Проблема человеческой телесности в христианстве и европейской метафизике

Есть ли строгая оппозиция тела и души без среднего и промежуточного между ними, когда в понятиях о человеческой телесности существует не меньшая пропасть? Тело как организм, тело в физиологическом смысле и человеческая телесность — все это разные реальности. Как говорил Спиноза, то, на что способно человеческое тело, может быть недоступно даже и ангелам.

В европейской метафизике рассматриваются разные способы, когда рассуждения касаются тела, как о человеческой телесности с заключенными в нее множеством эмоций присутствия.

Феноменология восприятия Мерло-Понти заключается в том, что обладать человеческим телом, находиться в нем или быть им — это само по себе означает задействовать критическую массу человеческого. Иными словами, между миром человеческой разумности и природой примерно такое же расстояние, как между человеческой телесностью и органикой, деятельностью живых существ, животными и растениями.

Традиционная постановка вопроса, в котором противопоставляются тело и душа, предполагает, что мы на стороне души. Есть тело и есть душа или психика, сознание, behavior, как принято говорить сейчас. Так или иначе воспроизводится гностическая и платоническая дихотомия между «искрой Божьей» и пленившей ее материей. Даже если речь об обогащенной материи шансов, каковой является человеческая телесность с ее отягощениями и ограничениями.

Избавление от темницы тела, от плена материи, материальности, органики, практически в любой религии рассматривается как чрезвычайно важная задача, как возможность спасти нечто в нас.

Протестантские теологи говорят, что душа — это то, что поддается спасению. Все остальное есть, по сути дела, тело и примыкающая к ней телесность. Если это память или наши объективации, значит, они имеют отношение к душе. Тогда заведомо спасаемое свыше может быть филологически рассмотрено как душа, а все неспасаемое — как тело, налог на воплощенность или грехопадение, некоторые формы отягощения и то, что должно вызывать печаль.

Если бы вся аскеза мира стремилась обрести нечто, что можно назвать духом или освобожденностью от всех видов скованности, включая форму «я», тогда тело предстанет перед нами как суровая необходимость. С другой стороны, вставая на сторону тела и отличая его от органики, мы можем найти упущенные нами возможности и шансы. В фильме Леоса Каракса возлюбленные, просыпаясь, говорят друг другу: «Какое счастье, что у людей есть тела». Может быть, в наличии тела и телесности есть некий удивительный дар, поразительное схождение обстоятельств, смысл, которого мы до конца не понимаем?

Тело есть некая реальность, образующаяся вследствие наличия времени: то, что обрело телесность, уже прошло некоторую траекторию существования. Духу не надо преодолевать преграды. Если бы любая воля могла быть тут же реализована, как знать, к каким чрезвычайным последствиям это привело бы. В этом смысле «брат осла», как Франциск Ассизский называл свое тело, выступает стабилизатором и пропускает любое усилие нашего духа через проверочную стадию на уговаривание. В каком-то смысле оно спасает нас от роковой одержимости и выступает уже как некий удивительные дар.

Даже те формы одержимости, которые связаны с нашей телесностью, включая сексуальные, несравнимы с любой одержимостью идеей.

Рассмотрим пример, в котором победа духа над материей звучит не так уж прекрасно. Некий человек, далекий от праведности, с неблагополучной окраины города, промышлял наркотиками или мошенничеством. И вот в одной очередной тюрьме, наконец, узнал, в чем же состоит воля Аллаха. Он отбросил все свои криминальные побуждения и, обретя чистоту духа, стал шахидом. Казалось бы, вот оно торжество духа над материей. Прежде он вел жизнь неправедную и угождал своему телу, а после превозмог все человеческое. И вот он уже не жалеет ни собственного тела, ни тел десятков и сотен других людей, совершает чудовищные необратимые действия.

Подобный микропример подчеркивает, что телу принадлежит роль стабилизатора по отношению ко множеству роковых порывов духа. По-видимому, дух духу рознь.

Добавим устойчивый мотив индуизма и брахманизма, который также переворачивает наше привычное представление о том, что духовное — это нечто крайне редкое, трудностижимое, нуждающееся в культивации, а тело, материя — это нечто бросовое. Согласно классификации многих архаических типов социума, существуют разные степени воплощенности, где человеческое является одной из высших форм. При этом существует множество активированных начал, которые не имеют никакой плоти и хотят уцепиться за любую плоть. И вот перед нами другая картина мира, где показана телесность не в качестве пленения и тягот, а как дар обретения и величайшее счастье.

