В конце жизни на воле, как бы подводя итог своему жизненному пути, мать Мария написала большое историософский очерк"Размышления о судьбах Европы и Азии"(1941), создала великолепную по исполнению и грандиозную по размерам вышивку"Житие царя Давида"; в поэзии же таким итоговым произведением стала поэма"Духов День"(см. Приложение), датированная 25 мая 1942 г. и написанная в оккупированном немцами Париже.

По своей художественной мощи и метафизической глубине она, мы полагаем, может быть поставлена в один ряд с такими выдающимися произведениями русской поэзии середины XX века, как"Стихи о Неизвестном солдате"Осипа Мандельштама,"Ленинградский Апокалипсис"Даниила Андреева и"Реквием"Анны Ахматовой. Поэма матери Марии отличается от перечисленных произведений своим эксплицировано христианским характером.

По жанру эта поэма относится к апокалиптической литературе, хорошо известной в христианской традиции, особенно по первым векам христианства. Неожиданным образом этот жанр у матери Марии возрождается. Апокалипсис можно понять в двух смыслах – как откровение глубоких метафизических тайн и как откровение последних судеб мира. Апокалипсис эсхатологичен. Пророчество, понимаемое как прозрение, соединяется здесь с пророчеством в смысле обличения зла и противостояния ему. Это противостояние у матери Марии, однако, выливается в изживание зла. Даже страшные события Второй мировой войны, всей мировой истории воспринимаются ею как исполнение Промысла Божия:

Я в комнате. А за стеной наружной

Примята пыль. Прошел недавно дождь.

От северной границы и до южной

Пасет народы предреченный Вождь.

(3.68–69)[506]

Таков конец поэмы. Примявший пыль дождь, передает ощущение благодати, внутреннего мира, – состояния, к которому, пройдя через очистительный огонь стиха, приходит автор.

Организующим принципом поэмы является"троичность". Это видно и из того, что поэма написана терцинами, и из того, что она состоит из трех песен. Очевидно, таинство Св. Троицы являлось здесь конституирующим. Другое, менее очевидное, таинство, обнаруживаемое в поэме, – пасхальная мистерия трех дней – Пятницы, Субботы и Воскресенья. В самом деле, первая песнь кончается темой Распятия, автор ставит себя на место покаявшегося разбойника, распятого со Христом. Другой образ – Богородицы, принявшей крестную смерть своего Сына. Здесь излюбленная тема матери Марии – душа христианина подобна Богородице, в ней таинственно рождается Христос, она должна пройти муки рождения. Эти муки связаны с пророчеством Симеона Богоприимца:"И Тебе Самой оружие (меч) пройдет душу"(Лк. 2, 35). Этой темой кончается Первая песнь:

И пусть страданье мне еще грозит, –

Перед страданьем я склоняюсь долу,

Когда меня своим мечом разит

Утешитель, животворящий Голубь.

(1.56–57)

Поэтическая сила последних строчек связана с неожиданным сочетанием"Утешителя"и разящего меча. Сближаются далекие смыслы. Богословски мысль матери Марии точна: в Послании к Евреям (9, 14) говорится, что"Христос Духом Святым принес Себя непорочного Богу", т. е. сама Жертва понимается как совершаемая в Духе. Тот же Св. Дух, в Котором совершилась Крестная Жертва, освящает в угодную Богу жертву сердце каждого человека, в котором в муках рождается Христос (ср. Евр. 4, 12). Глагол"разит"в этом контексте следует понимать в связи с такими словами, как"образ","изображение", т. е. Святой Дух напечатлевает образ Христов на сердце, претерпевающем муку рождения новой жизни.

Итак, Gервая песнь завершается темой Страстной Пятницы. Мы еще вернемся к ней, а сейчас заметим, что Вторая песнь в таинстве трех дней соответствует Субботе. В Субботу, согласно церковному преданию, Христос сошел во ад, где томились души умерших предков, и освободил их от уз ада. В коленнопреклоненных молитвах, читаемых в вечер Пятидесятницы в начале Духова Дня, вспоминается это схождение Христа во ад и возносятся сугубые молитвы о всех томящихся в темнице ада предках. Не случайно в поэме большая часть Второй песни представляет собой схождение в историческую память русского народа, русскую историю, которая в ХХ веке, с его мировыми войнами, связывается с историей всемирной. Мать Мария пытается определить смысл истории своего народа. Подробнее скажем об этом ниже, а пока заметим, что Вторая песнь кончается темой опустевшего Гроба Христова и прозрением Магдалиной чуда Воскресения. Речь идет не только о Воскресении Христа, но и о чаянии всеобщего Воскресения:

Мы ждем, чтоб мертвых оживотворил

Животворящий Дух дыханья Божья.

И преклонились Божии уста, –

Жизнь пронесется молнией и дрожью,

И тайну Животворного Креста

Познает Иосафатова долина

Могила Господа сейчас пуста,

И чудо прозревает Магдалина.

