Голоса мирян:

I. Иван Сергеевич Аксаков.

Известный славянофил, Иван Сергеевич Аксаков, искренний и горячий патриот, человек глубокой веры, истый москвич и по месту жительства, и по духу, оставил после себя ценное духовное наследство, ряд, и ряд длинный блестящих по форме и основательных по содержанию убежденных статей.

Статьи эти писались на протяжении десятков лет, многим насчитывается уже лет по сорок и более, но, несмотря на это, значительная часть их имеет и для наших дней не менее значения, чем для своего времени. Так спит наша жизнь: прошло сорок - сорок пять лет, а требования жизни, ясно сознанные и сильно выраженные тогда, все еще и для нас остаются требованиями, ждут своего исполнения. И о них снова приходится писать, снова и снова настойчиво повторять.

И какия требования? Не разрушительные, не идущие в разрез с коренными основами жизни страны и русского народного духа, а наоборот, из этих основ и этого духа вытекащие. И кем эти требования высказывались? Не зеленым, незрелым юношей, не сторонником какихънибудь налетевших шквалом временных социальных и гюлитических учений.

Иван Сергеевич Аксаков, как и его друзья, брат Константин Сергеевич Аксаков, Хомяков, Киреевский и Самарин, до конца жизни не уставали доказывать и отстаивать высокую ценность самобытных начал русского духа. Они поняли и силою своего таланта, трудами серьезной научной мысли ярко подчеркнули, что Западная Европа в культурном отношении сделала много, раскрыла великия глубины человеческого духа и тут во многом далекодалеко опередила нас. Нам надо у нее учиться и догоняты Но Европа сделалане все.Достигла не крайних вершин культур. Многое остается еще даже не высказанным, не сознанным, не намеченным. Еще более не сделанным.

Все это дело будущего. Для Европы- дело новых, грядущих времен. Дело и новых людей, нового народа, новых племен. Таким племенем, по убеждению Ив. С. Аксакова и его друзей, было племя славянское. Таким народом-народ русский, самый могущественный из всех славян.

В глубине славянского, чабтнее, народного русского духа, по убеждению Ив. С. Аксакова, равно и его друзей, кроются удивительные, несказанной мощи, глубины и красоты силы. История человечества в прошлом проявления таких великих сил духа и проявления в сторону добра, в сторону служения истине и осуществления Царства Божия в людях, еще не видела. Не было подходящего, столь многострунного с мягкими и нежными тонами музыкального инструмента, необходимаго для исполнения величайшей симфонии общечеловеческого братства и полного торжества целокупной Христовой правды в мировой жизни.

Желанный этот многострунный инструмент с мощными и вместе бархатными звуками Ив. С. Аксаков видел в русской народной душе.

Когда раскроется, развернется во всю свою ширь, мощь и глубину русский народный дух, когда заговорит пробужденный от векового насильственного сна русский народный разум, когда запоет свою песню освобожденное от всяких внешних пут и наростов широкое и многострадальное русское народное сердце, - какое новое слово тогда услышит человечество! Какия великия, истинно великия дела увидит мир! - говорит убежденно И. С. Аксаков.

- Но все это, - добавляет он же и его друзья, - будущее, дело грядущего. Будущее не для Европы лишь, а и для самого русского народа.

Русская народная душа представляет собою неистощимый пласт самаго плодородного чернозема. Посади в него хоть крохотное доброе зерно, он не даст этому зерну захиреть, не выростит его коекак: он даст ему всю полноту сил, нальет его соками, расцветит его всеми возможными и свойственными ему яркими красками.

Но эти зерна добра в черноземную народную толщу надо бросать. Мало бросать, - их надо сеять. Самый чернозем души не оставлять лежать: его надо пахать и пахать глубже. Вызывать к жизни плодородные силы из самой глубины.

Отсюда горе И. С Аксакова и его друзей, что богатейший в мире "чернозем" лежит в болыней своей части заброшенным пустырем. Отсюда же и заботы их, чтобы для обработки черноземной народной толщи духа был употреблен и самый глубокий плуг, и самое лучшее, отборное, полновесное зерно.

Жизнь историческая выдвигает самыя разнообразные и сложные требования, задачи, нужды, и дух человечества волнуется самыми различными вопросами и недоумениями. Большинство их, конечно, очень важны, остры и жгучи. Многие неотложны. Для известного времени, для данной минуты-вопиющи. Но несмотря на всю их ценность, они могут быть ценны только именно в данную минуту. Ценность их временная, случайная, злободневная. Есть ценности более дорогие, ценности вечные, общечеловеческие. Ценности важные не только для нас, например, для нашего народа сегодня, или в эти последние годы, а ценности важные для всех народов и во все времена.

Для хранения, для осуществления в жизни ценностей, соответствующих силе и достоинству русского народного духа, Ив. С. Аксаков намечает, естественно, ценности высшие, ценности вечные, общечеловеческие.

- Содержание, богатство ценностей временных, местных, злободневных могут раскрыть и другие европейские народы, - разсуждаетъ Ив. С. Аксаков.-Это дело, конечно, тоже великое и нам не менее других необходимое, но оно исполнимо и без нас. Нам всю силу народного духа на это отдавать непристойно.

Нам нужно взять глубже. Взглянуть в самую основу сути жизни. Поднять и полностью решить такие вечные и общие вопросы, после решения которых сами собою решатся и все остальные частные и злободневные вопросы.

Поэтому желанным словом, которое И. С. Аксаков и его друзья намечают русскому народу, как долженствующее быть сказанным, они считают не слово политическое, не слово социальное, а слово религиозное.

Слово политическое и слово социальное есть слово внешнего устроения жизни. Оно решает и улучшает внешний распорядок, наружное взаимоотношение людей, сословий, правительства и народа. Аксаков не пренебрегает этим словом. Он понимает, что тесный сапог может намять ногу, натереть мозоли и причинить нестерпимую боль, при которой все другое будет забыто, а мысли сосредоточатся на одном тесном сапоге, как бы избавиться от него и как бы добыть себе более просторный и свободный сапог. Но вместе с этим Ив. С. Аксаков не останавливается на плохих сапожниках и на тесных колодках. Он идет далыпе. Он ставит вопрос, почему в сапожнике нет должного внимания к своему делу? Будутели другие сапожники шить лучше? И если бы мы сами, случись так, получили возможность "обшивать" других, кроить для них жизнь, вырабатывать внешния формы жизни, то сумелили и захотелили бы заботиться болыле всего об удобстве чужих ног, смоглили бы вывести все мозоли жизни?

