(с участием Николая Грякалова)

Д ОНесмотря на то, что о терроре сейчас говорит­ся много и всеми, в целом остается ощущение, что очень трудно говорить о нем по существу Как мне кажется, дело не столько в том, что существо предмета уже успели за­болтать, хотя так оно и есть, сколько в том, что это суще­ство сопротивляется всякому осмыслению как изнутри, так и извне Если террорист внезапно станет в самый решаю­щий момент размышлять над тем, что он творит, у него просто рука не поднимется бросить в людей гранату или подорвать рейсовый автобус Он безотчетно упирается в радикальный разрыв своих идеалов, которые, разумеется, прекрасны, как всякие идеалы, и методов их достижения, которые чудовищны и зачастую циничны, и не должен за думываться, откуда такой разрыв взялся Иначе его делу конец Приблизительно такая же ситуация возникает, ко­гда мы смотрим на терроризм извне, например, критичес­ким взором аналитика современности Мы почти совсем ничего в нем не можем понять О чем террор говорит разуму? Он говорит о том чего нельзя искупить (хотя с неко­торой позиции можно оправдать) и что ему указываетвот

68

Беседа 4

этоможет уничтожить саму возможность мыслить Вос­ходит черное солнце разума, которое своим решительным отказом понимать не дает забыть

Правда, принудительность понимания все-таки сохра­няется, поэтому мы и пытаемся на эту тему рассуждать Я бы оттолкнулся от контекста глобализации в том аспек­те, в котором она привела к практически полному стира­нию внутренних знаков отличий во всеобще значимом про­странстве социального. Любое традиционное общество об­ладало тонко отлаженным и прекрасно оснащенным ин­струментом внутренней дифференциации, основная функ­ция которого заключалась в том, чтобы приостанавливать имплозию социума в плохо расчленяемые бесформенные массы и прерывать работу негативности в самом ее нача­ле. Если молекулы хаоса, распрей и насилия проникают в тело архаического общества, то сразу же приходят жрецы, умеющие подыскивать «козла отпущения», закрывающего собой зияние, сквозь которое просачиваются диссипатив-ные силы Для этого в первую очередь требуется уметь точно и своевременно диагностировать возникновение фатальных утечек и зияний, обрекающих социальное тело на утрату внутренних знаков отличий и распад.

Но вот мы оказываемся перед лицом глобализирован-ного сообщества, где социальные знаки давно стерты, где наличествуют сплошные массы, а фигуры другого превра­щены в зеркала, в которые глядится Нарцисс и видит в них только себя — бесконечные вариации собственного отра­жения И вдруг возникает персонаж, разбивающий зерка­ла, одно, другое, третье Нарцисс утрачивает бесчислен­ные проекции, в которых он себя находил В то же время он никак не может идентифицировать того, кто обрушил на него небо и убрал почву из-под ног Инструмент, прори­совывающий в теле социума контур другого, потерян Гра­ница с другим не удерживается, причем именно со сторо-

69

Terra terrorum

ны глобализированного сообщества, потому что со сторо­ны террориста она удерживается очень жестко Собствен­но, другим для террориста является все и вся, любой член общества и общество в целом, безразлично к лицам, мас­кам и ролям. Свое для террориста радикально утопично по отношению к действительному мироустройству и всякий раз откладывается самим его действием. Террористичес­кий акт вовсе не призван приближать воплощение утопи­ческого замысла. Напротив, он демонстрирует его принци­пиальную невоплотимость в порядок действительности, выступая для него не столько сверхпроводником, сколько сверхрезистором. Чем более решительно террорист действу­ет, тем радикальней откладывание его замысла, тем мень­ше возможностей отсылать к каким бы то ни было рефе­ренциям, тем ничтожней попытки придать своей деятель­ности смысл.

Если представить себе абсолютный террористический акт, то в первую очередь он окажется абсолютно бессмыс­ленным, — утопическое пространство, к которому отсыла­ет его замысел, выступает не строительной площадкой од­ного из возможных миров, а чистым зиянием, черной ды­рой, антивещество которой питает оптическую структуру терроризма в целом. Я начал говорить о том, что для тер­рориста существует разрыв между идеалами и методами их достижения. Пожалуй, это не совсем верно. Терроризм не обладает эфирной прослойкой идеального, — именно поэтому он ничто не воплощает, за исключением, быть мо­жет,одного НичтоВедь в своем исконном смысле, кото­рому соответствует историческая этимология слова, тер-рор означает то, чтосеетинаводит ужас.И это вовсе не новое, впервые на твоих глазах возникающее сущее, кото-рое, по мысли Ницше, должно принимать ужасные формы, Дабы войти в сердца людей Дело террориста не в том, чтобы Расчищать места для нового, разбирать многовековые на-

Беседа

70

громождения вещей и событий, создавая некоторые топосы интенсивности, способные к мгновенным трансформа­циям. Это ближе, скорее, пафосу революции, нежели тер­рора. Если идеальная контурная карта мира для революци­онера состоит из смыкающихся и накладывающихся друг на друга красных линий и кругов — из пылающих, до пре­дела накаленных точек интенсивности, из тотального «ми­рового пожара», — то для террориста она описывается медленно разрастающимися и проникающими насквозь черными дырами, оставляющими после себя даже не выж­женную до краев землю в качестве места для новой земли, где взойдут новые благоухающие сады (эсхатологическое мирочувствование), а чистое зияние без места, подобное сфере Шварцшильда, обнаруживающей запредельное кон-денсирование или гравитацию Ничто. Террор направляет работу негативности не столько на топологический слой карты мира, сколько на значительно более глубинный и фундаментальный слой, который греки обозначали поня­тием «.......». Он уничтожает не дома и самолеты, не по­литические режимы и экономические порядки, не государ­ства и народы — это фактическая сторона дела, — а саму возможность того, чтобыимел местомир, который они олицетворяют.

