СРЕТЕНИЕ
Ибо так откроется вам свободный вход в вечное Царство Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа
Возьми себе в пример, душа моя, как шестикрылые Серафимы закрывают крылами лица свои, взирая на ярчайший Лик Господа нашего, так и ты не устремляйся дерзновенно к Божественным высотам и вышеественным тайнам бытия Божия, но смиренно следуй за Пастырем своим, вводящим тебя в жизнь вечную. Покройте меня, Херувимы, покровом благодатной силы своей, дабы не опалила душа моя слабых крыльев своих, взлетая в сияющие Небеса Премудрого Триединства. Ангелы, хранители мои, окружите трепещущую душу мою со всех сторон и поддержите ее, дабы не преткнулась она, следуя за Пастыреначальником и Ловцом душ человеческих, спасающим от лукавства совратителей. Да смирится до зела сердце мое и в то же самое мгновение, созерцая Тебя, Троица Всеединая, да исполнится благодатной готовности отдать всю себя Животворящему Духу Святому, бесконечной любви Сына Божия и премудрости Отца, сущего на Небесах, Трисиянному Божеству.
Однажды на ночной литургии в праздник Сретения мой ум ушел глубоко внутрь, словно где-то там открылась таинственная узкая дверь, за которой распахнулась необъятная светоносная тишина или невыразимое живое молчание, исполненное Божественного присутствия. Я как раз прочитал Евангелие и стоял у Престола, читая священнические молитвы. Когда я воздел руки и произнес: «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Бессмертный», у меня перехватило дыхание и в душе разлилась непередаваемая тишина. Там хотелось пребывать вечно, ибо то, что находилось в этом святом безмолвии и душевной глубине, беспрерывно порождало эту вечность, не будучи ею, даже не будучи ничем в этом мире, и в то же самое время ясно и зримо поддерживало ее. Я не терялся там, но являлся совершенно другой сущностью, не имеющей никаких зримых границ или каких бы то ни было представлений о самом себе. Того «меня», каким я себя видел прежде, в этом незримом свете не существовало, но там я пребывал как некая живая, не умирающая, бессмертная данность, живущая единственно Христом и во Христе.
В этом созерцании ум стал в большей части чистым и свободным, подобным голубому небу без каких-либо облаков или теней, собранным и цельным, без всегдашней его упрямой неотвязной рассеянности. Сердце радовалось тому, что теперь Христос стал для него самым родным и близким. Оно не желало расстаться со Сладчайшим Иисусом ни на миг и полностью перестало цепляться за явления, утратив свои эгоистические скрепы, сделалось простым и целиком открытым для благодати, отстранившись от всего мирского, прежде расхищающего его помыслы и мечтания.
Все основы моего существования поменялись местами: то, что прежде я предполагал и считал своей жизнью, обернулось для меня ее отсутствием, ибо носило в себе смерть. А то, что я, по неведению, невнимательности и рассеянности, не замечал, открылось, как высшая истина Божественного бытия, которое щедро делилось со мной своей вечной жизнью, ибо именно оно творило меня новой бессмертной личностью в бессмертном Божественном свете. В непрерывном и блаженном Богоносном пространстве не было необходимости что-то менять или устранять; оно сияло спокойной совершенной красотой, не имеющей пределов. Это не было холодной и отвлеченной красотой, в нем существовала жизнь, которая без-прерывно источала любовь ко всему, что было, есть и будет.
Ум вошел в духовное пространство, не имеющее ни центра, ни края. Глубокое успокоение овладело умом и душой. Литургия остановилась. В храме воцарилось молчание. Во мне раскрывалось пространство за пространством, возрастая в непередаваемой светоносной глубине. Не хотелось ни говорить, ни даже помыслить о чем-либо, кроме одного Возлюбленного Иисуса. Ум затих и словно исчез. Внутри переливалось, словно безбрежное море, нескончаемая любовь, не имеющая никаких пределов. Эта любовь несла в себе молитву и сама была непрерывной молитвой. Там сиял Христос, без какого-либо видимого образа, вкупе со Отцом и Святым Духом, видимые духом настолько нераздельно и цельно, что ничего другого, кроме Них, не существовало.
