Через несколько дней начался новый этап в перевоспитании Поля. Когда его вывели на очередную прогулку, он обнаружил вместо прежнего собеседника мясистого детину зловещего вида. Волосы у него были рыжие, борода - тоже рыжая. Глаза детины налились кровью, а багровые лапы, висевшие плетьми, конвульсивно сжимались и разжимались. Он по-бычьи глянул на Поля и негромко зарычал в знак приветствия.

Они шли молча.

- Как вам нравится план начальника насчет прогулок? - спросил Поль.

Годится, - ответил его собеседник.

Молча прошли они один круг, второй, третий.

- Эй, вы, там! - прикрикнул на них надзиратель. - Разговаривайте, коли ведено.

- Так оно веселее, - сказал рыжий.

- За что вас? - поинтересовался Поль. - Расскажите, если можно.

- Все дело в Библии, - сообщил рыжий. - Там все сказано. В переносном смысле, конечно. Вам до этого ни в жизнь не додуматься, -добавил он, - а я вот мигом сообразил.

- Библия - мудреная книга, верно?

- Не в мудрости штука. Главное - видения. Вот у тебя бывают видения?

- Нет.

- Со священником - та же история. Христианин, называется! Видение привело меня сюда: мне явился Ангел, объятый пламенем и в огненной короне. И рек Ангел: "Иди и рази беспощадно. Ибо близится царство Божие". Сейчас я тебе все объясню. Я не какой-нибудь там плотник, я столяр. Вернее сказать, был столяром. Был да сплыл, - рыжий говорил на удивительной помеси городского жаргона и церковного языка. - Прибираюсь я как-то раз в мастерской перед закрытием, и тут входит Ангел Божий. Сперва я его не признал. "Еще, - говорю, - пять минут, и вы бы меня не застали. Что угодно?" И тут объял его огнь, и огненное кольцо засияло над его головой. Слово в слово, как я тебе говорил. И тогда он открыл мне, что отметил Господь своих избранников и что грядут дни скорби. И возгласил: "Иди и рази беспощадно!" До этого я неважно спал. На меня нашло сомнение - спасу я свою душу или нет. Всю следующую ночь я думал о том, что сказал мне Ангел. Сперва смысл его речей был темен для меня, все равно как для тебя. Но потом меня озарило: недостоин есмь, но на меня указует перст Божий! - воскликнул столяр. - Я - меч Израиля. Я - лев гнева Господня.

- Вы что, кого-нибудь убили? - спросил Поль.

- Недостойной рукой сразил я филистимлянина. Именем Господня воинства я размозжил ему башку. Я поступил так во имя знамения Израилева - и вот заточен в плену египетском, и через благодать познал страдание. Но Господь направит меня в назначенный час. Горе тогда филистимлянину! Горе необрезанному! Лучше бы привязали жернов к вые его и бросили в пучину вод!

Надзиратель зазвонил в колокол.

- Эй, вы, там! - заорал он.

- Жалобы имеются? - спросил сэр Уилфред на очередном обходе.

Да, сэр, - отвечал Поль.

Начальник пристально вгляделся в него.

- Позвольте, да ведь это вы у меня на особом режиме!

- Да, сэр.

- В таком случае жаловаться просто нелепо. В чем там у вас дело?

- Я полагаю, сэр, что человек, с которым меня водят на прогулки, -опасный маньяк.

- Жалобы одного заключенного на другого рассматриваются, только если их подтвердит надзиратель или два других заключенных, - вмешался главный надзиратель.

- Совершенно справедливо, - кивнул сэр Уилфред. - Ваша жалоба -верх нелепости. И вообще, преступление есть форма безумия, Я лично подбирал вам спутника для прогулок и выбрал самого лучшего. Больше я об этом и слышать не желаю.

В тот день Полю предстояло провести в тюремном дворе еще более беспокойные полчаса.

- Мне явилось новое видение, - сообщил кровожадный мистик. - Не знаю пока, что оно предвещает, но истина мне еще откроется.

- Красивое было видение? - осведомился Поль.

- Нет слов, чтобы передать его великолепие! Все вокруг стало алым и влажным, как кровь. Тюрьма, казалось, сверкала рубиновым блеском, а надзиратели и заключенные ползали туда-сюда, как малюсенькие божьи коровки. Но тут я увидел, что рубиновые стены становятся мягкими и сочатся, как огромная губка, пропитанная вином. Капли стекали вниз и таяли в бескрайнем алом озере... Тут я проснулся. Не знаю пока, что это значит, но чувствую, что Господень меч висит над этим узилищем. Кстати, вам не приходило в голову, что наша тюрьма встроена в пасть Зверя? Порой мне видится бесконечный багровый туннель, подобный звериной глотке, по которому бегут человечки - иногда по одному, а бывает, что и целыми толпами. Дыхание же Зверя подобно пышущей печи. Думали вы над этим?

