В настоящем этюде мы ставим своей задачей изучение одного весьма распространенного мотива меровингской агиографии. Хотя анализ показывает сложность идей и настроений, лежащих в основе этого типического чуда, но мы подходим к нему со специальным интересом. В нем вскрылась для нас любопытная сторона отношений между государством и церковью, которой можно было бы дать такое определение: меровингское государство перед судом церкви. С самого начала необходимо отграничить эту тему от юридических постановок. Отношения между церковью и государством, бесконечно важные для всего строя средневековой жизни, обычно изучаются с точки зрения регулирующих их норм права. Смотря по тому, ориентируется ли интерес исследования к государству или к церкви, оно вводится в рамки государственного или канонического права. Для меровингской эпохи классические построения даны, с одной стороны, Вайцем238, Фюстелем де Куланжем239, с другой — Ленингом240, за которым идут современные церковные историки Вейль241, Гаук242, Вермишгсоф243, Шуберт244245.

Несмотря на противоречия в деталях, в основных чертах правовое положение церкви в меровингском государстве рисуется одинаково: общая оценка этого положения колеблется лишь в признании большей или меньшей независимости церкви или ее связанности с государством. В качестве locus communis я позволю себе привести классическое резюме Лёнинга. «Государственная власть вторгалась в организационное строительство церкви. Церковь подчинялась исходящему от короля праву. Светским правом она включалась в систему франкских государственных учреждений и, в качестве члена государства, должна была признать все те ограничения ее свободы, которые налагал на нее король в силу своей власти. Для созыва национальных и поместных соборов необходимо было королевское разрешение. Вступление в церковное звание, как и выбор епископов, зависели от согласия государственной власти. Повсюду был проведен принцип, что ни одна франкская церковь не может подчиняться иностранному епископу или митрополиту; для этой цели были разорваны и изменены старые митрополичьи округа и границы диоцез (епархий). Без соизволения государя ни один епископ не смел оставить страну, для миссий и обращения язычников нужно было испрашивать королевское дозволение»246. Но, принимая эту юридическую связанность, все историки сходятся в признании крупного социального веса церкви. В лице своего епископата она стягивает в своих руках множество общественных, хозяйственных и политических нитей, управляющих жизнью народных масс. Епископ почти князь в своей епархии, в своем городе, снабженный часто иммунитетными привилегиями, судья, строитель, воспитатель и заступник городского населения, заслоняющий и оттесняющий королевского графа. Эта локальная власть епископа не противоречит юридически ограниченному и зависимому его положению в государстве. Но перед властью или произволом короля и право почти бессильно защитить его. Хроника Григория Турского247дает яркие картины такого произвола и вместе с тем сервилизма духовенства. Епископы наполняют двор меровингского короля, оставаясь безмолвными свидетелями его злодейств; на своих соборах они легко выносят приговоры против иерархов, имевших несчастье возбудить немилость государя, и часто попускают его противоканонические вторжения в церковную жизнь (смещения епископов, разделы епархий). Григорий Турский, при всей церковности своей точки зрения, спокойно отмечает эти беззаконные акты королевского управления, хотя далек от сдержанности в моральной оценке своих государей. Остается общее впечатление примата государства над церковью при Меровингах. Этот примат еще не получил такого всестороннего выражения, как в каролингской державе; но с некоторого удаления, как, напр., для Трёльча248в его большой синтетической работе «Die Sociallehren der christlichen Kirche», оказывается возможным объединить эти две эпохи раннего средневековья249в общем понятии «варварского государства», характеризуемого именно приматом государства над церковью.

Я не берусь детализировать картину этих церковно–государственных отношений. Я хочу выяснить, как принимало их церковное сознание. Власть римского христианского государства представлялась ему, в известных, хотя и трудноустановимых границах, естественной и законной. Власть каролингского государства (при Карле В[еликом] ) священной и почти не имеющей границ, ибо самые границы между церковью и государством были стерты. Как относилась к своей зависимости меровингская церковь? Как она вообще относилась к государству? Таковы вопросы, нас интересующие.

Меровингская эпоха, вообще скудная литературным творчеством, является «золотым веком агиографии» (слова Мабильона250). Эта литературная отрасль пользуется необычайным вниманием. Ей посвящают силы все известные нам (весьма немногочисленные) писатели эпохи. В ней отражаются идеи не общественных низов, но руководящей церковной интеллигенции. Бессильная к теологическому и научному творчеству, именно здесь она выражала себя. Критически отсеять, точно датировать массу житийной литературы — нелегкий труд, и он далеко не может считаться законченным. Французская, немецкая и бельгийская школы продолжают тяжбу за оценку отдельных произведений, их подлинности и авторитетности. Осторожность требует, во время незаконченных споров, прислушиваться к самым строгим критическим голосам. Я не думаю, чтобы школа Круша была всегда права, присуждая значительное количество признаваемых за меровингские памятников каролингским авторам. Но, исключая их или по крайней мере отводя им последнее место лишь подтверждающих, а не основоположных источников, мы менее рискуем ошибиться, мы имеем дело, по–видимому, с бесспорно чистым, хотя и уменьшенным в объеме — впрочем, далеко не скудным — материалом.

Для нашей цели — для изучения идеалов, а не действительности, — годится всякое меровингское житие, современное или позднее, правдивое или легендарное: в легенде идеал может раскрыться с большей яркостью или по крайней мере типичностью. Но так как биографии, принадлежащие перу известных авторов, могут иметь помимо идеального и легендарного и чисто бытовое значение и лечь в основание выводов иного порядка, в дальнейшем придется их отметить и оценить особо.

Чего можно ждать от этих источников для интересующей нас темы? Менее всего публицистических диссертаций о государстве, об отношениях церкви и государства. Они показывают своих героев действующими в моральном чудотворном воздействии на мир, в борьбе с миром и победе над миром. В числе основных явлений мира святому противостоит государство с его учреждениями, требованиями, с его властными представителями. Нам и предстоит изучить реакцию святого на государство.

Из весьма широкого круга взаимоотношений святого и государственной власти мы ограничимся одним рядом фактов. В числе чудес — virtutes — святого, составляющих главное содержание жития, чрезвычайно характерным для меровингского времени является чудо освобождения.

Возьмем житие св. Германа Парижского († 576)251, написанное его современником Фортунатом, который иногда выступает в повествовании, как очевидец. Григорий Турский, также его современник, в главе своей хроники, посвященной Герману, ссылается на житие Фортуната252.Подлинность его не подвергалась сомнению.