Потрясенный, я не знал, что мне делать со всем тем, что происходило внутри меня. Только громкое покашливание монахов в храме привело меня в чувство, и я вспомнил, что стою у Престола, залитый слезами, и совершаю литургию. После службы не хотелось уходить из храма святых апостолов Петра и Павла. Ко мне пришло осознание, что происшедшее со мной изменение навсегда преобразило мою жизнь. Даже в келье, когда я сидел в молитве на койке, мне казалось, что служба все еще продолжается; душа как будто навсегда осталась в этой удивительной литургии…
Молитва Иисусова без всяких усилий совершалась внутри так быстро и стремительно, как я не смог бы никогда молиться устами и языком, можно было легко произносить огромное количество молитв с любой скоростью, не рассеиваясь. Изменился и сон: эта молитва не терялась во сне, а потоком благодати непрестанно орошала сердце. Но во мне возникло недоумение: чего еще нужно достигать, если Христос со мной, в моем сердце? Чего еще нужно искать? С этими вопросами через несколько дней я отправился к своему наставнику, монаху Григорию, но келья его оказалась закрытой. Монахи объяснили мне, что старца отвезли на операцию то ли в Салоники, то ли в Афины.
Между тем, отец Пимен сообщил, что здоровье батюшки ухудшается, а посещения его ограничены запретом Святейшего. Это тревожное известие побудило нас с отцом Агафодором выехать в Москву зимой на нашей машине, поскольку на самолет не хватало денег. Мы рассчитывали за несколько суток добраться до столицы. Мой друг предложил ехать и днем, и ночью, останавливаясь на трассе лишь для краткого отдыха. На Украине нас встретил снег, гололедица и… авария. В полночь под Черновцами, на обледеневшей дороге, у какой-то развилки машину резко крутануло винтом и понесло, кружа по дороге, на бетонный столб. «Господи помилуй!» — успел вскрикнуть я. Нас защитил от гибели большой снежный отвал перед столбом. Машина взлетела вверх и с силой ударилась левой стороной о столб. Стало очень тихо. Лишь с диска звучало нежное песнопение: «Иже Херувимы…»
— Оказывается, физически легче умереть, чем духовно родиться, — неожиданно изрек в наступившем молчании отец Агафодор.
— Да уж, — прокряхтел я, выбираясь из автомобиля, который представлял собой жалкое зрелище: с левой стороны разбиты фары и сорваны шины, смят перед.
Красные огни подфарников жалобно мигали. Кругом расстилалась непроглядная морозная ночь. Мела снежная поземка. Далеко где-то мерцали огоньки и доносилось глухой лай собак. Это безвыходное положение разрешилось вдруг очень быстро. Подъехала милиция, остановила проезжавший Камаз и выдернула нашу машину на дорогу.
— М-да, видать, права за деньги купил, отец? — заметил моему другу один из милиционеров.
Все вместе они быстро надели шины, проверили двигатель.
— Вот что, парни, тихонько добирайтесь до Киева, а там вас подремонтируют, — напутствовала нас милиция.
Пожав руки нашим спасителям, опасаясь пунктов ГАИ, где за освещенными стеклами дремали сонные стражи порядка, мы затемно приехали в Киев. Ремонт машины забрал наши последние средства и мы без копейки вскоре очутились в Москве. Монахи на подворье одолжили нам денег и иеромонах Агафодор уехал поездом в Харьков: ему пришло сообщение о болезни отца.
Сестра София, теперь уже инокиня, через свою матушку игуменью устроила мне встречу с отцом Кириллом, за которым в Переделкино ухаживали и ревниво опекали заботливые и старательные монахини. Вместе с Софией к батюшке приехала и благодетельница подворья Елена. Нас провели к духовнику, минуя строгую и неприступную охрану. Наконец я оказался в его келье. Сильно похудевший, с редкими седыми волосами на голове, собранными сзади в пучок, с кроткой мудрой улыбкой он, словно зимнее солнышко, осветил мою душу и обогрел ее любовью:
— Отче Симоне, отче Симоне, как твоя афонская жизнь? Как братья? Как там поживает отец Херувим?
Я рассказал батюшке о нашем увеличившемся братстве, а об отце Херувиме сообщил, что наш друг занялся политикой и воюет с Русским монастырем, вызвав этими действиями открытую неприязнь со стороны Кинота.
— Мне кажется, батюшка, что он все-таки сильно увлекся своей борьбой: теперь пишет «Воззвание» к Церкви! И снова на Кавказ собирается…
Старец призадумался, но затем с живостью сказал:
— Борец, борец он, наш отец Херувим! А насчет Кавказа… Вот неугомонный! — старец тепло засмеялся. — Надо будет с ним поговорить, передай ему, пусть ко мне приедет!
