Старчество

(Статья П. Г. Проценко публикуется в сокращении)

В послепетровской Руси, когда сместились понятия древлеотеческого благочестия, старчество как явление духовной культуры оставалось живым лишь для сердца простонародья, но где‑то с половины XIX века к нему обратилось внимание и образованных слоев общества, так что уже в начале нашего столетия можно было говорить о чуть ли не всесословном осознании его значения. В обителях, где жили носители старческой науки, среди паломников стали мелькать студенческие тужурки, в какой‑то части юношества возникло даже романтическое увлечение образом Старца. Многие молодые люди той эпохи резко порвали со своим кругом и приняли духовный сан или монашество благодаря притягательной силе и обаянию того или иного конкретного наставника праведной жизни, с которым они соприкоснулись. Красивая мечта Достоевского о “русском иноке”, подвижнически просвещающем общество идеалами христианской любви, казалось, начала воплощаться наяву. Неожиданные и яркие имена из созвездия интеллектуалов замелькали в Пустынях и Скитах, у келий духовных вождей монашества: экономист Сергий Булгаков, художник Нестеров, актер Михаил Чехов, философ Алексей Лосев — вот лишь некоторые из череды многих. Обращение к старцам становилось модным и уже пародийно обыгрывалось трагическим ходом истории. Этот “культик” способствовал подогреву страстей в обществе. Но когда грозные события Семнадцатого года стали захлестывать страну, именно подлинному старцу, схимнику Алексию (Соловьеву), доверили тянуть жребий с именем впервые за несколько столетий свободно избираемого Первоиерарха.

Без понимания того, чем является старчество в истории, не услышать его урока.

Во время земной жизни Христос соединил Своих последователей в некое подобие семьи. Апостольская община всецело была направлена на то, чтобы донести миру и последующему “каравану веков” Личность и заветы своего Учителя. Сейчас, спустя почти 2000 лет, можно сказать, что их “семейное” дело удалось. Мы, живущие в конце XX века, среди насилия и лжи, обладаем небесным понятием христианского Добра, тем единственным, что способно поднять над земной неправдой. Если вслушаться в голоса апостолов, звучащие со страниц новозаветных посланий, то мы услышим одну, единую проповедь, старающуюся тщательно передать стороны, качества и пути “сверхразумной”, доброты, которую открыл им Учитель.

Далее, мученики на судилищах всемирной римской империи засвидетельствовали, что защищают добрый образ жизни, переданный им от Распятого и Воскресшего, против злого обычая. Святой Ириней Лионский писал о христианских общинах того периода, рассеянных по всему свету и при этом обитавших “как бы в одном доме”. Когда бывшие гонители вошли под его своды, приняв правую веру, хранителем духа христианства стало монашество, прежде всего в лице своих подвижников, любовно называемых “отцами”.

Старец — это носитель “ума Христова”, выразитель внутренней силы Церкви, как апостолы и мученики, вместитель не только сердечного опыта, но и сверхъестественных даров: различения духов, прозорливости, врачевания. Недаром средневековый византийский святой Симеон Новый Богослов называл своего авву “апостолом и учеником Христа”, подчеркивая сущность его служения. Однако свидетельство старцев проходило в легальных рамках государственной религии, в условиях неагрессивного и также равнодушного ко Христу мирского порядка.

Карусель мыслей и чувств, океаны желаний и огонь раздражении, животную природу человеческую укрощали отцы, сохраняя, через эту борьбу в себе, чистоту мысли и сердца, представлений и чувств в целом народе. Так они раскрывали церковное миропонимание и тайну того, как должно и возможно жить красиво. (Классический свод их сочинений называется знаменательно “Добротолюбие”, греческое “Филокалия” — дословно “красотолюбие”.)