В гл. 30 читаем: «Когда возвращался святитель от св. Симфориана (монастырь мученика Отенского), идя дорогою, вступает он в замок (город) Аваллон, где множество обвиненных (reorum) содержалось в темнице. Там, приглашенный на обед комитом (графом) Никазием, муж Божий повел беседу о милосердии, чтобы он, приняв поручителей, освободил их от оков и простил часть их вины253ради сострадания. Тот отказался это сделать по упорству своему. Не окончив обеда, святой устремился от стола и, повергшись над подземной темницей, долго молился со слезами, чтобы божественная помощь даровала то, чего он не добился от земного судьи. Этот слезный поток по воздуху возносится к небу, и вздох получает удовлетворение. Посылается ангел для исполнения. Благочестивый муж, обещая надежду, ободряет заключенных… По удалении его вскоре разрываются кольца цепей, раскрываются запертые двери, день заглядывает в темницу, осужденные выходят из мрака на свет, наказанию некого больше терзать. Исторгнутые из оков, бегут в Париж навстречу святителю избежавшие опасности узники. Но чтобы еще более одаритьвиновных,он получил от короля прощение части штрафа, причитающейся казне»254.

Совершенно аналогичные события происходят в Ротагиаке и в Орлеане. «По пути в Отен святой муж, придя в Ротагиак, узнает от Аббона, что в тюрьме есть несколько заключенных. Об освобождении их он умоляет начальника (трибуна), но тот, по жестокосердию, не внял его просьбам. Тогда святой, прибегнув к хитрости (cauto consilio), говорит, что пойдет прогуляться в поле, а сам, в благочестивом усердии, бежит к темнице. Он простирается ниц для молитвы, и вот, когда наступила ночь, цепи разбились, крепкая твердость колодки разлетается в куски. Тяжелый засов разбивается, дверь поворачивается на крюке, мрачная темница открывается, осужденные выходят словно из могилы на божий свет. Поутру, войдя в Ротагиак, они встречают святого; и начальник, который не исполнил просьбы святого об освобождении виновных, сам оказался виновным»255.

А вот что произошло в Орлеане. «Святой муж, выходя из этого города, услышал голоса осужденных в темнице, где имелось подземное узилище. Вставши над ним и простершись долу, друг Христов произнес молитву со слезами. Услышана его молитва, и на следующую ночь тюрьма открылась, и узники сбегаются в базилику св. Аниана. Так блаженный святитель, хоть и мимоходом, оставил после себя утешение»256.

В Аваллоне, Ротагиаке и Орлеане происходит одно и то же. После отказа судьи в освобождении узников, или даже не обращаясь к власти, святой молится над подземной темницей. Он слышит вопли заключенных, он обещает им освобождение. После, когда он удаляется, чаще ночью, — но никогда не в его присутствии — цепи и запоры разбиваются, и преступники бегут обеспечить свою свободу: к святому, который, опираясь на впечатление чуда, представительствует за них перед властью, или же прямо в церковь, пользующуюся правом убежища. Судья, отказавший в освобождении, оказывается сам виновным, а иногда и наказанным.

Эта схема несколько осложняется в парижском происшествии, но там и элементы чуда сводятся к minimum'у. «Случилось однажды в Париже, когда он (Герман) молился перед дверями темницы, что на следующую ночь является узникам свет в темнице. Явившийся убеждает их копать, чтобы выйти на свободу. Они говорят друг другу, что видели владыку Германа, и передают его приметы. Найдя ребро животного, они копают, удаляют камень и встречают друга божия у церкви поутру, когда он шел на покой… После их освобождения начальник (tribunus) города начал свирепствовать против воинов, приписывая их небрежности то, что должно быть приписано славе святейшего мужа. Гнев судьи обратился на стражей, и те, которые обыкновенно несли охрану, заключаются под охрану в темницу; отобравши ключи, судья становится стражем над стражей. Между тем блаженный муж зовет начальника к обеду. И пока они сидели на этом пиру, к столу святого мужа прибегают и те, кто был заключен в оковы вместо преступников. Держа ключи в руках, трибун, видя освобожденных, едва верит своим глазам; признавши, что он сторожил их так же, как и воины темницу, он дал им прощение, и вина обращается в милость»257.

В Париже чудесное ограничивается видением святого о котором рассказывают узники. Они спасаются путем подкопа. Вместо разбитых цепей и засовов здесь просто камень, отваленный костью. Ничто не мешает нам думать, что воины спаслись тем же путем, что и преступники, и составить невысокое мнение о прочности и охране меровингских тюрем.

Всякие рационалистические объяснения легенды безвкусны и исторически бесцельны. Но дело в том, что в житии Германа мы имеем дело не только с легендой. Написанное над свежей могилой человеком ему близким, оно должно быть отзвуком впечатлений жизни, отражать не только народную легенду, но и быт, преображаемый в легенду. Мы не можем сомневаться в том, что св, Герман освобождал преступников, хотя в преображении чуда не можем разглядеть подробностей бытового явления. Во всяком случае, имеем ли мы дело с легендой, с чистой действительностью или с действительностью идеализированной, главное остается: верят, что св. Герман содействовал бегству преступников из тюрьмы путем подкопа, и Фортунат, придворный поэт, в торжественном житии приводит этот рассказ не для того, конечно, чтобы умалить славу святого.

Герман не может видеть цепей и тюрем. Всюду, где он ни появляется, проносится какой–то вихрь освобождения. Даже при погребении его, по словам Григория Турского, он не оставил своих узников. «Заключенные в темнице подняли крик, и тело на площади отяжелело; по освобождении их оно снова поднимается без труда. И сами освобожденные, следуя за погребальным шествием, шли до базилики, в которой он был похоронен»258.

Святой Герман имел особое призвание. Это освободитель по преимуществу. Но и другие святые состязаются с ним в ревности, разбивая цепи и темницы.· Некоторые, как Мартин, Медард, Ницетий Лионский, в посмертной силе своей ему не уступают. Чудеса этого рода мы встречаем если не во всех, то во множестве житий VI и VII веков— и в каролингских переделках, писанных по древним образцам. Биографии, вышедшие из–под пера современников, исторические источники большого авторитета, как Vita Radegundis, V. Columbani, полумемуарная агиография Григория Турского, как и беспочвенные легенды, одинаково приписывают своим героям чудесную освободительную мощь.