- Боюсь, что нет, - ответил Поль. - Какую книжку вам выдали в библиотеке?

- "Тайну леди Альмины", - вздохнул лев гнева Господня. - Розовые слюни, к тому же несовременно. Но нет, я читаю Библию. Там убивают на каждой странице.

- Господи, да вы только и думаете, что об убийствах!

- Еще бы, ведь это мое предназначение, - скромно ответил рыжий.

Ежедневно (кроме воскресений), в десять часов утра сэр Уилфред Лукас-Докери чувствовал себя Соломоном. В это время он вершил суд над нарушителями дисциплины, заключенными, которые попали в поле его зрения. Его предшественник, полковник Мак-Аккер, выносил приговоры в неуклонном соответствии с духом и буквой Правил внутреннего распорядка для тюрем правительства ее величества, исполняя механическое правосудие подобно игральному автомату: в одну щель опускался проступок, из другой -выскакивало наказание. Не так поступал сэр Уилфред Лукас-Докери. Он и сам чувствовал, что никогда не работал его ум острее и изобретательнее, никогда не были его обширные познания полезнее, чем на этом скромном судилище, где вершилась высшая справедливость. "Неизвестно, чего от него ждать!" -жаловались в один голос надзиратели и арестанты.

- Истинная справедливость, - говаривал сэр Уилфред, - это умение подойти к любому вопросу как к головоломке.

Пробыв на своем посту несколько месяцев, он не без тщеславия отмечал, что к нему обращаются все реже и реже.

Однажды утром, вскоре после того как сэр Уилфред взялся за перевоспитание Поля, перед начальником тюрьмы предстал рыжий детина.

- Господи боже мой! - воскликнул сэр Уилфред. - Да ведь этот человек на особом режиме! Что он тут делает?

- Вчера вечером я заступил на ночное дежурство, с двадцати ноль-ноль до четырех ноль-ноль, - забубнил надзиратель. - Мое внимание привлек шум, исходивший из камеры этого заключенного. Заглянув в глазок, я увидел, что заключенный в состоянии крайнего возбуждения мечется по камере. В одной руке у него была Библия в другой - ножка от табурета. Заключенный таращил глаза, тяжело дышал и время от времени бормотал стихи из Библии. Я сделал ему внушение, но в ответ он обозвал меня предосудительными словами.

- Какими именно? - заинтересовался главный надзиратель.

- Он обозвал меня моавитянином, мерзостью моавитянской, умывальной чашей, нечистой тварью, необрезанным моавитянином, идолопоклонником и блудницей вавилонской, сэр.

- Так-с, что вы на это скажете? - обратился сэр Уилфред к главному надзирателю.

- Очевидно, неподчинение требованиям охраны, - ответил главный надзиратель. - Следует применить диету номер один. На известное время.

Однако, совещаясь с главным надзирателем, сэр Уилфред на самом деле нисколько не интересовался его мнением. Он любил мысленно подчеркнуть (и дать понять арестанту) всю разницу между официальной точкой зрения и его собственной.

- Что, по-вашему, самое важное в этой истории? - спросил он.

Главный надзиратель задумался.

В общем и целом, блудница вавилонская, сэр...

Сэр Уилфред улыбнулся, как фокусник, вытащивший из колоды нужную карту.

- А я, - сказал он, - думаю иначе. Вас это, быть может, удивит, но, на мой взгляд, самое важное - ножка табурета, которой размахивал заключенный!

- Порча тюремного имущества, - кивнул главный надзиратель. - Тяжкий проступок.

- Чем вы занимались на свободе? - повернулся Лукас-Докери к арестанту.

- Плотничал, сэр.

- Так я и знал! - возликовал сэр Уилфред. - Вот вам еще один случай подавленной потребности в творчестве! Послушайте, дружок, с вашей стороны очень скверно оскорблять надзирателя, который, разумеется, никакая не вавилонская блудница. Надзиратель символизирует собой справедливое негодование общества и, как и все мы, он - добрый христианин. Но я понимаю, отчего вам тяжело. Вы творили, а теперь, в тюрьме, почувствовали, что вас лишают средств самовыражения. Ваша творческая энергия находит выход в бессмысленных вспышках. Я распоряжусь, чтобы вас снабдили верстаком и плотницким инструментом. Прежде всего - почините мебель, которую вы так бесцельно сломали, а потом мы подберем вам работу в русле вашей прежней профессии. Идите... Ищите первопричину! - добавил сэр Уилфред, когда рыжего увели. - Ваши Правила внутреннего распорядка подчас только смазывают симптомы, вместо того чтобы вскрыть самую подоплеку проступка.