Т. Г.:Во многом я согласна с Даниэлем, но не во всем. А именно я не согласна, что террор низвергает и разбивает утопию. Мне кажется, что утопия и привела к террору. Тота­литаризм современной технологической цивилизации — это прежде всего тоталитаризм информационный. Считается, что чем больше человек получает информации, тем общество демократичней и тем мягче нравы. На самом деле, наобо­рот, — от простой информации мы движемся к тоталитарно­му популизму, к новой утопии, которая и представляет собой настоящий террор над простым человеком, привязанным к

71

Terra terrorum

телевидению, и больше ни к чему. Террор — реакция на уто­пию. Вся Европа уже давно возрастает к террору, гораздо более страшному, чем коммунистический. Это совершается в решающей степени благодаря утопии, благодаря тому, что в протестантском миросозерцании разошлись дух и материя, приведя к планетарному господству техники. Тем самым была покорена живая материя, почти исчезла сама жизнь.

Если еще двадцать-тридцать лет тому назад мировая философия продолжала старый разговор о смерти, тяну­щийся с Гегеля, Хайдеггера и экзистенциалистов, то те­перь все больше говорят о жизни, причем под тем углом, что родиться неприлично. Одна из известных и очень попу­лярных у интеллектуалов книг Чорана называется «Несча­стье быть рожденным». Вспомним Кьеркегора, который во­прошал: кто самый счастливый человек? Несчастнейший — тот, кто родился, а счастливейший — тот, кто не родился. Эта мысль вновь овладела современной философией. Луч­ше не рождаться, а если ты родился, то посмотри в лицо смерти. Суицидность — одно из основных свойств нынеш­ней цивилизации. Отсюда рост наркомании, когда человек медленно себя убивает. Отсюда же и искусственно выво­димые формы жизни, скажем, искусственное оплодотво­рение, в котором мужчина не нужен. Бодрийяр великолеп­но пишет об этом как о раковой клетке, размножающейся без соединения с другой клеткой. В 1976 году во Франции был принят закон о пересаживании органов. Потом появ­ляется клонирование, овечка Долли. Теперь в нескольких странах разрешена эвтаназия. Подобные процессы говорят о том, что человек должен окончательно исчезнуть. Это тоже один из важных моментов глобализации, который для обычного западного человека означает, что двадцать про­центов людей, так называемый золотой миллиард, должны Жить, а восемьдесят процентов должны исчезнуть, потому что не хватит на всех ресурсов, и нечем будет жить нашим

72

Беседа 4

потомкам. Что это как не утопия науки, превратившаяся в глобальный террор.

Похожие изменения происходят и в области инфор­мации. Можно уверенно сказать, что больше не существу­ет информации объективной. Большинство людей, даже получая объективную информацию, не могут понять, на­сколько она объективна. Когда рушились башни торгового центра на Манхеттене, то большинство людей в Европе подумало, что показывают фильм. Люди не сразу поняли, что это реальность. Всем доступна информация, но никто не обладает критерием отличия реального от фиктивного. Цивилизация дичает. Достаточно большое число американ­ских школьников, заканчивая школу, не умеют читать. Количество людей, которые ничем не интересуются, воз­растает. Чем они глупее, тем им лучше и комфортней живется. Царит глупость и дебильность. Когда смотришь телевизор, то обращаешь внимание, что самые популяр­ные программы построены на перевертывание классичес­кой иерархии. Недавно в Германии я видела программу из тех, что и у нас сейчас приобрели огромную популярность. Нужно отвечать на вопросы возрастающей сложности и получать за правильные ответы деньги. Было восемь уров­ней сложности Сначала сто марок получил немец, отга­давший, что «Фауста» написал не Хэмингуэи, не Толстой, не Шекспир, а Гете. А на последней ступеньке немецкая домохозяйка получила миллион марок, отгадав, сколько стоил какой-то стиральный порошок в 1963 году. Целую неделю немцы печатали на страницах газет и журналов фотографию этой домохозяйки и рассказывали ее биогра­фию. Вот это я и называю полным перевертыванием иерар­хии и дебилизацией общества, в котором мы живем. При этом я не хочу сказать, что абсолютно все важнейшие навыки и человеческие качества утрачены Террористичес­кие акты 11 сентября показали, что главными героями

73

Terra terrorum

оказались пожарные и спасатели, — в противовес амери­канской разведке, компьютерам и службам безопасности, которые не смогли вычислить террористов. Фукуяма стал писать о том, что главные герои — это пожарные, жертво­вавшие своими жизнями, в них сохранилась человечность, сострадание, служение. Может быть, сейчас заканчивает­ся эпоха планетарного господства техники и начинается другая эпоха. Пока об этом трудно судить, однако ресурсы планеты действительно заканчиваются. Мы видим, как сильные мира сего собираются на конгрессах и обсуждают пути и способы спасения планеты, но на самом-то деле они и виноваты в нынешнем положении дел. Ничего из этих конгрессов не получается. Мир изменяется быстрее, чем успевают возникать реакции на изменения.