Социальное и политическое слово, разумеется, слово улучшения, совершенства жизни, роста и развития ее, приносит, конечно, значительное и в высокой степени необходимое облегчение общественным и народным тяготам, напастям и бедам, но они, до корня, до сердца человеческого не доходят.

Все человечество, а в нем, как его части, и общества, и народы болеют двоякого рода болезнями: внешними и внутренними. Социальное и политическое слово целят и врачуют внешния болезни, а внутренния болезни исцеляются словом религиозным. А так как внешния проявления болезней зависят, прежде всего, от внутреннего благосостояния или неблагосостояния организма, то редигиозное слово властно действует и на внешнее положение, если оно, конечно, говорится только живою силою, исходит из сердца, а не бормочется устами, как пустой, холодный и мертвый звук. Оно, слово религиозное, таким образом является широким словом, заключает в себе и слово политическое, и слово социальное, очищает, облагораживает, смягчает сердце человеческое, а чрез него улучшает и жизнь, внешния формы и распорядки ее.

Но понятно тогда, что это религиозное слово, которого так страстно ждали от русского народа и в которое так убежденно верили Ив. С. Аксаков и его друзья, должно быть сказано со всей присущей этому слову силою, жизненностью и чистотою.

Народная русская душа представлялась Ив. С. Аксакову и его друзьям как самое совершенное и безупречно правильное зеркало, в котором в одном, предпочтительнее перед всеми другими "зеркалами" европейских народов, во всем своем величии и чарующем блеске может перед взорами всего остального человечества отразиться Христос и Его вечная евангельская правда. Если же на этом зеркале наслояется пыль или оно от кривой рамки, оправы приобретает изогнутость, то, естественно, что Ив. С. Аксаков и его друзья считают это величайшим несчастием, о котором тяжко болеют сердцем и о котором говорить, а если нужно, то и кричать-считают долгом своей совести.

Как же иначе? Русскому народу вверена величайшая святыня. Его историческая задача-раскрыть глубины этой святыни, очаровать, увлечь ими мир, а в силу случайных, исторических причин, человеческих слабостей, ошибок и заблуждений, эта святыня вдруг отражается неправильно.

Самато в себе она остается неприкосновенна. Ее повредить, исказить, изуродовать нельзя. Но отразить ее криво, уродливо в себе люди, конечно, могут. И эту святыню истины, сознательно или бессознательно, могут исказить, да на самом деле и искажают, самые близкие и почемулибо дорогие нам люди. Что же тут делать? Молчать? Замалчивать случайное уродование, искажение святыни? Жалеть людей? Бояться оскорбить их, огорчить? А святыни правды вам не жалко? Что искажение ее исказит жизнь, - этого не страшно? И в томъли, наконец, любовь к своему народу, чтобы видеть ошибки его, его недуги и уклонения от Божьего пути и молчать? Не говорить ему о них? Успокаивать его ложными речами? Тешить подлою лестью?

Ив. С. Аксаков и его друзья были не льстецы народа, а его преданные и верные сыны. Поэтому они не только горячо говорили русскому народу о заданной ему Божьей правде, но они искренно высказывали и всю правду о допущенных уже народом неправдах.

Они в основу русской народной жизни клали религюзные устои, много, пожалуй, болыые всего, писали о церкви, о значении ее, но они же горячо говорили и об уклонениях русской религиозной жизни от царственного пути истинной Христовой Церкви, о вялости ее, о въедающейся в нее мертвой казенщине.

У Ивана Аксакова, например, церковным вопросам посвящен целый том статей. Есть статьи о церкви и в других томах. Всего из шести, примерно, тысяч страниц около тысячи страниц о церковных современных делах. И из этой тысячи страниц наберется почти половина, где он говорит не о том, что хотелось бы видеть в русской церковной жизни, а о том, чему не следовало бы иметь места. Говорит об этом с болью души, с надрывом, но не может не говорить.

Душевная боль любящего сына церкви и родины усиливается еще тем, что его <юли часто не понимали, осуждали ее, требовали, чтобы он молчал о ней. Так, в статье, помещенной в газете "День" от 16го октября 1865 года, сорок лет тому назад, он скорбит, что его не хотят лонять.

- Наши статьи о некоторых недостатках церковного управления в Poccии, о замкнутости духовного сословия, "о не совсем правильном отношении церкви к государству и о различныхлжах,затемняющих иногда у нас светлый лик истины, явленной миру учением православным, все это, как оказывается, - пишет Ив. Аксаков, - смущаетъ многих наших благочестивых читателей.

- Тут, - поясняет он, - кроется недоразумение. Мы не ослабить хотим религиозное чувство, а усилить; не уменьшить уважение к вере и к церкви, а поднять их на должную и заслуженную высоту. Вся беда в этом случае у нас, в Poccии, от того, что в деле церкви, как, впрочем, и во всем, ревнивее всего охраняетсяблаговидност, внешнее благоприличие,и этим большею частью и удовлетворяется наша ленивая любовь к церкви, наша ленивая вера! Мы охотно жмурим глаза и в своей детской боязни страха открытой правды стараемся завесить для своих собственных глаз и для взора мира многое, многое зло, которое под покровом внешнегоблаголепия, благопрпличия, благообразия,как рак, как ржавчина, точит и подъедает самый основный перл нашего духовнообщественного организма.

- Конечно, - добавляетъ Ив. Аксаков, - преступен тот, кто, ради личной потехи кощунственно издеваясь, выставляет миру напоказ срамоту матери. Но едвали менее преступны и те, кто, видя срамоту ее, видя ее страшные язвы, не только не снедаются ревностью об ее чистоте, чести и излечении,но из ложного опасения нарушать благочестие, а в сущности, всего чаще по лении и равнодуишю, дают, почти заведомо, укорениться злу и недугам, мерзости запустения на месте святи

Ив. Аксаков говорит это тем сильнее и спокойнее, что понимает различие: он сознает, что язвы современной церковной жизни есть срамотане церкви,а срамотанаша,и что этанашасрамота гибельна не для церкви, которую и врата адовы не одолеют, а для нас самих.

"Само собою разумеется, - говорит он, - что истина никогда не погибает, но извращенный путь ее развития в человечестве поведет к страшным бедам и потрясениям, и человечеству придется пережить много тяжких и напрасных испытаний, прежде чем снова восторжествует истина".

Боясь этих ненужных, тяжких испытаний, Ив. Аксаков и не боится смело подойти к самым больным вопросам жизни. Он понимает, что оценивать русскую жизнь по наличности ее, судить русскую народную душу по тому, как она уже проявила себя, - нельзя. Эта оценка будет не полная: где же полное проявление русского народного духа? Сто миллионов русского народа духовно спят. Тут приходится только гадать. По отдельным проблескам случайно прорвавшегося гения соображать:

- Это-отдельные лица! Случайные единицы! А что, если бы заговорил весь народ? Проявиласьобщенароднаядуша?