Ошибочно предполагать, что человеческое предназначение состоит в том, чтобы двигаться вдоль умопостигаемой поверхности мира и наращивать собственный ум и знания. Требование совокупности имеющихся в нашем распоряжении тел, условно свернутых в формат единственного тела, должна быть некоторым образом реализована. Поэтому сама идея самореализации в своем глубоком понимании означает не только возможность приумножения доступного нам умопостигаемого, но и возможность предъявления к проживанию всех тех тел, которые даны нам как возможной актуализации человеческой телесности.

И тело медитации, и тело странствий, и тело труда, и тело аскезы, и тело любви и страсти, и просто тело праздношатания, как говорит Хайдеггер, тоже должно быть время от времени активировано, выведено из состояния отложенности и предъявлено к проживанию.

То есть множественность человеческой жизни и многомерность субъекта складываются из того, что дано телом, как некая множественность телесных практик, трансцендентных друг к другу. То есть они, как говорил Кант, представляют собой эмпирическое единство апперцепции. Они никак друг с другом не связаны, как практика познания любви, страсти и эстетического созерцания, а просто принудительно спроецированы в некую общую точку, в которой и возникает перекрещивание миров, поле притяжения.

Судьба нашего тела и нашей телесности чрезвычайно важна и не тождественна судьбе органики и человеческого организма. Человек не есть тело, а он им обладает. И обладает душой.

С другой стороны, великое множество духовных сущностей не обладают телами своими собственными, а только заимствованными. Например, идея или эйгос в античном смысле. Есть ли у нее тело? В каком-то смысле мы можем говорить о воплощенности идеи, которая, овладевая массами, обладает великой силой. Это экспроприация телесности, хоть и не в такой грубой форме, как захват плоти нечистой силой и голодными духами. Значит, обладание телом в этом смысле действительно предстает как странный, удивительный дар.

Ветхозаветная идея возвращения, собирания тела — это знак всемогущества Бога и, главное, содержание всего завета. Тела будут возвращены, прах будет собран. Так думал Николай Федоров, и, безусловно, его философия общего дела тоже ориентирована на собрание всех частиц, которые входили в состав нашей телесности.

Есть слова Иисуса: «Я дам вам новое тело». То есть этот способ обретения нового тела исключает собирание праха. Могли бы прозвучать такие слова, как, например, душа будет спасена, не нужно никакое тело. Нет, все-таки будет дано новое тело, все-таки тело через преображение. Мы не знаем, каким оно будет, но этот момент принципиально важен.

Коль это действительно так, стоит задуматься над открывающимися здесь возможностями. Скорее всего, речь идет не об органике или не только о ней. Еще раньше мы и отказались отождествлять организм и человеческую телесность. Они близки, временами пересекаются, но совершенно не тождественны. То есть новое тело, видимо, есть нечто такое, что обретаемо и создаваемо усилиями самих смертных под идейно-заветным руководством. Во всяком случае, здесь перед нами открывается определенная перспектива, чисто гипотетическая и, возможно, даже спекулятивная.

Это отсылает нас к опыту современного синтеза новой телесности. Главная одержимость современного человечества, которая на самых разных уровнях от какой-нибудь пластической и косметической хирургии до киберпанка, предполагает поиск уязвимого ресурса, который и есть главная причина нашей смертности.

С медицинского, физиологического протезирования и до разного рода насадок оптических, акустических и других — все эти вносимые поправки в уязвимую органическую телесность не просто для сохранения вместилища духа, но и всего доступного нам органического. То есть фактически всех этих множественных модусов присутствия, с которыми мы имеем дело. Христианские отшельники хотели отогнать «брата осла» и отжать тело своим собственным способом. Современная промышленность тоже пытается исключить запросы органической телесности, но другим способом.

Если признать, что даже спасение души предполагает обретение некоего тела и телесности, а не просто возвращение в полноту плеромы, в это творческое состояние мира, то это означает, что проблема тела в некоей ее реабилитации и оправдании. Этот вопрос никуда не денется и, безусловно, входит в содержание опыта веры.