Темницы разбиваются по молитве Епархия259, Альбина260при одном приближении Элигия261,во время прохождения через город Париж Лупа в Винобауда262.Королева Радегунда гуляет в саду и слышит вопли заключенных. «Она спрашивает, что это такое; служители лгут, что это толпа нищих, просящих милостыни. Она верит тому и посылает, что потребно их нужде. Между тем судья побуждает замолчать тех, кто содержались в оковах. Когда же наступила ночь и она читала свои часы, — разбиваются цепи, и освобожденные выбегают навстречу святой женщине из темницы»263.Здесь узники освобождаются даже без ведома королевы, как рассказывает ее друг и биограф Фортунат. Фурсей, как некогда Герман, сидит на пиру у майордома Эрхиноальда, у которого он предварительно не мог выпросить прощения шести заключенным. Он клянется, что «не начнет обедать раньше, чем не увидит узников перед собой. Слышит Господь прошение раба Своего, и вот, на глазах у всех заключенные появились целы и невредимы»264.Во всех случаях освобождение совершается заочно265, не в присутствии святого, в отличие от чудес исцеления. Святой как бы ставит себя вне уголовной ответственности, оставляя за собою всю славу подвига. Только один святой266освобождает сам, если не своими руками, то, во всяком случае, руками человеческими. Это бесстрашный Колумбан267,привыкший громить королей и ни во что не ставить их власть. Во время ссылки в Безансон слышит он, что тюрьма в том месте полна осужденных людей, ожидающих смертной казни. «К ней спешит муж Божий, и, войдя в дверь, никем не остановленный, возвещает осужденным слово Божие, и они обещают, в случае освобождения, исправиться и принести покаяние за совершенные преступления. После сего блаженный Колумбан приказывает служителю… Домоалию взять рукой и тянуть железо, которым были опутаны и связаны их кандалы. Он, схвативши, тащит, и железо, как гнилое дерево, разлетается в куски; снявши оковы, (Колумбан) повелевает осужденным выйти из темницы»268.

Смерть святого, конечно, только развязывает его чудотворные силы. При погребении Григория, еп. Лангрского, заключенные поднимают вопль: «Смилуйся над нами, милосердный господин, и тех, кого не освободил, живя на земле, освободи хоть по смерти, наследовав царство небесное». Совершается уже знакомое нам чудо отягощения тела, которым святой обычно выражает свою посмертную волю. Носилки опускают и «ждут знамения бл. епископа». Ожидание, конечно, исполняется, и «освобожденные узники присоединяются к общему шествию»269.Число посмертных чудес освобождения превышает число чудес пожизненных, известных нам, но описание их становится сжатым. Иногда освобождение совершается по молитве узников, иногда без всякой с их стороны инициативы, часто во время праздников святого270Разрыву оков предшествует то ослепительный свет271то видение святого — Ницетий Лангрский в одну ночь явился заключенным в семи городах272— то слышится голос: «Я, Мартин, воин Христов, ваш освободитель. Выходите с миром и удалитесь спокойно»273.Чаще всего мы читаем о многократности такого рода чудес, в стереотипной форме, лучше ярких картин говорящих о распространенности этого чудесного мотива или бытового явления. «Сколько смертных, приговоренных к казни, заточенных в темницы, его молитвой освобождены от оков и, не задержанные стражей, укрылись в церкви»274. Бегство в церковь, часто сопряженное с погоней, спасение у гроба святого и примирение с властью — обычное завершение драмы. Свои кандалы в знак признательности беглецы приносят святому, и у гробницы Медарда Суассонского275так же как и Ницетия Лангрского, можно видеть груды железа (moles ferri)276.

Кандалы эти не всегда разбивались вместе с темничными дверями. Довольно часто освобождение совершается в пути: в то время как арестованного ведут мимо гробницы или церкви святого Элигия277,Рихарда278,Ницетия279идр. Некоторые сцены позволяют нам составить довольно наглядное представление о реальной обстановке действия, отчасти срывая покров чудесного. В Туре перед праздником Пасхи граф приказал одного из арестованных перевести в другую тюрьму, на том берегу Луары. «Вели его не только с цепями на шее, но даже связавши руки за спиной; когда пришли на берег реки и ожидали лодки для переправы, он непрестанно умолял о помощи св. Мартина. Внезапно стражам показалось, будто кто–то ударил их по голове. Тотчас они падают на землю, цепи, державшие человека, разрываются, развязавшиеся ремни спадают с руки. Сам же он, чувствуя себя свободным, ушел от лежащих на земле стражей и вступил на порог святой церкви; и таким образом комит освобождает его»280По дороге из Лангра в Дижон ведут узника, эскортируемого отрядом «воинов и всадников». После молитвы к св. Григорию ослабели петли на его руках, и, чувствуя себя развязанным, он оставался спокойным; с руками, покрытыми (ремнями), его считали еще связанным. Когда же они вошли в ворота города (castri) Дижона и достигли церковного атрия, он отскочил и, бросив ремни в лицо тащивших его людей, убежал в церковь281. Григорий Турский, которому мы обязаны этими рассказами, говорит о местах и, вероятно, событиях ему знакомых. Святой Григорий Лангрский — его прадед. Святой Мартин покоится в его собственной церкви. Но вот что он видел собственными глазами. «Человека, невинно обвиненного злыми клеветниками, вели в город (Тур), связанного ремнем, чтобы заключить в темницу. И когда у базилики ап. Петра они вышли на большую дорогу, у него развязались руки, и он сказал стражам: «Ясно, что не повинен я в том, в чем вы меня обвиняете, так как руки мои, по воле Божией, развязались». Тогда они, рассердившись, связали его еще туже, прибавив еще другой ремень к его оковам, чтобы, так сказать, связать и самые узы. Случилось, что как раз в это время и мы вышли из базилики св. Мартина на площадь. Когда же они повстречались с нами, лишь только связанный человек заметил базилику святого, тотчас развязались его руки, и, соскочив с коня, на котором сидел, он обнял наши ноги, говоря, что его осуждают несправедливо. Мы поговорили с судьей, и он удалился спокойно»282.