Об этом Аксаков и думает. Соображает, что надо, главным образом, будить в народе, кто это более других способен сделать. И он верно решает:

- Исключения могут быть, они и есть, но речь идет не о них. Речь идет об основном, а основная масса русского народа крепко держится церкви. И благо, что держится. Она и будет держаться. Народ не перестанет желать вечной правды, а основы ее в истинной церкви. Оте этих основ основа народной души и не отойдет. Но эту связь надо не ослаблять, не держать даже нерушимо, а следует укреплять, усиливать. Доле этот лежит на пастырстве, на нашем духовенстве.

Как бы там доселе жизнь ни складывалась, а духовенство у нас ближе всех стоит к народу. И каково бы оно, по человечеству, ни было, а влияние его могущесгвенно. Могущественно, правда, более в возможности, чем в действительности. Оно, наше духовенство, страшно много моглобысделать для народа, гигантски поднять, духовно гиганта народ, но, к сожалению, возможность эта пока так и остается возможностью, не переходит в исполнение.

"Народ растет духовно, как трава, - пишет Ив. Аксаков в "Руси" в 1874 г. - Никто его не учит, никто не наставляет. Ему предоставлено обучаться и просвещаться верою самому, чрез присутствие в храме при богослужении. И во сколько можно, - он обучается и просвещается. Но воистину в христианском строе русской народной души и быта следует видеть скорее непосредственное действие благодати Божией, чем заслугу его духовных наставников!"

При этом Ив. Аксаков тут же дополяяет: "Мы вовсе не желаем бросать укоры в лицо русскому смиренному духовенству". Он смотрит вглубь вещей и видит, что беда тут не столько в отдельных случайных лицах, сколько в случайном, неправильно установившемся, по человечеству, порядке.

"Наши приходские священникилачнои все,огулом,конечно, "наемниками" быть названы не могут, но порядок, не ими созданный, а ими, только унаследованный, привел к тому, что священнослужительство, или пастырство, обратилось всословную профессию,в один из бытовых видов "кормления", в ремесло, в своего рода еврейское левитство. Охотно допускаеммножествоисключений, но никто не станет отрицать, что таковобщийтип и что исключения возможны лишь в виде трудного и тем более славного подвига. В виде тяжкой личной борьбы с общеустановленными формами жизни. Ремесленная сторона берет верх над стороной духовной,профессия -надмиссией.

Причину этого Ив. Аксаков справедливо определяет в общегосударственном русском грехе, в казенщине, в чиновничестве, в бюрократизме, которые правду внутреннюю подменили правдой внешней, живую жизнь закрыли канцелярскими бумагамигдействительное развитие и благополучие жизни оттеснили благополучными отчетами.

Во втором томе полного собрания сочинений, в сборнике: "Славянофильство и западничество", в статье: "О казенщине о церковном строе", Ив. С. Аксаков горько печалуется, что реформой церковного управления при Петре живая церковная жизнь у нас была втиснута в тесные чиновничьи рамки духовного ведомства.

"Если можно с полною справедливостью назвать совершенно безличным то "духовное коллегиум", которое создано по мысли и плану сподвижника Петра, Феофана Прокоповича, - пишет на 435 стр. Ив. Аксаков, - то никак уже нельзя усмотреть даже следов живого соборного начала в этом высшем присутственном месте духовного ведомства. Оно не более как одно из верховных государственных бюрократических учреждений.

Результатом такого положения является взгляд на церковь "как на одну из государственных функций, как на часть государственного организма, которой отправления не самостоятельны сами по себе и не сами для себя существуют, а подчинены общей цели государственного организма, предназначены соображаться с его задачею, с его общим строем".

Отсюда русской церкви, вернее, русскому церковному ведомству вменяются совершенно сторонние задачи. Предписывается способствовать обрусению инородческих народностей, поддерживать определенный строй: крепостное право, так крепостное право и т. д.

"Такое мнение, - читаемъ мы на 35 стр., V т., в статье от 18-го сентября 1865 г., - не только ложно, но и совершенно вредно в практическом применении. Это, значит, смешивать царство не от мира сего с царством от мира, поставлять вечное в зависимость от временного, непреложное от случайного, внутреннее от внешнего, безусловное от условного, свободу бессмертного духа, от грубой плотской силы. Цековь не может и не должна служить государственным видам и соображениям и никаким посторонним целям, кроме одной цели, указанной ей единою главою-Христом. Если церковь настаивает на исполнении гражданами своих обязанностей, то не потому, что это выгодно для государства, а потому, что это требуется (и притомтолько в той мере,в какойтребуется)самим Христовым заветом. Она имеет в виду не граждан, а членов Церкви, общество не политическое, а общество верующих, Она побуждает последних к совершению только своегохригстианскогодолга и только с этой точки зрения смотрит на доле в отношении к государству".

"Область церкви есть область духа. Та область, где священнодействует дух человека в своем искреннем стремлении к истине. Эта область должна быть совершенно изъята от полицейской опеки, - кем бы ни была налагаема эта опека: светскимъли или хотя бы даже самим церковным правительством".

"Послушание церкви со стороны верующих должно быть свободным, вытекать из глубоких внутренних влечений, а не из внешних побуждений или соображений. Такое послушание, по слову апостола Павла,. должно быть "не за страх, а за совесть", т.е. иначе: не за страх человеческий, не за страх уголовных наказаний, а за порыв к Богу, за стремление к Божьей истине в церкви".

Поэтому Иван Сергеевич Аксаков не устает требовать свободы совести, свободы вероисповедания, свободы даже перехода из православия, если кому угодно.

"Что лучше для церкви? - спрашиваетъ он в статье от 19-го апреля 1868 г. (газета "Москва"): малое, но верное стадо или же стадо многочисленное, но лицемерное, лживо ей преданное изеза боязни государственной кары? Если церковь (лучше бы: представители церкви) верует в свою внутреннюю духовную силу, то к чему содействие силы внешней? А если эта сила нужна, то не значители это, что нет достаточно внутренней силы? Тогда никакая полиция не оградит верующих от соблазна и отпадения".

- Тогда что же? - возражали Аксакову. - Тогда вы отворяете настежь дверь всяким соблазнам? Всяким волкам, которые придут и расхитят стадо.

- Нет, - отвечаетъ Ив. С. Аксаков, - мы только будим спящих пастырей стада. Призываем их стать самим на страже, сменив стражу полицейскую.