Воспитав в себе волю к добру, подвижники превращались в старцев, в ком вера начинала давать обильное плодоношение, в ком обретался некий источник, излучавший свет. У келий наставников собирались толпы жаждущих возрастать в тепле постоянного Божьего присутствия. Однако тех, кто оставался здесь, не ожидала спокойная жизнь, ибо старческая педагогика заключалась в постоянном терпении скорбей и страданий. И достойно удивления, как на протяжении всего европейского средневековья (в России и в Новое время) не иссякал поток учеников у жилищ отшельников. Значит, было острое понимание, что лишь одно невидимое наследие Христово дает прочность кораблю жизни.

Несомненна также заслуга и русского старчества в поддержании нравственной энергии в народе. Несмотря на трудности и чинившиеся препятствия (вплоть до административных), институт старчества в начале этого столетия получил возможность действовать в общественной сфере и влиять на современников на всех ступенях социальной лестницы, стремясь увести их от пропасти. При этом многие старцы за десятилетия предвидели падение русской государственности, пленение Церкви, неслыханное унижение достоинства человека. “Пока старчество еще держится, — говорил последний оптинский духовник, иеромонах Нектарий, — заветы его будут исполняться. Вот когда запечатают старческие хибарки, повесят замки на их двери, тогда всего ожидать будет можно”[1]. Революция уничтожила не только кельи, но и самую память об их обитателях. На иконе оптинских старцев, прославленных Зарубежной Церковью в 1990 году, двое святых держат в руках кресты — знак исповедничества за веру.

Однако пресеклось старчество не из‑за казней его носителей, кое‑кто уцелел, а из‑за того, что в людях, “страха ради иудейска”, иссякла жажда ученичества у Христа, прервалась линия преемников отеческого наследия.

Сейчас мало кто, даже из интеллигентных слоев общества, имеет верное представление о духовной культуре. Тем удивительнее появление на литературном рынке картинок об “умудренных старцах”, к которым за утешением стекаются ходоки. На страницах печатных изданий мелькают лубки, ставшие уже традиционными: старцы и Гоголь, старцы и Достоевский. Того и гляди старчество объявят “национальным достоянием”. И современные священники чаще ссылаются на его авторитет, требуя послушания от прихожан. “Если бы сейчас подвизались отцы! — вздыхают верующие. — Как было бы легко!”

Означает ли это возрождение интереса к явлению? Или перед нами лакированный образ, расхожие мнения, утрата смыслового значения?..

Святые отцы предвидели время, когда человек останется один, без духоносных наставников и без доброжелательной поддержки. Выход они видели в узнавании воли Божией через внимательное отношение к окружающим обстоятельствам. “Если, — писал преп. Петр Дамаскин, — ныне в роде этом нет имеющих рассуждение, по оскудению рождающего оное, то мы должны о каждом начинании с трудом (с терпением) молиться, по слову Апостола”[2]. После Семнадцатого года, после постепенного ухода в мир иной носителей органической духовной культуры мы остались без Божественного покрова и всякая грань реальности должна заново вымаливаться и узнаваться в крестном труде.

Знаменательная наступила пора. Скоро должно проясниться, живо ли в России стремление учиться у Христа, или уже вызрело согласие существовать без Него, хотя и с благообразной картинкой над диваном и с томиком о добродетелях на полке. Нелицемерное ученичество, не щадящее себя, еще может изменить облик страны, и учителя духа вновь окажутся тогда среди нас, в наших обителях.

* * *

Доклад о старчестве, предлагаемый ниже, был прочитан в Киевском Религиозно–просветительском обществе в 1917 году и несет в себе отзвук тогдашних событий. Автор наблюдал начало новых гонений на христианство, не осознавая в полной мере его последствий. Вместо рассуждений о путях развития старческой культуры впору было размыслить о путях сохранения старчества и самой Церкви “в такую”, по его словам, “интересную эпоху, как наша эпоха религиозного углубления и гонений на христианство”.

Вместе с тем, работа эта ценна не только ясностью изложения вопроса, но и выяснением взаимосвязи послушания и свободного выбора в отношениях учителя и ученика.

Каждый несет свою долю ответственности за сохранение и приумножение добра, друг за друга.

Изложенное в докладе церковное учение о старчестве может помочь в усвоении святоотеческого мировоззрения, в принятии личной ответственности за судьбу христианской культуры и защиту ее от подмен мира.