А. С..На самой поверхности бытия, там, где прохо­дит кромка социального или даже, точнее сказать, кромка новейшей облагороженной социальности, унавоженной идеалами Просвещения, террор предстает как шум и ярость. Так он и объясняется обывателями — неожиданный слом устоявшегося порядка, невесть откуда налетевший вихрь, напасть вроде семи казней египетских. Но это именно по­верхностное впечатление, вернее, поверхностное ощуще­ние. Можно сказать, дрожь земли, источник которой нахо­дится в глубинах, там, где располагаются основания самих социальных порядков Террор, какими бы целями он ни руководствовался в каждом отдельном случае, лишен соб­ственной сущности, он всегда есть результат некоего по­пустительства, сущностного небрежения со стороны тех, кто однажды утвердил себя в ранге субъекта Если субъект полноправно пребывает в своем статусе, возобновляя ос­новы своего бытия, никакой террор ему не страшен, — тогда вирусы террора вытеснены на задворки, погружены в ана­биоз Но стоит расслабиться, пройти курс смягчения нра-

Беседа/

74

вов , подвергнуться кастрационно-косметической операции, политкорректности, и на фоне прогрессирующего малоду­шия тут же проступают очаги терроризма. Тут полная ана­логия с возбудителями ОРЗ. известно, что они пребывают в организме всегда. Но заболевает человек лишь в случае ослабления иммунитета. Ослабление социального иммуни­тета — духа воинственности, длинной воли, решимости не пускать чужих в Родной Дом, потускнение света транс­цендентных ценностей, в том числе и угасание утопичес­кого начала, о котором говорил Даниэль, — таков диа­гноз. А наступивший (подступивший) террор — всего лишь симптом. Симптоматика последних десятилетий, увенчав­шаяся наконец первым обмороком 11 сентября, очень ха­рактерна. Рассматривая картину заболевания, опытный спе­циалист мог бы поставить достаточно точный диагноз: При­обретенный Иммунно-Защитный Дефицит Европейской Цивилизации. Или, сокращенно, ПИЗДЕЦ.

Недопонимание природы терроризма, как мне каже ся, обусловлено одной навязчивой иллюзией. Кстати, навязчивой иллюзии избавиться ничуть не легче, чем навязчивой идеи. Речь идет об устойчивом представлена будто порядок, в частности социальный порядок, подде живается сам собой, просто по инерции, если его никто нарушает. На деле же инерция существования не гарантрует субъекту воспроизводства его собственной мернсти, — дрожь земли усиливается, как только ослабевает железная хватка господина А когда господин (вернее, его из­неженный наследник-бастард) начинает трястись от стра­ха, дрожь переходит в землетрясение, очаги терроризма сливаются в тотальный террор и кромка социальности рушится. Как уже было замечено, сначала под фундамен­том образуются пустоты, а затем ажурные постройки (фор­мы социального комфорта, обживаемые методом страуса), лишенные опоры на фундаментальные ценности, провали-

75

Terra terrorum

"ваются. Полагаю, что подробная расшифровка была бы здесь излишней, достаточно сокращенного варианта.

Н. И.Возможно, дело тут не столько в скорости из-менений, о которой говорила Татьяна, сколько в том, что реактивен их масштаб: чем мгновенней реакция, тем она беспомощней, и чем беспомощней, тем реакционней.; А вообще, едва ли можно спорить, что утопия и терроризм плоть от плоти друг друга Места — топоса — террору, его предметам и его субъектам просто нет на этом свете. Тер­рор не имеет своего аутентичного пристанища Но пара­доксальным образом он обладает своей территорией. Есть некоторая земля террора —terra terrorum, —и когда на­чинаешь ее обозревать, она предстает практически без­граничной. Чем сильнее тенденции глобализма, тоталита­ризма или фундаментализма, тем явственней становится и эта безграничность. На любом макро- или микроуровне террорист способен заявить о себе, о собственном всем миром отрицаемом достоинстве, и взять на себя то, что не решается взять никто. В частности, ответственность за ту самую утопию, плоть от плоти которой он собою представ­ляет. Источник всей сложности размышления о терроре кроется в том, что мы не слишком понимаем, как можно сорваться с теплого, насиженного жизнью места без шан­са на то, чтобы на него вернуться. Не то чтобы всякий террорист — смертник, но ценность возвращения, ценность самосохранения настолько явным образом устремляется к нулю, что обыкновенно оказывается вовсе не востребован­ной Такое впечатление, что если бы террорист не взор­вался в самолете, в автобусе или в магазине, то он сделал бы это сегодня же ночью у себя в спальне. Обидно и страшно-размышлять о мире, в котором продемонстрировать соб­ственный покой по отношению к личной жизни и смерти мы оставляем в качестве удела террористу Но поскольку

76

Беседа 4

террор всюду найдет себе место — и в большой, и в ма- ленькой политике, и в макро-, и в микроэкономике, популярной, и в сколь угодно элитарной культуре, и в част- ной, и в общественной жизни, — то менее всего мы его сможем уловить, если попробуем обозреть поля его факти­ческого распространения. И вовсе не только в силу того, что они необозримы, но прежде всего потому, что стран­ным образом это априори бессмысленное обозрение иде­альным образом впишется в ту перформативную картину, которая душит сегодня не только террориста, но и любого нормального человека. Ту картину, которая вызывает тер­рориста на историческую авансцену и раскрывает в нас не так, как когда-то — то ли божественное, то ли земное начало, а начало вовсе безотносительное к полям реального и символического, — начало специфически виртуальное, выглядывающее на тебя не из зеркала, а из компью­терного монитора и экрана телевизора. Совсем не случай­но, я полагаю, террорист сегодня предстал у нас в каче­стве того, кто разбивает бесчисленные зеркала, в которые мы привыкли смотреться по утрам в полном покое в поис­ках, как принц Гэндзи, «новой утонченности» на своем лице. Да, культура для современного самосознания нахо­дится если и не в состоянии самоуспокоенности, то в со­стоянии странного поиска самозабвения, — поиска встре­чи в некий знойный, ясный солнечный день с богом Паном на лесной лужайке. Не с тем, чтобы он вселил в тебя древ­ний, собственно панический ужас, а с тем, чтобы забыться сном, который хоть сколько-нибудь напоминал бы реаль­ность, — хоть сколько-нибудь отличался бы от того, что мы видим собственными глазами. Во времени мы легче можем обнаружить искомую территорию ужаса, нежели в пространстве. Для меня подлинный ужас — это единствен­ноужас древний,тот, который живописуют Бакст и Вя­чеслав Иванов, тот, с которым мы лично сталкиваемся едва