— К вам очень трудно пробиться, батюшка! Охрана не пускает…
— Он пробьется, он такой… — улыбнулся отец Кирилл.
После исповеди и разрешительных молитв он усадил меня в кресло напротив, а сам остался сидеть на койке. Затем старец обратился ко мне:
— Значит, говоришь, накопились вопросы? Какие же, отец Симон?
— Самые главные, батюшка! Как победить гордыню?
— Смирением, — кратко отвечал старец. — Только смирением.
— Как бороться с похотью?
— Рассуждением.
— Как одолеть гнев?
— Терпением, терпением, отец Симон. Все побеждается терпением. Из терпения — смирение, а из смирения рождается рассуждение, да. Теперь, когда силы мои слабеют, вам с отцом Херувимом нужно крепко стоять на своих духовных, так сказать, ногах, укрепляясь помощью Божией в Православии и спасении! Чем измеряется православность? Православность каждого человека измеряется тем, сколько заботы о ближнем он способен на себя принять. Понимаешь? Принять не от них, а на себя — это очень важно понять! Всюду мы постоянно слышим: «Дай!» и очень редко: «Возьми!» Но мало просто быть православным, нужно уметь право славить Бога, то есть правильно спасаться, стать святым! Ибо Господь всем желает спасения и всех, без исключения, призывает к святости:Будьте святы, потому что Я свят!(1 Пет. 1:16). Если стремления к святости и спасению нет, тогда такое Православие остается лишь на словах, а не на деле.
— Батюшка, а в заботах о ближних не растеряет ли душа радость молитвы?
— Духовная радость во всей полноте приходит лишь тогда, когда душа начинает трудиться ради блага и спасения ближних после того, как она сама окрепла в благодати. Отец Симон, собственные страдания приводят нас к отречению от мира, а страдания ближних — к состраданию и рождают в сердце неиссякающую любовь Христову. Нельзя владеть другими людьми, словно вещью, это и есть эгоизм, приводящий к полной деградации души в муках и отчаянии.И за них Я посвящаю Себя, чтобы и они были освящены истиною(Ин. 17:19). Вот чему следует подражать, отче Симоне. В этих словах Христовых дух и жизнь. Вся жизнь человеческая — путь ко все большему возрастанию в смирении и любви. Тогда душа беспрерывно находится под Божественным покровом. Вершиной смирения является смерть во всяком благочестии и чистоте, а венцом любви — отдать жизнь ради ближних, как завершение жизненного пути. Кто больше любит Бога, тот больше познает Его и отдает свою жизнь ради блага ближнего своего.
— Батюшка, сестры, приехавшие на Псху, теперь устроены и живут здесь, в Москве, на подворье. Мне продолжать помогать им? — задал я волнующий меня вопрос.
— Знаю, знаю, они у меня исповедуются… А помогать продолжай, да, продолжай… Они, как в Древнем Патерике сказано, подобны горным ланям, которым нет места в миру. Жалей их, это хорошо… Но опасайся, опасайся, отец Симон, нечистых поползновений.
Похоть — самый беспощадный мучитель! И в преклонном возрасте старцы попадались в ее сети, да… Бойся ее паче огня! Всякий раз, отправляясь в мир, призывай на помощь Пресвятую Богородицу, Она — Хранительница целомудрия. Имей Дух любви Христовой, но не мирской дух влюбленности, дух эгоистической привязанности, в которой весь мир тонет…
— Батюшка, а как победить эгоизм?
— Все, что мы имеем, — наши вещи, пища и даже тело, — даны нам Богом для служения ближним. Все это необходимо отдать людям и даже пожертвовать своей жизнью ради них, подобно Христу, чтобы вырваться из клетки эгоизма.Царство Мое не от мира сего(Ин. 18:36). Не забывай эти слова Господа. Необходимо полностью повернуть ум к Богу и отдать Ему все, что мы любим и ценим, для обретения духовной свободы — бессмертной жизни в Царстве вечной истины. Мы здесь исповедуем людей, а вы молитесь на Афоне — в этом наше служение людям. У каждого человека свой дар, из всех даров самый ценный — дар слова. Его нужно всемерно развивать, а не закапывать в землю. Духовное слово требует полного самоотречения, только тогда оно дойдет до сердец людей и проникнет в их души. Такое слово должно быть искренним приношением Богу, а не угождением самому себе и не потворством людям мира сего.