Если святой не может спокойно видеть тюрем и кандалов, то с еще большим волнением проходит он мимо виселицы. Зрелище готовящейся казни заставляет его обратиться с мольбами к судье о прощении преступника. Не успевши в этом, он остается зрителем совершающейся казни, но лишь для того, чтобы сорвать с виселицы ее жертву и вернуть ее к жизни. Чудо оживления повешенного встречается несравненно реже освобождения узников, но, подобно ему, не растворяется целиком в легенде, а сохраняет черты бытового явления. Григорий Турский сам слышал от графа — участника драмы283— следующий рассказ: однажды Епархий, ангулемский отшельник, узнал, что «кого–то вели за воровство на повешение, обвинявшегося жителями и во многих других преступлениях, кражах и убийствах; он послал своего монаха умолять судью, чтобы преступнику была дарована жизнь». Его просьба не была исполнена. «Тем временем (преступника) растягивают на воротах, бьют розгами и батогами и присуждают к виселице. Когда опечаленный монах сообщил это аббату, — «ступай», сказал тот, «выжидай издали… Когда увидишь, что он упадет, тотчас возьми его и приведи в монастырь». Монах исполнил его приказание, а сам он простерся на землю и до тех пор со слезами изливал мольбу к Богу, пока не сломился брус с цепями и повешенный упал на землю. Тогда монах, схватив его, представил невредимым взорам аббата». Нужно думать, что это произошло втайне от властей, не позаботившихся об охране тела, так как граф ничего не подозревал о случившемся, когда был призван к аббату. Прочтя отеческое наставление графу, всегда относившемуся к нему с благоговением, Епархий представляет ему воскресшего: «Вот он стоит перед тобою невредимым!» Граф в изумлении видит у своих ног того, «кого он оставил добычей смерти». Этот Епархий, по словам Григория, отличался такой проникновенной убедительностью (dulcedo, dulcis eloqio), что власти не могли отказать ему в его заступничестве за виновных, и он весьма часто обращался к ним с такими «приказаниями, скорее, чем просьбами»284. В другом месте285Григорий рассказывает, как уже после смерти Епархия его монахи умоляют святого спасти осужденного и упавшего с виселицы укрывают в монастыре286. Автор позднейшего жития старается усугубить злодейство графа, столь кроткого у Григория. Так, в одном случае, в ответ на просьбы святого, он вешает преступника вверх ногами287в другом, после его бегства, снаряжает конную погоню, чтобы схватить его прежде, чем он успеет переступить порог церкви. Святой, как бы предвидя это, выстраивает у ворот города калек и убогих, призреваемых церковью. Дело не дошло до оригинального сражения благодаря вторжению чуда288. Не только святой, но и простой священник, из–за которого вешают вора, укравшего его коня, может сорвать его с виселицы силою св. Квирина289: «Да не будет мне укором, если чрез обвинение мое умрет человек сей»290. Существенный момент чуда остается везде одинаков, но наглядное представление этих фактов затрудняется благодаря тому, что мы не знаем, соответствовало ли patibulum как орудие казни в меровингскую эпоху обыкновенной виселице. Если бы житие св. Валарика (впрочем, написанное, может быть, на основании древнего, утраченного) не было составлено в XI веке291, мы могли бы заимствовать оттуда несколько живых подробностей: как святой, невзирая на противодействие палачей, сам «бестрепетно обрезает веревку (vinculum) и кладет тело умершего на землю; как начинает над ним свою слезную молитву, прижимаясь лицом к его лицу»292.

Конечно, иногда и власть не остается глухой к просьбам заступника. Спасение совершается естественно и мирно, без столкновения с правосудием человеческим. Так святой Сигирамн вымаливает у графа и толпы, ведущей на казнь тяжкого преступника, его жизнь293. Так Фортунат рисует королеву Радегунду мечущейся среди «придворных вассалов, слуг и вельмож, чтобы их заступничеством смягчить сердце государя», когда он выносит смертный приговор294. Легенда Геновефы утверждает даже, что король Хильдерик, хотя язычник, чувствовал себя бессильным отказать святой деве в просьбе о помиловании. Напрасно он тайно уводит из города преступников на казнь. Геновефа прорывается сквозь запертые городские ворота и вырывает у короля его жертвы295.Если от легенды позволить себе переход к действительности, то следует предположить, что случаи такого лояльного вмешательства в правосудие должны были встречаться несравненно чаще, чем насильственное (чудесное) освобождение296. Но легенда предпочитает последнее, ибо она дорожит магической святостью более, чем этической.

Пора остановиться и перейти к анализу. Перед нами прошел длинный ряд фактов и легенд одинакового смысла. Представители церкви — святые, епископы, подвижники, просто благочестивые клирики и даже миряне чудесным или естественным, насильственным или мирным способом освобождают, помогают бежать из тюрем и из рук стража, даже с виселицы, осужденных законною властью людей, иногда невинных, чаще преступных. Такого рода деятельность не является типичной для христианского морального идеала; она характеризует определенный век и требует своего объяснения.

К объяснению этому можно подходить с различных точек зрения. Исходя из чистого мотива или сюжета легенды, поскольку мы имеем дело с легендой, необходимо признать, что чудо освобождения недостаточно обосновано литературной, библейской традицией. Меровингская легенда, в отличие от позднесредневековой (начиная с XI в.) глубоко традиционна. Лишенная фантазии, она допускает чудеса, почти исключительно освященные евангельским или вообще библейским авторитетом. Самостоятельная западная легенда лишь местами пробивается сквозь античный покров297. В Библии такими легендотворческими analoga могут служить освобождения апостолов Петра и Павла с Силою из темницы298.Но нельзя не заметить и коренного несходства этих легенд. Мы не встречаем в наших житиях ни землетрясения, ни ангела как освободителя. И это связано и с другим, более глубоким отличием. В Деяниях совершается чудо освобождения святых. В древней агиографии, поскольку мы могли с нею ознакомиться, сохраняется тот же этический смысл чуда. Особенно часты эти мотивы в актах мучеников. Приведу несколько примеров, связанных или с галльской почвой или с авторами, популярными здесь. В Passio вьеннского мученика Ферреола рассказывается: «На третий день утром, когда стражи, как обычно, спали крепким сном, сами собою разрешились оковы, свободным узрел себя раб Божий и, подойдя медленным шагом к двери, увидел ее открытой перед собою»299.

Паулин Ноланский в поэме о св. Феликсе особенно подчеркивает исключительность положения святого: он один освобождается среди всех заключенных:

Felicem numero de carceris eligit omni… (v. 234).

…Venit ergo micans iam nocte silenti

angelus et tota vinctorum in plebe reorum

Felicem solum, pietas cui sancta reatum

fecerat, alloquitur (v. 238–241).

…Sed vox divina morantem

Increpitans, iubet excussis adsurgere vinclis.

Et subito et molles manibus fluxere catenae,

Spntc iugo cervix ferrato exuta levatur.

Prosiliuntque pedes laxato caudice nervi.

Mira fides! Salvis reserato carcere claustris

sopito custode, fores interritus exit (248‑254)300301.

В поэме Паулина, пересказанной и Григорием Турским, даже двери темницы не повреждены, чтобы не дать разбежаться преступникам. Только «sancta pietas»302снимает вину, «reatum».

В письме к Виктрицию, еп. Руанскому, Паулин Ноланский рассказывает о чуде, совершившемся с этим епископом. Виктриций, приговоренный к смерти за отказ от военной службы, брошен в темницу. «Тюремщики туго стянули и врезали в кости цепи, не пожелав, как вы просили, хотя бы слегка облегчить их. Ваша молитва в их присутствии вознеслась к Богу Христу, и сами собою спали оковы с освобожденных рук. Они увидели это, но, не осмелившись вновь связать то, что Бог развязал, в страхе бегут к комиту»303.Из дальнейшего письма видно, что комит, «уверовав», освобождает не одного Виктриция; однако и других, «которых он в ярости осудил как преступников, он выпускает, прославляя каксвятых»304.