77

Terra terrorum

ли не только в собственных снах, — там, где ответствен­ ность за созерцаемое положение вещей сведена к нулю, как она сведена к нулю, когда мы беспрестанно переклю­ чаем каналы телевизора. Сегодняшняя ситуация в связи с терроризмом и глобализмом мне не представляется даже исторически уникальной. Навскидку можно найти целый ряд принципиальнейших аналогий в истории. Например, вистории бедного бога Пана, который «умер» еще во време­на Тиберия, о чем вспомнил в свое время Ницше. СмертьПана померещилась Тиберию, когда он возвращался послеодного из своих походов в Рим, вслед за чем был издан нелепейший в истории указ, гласивший: «Великий Пан умер». Надо полагать, что Тиберий ошибался ничуть не в большей степени, чем Ницше, возвестивший смерть Бога в «Заратустре», и хотя философом он не был, но он видел то, что творилось на его собственных глазах так же яснокак это видел Ницше. Древний ужас является собою потому, что его пред-мет — судьба. То есть потому, что его предмет абсолютен,безотносителен к тому, какова его природа и как мы будем кней относиться. Даже если мы конституируем вслед за фило­ софами сущность, безотносительную к судьбе, — скажем, эй-дос, — то мы лишь подтвердим особенную судьбу нашего новорожденного концепта А поскольку обобществлениежизни и мысли всегда связано с ее саморазвитием, то перво­начальные мифологические времена сознания очень быстроумудрялись исчезнуть в далеком мистагогическом тумане.Человек очень легко научался идентифицировать себя с си­лами, сущими по ту сторону хтонических божеств, — ужас перед судьбой сменялся богочинностью и богопочитанием,тем же страхом Божьим. Уже у древних греков, с их олим­ пийским каноном, судьба как будто бы вовсе потеряла длясебя место — свою терру в поле по ту сторону Олимпа Более того, в известном смысле Зевс — это вполне трансценден-

Беседа 4

78

тная величина. Конечно, он не трансцендентен миру как Сущее с большой буквы, или первосущее. Он и мифологи­чески не первосущий, однако есть элемент трансцендентно­сти даже в мире классического гомеровско-гесиодовского мифа. Зевс не просто сохранил ужас перед лицом судьбы, онединственный,кто его сохранил. Он как бы взял на себя ответственность за огромную структуру, состоящую из бо­гов, полубогов, героев, наконец, самих эллинов, самосохра­нение которой было залогом пусть и недолгого торжества человека над судьбой. Человек, постепенно научившись мерить Олимп собственными мерками, сделав олимпийских богов прозрачными для самого себя, обнаружив их злокоз­ненность и безнравственность, совершил страшное дело — он заместил Бога или богов, в данном случае это одно и то же, оберегающей и сохраняющей самого себя стихией. Боги стали для него покрывалом — утепляющим, сохраня­ющим и защищающим. Он, иными словами, идеализиро­вал бытие, превратил сущего Бога в дух, который с любой горы заставлял речки стекать вниз, а не вверх — в букваль­ном смысле в симулякр. «Симулякр», как мы понимаем, вовсе не новейшее словечко. Произошло переключение мысли с Бога на его изваяние. Мы знаем, как разрушился этот по-своему глобализированный и терроризированный изнутри мир, достаточно вспомнить Герострата. Разве он не супертеррорист, просто ради идеи, — и я думаю, не столько идеи попадания в анналы истории, сколько ради самой идеи, «из принципа», — сжегший величайшее из чудес света? Наше время подготавливалось длительно, но мы знаем ступени, знаем элементы подготовки, в кото­рых постепенно вырастал глобализированный мир.

Смерть Бога имеет свои эквиваленты — смерть авто­ра как творца с маленькой буквы и смерть трансценден­тального субъекта(как творца «точек» над обездоленными «i»). Мы спокойно ко всему этому отнеслись, а сейчас

79

Terra terrorum

понимаем, во что нам обошелся энтузиазм, с которым вы­растала современность. Эти три смерти — цена за высо­кое Просвещение. При этом мы умудряемся платить дваж­ды, и трижды, и десятирижды, потому что, не заметив эти смерти, прочитывая их «метафорически», мы совершаем, может быть, нечто еще более страшное, нежели то, что привело к ним. По смерти Бога ты превращаешься в онто­логического невидимку и оказываешься решительно никем и ничем. По Ницше, Бога убил тот, кто не вынес Его сви­детельства. Бог — свидетель, вот в чем штука. А самый безобразный человек в «Заратустре» не мог вынести, что­бы видели все, что творится в его душе, точнее — чтобы видели его насквозь. Это обернулось тем, что женщина теперь носит нижнее белье обыкновенно только для того, чтобы ее раздели, а мастер больше не выгравировывает сложнейшие узоры на внутренней стороне замка, потому что все равно их никто не увидит. Все стало либо напоказ, либо вовсе исчезло из поля зрения. Ситуация с автором никак не менее радикальна для пространства нашего су­ществования в целом, хотя как будто бы гораздо более локальна. Потерял, конечно, автор свое живое лицо, он перестал быть тем, кто вносит контекст своей эпохи в соб­ственный текст. Но что же это означает? Это означает существо человека, который принял весь мир за текст, — кажется, Деррида прав и другого шанса у разума попросту не остается, — но когда он начинает в этот текст вчиты­ваться, то видит, что он писалсямертвым человеком.Дело не просто в том, что Пушкин потерял свои бакенбарды, тросточку и все, что делает его персонажем своего време­ни. Это тот Пушкин, который ни для коговсемне являет­ся, — настолько, насколько «всем» не является еда в ка­ком-нибудь национальном ресторане.