Но если человек думает лишь о собственной выгоде в духовной жизни, ему нет помощи Божией в спасении, и он становится подобен сухой бесплодной ветке, которая потом отсекается и сжигается. Часто бывает, что любят только свою семью, а до других — нет дела. Люди молятся Богу, а живут для себя. Это тоже проявление того же самого эгоизма. Нельзя читать Евангелие просто так, как читает большинство людей. Нужно, чтобы каждое слово священных заповедей Христовых проникало в душу и преображало ее. Посвяти свою жизнь другим, и так избавишься от самолюбия. Защищай ближних, как защищаешь себя, и так победишь эгоизм. Победа над эгоизмом — это прямой путь к спасению. Если не отдашь свое личное счастье в обмен на чужое страдание и боль, невозможно преодолеть самолюбие и саможаление и прийти к спасению. В Христе все люди — одна семья, и тот, кто придет к такому пониманию и станет жить им, уподобится Христу и воссядет рядом с Ним, как друг Его и сродник…Да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне, и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино(Ин. 17:21). В этом главная суть Христова Евангелия. Нужно учиться любить людей до конца жизни, потому что самый ничтожный человек носит в себе Христа и однажды может стать святым! Держись этого правила постоянно. Прими боль души за всякого человека, рожденного в мир, так возрастет сила твоей молитвы и благодать. А главное, рассуждение имей во всем, отче Симоне, рассуждение… Без него — ни шагу! Помни: все, что не ведет к спасению, — бесполезно!
— Батюшка, не знаю, как благодарить Бога, что Он дает радость встречи с вами и великое утешение видеть и слушать вас! У меня для вас подарок, стихи с Афона. Посвятил их вам от всего сердца! Надеюсь еще не раз увидеть вас в добром здравии и говорить с вами, — не сдержав слез, выпалил я.
Старец углубился в стихотворение.
— Да, да, это так, это так, — задумчиво промолвил отец Кирилл, закончив читать и глядя куда-то вдаль. — А как дальше будет, Бог знает, отец Симон, Бог знает… А за стихи спасибо! Пиши еще…
Нагруженный подарками, я вышел, счастливый, из кельи старца. У двери меня ждали инокиня София и ее знакомая Елена.
— Ну, как батюшка себя чувствует?
— Слаб, конечно, но, слава Богу, духом еще бодр! Вот сколько подарков надарил…
После исповеди Софии и Елены, с благословения отца Кирилла, мы составили прошение в банк, где работал муж Елены. Благодаря их помощи, мы впоследствии на Афоне приобрели маленький трактор, расчистили от завалов дорогу от моря наверх к корпусу, сделали ремонт, изготовили иконостас, стасидии, Престол, жертвенник и смогли освятить заново храм Вознесения Господня. С благодарностью вспоминаю эту добрую женщину, вложившую не столько деньги, сколько душу в возрождение Новой Фиваиды.
В Троице-Сергиевой Лавре меня ждала нежданная встреча с иноком Харалампием.
— Батюшка, отец Симон, благослови! Счастлив тебя видеть…
— Я тоже, дорогой отец Харалампий! Ну, рассказывай, как твоя молитвенная жизнь?
— Что рассказывать, отче? Даже не знаю, не жизнь, а сплошное искушение… Прошлой зимой попал я на исповедь к отцу Кириллу и говорю: «Батюшка, у нас на Псху убили участкового милиционера, нашего покровителя! Жить мне на Решевей или меня что-то плохое ожидает?» Помолчав, отец Кирилл мне говорит: «Жить». Потом сделал паузу и снова: «Жить, жить, жить». Затем пауза и как бы скороговоркой «Жить, жить, жить, жить». Подходил я и к старцу Никодиму здесь, в Лавре, у преподобного Сергия. После молитв он мне сказал: «Поезжай на Решевей, да будь примерным пустынником! И меня в молитвах не забывай…» Но уехать тогда мне было не суждено…
Мой собеседник вздохнул.
— А что случилось, Харалампий?
— Искушение… потерял я паспорт и в Абхазию мне путь был закрыт. А тут, не знаю как, познакомился я с молодой женщиной Зинаидой, ей двадцать шесть лет, а дочке шесть лет. Мне сорок пять. Ладно. Ездили мы с ней на Остров к отцу Николаю Гурьянову, да вы знаете его?
— Слышал о нем много хорошего и сам чуть было не поехал к нему… Ну, и что дальше?
Мне нравился этот простой и блаженный пустынник, с которым мы когда-то не один год делили хлеб и соль.