Древней церкви знакомо было и сострадание к преступникам, и желание освободить их от заслуженной ими, но жестокой кары. Однако не к чуду и не к властному слову обращалась она, а к мольбам. В этом отношении характерно поведение такого тираноборца, как Мартин. Он ночью приходит к комиту Авициану накануне массовых казней в Туре и лежит у его порога. Комит, дважды пробужденный ангелом, находит святого и не может отказать его просьбе305.В этом рассказе Сульпиция есть только две черты, существенные для меровингского освобождения: чудесное явление, приводящее судью в страх перед силою святого306307, и суровая оценка автором власти и ее правосудия308309. Заключение прямо говорит об освобождении не преступников только, а города от власти тирана310311.

К V веку мы имеем развитыми все элементы меровингского чуда. Однако их связь и их смысл совершенно иные. В Деяниях и древних актах сила Божия освобождает святых, в меровингских житиях святые освобождают грешников. Нигде в меровингской агиографии святой, заключенный в темницу, не освобождает себя чудесным образом312. Самое освобождение является не наградой или спасением невинности, но незаслуженной милостью: только освободитель интересует легенду. Вот почему эти легенды нельзя объяснить влиянием традиции, подобно, напр., чуду умножения хлеба и вина. Вернее, древняя традиция перерождается на наших глазах. Мы можем уловить момент ее перелома. V. Атаni313сохраняет в общем схему Мартиновой легенды. Святой является только заступником перед властью за узников. Однако отказ magistr'a militum314Агриппина влечет за собою наказание. Камень, упавший в церкви на его голову, едва не лишил его жизни. Чудесное исцеление, совершенное святым, заставляет его образумиться и освободить заключенных. Здесь мы уже имеем могущественное вторжение чуда и элемент насилия, но освобождение происходит с сохранением внешнего авторитета власти.

Vita Германа Оксерского делает решительный шаг: по молитве святого спадают оковы. Эта легенда настолько сближается с меровингским типом, даже в деталях, что в ней мы имеем право видеть отправной пункт для всей группы изучаемых нами явлений. Святой находится в Равенне, резиденции императорского двора. «Вступив на широкую площадь, среди теснившей его толпы, он проходит мимо темницы, наполненной узниками, ожидающими казни и смерти. Узнав о приходе святителя, они подняли дружный вопль. Спрашивает он о причине, узнает; вызывает стражей, они уклоняются (subtrahuntur). Оказалось (enim), что различные дворцовые власти осудили несчастную толпу на мрак этого подземелья. Милосердие не знало, к кому обратиться. Наконец, прибегает он к обычной помощи (к молитве)… Запор, замкнутый цепями и засовом, растворяется: железные болты распадаются: божественное сострадание разрешает то, что связали замыслы человеческой жестокости. Выходит на свободу толпа из оков, неся безвредный (vacua) груз цепей… толпа несчастных укрывается в недрах ликующей церкви»315. В наивной мотивировке насильем венного чуда невозможностью найти путь к власти чувствуется как бы извинение в нелояльности («не знал, к кому обратиться») — последний остаток гражданского сознания. Этот параграф жития Германа принадлежит к первоначальной редакции Констанция и, следовательно, относится к концу V века316. Я не приписываю этой легенде какого–либо исторического основания317318.Она объясняется из эпохи не Германа, а Констанция, пережившего крушение римской власти. Она могла дать, при большой популярности этой биографии, литературную канву для идеализированного описания подобных меровингских сцен. Но связь их с жизнью и бытом мне представляется взаимной и весьма реальной: легенда перерождается под влиянием быта.

При реальном, не формальном объяснении описанных явлений нужно принять во внимание их двусторонний характер: они суть акты милосердия и акты власти.

Первое далеко не всегда подчеркивается в источниках319320,но само по себе не нуждается в доказательствах. Меровингские тюрьмы, кое–как сколоченные, открытые для внешнего мира, как бы выставляли на показ зрелище человеческих страданий. Крики узников слышатся на улице и тревожат королеву в ее саду. Публичны не только казни, но и пытки, которыми терзают осужденных или только подозреваемых. Конечно, не все эпохи реагируют одинаково на эти зрелища. Для нас важно, что в VI и VII столетиях церковь обладала обостренной — или нарочито обостряемой — эмоцией сострадания к жертвам человеческого правосудия. По этическому смыслу освобождение несчастных от оков не отличается от освобождения от злого духа, с которыми сближают его источники формально, как «разрешение уз». Женщина с парализованной рукой приходит к гробнице Медарда, веря, что «может освободиться ее рука, связанная влагой, силою того, кто разрешил оковы несчастных силою своей мощи»321.Св. Секван, который при жизни часто освобождал людей от оков дьявола, и после кончины у своего гроба дал уйти свободными по своей заслуге связанным темничными цепям322.Оживления повешенных находят свои аналогии в воскрешении мертвых, нередких в меровингской агиографии. В ближайшем отношении к освобождению из темниц стоит освобождение выкупленных как заповедь христианской любви. Меровингские святые чрезвычайно широко развивают эту каритативную деятельность, и характерно — как раз те из них, которые известны нам как ревностные освободители. «Епархий, отшельник ангулемский… все золото и серебро, приносимое ему, раздавал или на нужды бедных или на выкуп пленных»323. Позднейшее житие хочет установить число избавленных им от неволи в 2000 человек324.После его кончины «большая толпа выкупленных им шла за его гробом»325. Герман Парижский, когда его приглашают на пир, пользуется этим случаем, чтобы устроить среди гостей сбор денег, достаточных для выкупа хотя бы одного пленного. Когда у него нет средств для этой цели, «он сидит печальный и озабоченный, суровый в лице, строгий в речах». Но лишь только он получал желанные деньги, «его морщины расходились, старец сиял лицом, его походка становилась бодрее, речь лилась веселее: можно было подумать, что человек, выкупая других, освобождал самого себя от рабства»326. Даже от короля церковь ожидает, чтобы он свои сокровища обращал на выкуп пленных327328. Не одних пленных выкупает Герман, но и рабов. Может быть, его благотворительность распространялась и на тюремных сидельцев, побегам которых он покровительствует. Мы видим св. Сигирамна предлагающим своего коня в выкуп осужденного329. Уголовная система того времени легко заменяет штраф смертной казнью и обратно330.