* * *

Об авторе.Василий Ильич Экземплярский (1875 — 7.7.1933) — богослов, религиозный публицист, профессор по кафедре нравственного богословия Киевской духовной академии. Бессменный секретарь Киевского религиозно–философского общества. Издатель журнала “Христианская мысль”.

Церковно–общественную позицию Василия Ильича можно охарактеризовать (почти что его словами) как “прогрессистскую”. Однако конкретно описать ее представляет значительную трудность. Он не был похож на тех типичных религиозных “прогрессистов”, каким был, к примеру, столичный “левый” профессор Титлинов, стремившийся к политизации церковной жизни, рационализации ее, подчинении задачам государственности и в конце концов ставший убежденным обновленцем, защитником “Красной Церкви” 20–х годов, возникшей по инициативе ОГПУ.

“Прогрессизм” Экземплярского заключался в стремлении вернуться к корням Православия и христианства, к религиозному и творческому горению, к напряженной совестной жизни.

Интересна для его характеристики история, случившаяся с ним в 1911 году.

По докладу архиепископа Антония (Храповицкого) и решением Синода Экземплярский отстранен от преподавания в духовной академии из‑за помещения в сборнике, посвященном Л. Толстому, статьи, в которой сравнивал писателя со св. Иоанном Златоустом. Сожаления достойно, что епископ, так много сделавший для укрепления и углубления церковной культуры, развития отечественного богословия, для широкой проповеди церковности в обществе, не заметил в авторе статьи талантливой личности, обеспокоенной теми же задачами, но ищущей их решения в парадоксальных творческих размышлениях. Между тем, в своей скандальной статье Экземплярский намечал пути глубокой критики взглядов Толстого, основанной при этом на любящем понимании личности великого писателя и признании его сильных сторон. “Та “часть истины”, которая прошла через его (Толстого) сознание, — писал, в частности, Экземплярский, — уже с первых веков христианства заключена в творениях великих провозвестников церковного учения… Но Толстой — это живой укор нашему христианскому быту и будитель христианской совести”.

Восстановлен он был на кафедре в 1917 году.

Важно отметить, что этот человек большого творческого потенциала был одним из тех, кто помогал в Киеве создавать церковные братства начала 20–х годов, которые противостояли давлению зарождавшегося тоталитаризма на церковную жизнь. Он активно не принял “красное” священство и обновленческую Церковь, а когда в 1927 году появилась Декларация митрополита Сергия, отрицавшая наличие гонений на религию, в то время как подымался новый вал террора, он не принял и ее, участвуя в тайной жизни подпольной киевской общины.

Для характеристики В. Экземплярского необходимо также указать, что его друзьями были знаменитые киевские священники, замученные в сталинских тюрьмах, Александр Глаголев и Михаил Едлинский. В свое время в его журнале сотрудничал Анатолий Жураковский, будущий священник и бесстрашный борец за подлинную свободу Церкви, который неоднократно упоминал его имя в своих письмах из ссылки.

Из числа “прогрессистов”, родственных Экземплярскому, был и его близкий друг, замечательный христианский публицист, петербургский протоиерей, расстрелянный в дни красного террора в Крыму, Константин Аггеев.

Не зная как следует своей недавней истории, не будем оценивать ее деятелей по идеологическим ярлыкам. Попытаемся вглядеться в конкретную личность, особенно когда она представлена такой неординарной работой, как “Старчество”.

* * *

Приведем список основных книг В. И. Экземплярского:

“Библейское и святоотеческое учение о сущности священства” (магистерская диссертация). Киев, 1904;

“К вопросу об отношении нравственности к политике. Нравственные нормы жизни и международные отношения”. Киев, 1905;

“Учение древней Церкви о собственности и милостыне”. 1910;

“Евангелие И. Христа перед судом Ницше”. Пг., 1915.

Кроме доклада “Старчество”, нам известна еще одна рукописная работа Экземплярского — “Темпераменты”.