты.

Всякий раз, как к нам обращается жизнь с ее велением ей рискнуть без возврата, мы с подчеркнутым уважением принимаемся охранять… бюст проповедников жизни, переплетаем творение проповедника в замшевый переплет; даже мы… нападаем на чандалу. А внять зову нет времени, ибо мы вкультурной борьбе.

Но культурное творчество не в борьбе; и оно не в охране; охранное отделение творчества — музей: в музее творимое покрывается пылью и съедается мышью. Спрятать ценность в музей — верное Средство поскорее ее уничтожить.

37

За Ницше — культура, ли? Или наоборот, Ницше — в культуре? Кто в чем? Если Ницше в культуре, то где ее нормы? Культурология пока не написана. Поскорей бы засел за эту работу Коген: одним «ценным вкладом в науку»было бы более.

И мера культуры все еще — великая личность, если мерой культуры не является культур–трегер: но культура нес трегером,да и нет такихтрегеров,кто бы мог носить Наполеона или Ницше, не будучи чем–то от них; а в последнем случае трегер есть делатель.

По прочтенииЗаратустры трегерствоммне нечего делать: остается Заратустру отвергнуть, или Заратустру принять, то есть стать тем, кого ждал Заратустра: остается статьзнаменьемидущего вслед за ним. Трегеров Заратустра бы назвал верблюдами.

По прочтенииЗаратустры мыдолжны проклясть Заратустру, или стать дерзновеннее самого Заратустры, чтобы тучею голубей из грядущего низлететь к нему в грудь. Мы жеГолубягоним.

Мы не прокляли Заратустру: еще менее возносились мы ввысь голубиною стаей; пережили мы с Заратустрою всего несколько сладких минут у себя в кабинете: и потом отдали переплетчику.

Оттого–то рано нам говорить о культуре как о чем–то, что твердо мы ведаем. Наша мысль о культуре — все еще сладкое обетованье, если мысль эта не мысль носорога.

Мы пошли с Заратустрою в выси сладкого чаянья и мы видели: погиб Заратустра. Ни одно не осталось: именно начать с того места, где кончил он — начать так, как он кончил (погибнуть для всего, что ниже его), чтобы так кончить, как начал он; а он начал с… мистерии.

О безумцы, безумцы! мы скосили глаза на уютности кабинета, на книжные полки, на отчаяние чаепития; если думаем мы возвратиться, то не поняли мы: Заратустра погиб от возврата для того, чтобы мы, свидетели его смерти, не возвращались.

38

Заратустра учил мировому и горному. Мировому и горному учит нас и Спаситель. Оба требуют дерзновения: а дерзновение — с безумными: «Сбезумием… пленная воля освобождает себя»(Заратустра).

Наша трусливая гордость замыкает нас в узы кругового вращения, ибо лучшие среди нас бьют отбой дерзновению во имя всяческой трезвости; некогда были сверхумны и они; а теперь они ухватились за разум; но ухватились с отчаяния; такойухватнеохват;и ухватившись за разум, они — сверхбезумны; были сверхбезумны; были сверхумны, а теперь онисверх–сверх…что? Мира они испугались: мировое повергает их в ужас: чудится катастрофа, землетрясение, ураган. Они не верят словам:

In deinem Denken leben Weltgedanken…

In deinem Fühlen weben Weltenkrafte…

In deinem Willen wirken Welten wesen…

(«Hüter der Schwelle». Steiner)

На эту простую, честную правду они отвечают уловкою Аримана из той же мистерии:

Die Weltgedanken, Sie beirren dich…

Die Weltenkräfte, Sie verführen dich…

Die Weltewesen, Sie verwirr dich…

Ариман, открывая нам склоны, зазывает нас в самую глубину земли, чтобы там сконцентрировать нас на наших маленьких интересиках.

Gewinne dich in Weltgedankenkräft,

Verliere dich durch Weltenkräfteleben;

Du findest Erdenziele, spiegelnd sich

Durch deine Wesenheit im Weltenlicht152

В мировом потеряться боимся мы, ибо свету мира мы боимся поверить; мы его принимаем за хаос; рассуждающим сознанием нашим мы стараемся проглотить самый мир: и на этот ужас способны мы, чтобы в мире не быть.

Ну что же?

Сознание наше, проглотившее мир, срывается с места и начинает вращаться: вот уж подлинно сверхсверхумие. И на этот раз сверх–сверхумие ужасающей формы: сила хаоса разрывается в нас; и мы мчимся с безудержным ревом, одержимые хаосом.

39

Возвращаясь к утверждению в нас нашего я, мы в действительности утверждаем лишьянашего кабинета; это не индивидуализм, а скоре «бытовизм»; даже лучшие из нас буржуазны в своем возвращении!

40

Разум наш давно сорвался: возвращение к разуму — опасная пастораль… на дне действующего вулкана уголь, сера, селитра — полезнейшие продукты; только вместе их все не следует смешивать: ведь, мешая их, мы — над порохом… Менуэт с философией наш может тоже закончиться… тарантеллой!.. Происхождение тарантеллы — укус тарантула.

Начнется атмосферное электричество в центре своего кабинета, превращаем мы атмосферу этого кабинета в атмосферу грозы: как бы не было молнии. Молния под открытым небом не опасна нисколько; там она — игра фиолетово–розовых огней: молния же среди стен — молния, поражающая нас в сердце.

41

Когда мы разумны, то мы — сверх–сверхумны: нет в нас тогда ни радости разума, ни радости неразумной, и мы задыхаемся; задыхаясь, мы так охраняем дары светлой культуры, что выглядит наша охрана — проклятием, и вот мы — оценщики, только оценщики достижений; но в этой оценке терям мы все: и видение наше на пути в Дамаск153становится воистину… привидением. Так Павел становится Савлом.

Видение на пути в Дамаск — мы имели: и грядущее наше мы видели. Что теперь нам скажет грядущее, когда придет его час? Не скажет ли это грядущее «при»видение нам: «Савл, Савл, тебя я не знаю, но ты любил меня — прежде». И Павел, став Савлом, будет преследовать иэтовидение во имя… лишь памяти о все том же, виденном им когда–то: и гонение свое оправдает охраной завета.

42

В Базеле я подходил к зеркалу Заратустры: и оно мне ответило. Я ходил над зелеными, быстролетными водами. Кто–то там вздыхал над водой. Именно здесь — меж кретином и зобом — понял я еще раз и свое расхождение с современностью.

Отовсюду шептались листы винограда; по стене разбегалась их пурпуровая сеть. Я смотрел на черепицы, на башни и на каменный Мюнстер: на стене в броню закованный рыцарь застыл движением, нападающим на дракона. Рыцарь был каменный; и дракон был каменный тоже.

За спиной проходил кривоногий кретин.

Базель.