Некоторую насильственность мы можем наблюдать у св. Германа и в этой его каритативной деятельности. Господин, потребовавший у него 80 солидов за освобождение семьи раба, который умолял святого выкупить его, поражен небесной карой — по–видимому, за то только, что просимая цена казалась Герману слишком высокой, или вообще за самое требование уплаты331. Мы можем наблюдать ряд посредствующих форм — от этого вида благотворительности до разгрома королевских тюрем. Герман встречает евреев, ведущих в оковах юношу. Неизвестно, был ли он их рабом или виновным соотечественником. Вина его состояла в неповиновении иудейским законам. После отказа евреев освободить его святой знамением креста разбивает его цепи332.Чудесная сила имени св. Гертруды освобождает мальчика, похищенного разбойниками333. В другой раз та же святая «ломает железо» на человеке — по–видимому, рабе, — который «за великие преступления» был скован господином и ожидал смерти334. Кажется, что лишение свободы, как и болезнь, представлялось религиозному сознанию таким объективным злом, против которого должны быть направлены все моральные и магические силы церкви. Каритативная заповедь Евангелия о посещении заключенных в темнице применяется со свойственной эпохе парадоксальной преувеличенностью. Св. Элигий вспоминает именно о ней, добиваясь освобождения убийц335. Только однажды в меровингском житии встретилось нам точное и скромное исполнение этой евангельской заповеди336337.

Впрочем, вне круга легенды церковь считала своим долгом облегчить положение заключенных в тюрьмах, навещая их чрез своих архидиаконов, посылая им пищу из церковного дома338339.

Но чудеса освобождения (именно как чудеса) могут быть поставлены и действительно ставятся источниками в иную связь. Далеко не всегда агиограф вспоминает о милосердии святого. И там, где святой руководится им, агиограф воодушевлен зачастую совершенно не этическим пафосом. Он изображает не добродетель, а мощь. Эта мощь — virtus — святого здесь проявляется в его власти над материей. Так, одну из своих «освободительных» глав о св. Германе Фортунат начинает с обобщающей мысли: «Никакой металл не мог устоять перед блаженным, ибо дерево, камень и железо разбивались перед ним»340341. В группе глав, посвященных освобождениям (точнее нужно сказать: расторжению уз (solutiones)), находит свое место связанная с ними логически и стилистически (словом «itidem») глава 66, рисующая, как св. Герман крестным знамением раскрывает запертые двери церкви. Такие чудеса совершаются вне всякого отношения к миру людей и их страданиям. «Однажды ночью (св. Луп), бодрствуя во имя Христа, предстал к порогу базилики святителя Аниана. Двери, крепко запертые рачительными привратниками, преграждали ему вход. И когда он, простершись на пороге, воссылал к милосердному уху Господню внутреннюю молитву, внезапно небесной волей вырваны засовы, и дверь открылась перед святым»342.

По какому–то внутреннему закону удвоения, освобождение из темницы сопровождается вторичным чудом раскрытия дверей. Картина всегда одна и та же: беглецы стремятся к спасительной церкви, угрожаемые погоней. Запертые двери чудесно открываются перед ними, иногда закрываясь перед преследователями343.Когда освобожденные Элигием в Бурже преступники находят запертой церковь св. Сульпиция, «внезапно разбилось одно из больших окон на фасаде базилики, в то же время открылась одна боковая дверь; и узники, проникнув в базилику, устремились к престолу алтаря»344. Разбитое без надобности окно увеличивает стихийную эффектность этой сцены. Ибо во всех этих чудесах освобождения и сокрушения уз есть нечто подлинно стихийное. Нужно вчитаться в них: с каким излишеством подробностей рисуется этот разрыв цепей, колодок, ремней, замков, дверей, самых стен345темницы. «Слышат связанные в темнице как бы легкий гром, и тотчас некая сила, налетев, как буря, страшно всколебала всю темницу до основания»346. Дух разрушения веет над подвигом спасения. Здесь слышится отзвук землетрясения, поколебавшего темницу ап. Павла347,а за ним тех громов и грозных стихийных явлений, в которых открывает себя Иегова. И бог Израиля есть бог–освободитель»: «господь решит окованные»348349,«господь изводит душу из темницы»350351352.

Мы исследовали этическую и магическую стороны явлений освобождения. Удовлетворяет ли вполне этот анализ? Не остается ли и после него некоторый необъясненный остаток? Прежде всего магическое объясняет только характер чудесного в легенде. Бытовой субстрат остается им не затронутым. Этические мотивы удовлетворяют только наполовину. Конечно, христианская любовь может в своем абсолютном выражении разрушить все общественные формы. Однако она не всегда, и даже весьма редко их разрушает. Абсолютность христианского идеала, которая могла бы взорвать всю культуру, находит свое ограничение в природной и социальной необходимости. Церковь опосредствует этот идеал с законами бытия. Церковь никогда не формулировала требования уничтожения темниц и даже казней. Мы не можем предполагать у людей раннего средневековья той чувствительности, при которой становится невыносимым зрелище человеческих страданий. Но даже юродство и любовь св. Франциска не покушаются на прерогативы государства. А между тем все, что мы знаем о душевном строе религиозных людей VI и VII веков, говорит, что их менее всего можно упрекнуть в излишней мягкости. Сострадание никогда не заслоняет у них идеи справедливости. Эта тема слишком обширна, чтобы ее можно было развивать здесь. Ограничусь ссылкой на тех же авторов, которые дали нам образы святых освободителей. «Твердым в справедливости»353именует св. Фурсея его житие. У Григория есть рассказ о видении адских мук, которым должен подвергнуться аббат весьма святой жизни за излишнюю снисходительность354.Св. Колумбан — автор жестокого монашеского устава, который налагает телесные наказания за мельчайшие проступки. Суровый к матери, к своим монахам, к любимому ученику Галлу, он не знает меры в угрозах и оскорблениях короля355.Герман является грозным мстителем своих врагов356Правда, это мщение приходит с неба, но иногда, после молитвы святого, как исполнение ее357358.Тема наказания вообще за грех или оскорбление святого не многим реже в меровингской агиографии, чем тема благодетельного чуда. Строгость и милосердие уравновешивают друг друга в моральной экономии века. Следовательно, не в крайностях эмоций сострадания следует искать разгадки меровингских освобождений, — а в слабости социального сопротивления этому чувству. Очевидно, государство обладает столь малым моральным весом для религиозного сознания, что с ним не считаются в реализации идеала. Словом, чудо освобождения имеет свою политическую сторону, к которой мы и переходим.