Телесность есть просто некая длительность во времени, траектория проживания. Взять даже, допустим, какую-нибудь литературу абсурда. Придумаем сколь угодно нелепых персонажей, живущих на сковородке или на газовой плите, как у Хармса, и дадим себе труд продолжить повествование на 50 страниц, и увидим, как они, взятые из ниоткуда, обрастут историей. Так происходит и с миром по мере его осуществления. Говорим ли мы о Большом взрыве или о чистом креационизме, всякая длительность есть наращивание психологии, определенности, в том числе и телесности. Отсюда видна эта высокая оценка тела и телесности.

Видимо, есть легкое тело, есть избранные тела, есть те тела, которые украсили бы наш санаториум, то есть некий условный гардероб, в котором все эти тела представлены. Есть бросовые, есть отработанные, от которых нужно решительно избавляться, те, что инициированы грехопадением, тело какой-нибудь невнимательности, усталости, просто повторения и стертости в силу повторения. Здесь тоже возможен свой метаболизм. В каком-то смысле вопрос спасения, даже спасения души, все равно коснется этого странного раздела между формами телесности.

С точки зрения христианства, тело действительно является даром, и, наверное, совершенно будет неправильно, если мы разделяем отдельно существующие тело, дух и душу. Когда Бог творит человека, Он вдохнул в него душу живую. В Псалмах читаем, что если Бог отнимет душу живую, то все исчезнет. В Священном Писании под душой подразумевается непосредственно жизнь человека, которая неотделима от тела. Именно поэтому тело представляет ценность для Священного Писания.

Эта мысль прозвучала в Новом Завете, в событии воскресения Христа, Который обрел новое тело, позволяющее ему и перемещаться в пространство, и быть неузнаваемым, и преодолевать само время. Хотя нельзя сказать, что Иисус Христос очень много уделял внимания антропологии, пониманию, что такое душа и что такое тело. Скорее это сделал апостол Павел, который проповедовал на фоне такого греческого контекста, где совершенно очевидна была мысль, что тело является темницей души. Вопреки силе греческого общения, он предлагает совершенно новую идею, что тело не темница, а дар Божий, и оно преобразится в событие воскресения. Более того, апостол Павел неоднократно подчеркивает, что отдельно существующих субстанций от тела нет.

В Первом послании к Фессалоникийцам он пишет, употребляя единственное число: «Пусть вам будет дано сохранить себя во всей целости духа, души и тела» (5:23). Еще раз подчеркиваю, что ни душа, ни тело, ни дух не существует сами по себе.

Тело — это человек, и, собственно, все понятия, как тело, душа, дух — это все синонимы слова «человек», по большому счету. Тело — это человек, которого мы видим перед собой, душа — это то, как человек ощущает мир, переживает, плачет, радуется. А дух — это харизма, некий дар, который присущ человеку.

У каждого эти дары разные, как говорит апостол Павел, и каждый все равно обладает определенной харизмой. И вот в этом выражается понятие духа. Дух, душа и тело — это все синонимы человека.

С другой стороны, апостол Павел уделяет внимание еще одному интересному понятию, о котором мы уже вспомнили: плоть, саркс. Слово «плоть» уже имеет оттенок слегка отрицательный, потому что отождествляется с человеком, который творит зло в этом мире. Это тот, который ощущает свою ограниченность в результате грехопадения.

Поэтому очень часто апостол Павел говорил в посланиях, что если община удалилась от Христа, от христианской веры, то она начинают жить жизнью по плоти. В противоположность жить по Духу значит проявлять дар Духа, а это любовь, радость, мир, благодетель, кротость.

Храм Божий — и это снова о теле

В то же время христианство не мыслит душу, существующую отдельно вне тела, без тела. Именно поэтому апостол Павел говорит о том, что христиане не должны печалиться, они скоро вернутся в свое новое тело, когда придет Господь. Однако это будет качественно новое, не такое, которое было раньше, не то, которое болело и было ограничено временем, пространством.

Теперь в воскресении человек преодолеет эту ограниченность и будет свободен так же, как свободно тело воскресшего Христа. И в этом смысле тело действительно является даром.

Тело является и храмом Духа Святого. Поэтому в христианстве продолжается в некоторых кругах спор относительно того, что важнее: дух, душа или тело. Нужно ли с телом бороться, или как быть с внутренними телесными устремлениями? Может, важнее все-таки душа, а не тело?

Тело должно подвергаться строгой аскезе. Все-таки христианство говорит о том, что тело является даром Божиим. Одновременно это и храм Божий, и как жилище Отца, оно нуждается в заботе и в определенного роде попечении.