И смерть трансцендентального субъекта — наиболее Щемящая тема для современной метафизики. Именно он,

80

Беседа 4

внеположный истине субъект, ответствен за покой, храни­мый нами перед лицом конституированного им мира. Если мир конституирован субъектом, а это утверждает вся клас­сическая теоретическая философия, то по своему собствен­ному существу он действительно зеркален. Либо мы смот­рим в свою рациональность и видим за всем самих себя, либо мы просто лишены разума. Но что демонстрирует в этом смысле террорист-художник, выступая на трансцен­дентальном поле? Он предлагает всмотреться в это будто бы человеческое лицо, скрывающееся за творениями со­временной науки, рациональности, обобществленной куль­туры, демонстрируя, что на самом деле именно открывше­еся чистому разуму человеческое лицо за конституирован­ным им миром вполне автономно по отношению к собствен­ному хозяину. Однажды ты не то что не заметишь «новой утонченности», но обнаружишь, что твое отражение не слишком тебе принадлежит. Оно обладает мерой автоно­мии по отношению к тебе самому. Ты поднимаешь руку, а оно нет, ты улыбаешься, а оно плачет, ты начинаешь при­сматриваться, а у тебя на глазах в зеркале вырастает неко­торое начало, вполне безотносительное к человеку, — то ли рога, то ли хвостик крючком. Через секунду ты превра­щаешься в существо, не похожее ни на что, — в полней­шего монстра, в экран, залитый кровью. В этой ситуации террорист оказывается аутентичным действующим лицом. Если представить все эти территории, порождающие ужас изнутри своей собственной структуры в качестве сцен не сознания, а самой экзистенции, на них будет господство­вать в качестве вечно ожидающегося и едва ли не добива­ющегося аплодисментов террорист.

Николай Грякалов:Откликаясь на разговор о тер­роре, мне бы тоже хотелось высказать ряд соображений, отчасти известных, но не успевших нам еще окончательно

81

Terra terrorum

надоесть Их вряд ли можно центрировать в каком-то еди­ном проблемном поле, хотя несомненны и линии пересече­ния с уже предлагавшимися к обсуждению темами типа глобализма, политкорректности, разрушения инстанции другого и т. д. Очень близким и симпатичным кажется сюжет Даниэля о том, что объектом террористической активности являются не политические режимы и экономи­ческие порядки, но инстанции гораздо более фундаменталь­ные — первичный раскрой мира, гарантирующий саму возможность его социо-политического структурирования. Однако выступает ли это следствием терроризма, или же сам терроризм является лишь одним из эффектов спонтан­ной девальвации этих гарантий?

Как мне кажется, вопрос может принять такую фор­му: что в нашем сообществе приводит к непрерывной рас­печатке диспозитива терроризма, естественный негати­визм в отношении к которому ни в коем случае не явля­ется критерием его рациональности, в чем нас пытаются убедить социологические или политологические дискур­сы. Пытаясь освоить его в терминах отчуждения (психо­логического, социального, экзистенциального — в зави­симости от теоретического ангажемента), они оказыва­ются на порядок ниже его имманентной логики. Логики катастрофической, развернутой на территориях транспо­литической психоделии. Именно поэтому, кстати, прова­лились все медиальные попытки синтезировать «чужака» (которого, однако, можно было бы успешно идентифици­ровать в виде, скажем, «арабского террориста» или ка­ком угодно еще). От- и о-чужденного. Его постоянно сдви­гающееся, номадическое распределение следует расцени­вать не как «промах нашего чудесного интерфейса», по выражению Вирильо, но как развитие его собственной логики. Как симптом его аннигиляции под тяжестью соб-ственной монструозности. Неспособность к встрече с

Беседа 4

82

чужаком, его диффузный, ускользающий облик говорит о радикальной девальвации жеста, означивания, инвести­ций власти в социальное тело: медиа-шаман сталкивает­ся с иррадиацией своего поля в пустоте.

Разговор о медиа-шаманизме инициирован сменой стратегий апроприации террора социумом. Различие меж­ду «молчаливым» насилием и «словоохотливым» террором ставит вопрос о его риторическом измерении. Другими словами, речь идет о том, чтобы зафиксировать не столько террориста-«практика», сколько тот оператор, что произ­водит трансмиссию терроризма в социальном теле. «Конец социальности», проявляющийся в провале всяких попыток замкнуть ее в те или иные дискурсивные рамки, невозмож­ность ее репрезентации в терминах социально-историчес­ких или политологических дисциплин знаменует собой и конец «традиционной» тематизации негосударственного террора, который понимался как форма политического волеизъявления нелегитимных социальных групп, отсечен­ных от нормативных практик делегации. Каждая террори­стическая практика предполагает определенный «идеаль­ный тип», который не столько ее формирует, сколько вы­ступает как условие возможности ее коллективного пони­мания. Историческая модификация практик террора пред­полагает и модификацию их человеческого носителя (не столько, повторюсь, террориста-«практика», сколько той фигуры, которая позволяет сообществу описать террор в том или ином дискурсе и тем самым освоить). Скажем, для террора французской революции таким концептуальным персонажем выступает либертен (и егоalter ego —мора­лист), доводящий до логического завершения демарш «ес­тественности» (естественного права, естественного све­та и т. д.), для русской революции и революционного тер­рора — авангардный художник, синтезировавший единый политически-эстетический проект переустройства мира.