Дело идет о самой важной общественной функции государства: о правосудии, с которым соединена охрана жизни и безопасности всех. Святой, раскрывая тюрьму, выпускает из нее воров и убийц. На этот счет у нас не может быть сомнений. Всего лишь один раз нам встретилось освобождение невинного359.Почти всегда арестованные или казненные характеризуются как преступники, как заслужившие свое наказание, как тяжкие злодеи. Святой Элигий освобождает убийц графа (fiscalis iudex)360.«Великое и ужасное преступление совершил этот негодяй, и преступно было бы позволить ему жить»361—так отвечает граф на просьбу Сигирамна, и не против виновности несчастного возражает святой. Если бы святой вырывал жертвы у правосудия, чтобы исправить их, возродить к новой жизни, общество могло бы быть благодарно за эту замену палача миссионером. Но такие попытки мы встречаем лишь в крайне редких случаях. В VI веке, который дал нам самое большое количество чудес, этих попыток мы не знаем вовсе. Первый в наших источниках проповедует узникам покаяние Колумбан, с которым приходит на Европейский континент моральная строгость ирландской церкви и ее культ покаяния. Кратко напоминает Элигий об «исправлении жизни»362,и Сигирамн увещевает своего злодея, «чтобы он жил справедливо и разумно… и больше не грешил»)363.Их добрые советы отступают на задний план перед заботами о нуждах тела. Колумбан омывает ноги освобожденным, Элигий наделяет милостыней и одевает их полунагое тело; Сигирамн отдает разбойнику последний золотой. Вообще же мы замечаем у авторов полное безразличие к дальнейшей судьбе освобожденных364365. Они появляются на мгновение, чтобы оттенить могущество или милосердие святого, и пропадают в безвестности. При таких условиях понятно, что население, к которому возвращаются разбойники, не особенно охотно их принимает. Епархий при своей попытке спасти от казни разбойника встречает сопротивление не со стороны графа, который к нему благоволит, а именно со стороны толпы. Она ругалась и кричала, что если его отпустят, то «худо будет и стране, и судье». Негодование народа было так сильно, что граф уступил ему. «Охотно я слушаюсь тебя, святитель, — оправдывался он, — но народ восстал, и я не мог поступить иначе, боясь возмущения против меня»366.В народе говорит грубый, но здравый инстинкт государственности. Откажите ему в правосудии, и ему останется только самосуд.

Была ли эта простая идея совершенно чужда церковному сознанию? Когда церковные писатели— Григорий Турский или Фредегарий — говорят о мирских делах как историки, как граждане, они умеют ценить твердую и справедливую власть. Так, Фредегарий с видимым уважением говорит о герцоге, который «горячо принялся насаждать мир в своей области, подавляя преступления злых». Когда он был убит, в его паге появился король и, «насаждая мир, многих беззаконников порубил мечом»367.В биографии своего прадеда, который был святым (т. е. уже в настоящем житии), Григорий Турский не может обойти молчанием его мирских заслуг. Он назывался также Григорием «и в течение 40 лет правосудно управлял областью Отенской» в качестве графа: «Был он так суров и строг к злодеям, что едва ли кто из виновных мог убежать от него»368. И этот суровый граф, сделавшийся в старости епископом Лангрским, по смерти, как мы видели, стал ревностным освободителем узников. Автор ничего не сообщает о его раскаянии в своей жестокости или о перемене его воззрений. По–видимому, он не замечает никакого противоречия между началом и концом этой интересной карьеры. Граф должен казнить преступников, епископ, поскольку в силах, — освобождать их.

Но противоречие — не личное, а общественное— остается и приводит к конфликтам. Как же относятся в этом конфликте друг к другу представители церкви и государства? Перед нами проходит целая галерея судей — большею частью графов, — характеризуемых большей или меньшей степенью своей злостности. На одном конце свирепый мучитель, который, издеваясь над заступником, приказывает повесить осужденного вверх ногами369на другом — граф, даже король, которые ни в чем не могут отказать святому. Большинство пытается отстоять свое право или исполнить свой долг, при всем уважении к святому. Майордом Эрхиноальд приглашает Фурсея к себе, прося крестить своего сына. Святой «не отказывается, любя его, как самого себя». Они садятся за пир, но просьба святого об освобождении заключенных осталась неудовлетворенной: «minime inpetravit»370371. Герман также пирует с графами в Аваллоне и Париже, но отказ первого характеризуется как упорство («obstinato spiritu»372). Таков же трибун в Ротагиаке: «durus non annuit»373. Не отпустив виновных, он сделался виновным сам374375.«Severitas iudicis» (asperitæ»)376отправляет вора на виселицу в Сен–Кантене, невзирая на мольбы священника377.Упорство других идет дальше. Они посылают погоню за спасенными: выведенными из темницы Колумбаном378сорвавшимся с виселицы обидчиком Епархия379.В этих случаях их поведение не находит никакой квалификации. Желание графа повесить вторично висельника, снятого св. Валариком, — это «saevus furor»380, а сам он «tyrannus»381.Однако и этот тиран укрощается проповедью святого. Редко требуется второе чудо для вразумления непокорного. Почти всегда граф уступает или просит прощения. Однажды он несет наказание за свое упорство. Беглецы аваллонской тюрьмы спешат прямо в Париж, минуя графа, который не успел поэтому выразить своего отношения к совершившемуся чуду. Но когда граф Никазий отправляется сам к святому Герману, «он, уже представ перед ним, тотчас повергается на землю и близок к смерти. По заступничеству святого человеку, уже лишенному надежды на жизнь, вернулись сила и сознание. Тотчас перевязь свою, которою был опоясан, и меч он передал в дар блаженному Герману, а после сам же выкупил, уплатив их стоимость». В чем же его вина? Святой напоминал ему о милосердии (misericordia). Теперь «он научился собственным несчастием помогать другим в нужде»382.Он наказан за свою черствость.

Черствость или жестокость— вот все, в чем упрекают судей святые и агиографы. Ни разу мы не видим графа оскорбляющим лично святого (в этих легендах); ни разу он не упрекается в несправедливости. Иногда только слышится сомнение в самом его деле, где так возможна ошибка, где не может быть чистой справедливости: «iusta vel iniusta sententia»383384385.Фюстель де Куланж, отмечая отрицательное отношение церкви к государственному суду, ставит это в связь с произволом и продажностью суда. Для доказательства этой коррупции он приводит много фактов, но исключительно из хроники Григория Турского. Мы не имеем основания подозревать правдивость Григория. Он описывает жизнь, как она есть или как она представляется ему. Жития имеют дело с легендой. Но это и поразительно, что в идеализированном изображении действительности, где графу отводится столь маловыигрышная роль, его не упрекают в криводушии. Это лишнее: он осужден уже за одно исполнение своего долга.