Апостолы не знали сторонней поддержки. Их сила была в силе их духа, в силе прогюведуемой ими Христовой истины. Власть кесарей была не с ними, а против них, и они, однако, победили.

К этой победе, победе духа и зовет Ив. Аксаков предстоятелей русской церкви. Наиболыыаго простора и свободы для духовных сил верующих чад церкви и молит. Пробуждения живых, но сонных сил церковных; оживления вялой русской дерковной деятельности и чает:

"Внутреннее управление церкви, - говорит он словами г. Ив. П. в "Руси" в 1882 г., - должно быть предоставлено ей самой, а характер этого внутреннего управления определяется ясно как историей церкви, так и ее внутренним существом. Самым названием ее, которое дает, себе церковь. Церковь называет себясоборною, апотому и характер перковного управления должен быть -соборный.И никакия исторические обстоятельства, никакия формы народного и церковного управления не могут устранить в жизни церковной надобности собирать соборы".

Наше время, насущные нужды современной церковной жизни прямо взывают к такому всероссийскому церковному собору. Столько наболело в народной душе, столько накопилось неразрешенных религиозных вопросов, что канцелярским путем, предписаниями и циркулярами духовной коллегии с ее немногими членамипо назначению,всех духовных нужд истомившейся народной русской души не утолить. Нужен свободный голос всей соборной церкви.

"Только при этом голосе свободной соборной церкви, заключает Ив. С. Аксаков словами приводимаго им автора, известного московского пастыря протоиерея Иванцова-Платонова, - и может восстановиться у нас правильное течение и самостоятельное развитие церковной жизни".

II. Владимир Соловьев.

В 1881 году, после ужасного события 1-го марта, Св. Синод обратился к чадам православной церкви с пастырским воззванием, в котором оплакивал пагубное нравственное состояние русского народа и подробно перечислял общенародные грехи и беззакония: вольномыслие, гордость ума, неверие, погоня за внешнеми благами жизни и т. д., и т. д.

Послание не осталось незамеченным. Глубоко верующий и искренно преданный церкви, Владимир Соловьев тогда же отозвался замечательною статьею: "О духовной власти в Poccии". Статья эта перепечатана теперь в полном собрании сочинений Владимира Соловьева, в третьем томе.

Со времени напечатания ее прошло почти двадцать пять лет, а она и в наши дни имеет, как и тогда, свое громадное жизненное значение.

Статья признает справедливость всех горьких упреков Св. Синода русскому народу, но она вместе с тем выдвигает новую сторону дела, требует существенного дополнения, отмечает в пастырском воззвании Св. Синода умолчание об основном духовном недуге русского народа.

"Помимо всех грехов и беззаконий в отдельных лицах и сословиях, - говоритъ Вл. Соловьев, - русский народ в своей совокупностидуховно паралпзован.Нравственное единство его нарушено. Не видно в немдействийединагодуховногоначала, которое бы, как душа в теле, внутренно управляло всею жизнью".

И Вл. Соловьев с особой силой настойчиво подчеркивает в пастырском послании Св. Синода умолчание об этом основном недуге русской жизни-о духовном застое народа.

"Странно и прискорбно такое умолчание, - сокрушается философ-христианин, верный сын церкви. - Прискорбно и странно не только по важности дела, но и потому, что этот великий народный недуг ближе всего касается иepapxии русской церкви, находится в области ее прямого ведения и от нее прежде всего может и должен ожидать своего уврачевания".

Владимир Соловьев даже не входит в рассуждение о духовных силах русского народа. Оно, само собою, разумеет громадность их. Россия велика пространством: занимает шестую часть земного шара. Она заселена свыше чем стомиллионным народом. Какая бы жизнь должна была здесь развернуться! Каким ключом шипучим бить! Какою яркостью и разнообразием красок переливаться!

Есть все это? - Нет! Вяло все, сонно, уныло. Не жизнь, а прозябание. Огонь жизни чуть-чуть теплится, а не пылает ярким пламенем. Какая тому причина? Сил духовных в народе мало? Не справиться с громадой жизни? Не провернуть ее? Не по плечу одушевить, зажечь, вдохновить?

Не то. Сил много. Сил избыток. Сил, как у былинного богатыря, который говорил: "Если бы ввернуть кольцо в землю, - взял бы я его и с ним всю землю-матушку перевернул". Только беда народа-богатыря: нет у него кольца, не дают ему, не указывают, где и как ввернуть. Самые силы духа не будят, на простор, на труд жизни не вызывают.

Этот духовный застой народа, слабое раскрытие нравственных сил страны Вл. Соловьев справедливо называет не болезнью только, а и грехом. Чьим грехом? Владимир Соловьев не скрывает истины. Помня слова Спасителя: "Богу одному надо кланяться и Ему служить", философ-христианин радеет сердцем о Боге, о служении Ему, а не о людских самолюбиях и об угождении им.

Владимир Соловьев с того и начинает, что говорит:

- Полное применение всех сил духа русский народ может найти только в осуществлении правды Христовой на земле.

"Если Россия не по имени только, но воистину есть страна христианская, то в основе ее общественной организации и жизни должно лежать нравственное свободное единение людей во Христе, образующее духовное общество, или церковь.

"Существуя во внешней среде гражданского общества и государства, церковь не может обособиться и отделиться от этой среды, но должна воздействовать на нее своей духовною силою. Церковь должна привлекать к себе государство и общество. Должна постепенно уподоблять их себе, проводя свое начало любви и согласия во все области человеческой жизни.

"Как орудие, как орган такого воздействия церкви на мирское общество, существует учреждение духовной власти, или Иерархия церковная.

"Сия иерархия особенно предназначена своим авторитетом и влиянием служить духовному объединению человеческого общества,вводя присущее церкви начало любви в жизнь гражданскую и в дела государственные,ине словами только молясь, но делами, заботясьо том, чтобыимя Божие святилось в людях,чтобыцарствие Божие пришло в мири чтобы воля Божия исполняласьне на небе только,нои на земле.

"Так должно быть по правде, - добавляет тут Вл. Соловьев, - но не то мы видим на деле. Церковь Христова свята и непорочна, но иерархия российская, без сомнения, может погрешить, может уклониться от долга и призвания своего. И не нужно нам останавливаться на предположении о возможности такого уклонения, когда история явно свидетельствует о его действительности.

Далее Вл. Соловьев не останавливается уже на временах святых отцов обще-христианской церкви, которые предстательствовали перед правителями и государями за своих пасомых, за отдельных лиц, за города и целые области. Он не говорит о том могущественном влиянии, которое свободный и властный голос церкви оказывал на самое законодательство страны. Владимир Соловьев вспоминает влияние церкви через достойный голос пастырей у нас на Руси.