Terra terrorum

Можно сказать, что и постсовременные манифестации террора также имеют своего концептуального персонажа. ЭТО— масс-медиальный шаман, пустая форма медиа-опе-ратора, распределяющего насилие по социальному телу и формирующего экзистенциал «аудитории» — симулятив-ную форму сообщества. «Что-то случилось», отыграл рек­вием по спиритуальному спецназу «левых», оставив лишь социологически гнусное тело тотального пофигизма «мол­чаливого большинства». Одновременно инертное и сверх­проницаемое образование («черный ящик невостребован­ной референциальности»), в которое проваливается соци­альность. Массы всасывают всю энергию политического, не предоставляя ничего взамен, «социальное электриче­ство» поглощается ими безвозвратно. Эффектом масс-ме-диальной эвокации «молчащих масс» выступают «свобод­ные радикалы» («свободные»вструктурном смысле нефун­кционального остатка), активность которых расположена вне и по ту сторону возможного диалектического («рево­люционного») снятия или либеральной «гуманизации». Пря­таться — поздно, не прятаться — поздно.

Терроризм следует рассмотреть как один из эффектов системы (формации), наряду, например, с элиминацией раз-чичия между массовой культурой и китчем, точнее — окку­пацией этим различием каждого культурного знака, его де-генерализацией. По принципу: когда все стало сексом, сам секс растворился и куда-то исчез. В этом же ряду и смерть фантазма о преодолении отчуждения (как, впрочем, и само­го отчуждения). Поэтому прав Гройс, проводя различие между модернистским тоталитаризмом и постмодернистским фундаментализмом, если модернистский проект политизи­рует базовое различие (расовое или классовое), то фунда­ментализм должен впервые это различие учредить.

Отсюда и различие в тактиках вместо глобальной Универсальной власти возникает стремление к альянсу

84

Беседа 4

между локальным фундаментализмом и глобальным плю­рализмом. Эта культурная матрица генерирует и различия террористических манифестаций, и следует признать, что линейная генеалогия терроризма скорее запутывает ситу­ацию, чем позволяет ее прояснить: сравнение современ­ных террористических групп (да и где они? Естественнее предположить, что «Хезболлах», «Алькайда», да и сам Бен Ладен существуют только в модусе медийной фикции, по принципу «войны в заливе не было») с «Народной волей»... да даже и с «Красными бригадами», «ФКА» или группой Баадер-Майнхофф, означает полную потерю самоотчета в стратегиях генерации терроризма современным социальным телом. Прав Фуко: бессмысленно сравнивать средневеко­вую казнь и новоевропейскую тюрьму, редуцируя их к аб­страктному источнику власти. Так и тут, просто в случае с терроризмом происходит не менее абстрактная редукция к протесту нелегитимных (в этническом, экономическом или религиозном отношении) социальных групп.

Терроризм, как это пытались показать Ги Дебор или Жан Бодрийяр, есть прежде всего зрелище. Используя ситуационистские концепты, можно говорить о стратеги­ях сосредоточенной и рассредоточенной театрализации. Если первая — относимая обычно к «тоталитарным» сооб­ществам — собирается вокруг «центральной клетки» (на­пример, мифологической драматизации «тысячелетнего Рейха»), то вторая функционирует на микроуровне соци­ального тела, воспроизводя различие между насилиемhardи насилиемsoft.Тотальной созерцательности (зрелищно-сти) мира сопутствует радикальное купирование действия. Недавние события в Москве, связанные с захватом мюзик­ла «Норд-Ост», примечательны в том отношении, что они обнаруживают взаимное притяжение терроризма и совре­менного искусства, присутствие которых в социальном теле равным образом задано мерой их позиционированности в

85

Terra terrorum

масс-медиальных ландшафтах. Рассматривая, по аналогии с Бурдье, эти культурные территории в терминах поля, остается констатировать их совершенную идентичность.

Терроризм необходимо включает в себя два на первый взгляд противоречивых момента: он одновременно медий-ный аттракцион, стимулирующий воспроизведение системы (формации), и ее мертвая точка (тема «свободных радика­лов»). Терроризм балансирует между этими моментами, будучи настолько же вызовом эквивалентной логике, на­сколько и ее возвышенным апофеозом. Один из знаков апо­калипсиса взрывных сообществ (наряду, например, с кло-нированием — этим финальным аккордом эквивалентного обмена), необходимое следствие и случайная катастрофа дигитальной культуры. Гипертрофия различий в мульти-культурализме привела к радикальному уничтожению «гра­дуса» со всеми возможными последствиями, как их описы­вает Жирар в своей книге о Шекспире и в «Насилии и свя­щенном». Однако насилие жертвенного кризиса, возникаю­щее в результате устранения различий, кажется не един­ственным возможным эффектом. Симулированные различия оказываются саморазрушительным процессом, что мы и видим на примере терроризма. Подобный ход в чем-то бли­зок структурной аналитике, которая уже не пытается гипо­стазировать некоторое измерение (экономическое или ли-бидинальное) в качестве инфраструктуры. Грубо говоря, нет смысла спрашивать, что первично — стоимость или фал­лос. Мы присутствуем при эскалации системы (формации) всеобщего эквивалента, одним из порождений которой ока­зываются вирулентные «свободные радикалы». Диалектика замещается эквивалентной логикой клонирования, обора­чивающейся своим собственным катастрофизмом.

Еще одно замечание, которое хочется сделать, воз­можно, и не слишком связано формально с темой террора. Это конец эры другого Не секрет, что другой исчезает с

86

Беседа 4

горизонта мысли. Может быть, не столь помпезно, но, видимо, настолько же неотвратимо, насколько — еще со­всем недавно — с него исчезал субъект. Приходится еще раз «утирать слезы». Современные теории, причем совер­шенно по разным основаниям, «сливают» другого. И это хорошо. Одним из следствий этого процесса стал и закат дискуссий о мультикультурализме. «Неправильные пчелы», о которых любит говорить Александр, ставят нас лицом к лицу с радикальным отличием, одним из блокираторов которого выступала именно безудержная тематизация дру­гого и его права на различие. Причем нужно иметь в виду, что речь не идет об отличии от нас китайца, араба или инопланетянина, но об отличии нас от самих себя.