Было бы чрезвычайно интересно услышать из уст какого–нибудь святого принципиальное обоснование своего требования. Какими аргументами хочет он поколебать совесть судьи? К сожалению, наши источники на этот счет слишком лаконичны. Подробно передает диалог святого и графа V. Sigiramni, памятник каролингской эпохи;; так как она написана по меровингскому житию и сохраняет даже некоторые выражения минувшего века, то мы приведем из нее развитие темы «misericordia». Святой обращается к графу и «окружающим» его, в которых можно видеть не только слуг и палачей, но и народ, участвовавший в судебной сходке, как в житии Валарика или в рассказе Григория Турского о св. Епархии. «Подойдя к судье, говорит бл. Сигирамн: «Этого преступника, обреченного смерти, прошу тебя, судья, отпусти его и позволь нам хотя бы выкупить его от тебя за деньги, чтобы он жил». Но судья возразил с горячностью (viva voce): «Великое и Иисус говорит в Евангелии: «Отпустите, и отпустится вам»; и еще возвестил он: «если не отпустите людям согрешений их, ни отец ваш ужасное преступление совершил этот негодяй, и преступно было бы позволить ему жить». Тогда славный муж Божий, который был исполнен любви, одарен состраданием, сиял разумом и мудростью, сказал всем им, присутствовавшим при этом деле: «Есть ли кто–нибудь из вас без порока или без какого–нибудь греха перед Богом?» На это все, отвечая в один голос, признали то, чего не могли отрицать. «Сознаемся, все мы грешники, и все мы, имея грехи, нуждаемся в милосердии Божием». Тогда благостный муж продолжал к ним кроткую речь свою: «Пусть же всякий из вас войдет внутрь себя и, если он без греха, пусть взвесит себя перед очами праведного Бога. И милосердный искупитель наш Господь небесный не отпустит вам согрешений ваших». Вот, братья, пусть каждый взвесит себя, и если кто–нибудь может найти себя без греха, пусть собственной рукой, как праведный неправедного, убьет этого виновного…» И все… умолкли и кричали: освободить от оков преступника, которого раньше, связав крепкими цепями, обрекли смерти»386.

Мы не должны сомневаться в поразительном действии этого красноречия. Слова сочинены писателем, но мы уже знаем, что убедительность их не одна легенда. Проникнутая пафосом Еангелия, эта речь принципиально уничтожает человеческое правосудие.

А между тем церковь как общественная организация давно уже знала, наряду с государственным, и свой суд, свое право. Здесь не применяется евангельский принцип: «кто из вас без греха». Епископский суд все расширяет свою компетенцию, захватывая огромную сферу и чисто светских отношений387. По отношению к клирикам, многочисленным рабам и крепостным церковных земель епископ является судьею, располагающим всеми мерами репрессий, кроме смертной казни388. Не стоит говорить, что нередки были епископы, применявшие ее фактически над своей челядью389,встречались епископы–тираны, которые могли ослеплять, кастрировать390, хоронить живьем391. Все это превышения власти, не одобряемые церковью (хотя и не сопровождавшиеся карой).

Но канонинеское право предусматривает заключение и телесные наказания. Заключение клириков могло быть пожизненным в случае тяжких преступлений, или временным392. Местом заключения могла быть келья монастыря, но также и настоящая тюрьма. Почти несомненно, что епископ, будучи властелином зависимого населения, имел и свою тюрьму. Житие Филиберта рассказывает, что святой, оклеветанный клириками, был посажен в тюрьму своим (тоже святым) епископом393. Эта тюрьма называется тем же именем (ergastulum), как и графские тюрьмы, и представляет место «грязное и темное» (sordidum et obscurum).

Что касается телесных наказаний, то соборы угрожают ими обыкновенно низшим клирикам. Число назначаемых ударов определялось, как и в монастырских уставах, согласно иудейскому праву, в 39. Это называлось «disciplina legitima»394395. Святой Ницетий Лионский частенько бивал своего диакона «pro facinus adulterii»396397.Св. Цезарий, en. Арльский, «как к себе был суров, так строг и к исправлению других»398.Из его жития мы узнаем, что «законное число» могло быть в иных случаях и увеличено. Он «тщательно наблюдая», чтобы ни один виновный, раб или свободный из служащих ему не получал никогда сверх «законного наказания», т. е. 39 ударов. Если же был он пойман в тяжком преступлении, то (епископ) позволял через несколько дней бить вторично, запрещая только забивать до смерти399. В последнем случае телесное наказание возвышается из бытовой сферы в идеальную. Образ святого епископа в идеализирующем портрете нисколько не оскорбляется 39 «законными» ударами. Святой епископ может и должен быть строгим, но справедливым судьей400. И подобно тому как церковное сознание признает его право на «законную дисциплину», оно щадит и его тюрьму. На десятки графских тюрем, разбитых небесной силой, мы не встретили ни одной церковной.

Итак, дело не в отношении церкви к правосудию, а в отношении ее кгосударственномуправосудию, иными словами, в отношении ее к государству401402403.

Если бы мы имели возможность проследить реакцию церкви на другие функции государства: финансовое управление и войну, — мы убедились бы, что и к ним церковь стоит в той позиции, какую она занимает к правосудию.

Она игнорирует их значение, если не отрицает принципиально. Она борется с ними практически и дискредитирует их применением абсолютных норм евангелия. В частности, отношение ее к налогам мы могли бы охарактеризовать словами Фюстель де Куланжа: «Духовенство и епископы вели борьбу с государственным налогом; они внушали, что последний несправедлив и противен христианству они приучили народ проклинать налоги и стали во главе народного сопротивления; они уничтожили подати в некоторых провинциях, подорвали их, сделали ненавистными в остальных»404.

Здесь речь идет уже не об идеалах церкви, а о ее политическом поведении. Действительно, отраженные в агиографии идеалы воплощались в правовые нормы. Героической борьбе пастыря с несправедливостью соответствует финансовый иммунитет. Чудо освобождения санкционирует право «убежища» (asylum) и рост церковной юрисдикции.

Мы вынуждены держаться в узких рамках поставленной темы.

Однако и сейчас кое–что можно сказать с полной определенностью. Фюстель де Куланж, который давно обратил внимание на интересующие нас явления, неправильно связывал их с эпохой распада меровингской государственности. Ярче всего они выступают на наших глазах в середине VI столетия. Их корни мы наблюдаем с V века, в момент падения римской власти. Формулируя нашу мысль с такой определенностью, на которую, мы сознаем это, не дает права настоящий отрывочный очерк, решаемся сказать: со времени крушения империи франкская церковь живет с аполитическим сознанием, помогает не строить, а разрушать грубую, но единственно возможную форму варварского государства, с которым она внешне спаяна, — в ожидании тех времен, когда каролингские государи соблазнят ее новой идеей императорской теократии.