"Было время, когда духовная власть в России, хотя и скудная деятельными силами, представляла, однако, христианское начало в обществе. Не соперничая со властью государственной, но и неунижаясьперед ней, не потворствуя дурным инстинктам, но и не отчуждаясь от них, она в глазах государства и в глазах народа действительно занимала должное ей высокое против нравственных требований духовной власти и не захотел правде ее подчинить свой произвол. Духовная сила, высшее третие, объединяла народ и правительство, ставя им обоим обшую, единую, вечную целы водворение правды Божией на земле.

Русские святители не просто освящали власть, как власть, требуя ей во что бы то ни стало поклонения, - онисвятилаее на самом деле,святоруководили ею, направляли к святым целям, к служению святым целям, к служению святым благам страны.

Позднейшие времена значительно раздвинули рамки жизни, осложнили жизнь, а вместе с тем раздвинули, конечно, и осложнили труды и задачи духовных вождей народа, предъявили и продолжают предъявлять русскому духовенству все новые и новые запросы. Нужны бы новые проявления творческой силы духовенства. Нужно бы усиленное влияние пастырского голоса на жизнь, на все стороны ее. Нужен бы видный отпечаток воздействия на выработку новых форм общественного и политического быта. Но все это - "нужно бы". Все это - "бы","бы" и "бы". На деле об этом странно как-то даже и говорить. Странно ставить вопрос. Странно думать.

Владимир Соловьев кратко, но сильно так определяет всем известное современное положение русской церкви:

"Явное бессилие духовной власти. Отсутствие у нее общепризнанного авторитета и общественного значения. Безмолвное подчинение ее светским властям. Отчуждение духовенства от остального народа. В самом духовенстве раздвоение между черным (монашеским) - начальствующим, и белым - подчиненным. Деспотизм высшего (правящего духовенства) над низшим, вызывающий в этом последнем скрытое недоброжелательство и глухой протест. Религиозное невежество и беспомощность православного народа, дающая простор бесчисленным сектантам. И, наконец, равнодушие или же вражда к христианству в образованном обществе".

Приговор суровый. Но это-приговор, а не оговор. Приговор сделан не с злорадством, а с тяжелою душевной болью. Это не голос Хама, смеющегося над наготой отца; это - слова Сима, который хотел бы видеть своих духовных отцов действительно отцами живого духа в стране, вдохновителями народа, полноправными и заслуженно-признанными духовными вождями родины.

И если не только миряне, а и мы сами, духовные пастыри, если мы без всякого лукавства, по чистой иерейской совести, как перед Богом, спросим себя, оценим свое положение, - разве мы не вынуждены будем признать, что только лишь приведенные слова Владимира Соловьева-горькая, но одна чистая правда? Разве мы, духовные, не отошли от жизни? Разве мы - живые деятели народа, властные строители жизни? Соль земли? Свет мира? Закваска, дрожжи, подъемная сила народа? Больно и спрашивать, ставить вопросы. Эти великие слова евангельский: "соль земли", "свет мира", "закваска в тесте" звучат не как радостный и бодрый праздничный благовест, призыв к Божию "деланию", а как тоскливый великопостный удар колокола, напоминающий о необходимости покаяния в грехе "неделания".

Где и в чем русское церковное представительство в два последние века проявило свое благотворное влияние на русское общество и государство? Когда Петр Великий, по соображениям государственной выгоды, заменил казни раскольников фискальными против них мерами, когда затем Петр III, Екатерина II, Александр I и Александр II, по личным побуждениям человеколюбия и веротерпимости, все более и более ослабляли религиозные преследования, - то иерархия не тольконе руководилаими в этом, но и задерживала их добрые начинания. Затем, вообще, в два последних столетия в России немало было сделано успехов общественных: крепостное рабство постепенно смягчалось и, наконец, совсем упразднено, смягчались уголовные законы, уничтожены пытки и почти уничтожена смертная казнь, допущена некоторая свобода исповедания.

Все эти улучшения, без сомнения, предпринимались в духе христианском, и, между тем, представляющая христианское начало в обществе власть духовная никакого участия во всем этом не принимала. (Другими словами, живой дух Христов не прекращал своего действия в людях, в христианской стране, живая церковь Христова свое дело делала, но она, церковь, это делала приметнее через мирян, нежели через духовенство. Паства духовная была деятельнее пастырей).

В заключение Вл. Соловьев спрашивает:

- Можно ли указать, в каком добром общественном деле в России за последние два века видно было деятельное участие иерархии?

И в ответ - опять глубокая скорбь, опять горькое сознание:

- Требуют к ответу, а мы безответны. Кого назвать? Что указать? Кто из нас, духовных, предстательствовал когда теперь перед суровою властью за народ, за общество? В годины тяжких бед страны: голода, эпидемий, безработицы, где открывалась щедрая общенародная помощь со стороны церкви? Какие монастыри кормили ежедневно тысячи голодающих, как бывало в старину? Из каких обителей шли иноки и инокини на борьбу с цингою, с тифом, с холерой? Тысячи светских девушек на полях кровавого Востока самоотверженно служат "Красному Кресту"; там есть дворянские, земские, городских дум врачебные отряды, - есть ли тысячи, хотя бы сотни монахинь, имеются ли отряды многобогатых обителей Печерской, Сергиевской, Почаевской, петербургской Александро-Невской? Думали ли об этом? О чем-нибудь подобном? О крупном, достойном крупной величины-церкви?

"Кто же виноват после этого, - спрашивает Вл. Соловьев, - если все добрые начинания мирской власти, лишенныевысшего руководства духовного начала,не привели к положительным результатам и, разрушая зло, не создали добра? Кто виноват, что народ,освобожденный государством,ноне находящий достаточного руководства со стороны духовенства,предоставлен собственным темным инстинктам? И что же мудреного, наконец, если в этом народе те, у кого духовная потребность сильнее, - идут в секты, а у кого слабее, - в кабак?"

Духовное стадо, как и всякое другое стадо, за которым нет надлежащего духовного призора и попечения, - не может не разбредаться. Оно должно разбредаться. Оно будет разбредаться. Да оно и разбредается. Приходится силой держать в стаде: не столько к нему примыкают, сколько из него бегут. Почему?

Все это - вопросы, от которых нельзя отмахнуться, нельзя отделаться напускным пренебрежением, отписаться ханжескими софизмами и деланным, лицемерным возмущением. Тут требуется не негодование, а покаяние; смирение не на бумаге, а действительное, в душе; смиренное сознание своей действительно долговременной слабой духовной деятельности и пробуждение, усиление, неудержимый порыв к немедленному оживлению русской церковной жизни.