Современная культура настойчиво пытается имити­ровать другого: в моде, искусстве, политике,сексе. Но как только мы начинаем воспроизводить некий феномен, его всегда уже нет фактически. В этом плане есть основания предполагать, что настойчивая тематизация другого ини­циирована его реальным исчезновением. Мы находимся в ситуации, когда со сцены уходит другой. Поэтому и терро­ризм менее всего выступает манифестацией другого — классового или религиозного, — будучи имманентным катастрофизмом нашего «интерактивного сводничества».

«Страны-изгои» — трансполитическая маска друго­го — находятся не снаружи, а внутри мировых гегемонов как место отсутствия, как их нефункциональные вирулент­ные остатки. «Внутренний Ирак» или «внутренняя Корея». Медиа-шаман, как и его архаический прототип, произво­дит возвратную сборку «страны-изгоя» как жертвы отпу­щения, которая, однако (и в этом отличие архаической и медийной боли), уже не вызывает жертвенной центро-стремительности сообщества. Его замещает чистая психо­делия зрелища. Итак, приходится констатировать почти пол­ную исчерпанность такого экзистенциального и социаль-

87

Terra terrorum

ного ресурса, как другой. Подобно гибнущим месторожде­ниям, поддержание символической ликвидности другого затребует больше символического капитала, нежели про­изводит. Другой становится очередной фантазматической1референцией, какой еще недавно была эмансипация (же­лания/производства и его субституций: женщин, негров, гомосексуалистов, инвалидов, животных...). Вот так. Мяг­кое насилие, общество без боли, стерильные отношения, диктат доброй воли... Двигаться прямо в отчаянное забытье — безопасность. Наша интрига состоит в том, что тер­роризм — это никакой не голос другого, который может быть в этой его эффективности выслушан. Если «другое» в террористическом акте способно нести какой-либо урок, то это лишь урок его собственного отсутствия. Не «содер­жание» террористического «сообщения» подвергается масс-медиальным трансформациям: форма социального эксцес­са задана спектакулярной формой сборки социального тела. Терроризм — это путешествие по «заданной карте значе­ний», и его мир (как и мир постсовременного «туризма») оказывается полностью аутичным.

Д. О.:Когда мы воображаем себе картографию тер­рора, пытаясь набрасывать контуры его территории, то мы, как мне кажется, упускаем из виду, что всякая территори­альность оказывается эпифеноменом производимого тер­рористами акта. Существует простой и часто задаваемый вопрос: чем являлся бы террор без средств массовой ин­формации? Имеет ли вообще терроризм какую-либо терри­торию, за исключением той, которую уделяет ему инфор­мационное поле, — а внутри себя оно отводит территорию в высшей степени привилегированную, являющуюся мес­том наибольшего резонанса и усиления первоначального эффекта? Другая сторона этого вопроса: почему именно террорист оказывается самым успешным взломщиком ко-

88

Беседа 4

дов доступа в ячейки и каналы масс-медиа, почему он так легко и просто становится господствующим персонажем информационного поля, захватывающим и поглощающим его чуть ли ни целиком? Я полагаю, что терроризм в том виде, в каком он существует в наше время, — есть эхо-эффект самой информационной среды, мгновенно распро­страняющийся вирус, с помощью которого эта среда про­никает во все новые и новые слои бытия, заражает их вир­туальностью и оплетает имманентной поверхностью тоталь­ной коммуникации.

Терроризм — вброс антивещества, производящий расширение черных дыр на месте человекоразмерного су­щего и обеспечивающий эфемерную тотальность инфор­мации. Нет более безошибочного способа, с помощью ко­торого можно было бы столь же незаметно виртуализиро-вагь мир для нашего собственного взора, обращенного уже не к естественному горизонту вещей и событий, а к искус­ственной, слабо мерцающей горизонтали телекоммуника­ционных экранов. Можно рассуждать приблизительно сле­дующим образом: как замечательно, что я в любой момент могу получать самую свежую информацию — следить за развитием экономического кризиса в Латинской Америке, наблюдать за разгулом стихии на Дальнем Востоке, чуть ли не в прямом эфире видеть падение самолета, узнать температуру в городе Париже... Это ли не подлинная сво­бода, это ли не воплощенная мечта о всеведении? Однако подобная хитроумная уловка срабатывает и держит нас в зачарованное! и лишь до определенного момента — пока мы не почувствуем, что этот мерцающий экран, это свя­тилище анонимного бога никого просто так не отпускает, что никакой свободы нет и в помине, что оно и его жрецы терроризированы изнутри самих себя. И здесь мы пони­маем — гипердостоверность, с которой сопрягается наше восприятие картинок с экрана, уже больше не освещается

89

Terra terrorum

естественным светом разума или общим чувством, она светится изнутри каким-то странноватым чуждым мерца­нием, рассеянным свечением, в котором произведенные вещи и произошедшие события обретают призрачные об­личья, утрачивая свое подлинное измерение. Террорист в этом отношении наиболее последовательно лишает нас достоверности, укорененной в разуме и в чувствах, он до­водит мир не просто до абсурда, но до полной и необрати­мой потери смысла.