— Так вот, говорю ему, — продолжал инок. — Мол, можно мне жить с Зинаидой, как брат с сестрой? Отец Николай крестом перекрестил меня при ней: «Жить, жить…» Так и сказал. А перед нашей встречей с ней, подруги говорят ей: «Зина, что ты замуж-то не выходишь?» Она ведь с мужем развелась. Ну так вот… А она им отвечает: «За кого сейчас выходить-то?» Знаете, батюшка, к ней сваталось много ребят. Зина еще красивая была и выглядела моложе своих лет, как будто еще в школе учится. И что вы думаете? Она подружкам отвечает: «Я согласилась бы жить, как брат с сестрой, да кто сейчас на этой пойдет? Может только монах из монастыря какого…» А тут я и подвернулся…
Мы помолчали, затем пустынник возобновил свой рассказ.
— Долгое время мне, батюшка, паспорт не выдавали. Через год мы опять поехали к отцу Николаю. Она мне говорит: «Ты же не сказал старцу, что ты инок!» А тут мать ее плачет, убивается: «Зинка, дура, мало ли тебе парней, что ты со стариком связалась?» Правду сказать, дочку ее я полюбил как свою, и она меня… Поругаемся мы, значит, с Зинаидой, а дочурка нас мирит. Зинаида-то мне всегда говорила: «Вот, твоя защитница!» Да, такие-то дела… Приезжаем мы, в общем, с ней к отцу Николаю. Она батюшке говорит при мне: «Жить мне с иноком Харалампием?» А батюшка как бы строго так по столу рукой стучит: «Жить, жить!» Но осенью восстала на меня мать Зинаиды и говорит ей: «Если он сейчас не уедет, я милицию вызову!» И я, батюшка, от нее уехал… Искушение, одним словом! — со вздохом закончил рассказчик.
Помолчав, он продолжил, теребя застежку на куртке:
— А дальше пошло-поехало… Паспорт к тому времени я получил. Поехал в Абхазию, но, не доехав до Абхазии, снова его потерял, а может, украли… Но мне, спаси Господи, сделали абхазский паспорт с видом на жительство на пять лет. Приехал я на Псху, отец Симон, положил паспорт в дупло в лесу и забыл где, представляете?
Я невольно кивнул головой.
— Сейчас еду, можно сказать, в Орел. Буду жить под крылом священника Петра. Батюшка — духовник хороший, а главное — делатель молитвы Иисусовой, учился у знаменитых старцев. Поэтому у меня пока, слава Тебе, Господи, все хорошо в духовном плане! А вы-то как там, отче, на Святой-то Горе?
— Живем братством в шесть человек на Новой Фиваиде. Если сделаешь паспорт, приезжай, будем рады тебя принять! — ответил я.
— Куда мне, отец Симон! Слава Богу, что Матерь Божия снова собрала братьев под твое духовное руководство, как когда-то на Решевей! Поминай недостойного инока Харалампия, отче!
Я с сердечным чувством обнял и поцеловал этого угодника Божия и замечательного молитвенника. Чем-то он мне всегда напоминал Странника из «Откровенных рассказов». Жаль, что больше с ним не пришлось увидеться…
С отцом Агафодором, вернувшимся из Харькова, мы остановились на Московском подворье у игумена Пимена. Москва не сразу отпустила нас с иеромонахом: у меня началась пора служения людям: звонки, встречи, беседы, исповеди и поездки. Столица подсыпала снежком, ударяла морозцем, мела метелью, метелью опасений, тревог и искушений…
Старец
Троице Единосущная, да святится имя Твое через дух мой, преображенный Тобою, в котором Ты отражаешься, словно солнце со всеми его лучами в кусочке разбитого бутылочного стекла. Далеко виден свет его, отраженный от маленького стеклышка, а подойдешь, и дивишься ничтожеству разбитой стекляшки, испускающей такой яркий свет. Не так ли и я, Боже, словно бутылочное стекло, сверкающее издали, но сам по себе я, ничтожный, лишь отражаю нестерпимо сверкающий свет славы Божества Твоего? Хочу сердечными очами моими видеть лишь прекраснейший Лик Твой, Иисусе, а этот мир пусть расплывется в зрении моем, словно радужное пятно, ибо нет в этом мире ни опоры, ни твердости. Не нужна мне печать его, печать смерти, причуда греховного ума, ведь не ради нее Ты родил меня. А нужна, больше воздуха, святая Твоя печать, печать дара Духа Святого, печать самой истины, проистекающей из Твоих недр, Троица Животворящая, созерцание души моей.