"И не нужно для этого никаких внешних чрезвычайных мер, - говорит Вл. Соловьев, - нивосстановления патриаршества,ни созвания вселенекого собора. Единовластие (патриаршеское) пап не спасло же римскую церковь от заблуждения, а напротив - привело к нему". Не нужен и вселенский собор для оживления русской церкви: бессилие духовной власти - недуг не вселенской собственно церкви, а нашей, русской. Нам самим надо и думать, как избавиться от него. И думать не единолично, не чиновничьим умом, не в обер-прокурорских канцеляриях, а думать церковно, соборно, собором всей русской церкви".

Владимир Соловьев далее намечает и задачи будущего, столь необходимого современной русской церкви поместного собора,ставит вопросы, которые нужно будет разрешить, указывает даже заранее ответы на них. Он пишет: "Собор русской церкви должен торжественно исповедать, что истина и церковь Христова не нуждаются в принудительном единстве форм и в насильственной охране и что евангельская заповедь любви и милосердия прежде всего обязательна для церковной власти. Посему собор русской церкви, признав эту заповедь за высшее правило деятельности, должен ходатайствовать и перед светским правительством об отмене всех утеснительных законов и мер против раскольников, сектантов и иноверцев.

"Всеми этими запрещениями и утеснениями раскол и секты ведь не уничтожились и I церковь не прославилась. Ужели еще не явно, что этот путь ложный и гибельный. Ужели не пора его оставить? Отчего бы духовному правительству не взяться за религиозное движение в народе с хорошей его стороны? Против тайной ревности старообрядцев ко всему божественному, церковное правительство должно усилить свое просвещенное рвение. Оно должно показать и всем ищущим сектантам, что ему так же, иеще более,дорога правда Божия и христианская жизнь в духе и истине, как и им. Тогда они пришли бы к нему и - от него получили бы то, чего ищут: живую православную вселенскую веру.

"Далее, собор русской церкви, признав, что истинная вера не боится свободного исследования, должен отказаться от духовной цензуры, как принудительного учреждения, оставив за церковью ее неотъемлемое право, или, лучше, обязанность произносить свое порицание и осуждение всем тем мнениям, публично выраженными, которые противоречат православной христианской истине.

"Отказавшись, таким образом, от внешней полицейской власти, церковь приобретает внутренний, нравственный авторитет, истинную власть над душами и умами. Не нуждаясь более в вещественной охране светского правительства, церковь освободится от его опеки и станет в подобающее ей достойное отношение к государству.

"Тогда и лучшие люди образованного общества, отделенные от истины христианской тем образом мертвенности и распадения, который эта истина приняла в нынешней учащей церкви, - тогда и эти люди в просветленном образе христианства узнали бы искомую ими высшую правду и свободным убеждением отдались бы ей".

Заключение правильное, хотя самая постановка вопросов и решение их на будущем поместном всероссийском соборе, конечно, не будут непременно соловьевские. Да и было бы жаль, если бы собор только то и решил, что ему предначертал Вл. Соловьев. Отмена собором всякого рода внешних стеснений и насилий в области религиозной жизни была бы только частью достойного соборного дела, и частью меньшею. Эта отмена указывала бы только, чего не надо делать, а собору будущего предстоит задача более великая: указать и то,чтонадо делать, чего духовенство, а с ним и миряне, доселе не делали, и как это сделать лучше.

Свобода совести111111111111111111

В своем знаменитом приказе перед полтавским боем Петр Великий писал: "А о Петре ведайте, что ему не дорога жизнь, жила бы Россия во славе и благоденствии". Слова эти были отнюдь не красивыми только словами, обычным для военачальников ораторским украшением. Нет, Петр, писал в них, действительно, одну только чистую правду. Для него всегда и во всем на первом месте было благо России, слава и благоденствие государства Российского.

Ради этого блага Петр не щадил ни своих сил, ни сил народа, ни самых близких, дорогих себе людей, включительно до родного сына царевича Алексея. Во всей своей деятельности он был прежде всего государственник. Строил государство, служил государству, о государстве только и думал и государственным интересам приносил в жертву все остальные интересы.

В, этом были его сила, его величиегосударяи его громадная заслуга перед государством, но в этом же заключались и крупные недочеты, пробелы и ущербины его правительственной деятельности. Петр из государства сделал Молоха. Рост государства, его силу и благополучие обратил в самоцель. Все государству и все чрез государство: им, ему и от него.

Что у всего человечества вообще и у каждого отдельного народа в частности есть единая общая вечная цель-устроение Царства Божия в людях, усиление правды евангельской и Христовой любви во взаимных человеческих отношениях и содействие наибольшему проявлению Духа Господня в жизни, в деятельности всех и каждого, - об этом Петр и не думал. Мысль о том, что государство - не цель, а только средство, частичный общечеловеческий орган для наилучшего выполнения единого общего Божия дела, средство для устроения общенародными силами более совершенных, божеских условий жизни, - подобная мысль Петру, очевидно, и не предносилась.

Поэтому Петр и на церковь, у которой свои определенные цели - внутреннее обновление людей, пробуждение в них духа Божия силою Христовою, посмотрел исключительно с государственной точки зрения. Он и в духовенстве выдвигал и приближал к себе людей не столько пастырского служения, сколько сторонников и поборников его государственных преобразований. Он и в предпринятой им крупной реформе церковного управления руководился, конечно, отнюдь не высшими, так сказать, церковными соображениями, а интересами чисто государственными.

Встреченный в своих преобразовательных начинаниях довольно несочувственно коренным великоросским духовенством, во главе даже с самим патриархом, Петр не мог не вспомнить историю столкновения патриарха Никона с его, Петра, отцом, государем Алексеем Михайловичем. Повторение подобной истории было конечно, Петру в высокой степени не желательно, а между тем, при самостоятельном и полноправном положении патриарха оно было возможно.

Такое самостоятельное и независимое положение русской православной иерархии поэтому Петру казалось неудобным. Может быть, даже опасным, в государственном отношении. Петр всегда боялся вмешательства церковной власти в гражданскую. Он по этой причине не любил и католичества, а скорее сочувствовал лютеранству. Ему все мерещилось панство с его противогосударственною борьбою. В 1712 году Петр в бытность в Виттенберге долго стоял перед статуей Лютера и, отходя, промолвил:

- Сей муж подлинно заслужил памятник: он на папу и на все его воинство столь мужественно наступал для величайшей пользы своего государя и многих князей, которые были поумнее прочих.