Два дня спустя тюрьма пришла в состояние крайнего оживления. Что-то произошло. Поль проснулся в обычное время, по звонку, но дверь отперли только через полчаса. Крик надзирателя "Парашу за дверь!" звучал все ближе и ближе, прерываемый то и дело суровым "Говори, да не заговаривайся!", "Не твое дело!" и зловещим "Дождешься!". Арестанты почуяли неладное. "Может, разразилась эпидемия, скажем, сыпняк, - размышлял Поль, - или какое-то несчастье на воле: война или революция..." Арестанты поневоле молчали, а от этого все воспринималось особенно остро. В глазах надзирателя Поль уловил отблески кровавой резни.

- Что-то случилось? - спросил он.

- Еще как случилось! - рявкнул надзиратель. - А кто меня еще раз об этом спросит, тому я ребра пересчитаю.

Поль принялся убирать камеру. Его разбирало любопытство и выводило из себя нарушение обычного распорядка. Мимо протопали два надзирателя.

- Я тебе так скажу: начальника давно пора было проучить. Но жаль мне беднягу.

Любой мог быть на его месте, - последовал ответ.

Принесли завтрак. Когда из-за двери показалась рука с миской, Поль прошептал:

- Что случилось?

- Ты что, не знаешь? Убийство. Страсть какое кровавое.

- Пошевелись! - заревел дежурный надзиратель.

Итак, с начальником тюрьмы покончено. Он, конечно, старый зануда, но все-таки все это крайне неприятно. Убийство проходит незамеченным в бойком мире шоферов, боксеров и велосипедистов, а в этой гробовой тишине оно вызывает настоящий столбняк.

От завтрака до молитвы прошла целая вечность. Наконец зазвонил колокол. Двери снова отперли. Арестанты молча зашагали в часовню. На этот раз рядом с Полем очутился Филбрик. Надзиратели уселись на своем возвышении и пресекали все попытки заговорить. Лучшим моментом для трепа считалось пение гимна. Его и дожидался Поль.

Если кого и убили, то не сэра Уилфреда. Он стоял у входа в алтарь с молитвенником в руках. Зато куда-то делся Прендергаст. Сэр Уилфред вел службу за него. Тюремный врач, путаясь и безнадежно увязая в длинных словах, прочел отрывок из Писания. Где же Прендергаст?

Наконец объявили номер гимна. Раздались звуки органа, на котором с большим чувством наигрывал арестант, в прошлом помощник органиста в валлийской церквушке. Все вздохнули и набрали воздуха, чтобы наконец-то отвести душу.

- Иисус, всем сердцем верю я, -

пел Поль, -

- А где же Прендергаст?

- Ты что, не знал? Ему каюк.

- И с нами благодать.

- Наш Пренди к рыжему пошел.

К тому, который псих,

А рыжий загодя припас

Рубанок и пилу.

- Откуда псих достал пилу?

- Ему начальник дал.

Он, дескать, плотник.

Отпилил Он Пренди котелок.

Мой кореш слышал все, что там

Творилось за стеной,

А надзиратель сделал вид,

Что он тут ни при чем.

- О боже! Я погряз в грехах,

И мне спасенья несть.

- Наш Пренди полчаса визжал,

А рыжий черт пилил.

Считай, нам крупно повезло.

А то бы нам капут...

Начальнику утерли нос -

Тут надзиратель прав.

А м и н ь.

Что тут ни говори, а хорошо, что этот ненормальный выбрал Прендергаста. Кое-кто даже высказался в том духе, что рыжий сделал это по подсказке начальства. Смерть заключенного или надзирателя повлекла бы за собою расследование, которое могло бы основательно поколебать реформы Лукаса-Докери, а может быть, я бросить тень недоверия на главного надзирателя. Смерть же Прендергаста прошла почти незамеченной. Убийцу перевели в Бродмур, и жизнь тюрьмы пошла своим чередом. Впрочем, начальник тюрьмы стал как будто больше прислушиваться к словам главного надзирателя. Сэр Уилфред с головой ушел в статистику, и тюрьма опочила под беспристрастной сенью Правил внутреннего распорядка. На радость надзирателям, все шло точь-в-точь, как в старые добрые времена, при полковнике Мак-Аккере.

Полю не суждено было насладиться благами счастливого возвращения в лоно традиции, потому что через несколько дней его и других арестантов отправили в тюрьму "Эгдонская пустошь" для отбытия наказания.