Обращаясь с призывом к своим ученикам следовать за ним в практике одиночества и безмолвии, Нил упоминает Арсения Великого, в котором он видит пример совершенного исихаста (безмолвника[3], того, кто недоступен никакой суетности). Здесь он ссылается на авторитет Исаака Сирина: «Святой Исаак больше всех безмолвие похвалил и Арсения Великого совершенным безмолвником называет, [однако] и тот служителя и учеников имел. Также и Нил Синайский, и Даниил Скитский учеников имели, как о них повествуют писания, и многие иные; и повсюду во святых Писаниях находятся похвалы безмолвию с одним или с двумя».[4] Нил воспринимает от Арсения его любовь к одиночеству и безмолвию, но все же в сочетании с некоторым минимальным человеческим окружением, ибо «уединение (абсолютное, отшельническое – Прим.авт.) требует ангельской крепости».[5] Идеал Нила мы находим в известном рассказе, приводимом в Apophthegmata Patrum:[6] «Авва Арсений, еще находясь при царском дворе, молился Богу так: Господи! научи меня, как спастися? И был к нему глас: Арсений! бегай от людей, – и спасешься.

Удалившись в уединение, он опять молился Богу теми же словами, и услышал голос, говорящий ему: Арсений! бегай, молчи, пребывай в безмолвии; ибо в этом – корни безгрешности».

Такова простая программа, которую Нил повторяет множество раз:

Исаак хотящим истинно безмолвствовать и очищать в молитве ум говорит: «Удались от видения мира, и отсеки беседы, и не желай принимать по обычаю друзей в келлию свою, даже под благим предлогом, кроме тех одних, которые с тобой единонравны, и единовольны, и [твои] сотаинники; и бойся от бесед душевного смущения, которое обычно невольно действует и после того, как прекратится и пресечется общение внешнее. И это, – говорит он, – знаем по опыту. Ибо, когда прекратим таковые беседы, хотя бы и казались они хорошими, – тотчас по прекращении собеседований бываем душою в смущении; хотя бы и не хотели мы, они и невольно обращаются в нас, и с нами немалое время пребывают.[7]

Должно свершиться бегство из мира, из общества людей, в «пустыню», которая у Нила в его патристической лексике обозначает обычно монашескую жизнь. В письме к старцу Герману он вспоминает свой собственный побег из мира, от всех мирских искушений ради того, чтобы посвятить себя целиком «жизни согласно Божественным писаниям».[8] В письме к Гурию он говорит, что для того, чтобы отрезать себя от мира, монах должен отрезать себя от того, что особенно сильно привязывает его к миру; монах должен пожертвовать всеми своими привычками и полностью, необратимо отрезать себя от прошлого, ибо иначе в его душе вновь будут возникать прежние впечатления. Отделившись от мира, он должен иметь лишь одну цель, одно желание: стремление к нравственному совершенству.[9] Он советует Вассиану целиком удаляться от разговоров, от слушания и созерцания ненужных вещей, которые могут вызвать душевное нестроение. «Отдели себя ото всех, кто не живет согласно писаниям Отцов».[10]

Отделенный от мира монах не получает необходимую чистоту сердца ipso facto – необходимо полное безмолвие сердца, и внешнее и внутреннее. «Чудные же эти делания, о которых сказали мы, непременно требуют … упражнения в одном [лишь] деле Божием и внимания [единственно к нему]… И Василий Великий говорит: «Начало чистоты души – безмолвие». И Иоанн Лествичник сказал: «Дело безмолвия – беспопечительность о благословных и непозволительных вещах, и молитва без лености, и, третье, – делание сердца неокрадываемое»».[11]

Монах, таким образом, должен избегать всех необязательных внешних разговоров и даже тех бесед, которые Лествичник причисляет к «необходимым вещам». Нил говорит об этом: «то, что благообразно происходит и кажется спасительным для души – беседы, ведь и те должно вести в подобающее время и в меру, с духовными и благоговейными отцами и братиями. Ибо если [и] их вести будем без охранения [себя], то во второе, [непозволительное], непременно и невольно впадем».[12] Возбуждение души происходит от «вещей, неугодных Богу». Следовательно, для поддержания внешнего и внутреннего безмолвия нам нужно «пребывать в заповедях Его … и внутренним человеком с Богом соединяясь».[13]

Развивая тему внутреннего безмолвия, что вырастает из одиночества, отказа от всех необязательных разговоров, контроля над возбуждающими помыслами и образами, Нил делает важное предостережение: не следует изгонять из души внутреннее безмолвие и исихию, отвращаясь от Бога, присутствующего в душе, ради того, чтобы посредством пения возносить молитвы Богу за пределами души.

Когда же, благодатью Божией, усладится молитва и начнет действовать в сердце, – повелевает особенно прилежать ей. «Если, – сказал он, – видишь, что молитва действует в твоем сердце и не прекращает совершаться, никогда не оставляй ее и не вставай петь, если по смотрению [Божию сама] не оставит тебя. Потому что, оставив Бога внутри, станешь призывать Его извне, от высокого к нижнему приклоняясь, чем и молитву рассеешь, и ум смутишь, [нарушив] тишину его. Ибо безмолвие – по смыслу наименования его – в мире и тишине пребывание означает, ведь [и] Бог есть мир, смятения и вопля превысший … Мечтаний же зрительных и образов видений отнюдь не принимай никаких, да не будешь прельщен. Ведь парение мыслей бывает и [тогда], когда ум стоит в сердце и совершает молитву, ибо оно никому не подвластно, разве только совершенным в Духе Святом, достигшим непарительности о Христе Иисусе.[14]