Папских замашек Петр боялся и в русском православном духовенстве. Страх был, конечно, неосновательный. Русское духовенство во всей прошлой истории было глубоко народно. О политической власти, овнешнемподчинении себе государственной власти оно не думало. Если, к сожалению, не всею массою, то в лице отдельных достойных святителей и пастырей, оно стремилось, как могло и умело, к одному только нравственному влиянию, к духовному воздействию.

Петр, однако, поглощенный весь государственною стройкою, ревниво смотрел на духовную самостоятельность русской иерархии. Ему надо было, чтобы духовенство церкви не только не было против его государственных планов, а даже и не было равнодушно к ним, не сторонилось от них. Ему надо было, чтобы и церковные силы служили его государственным интересам, чтобы и церковная администрация вошла, как отдельное составное колесо, в общегосударственный механизм.

Для этого Петр берет церковное управление в свое ведение и налагает государственную опеку на весь церковно-административный строй жизни.

В 1700 году умирает патриарх. Петр не дает выбрать преемника. Назначает рязанского митрополита Стефана Яворского местоблюстителем патриаршего престола, и так праздным патриаршее место держит более двадцати лет, чтобы народ свыкся с мыслью об отсутствии патриарха, а в 1721 году и совсем упраздняет патриаршество, заменив его Святейшим Правительствующим Синодом.

По своим правам Св. Синод был приравнен к Сенату и вместе с тем подчинен государю - "крайнему судии", как сказано в духовном регламенте. Мысль эта "о крайнем судии" впоследствии была развита еще далее, и в своде законов Российской империи, в первой части первого тома, в главе VII, в статье 42 мы читаем: "Император, яко христианский государь, есть верховный защитник и хранитель догматов господствующей веры и блюститель правоверия и всякого в Церкви святой благочиния. В сем смысле Император в акте о наследии Престола 1797 г. апр. 5 (17910) именуетсяГлавою Церкви"(курсив свода законов).

В следующей, 43-й статье мы читаем: "В управлении церковном Самодержавная Власть действует посредством Святейшего Правительствующего Синода, Ею учрежденного".

Не Св. Синод действует и делает распоряжения через светскую власть, а государство управляет церковно-административным строемпосредствомСинода. Св. Синод, выходит, явился учреждением правительственным, и через которое, как говорит один историк русской церкви, внешнее управление церковью вдвигалось в состав общей государственной администрации.

Для наблюдения за делами Св. Синода государственная власть назначила своего особого чиновника, так называемого обер-прокурора. В указе от 1722 г. о назначении обер-прокурора сказано было: "выбрать из офицеров доброго человека, кто бы смелость имел и мог управление дела синодского знать и быть ему обер-прокурором". А в инструкции, данной на имя обер-прокурора, он назван "оком государевым и стряпчим по делам государственным". На его обязанность возложено следить за решением дел в Синоде, несогласные с законами государства решения останавливать и доносить о них государю. Ему же, обер-прокурору, были подчинены и прокуроры духовных приказов и так называемые духовныефискалыилиинквизиторы,которые следили за церковными делами по городам и монастырям.

Таким образом, высшее наблюдение за, ходом и положением церковного дела государство взяло на себя. В этих видах соответствующим образом вырабатывалось и законодательство.

"Более тысячи статей находим мы в своде законов, определяющих покровительство государства церкви, - писал еще в 1868 г. Ив. Аксаков в газете "Москва" от 19-го апреля. - Эти статьи по преимуществу сосредоточены в XIV томе, в своде уставов о предупреждении и пресечении преступлений. Нельзя не дивиться, читая эту книгу, до какой степени всякое малейшее религиозное проявление духа, уловлено, предусмотрено, расписано по статьям, пунктам и параграфам!"

И действительно, тут все предусмотрено. Статья первая гласит: "Губернаторы, местная полиция и вообще все места и лица, имеющие начальство по части гражданской или военной, обязаны, всеми зависящими от них средствами, предупреждать и пресекать всякия действия, клонящиеся к нарушению должного уважения к вере".

Далее подробно расписано, как в храмах себя держать, как перед иконами стоять, когда на исповедь ходить, как праздники проводить, как за твердостью в вере православных следить и т. д.

Статья десятая гласит: "Мир и тишину в церкви обязана строго охранять местная полиция". Статья 11-я дополняет: "Священнослужители с своей стороны также внушают приличное христианам к службе Божией благоговение и, сохраняя всю благопристойность, наблюдают, чтобы тишина и порядок не были нарушены приходящими в храм Божий".

Статья 23-я предписывает: "Воскресные и торжественные дни, церковные и гражданские, посвящаются отдохновению от трудов и с тем вместе набожному благоговению. Посему дни сии, воздерживаясь от беспутной жизни более, нежели в другие, надлежит праздновать с благоговением и чистотою, и ходить в церковь к слушанию службы Божией, а особливо к литургии".

Статьи 18, 19 и 20-я требуют: "Всякий православный должен хотя однажды в год исповедаться и приобщиться св. таин по обряду христианскому, в пост или в иное время". - "Детей обоего пола приводить на исповедь, начиная с семилетнего их возраста, ежегодно". - "Внушение об исполнении сего священного долга (ст. 18 и 19-я), хотя более принадлежит приходским священникам, но и гражданское и военное начальство также наблюдают, чтобы лица, им подчиненные, непременно сей доле исполняли".

В статье 36-й значится: "Как рожденным в православной вере, так и обратившимся к ней из других вер запрещается отступить от нее и принять новую веру, хотя бы то и христианскую".

Все это и многое другое в подобном роде с государственной точки зрения, может быть, вполне естественно, желательно и одобрительно. Государство считает себя христианским, православным. Оно желает оказывать поддержку церкви, но так как меры действия и влияния государства есть меры внешние, меры судебной кары, то эта государственная поддержка церкви и является внешнею, полицейскою, проявляется в юридических обязательствах и в судебных наказаниях за нарушение этих обязательств. Церкви такая поддержка не нужна. Она не в духе церкви, излишня для нее. Сила церкви есть сила внутренняя, духовная. Внешняя полицейско-государственная поддержка, при всей ее благожелательности, это - костыль или палка для здорового и крепкого ногами.

Духовный регламент Петра требовал, чтобы архиереев, пока они здравы, не водили под руки. Того же в праве желать и церковь от государства. Пока церковь здрава, пока силы ее духовные не оскудели, т.е. пока церковь есть церковь, она не требует, чтобы ее "водили под руки". Ей принадлежит право водительства, но она никем и ничем, кроме Единой своей Главы, Господа Иисуса Христа, водима быть не может.