Т. Г.:Со времен Просвещения человечество живет под лозунгом «ничего нет запретного, запрещено запре­щать». С отсутствием табу и запретов человечество так и не смогло справиться. Террористы наносят удар по самой этой невозможности человечества справиться с принци­пом «запрещать запрещено». Оно уподобилось детям, ко­торые вдруг решили стать взрослыми, но не доросли до взрослости Об этом писали Кант и Фуко Это хитрые дети, опирающиеся исключительно на хитрость разума. Терро­ристы чувствуют их слабые места и бьют в те точки, где люди беззащитны, но претендуют на абсолютную власть. Вирильо в одной книжке рассказывает, как одна его зна­комая искусствовед приехала в Аушвиц, где она увидела кости, волосы и золотые зубы замученных людей, и ре­шила, что это музей современного искусства. Мы живем в особенный момент, когда инфантильность, поднявшая­ся до уровня гигантомании, должна быть разрушена са­мым непосредственным способом Собственно, это и де­лают исламисты Я, разумеется, против всякого насилия, однако следует признать, что непосредственность, с ко­торой действуют террористы, это настоящая непосред­ственность Непосредственность, с которой действует телефон, поддельна Чем меньше мы имеем сказать, тем больше пользуемся техническими опосредующими сред-

Беседа 4

90

ствами, Интернетом, сотовым телефоном и т д Террори­сты действуют по законам онтологической непосредствен­ности, которую пора уже попытаться осмыслить Они напугали весь мир и вызвали ответную реакцию Какова она. Мы видим глупую, опосредованную реакцию на пря­мую непосредственность, тщетные попытки защититься простым усилением барьеров Другой реакции и быть не может, ибо собственная жизнь исчезла Умер Бог, умер великий Пан, умер человек, который все время моргает, последний человек по Ницше, и каждую из этих смертей по-своему воспроизводит террорист

Н ИЛюбопытно, что терроризм плоть от плоти и кровь от крови самого глобализма На что является откли­ком террор?На безудержный, тотальный террор глобализ­ма — на то, что на самом деле глобализм не имеет разумной альтернативы Как бы мы его ни клеймили, какие бы фунда­ментальные иррациональности и бездарные пустые мифы ни обнаруживали в его основании, тем самым мы его никак не поколеблем Он будет работать и работать, будет переть, как танк, с которым ничего не сделаешь, разве что ляжешь под него Но верно и обратное Ведь террор внутри себя глобалистичен Нет другого такого поля, в котором бы со­шлись все идеологии, все мифологии, все жизненные уста­новки, устои и символы веры В группе террористов вы най­дете вовсе не только арабов или интеллектуалов из Сорбон­ны, — там встречается кто угодно, потому как там действи­тельно естьпринцип Эгот принцип, если его называть прин­ципом непосредственности имеет, в частности, следующую отрицательную величину ты должен отречься от своих от­цов и матерей, неважно, откуда ты пришел, христианин ты, мусульманин или иудей Террористов почему-то часто при­числяют к какой-либо конфессии, не понимая, чго им дела до этою не слишком много и бьются они совсем за другое

91

Terra terrorum

Если терроризм и глобализм плоть от плоти друг дру­га и если хотя бы одному из них — как будто глобализму — нет разумной альтернативы, то логически получается, что нам следует то же самое признать за терроризмом Я пола­гаю, тут все дело в «Зевсе», то есть в разуме, раздающем собственные атрибуты без должного честного разбора Он еще боится своей судьбы, почему и ведет войска в Югосла­вию, в Афганистан, совершает акты возмездия, — он зна­ет, что иначе может быть идентифицирован и — как файл, возомнивший о себе лишнее, — уничтожен Выход из этой ситуации виртуального абсурда следует, по-видимому, ис­кать не в совершенствовании когнитивных стратегий со­циальной идентификации, фискальных и косметических по преимуществу, а, говоря языком экономистов, впереструк-турализациигерменевтического опыта, демистифициру-ющей социокультурную разницу потенциалов между его предметным и смысловым содержанием, — в том, элемен тарно говоря, чтобы подумать наконец, как мы будем отда­вать сущему долги — драгоценные анаксимандровские «пени», а не бесконечные кантовские «талеры», которых, как известно, к тому же никогда ни у кого не было У нас в распоряжении — единственно мы сами, под видом тяж­бы глобализма с терроризмом разыгрывающие перформа-тивный акт возмездия судьбы над собственным трансцен­дентальным существом

А СТезис об особой территориальности террора Дает нам возможность провести различие между собствен­но террором как стихией аннигиляции хороших форм, сти­рающей четкую распечатку эйдосов, и терроризмом как не­ким вторичным подражанием, когда хаос заполняет опус­тевшие ячейки организованной социальности, принимая, тем самым, вид целесообразной деятельности Сейчас все политики говорят о разветвленной сети международного

92

Беседа 4

терроризма, о прекрасно налаженной инфраструктуре, позволяющей решать любые финансовые и визовые про­блемы, и в этом есть некая доля истины, — но есть и же­лание во что бы то ни стало иметь дело с четко идентифи­цированным противником, которого можно было бы запе­ленговать и нанести точечный удар. А попытка выдать желаемое за действительное лежит в основе слишком че­ловеческого. Николай Грякалов справедливо обратил вни­мание на интернациональный состав любого террористи­ческого движения, прекрасно сочетающийся с «принципи­альностью» поставленных задач. Здесь характерна фигура Ильича Рамиреса Санчеса, небезызвестного Шакала, ко-торый с легкостью переходил от одной враждующей орга­низации к другой, не теряя своей принципиальности. Сре­да террора лишена жестких перегородок именно потому, что дискретность терроризма носит заимствованный харак­тер. Подобно всякому вирусу, вирус террора лишен соб-, ственного ДНК, он обретает свою телесность, внося иска­жения в инструкции организма-хозяина — инфицирован­ного социального тела. Вот почему террор как таковой не распадается на дискретные террористические акты, он подступает стихийно как зыбление незыблемого. Страх обывателя — такая же манифестация террора, как и взор­ванный дом или захваченный самолет. Бытовое выраже­ние «он меня затерроризировал» очень точно отражает суть дела. Это в нашем случае означает, что границы субъект-ности подверглись разрыву и размыву — и вот уже мы живем под собою, не чуя страны...