Церковь Христова сильна и могуча сама по себе. Она действует своим внутренним обаянием. Как магнитный стержень железные опилки, привлекает к себе живою и действенною силою Христовою всякую живую душу. Насилия, внешнего принуждения тут быть не может. Христос Спаситель внешнею силою в число своих учеников никого не загонял. Равным образом, никого силою и не удерживал. Приходил кто, слушал глаголы вечной жизни, - благо ему. Верил в эти глаголы, принимал их сердцем, перерождался духом, - получал жизнь вечную. Не хотел внимать, отходил в сторону, - Христос Спаситель только сожалел о нем.

Таков же и путь истинной Христовой Церкви. Истинная любовь к церкви должна проявляться не в том, чтобы видеть церковь многолюдною по числу значащихся в списках ее верующих, а в том, чтобы видеть церковь, сияющую искреннею верою и высокою добродетелью ее духовных чад. Число тут безразлично. Важно качество, внутреннее достоинство верующих.

Был у меня в пастырской практике такой случай. Приходит ко мне как-то дама и спрашивает:

- Что надо, чтобы присоединиться к христианской церкви?

- Прежде всего - искреннее убеждение, живая вера в Иисуса Христа, Сына Божия, - говорю ей.

Дама смутилась, замялась:

- Я, видите ли, не о том. Я спрашиваю... Хотела бы знать, какие документы, вообще, формальности нужны для крещения?

- Формальности, - отвечаю, - дело второстепенное. Главное - настроение, искренность веры.

Дама опять в сторону.

- Он, - говорит, - буддист.

- Для церкви, - говорю, - это безразлично. Важнее, как он уверовал! Почему захотел креститься?

Дама, опять не на вопрос отвечает:

- Он может говорить только по-немецки.

- Язык тоже не при чем. Интересно только, почему он хочет принять православие? Видимо, даже мало в России жил.

- А это ему все равно. Т. е, какое вероисповедание, - к моему крайнему изумлению, вдруг отвечает дама. - Он крестится только для женитьбы. Женится на русской, на православной.

- Простите, - говорю, - тут я вам служить не могу.

- Как?

- Очень просто. Крестить вашего буддиста я не стану.

- Почему?

- Да потому, что мне для церкви нужна новая верующая душа, а не новая лишняя единица в клировых списках.

Так дама и ушла от меня с "некрещеным" буддистом. И, несомненно, для церкви это не потеря, как крещение его не было бы приобретением.

Не потеря для церкви была бы и тогда, если бы кто, потеряв с ней духовную связь, отошел от нее. Потеря тут для отошедшего, а для церкви - предмет сожаления. Держать такого в своей ограде насильственно истинно-Христова Церковь не может. Как не может его насильственно и загонять.

Истинная, живая Христова Церковь не знает замков. В нее и вход, и выход совершенно свободны. В ней то и дорого, что союз верующих с нею есть союз свободный, добровольный, по влечению сердца, по глубокому убеждению души.

Переродился человек духовно, принял внутрь Христа, Сына Божия, - он, как капля, соединяется с живым океаном живой воды - с церковью. Изменился в этом океане почему-либо внутренне, духовную связь потерял, - сейчас выделяется из среды. В нем уже нет церкви и он не в церкви. Как же церковь станет держать его насильственно в своих недрах? Она может и должна убеждать его, молиться за него, но не пускать от себя силой не может. Это - не дело церкви, не церковный способ воздействия.

- Тогда что же? - скажут. - Тогда, значит, полная свобода уходить из православной церкви? Да ведь это гибель православия! В таком случае, если не все, то какие миллионы православных отнадут, кто - в раскол, кто - в сектантство, кто - в инославные вероисповедания.

Так говорят обыкновенно не в меру ретивые защитники всяких внешних вмешательств в вопросы веры, суровые противники свободы совести. И, признаться, я не знаю более грубых оскорблений для церкви, и не слыхал, и не читал, как подобные речи, якобы, благочестивых ревнителей православия.

Хочется спросить их, как же они понимают православную церковь, внутреннюю связь духовных чад ее? Что такое, по их мнению, церковь? Куча сухого песку, которая не может держаться, если не будет чем-нибудь прочно ограждена извне? Или же это - живой Божий организм? Тесно сплоченное, внутренне соединенное тело Христово?

Сама православная церковь учит нас последнему. Как же можно говорить, что живой организм, живое тело Христово, живой Божий союз только и держится внешнею, полицейскою охраною? Отними ее, и все пропало: верующие разбегутся, рассеются по распутьям! Разве же эти речи не кощунственны? Не грубое оскорбление, не унижение достоинства церкви?

Почему же, спрашивается, не православная церковь привлечет к себе из раскола, из сект, из инославных исповеданий, а наоборот, те увлекут многочисленные жертвы из православия? Что же такое, в подобном случае, по их мнению, православная церковь? Есть в ней какая-нибудь внутренняя сила, или нет?

У православной церкви и многочисленное образованное духовенство, и громадные материальные средства, и богатая духовная литература, и высшие духовные учебные заведения. И при всем этом бояться отмены внешней охраны, только и полагаться на полицейскую власть? Не тяжкий ли это грех маловерия? Грех непонимания великой внутренней силы церкви? Вряд ли. Или, пожалуй, только отчасти. Более, - это грех нашей духовной лености, грех нерадивой надежды, что наш церковный сон и безмятежность его будут ограждены заботливою государственною властью.

Так, конечно, и было. Общий долгий сон народа не миновал и нас, пастырей. Наше пастырское делание также долго было в застое. Но что было, то было. Не станем судить строго прошлое. Лучше серьезнее обсудим настоящее и деятельнее примемся за живую работу, за устроение будущего. Это, лучшее будущее тем скорее и тем надежнее будет устроено, чем ярче и полнее живая Церковь Христова раскроет заложенные в ней и сокрытые силы духа Господня. Как это совершеннее сделать, как полнее отозваться по-церковному на нужды времени и как в волнующееся море жизни внести умиротворяющий дух Божий, - это, пожалуй, и не дело отдельного слабого разума. Тут нужен разум всей церкви, разум соборный. Жизнь ставит вопросы, с треском рушит все старое, гнилое, временное, человеческое и просит, требует, молит вечного, несокрушимого, Божия. И внешний закон, закон человеческий уже не удовлетворяет людей. Душа народа просит внутреннего закона, ответа Духа Божия на запросы совести. И этот ответ церковь, более чем кто-либо, может дать. И дело современных пастырей, доле их пастырской совести голосом соборной церкви, церковного собора ожидаемый ответ дать. Помоги нам Бог!