(2. 48–51)

Так мать Мария в лице Марии Магдалины прозревает всеобщее воскресение, залогом которого является Воскресение Христово.

Вторая песнь во многом соответствует таинству Субботы, и можно было бы ожидать, что Третья посвящена Воскресению. В действительности, дело обстоит сложнее – тему всеобщего Воскресения перекрывает тема Апокалиптической битвы. Только приняв весь ужас Апокалиптической ночи, поэт прозревает победу Света над тьмой:

Вдруг в небе предрассветные цветы…

Вдруг серебро слепящее средь ночи…

Небесный полог распахнулся вдруг…

Труба архангельская нам рокочет…

(3. 64–65)

Архангельская труба возвещает всеобщее воскресение (см. 1 Фес. 4, 16). Но дойдя до этой тайны, мать Мария целомудренно замолкает. Очертив общую канву поэмы, остановимся подробнее на ее отдельных частях.

Начало Первой песни соответствует библейской книге Бытия – рассказу о сотворении человека из праха земного (или глины), в который Бог вдунул свое дыхание (искру Божию). И вот в этой ничтожности, в тварной тьме прославляется вечный Дух.

Человек – образ Божий, но мать Мария говорит об этом по–своему – Бог"отражается"в судьбе человека:

Я говорю лишь о судьбе своей,

Неведомой, ничтожной и незримой.

Но знаю я, – Бог отражался в ней.

(1. 5)

После того, как мы показали в Первой главе, что судьба матери Марии выстраивалась сообразно Библии, которая является словом Божиим и, согласно отцам Церкви, одним из воплощений Логоса, мысль матери Марии об"отражении"Бога в ее судьбе становится понятней.

Мать Мария замечает: нечто в нас (та самая искра Божия), которая едва теплится в тварной тьме, спит до тех пор, пока сродная ей Божественная стихия не призовет ее:

Судьба моя. Мертвящими годами

Без влаги животворной спит она.

Но только хлынет океаном пламя,

Но только прокатится гулкий зов

И вестники покажутся меж нами, –

Она оставит свой привычный кров,

И ринется навстречу…

(1. 9–11)

Далее мать Мария сравнивает движение ко Христу с хождением по воде, которое возможно лишь верой. Хождение по воде страшно, но только так человек целиком вверяется Богу (см. 1.15).

Особое место в Первой песне занимает то, что мать Мария назвала бы"подражанием Библии". Говоря о собственной судьбе, она отмечает в ней несколько моментов. Первый – языческий (без–законный, соответствующий, вероятно, периоду"Скифских черепков"). В этот период для нее не было"ни заповеди, ни запрета"(1. 19). Затем следует период законнический:

На взгляд все ясно. Други и родня

Законы дней моих могли б измерить, –

Спокойнее живется день от дня.

(1. 21)

Насколько"спокойно"жилось Елизавете Юрьевне в годы Первой мировой войны, революции и первые годы эмиграции мы знаем, но дело не в житейской правде, а в том состоянии духа, когда человек имеет еще опору в земном – семье, родине, друзьях. На этот период намекает и прежнее имя матери Марии Елизавета, указывающее и на мать Иоанна Крестителя, Предтечи Господня, и, по внутренней форме слова, – на Завет Бога с человеком (мать Мария пишет не по–славянски"Елисавета", евр."почитающая Бога", а Елизавета).

В"законническом"периоде лишь иногда различались знаки будущего призвания, но тут же заглушались метаниями духа, которые были характерными для Е. Скобцовой в годы революции и Гражданской войны:

Лишь иногда приотворялись двери,

Лишь иногда звала меня труба.

Не знала я, в какую правду верить.

(1.22)

Вместе с тем, мать Мария говорит о том, что в это время Бог действовал в ее судьбе через историю (судьбу) ее народа, сама же она ничтожна:"Ничтожна я. Великая судьба / Сплетается с моей судьбой ничтожной"(1.23). Но именно так – через судьбу еврейского народа действовал Бог на человека Ветхого Израиля.

Собственно, личная судьба начинается у матери Марии с принятием монашества. Отличие Нового Завета от Ветхого при этом проводится четко:"… Тут оборвалась / Былая жизнь. Льют новое вино / Не в старые мехи"(1.37–38). С темой новой, христианской, жизни связаны у матери Марии тема"жатвы Духа"и"Господня лета" – личной духовной зрелости, готовности перейти через порог жизни в воскресение. Мы опускаем здесь несколько важных тем этой песни и переходим к ее концу.

В 48 и 49 терцинах речь идет о видении меча, пронзившего сердце Девы, которая стоит у Креста, – ключевой для поэмы символ. Подробнее о нем позднее, пока только заметим, что с этими символами у матери Марии соединена тема"огненного крещения", связанного с крестной жертвой. О нем она и пророчествует в конце Первой песни:

Да, знаю я, что меч крестом вонзится.

Вторым крещеньем окрестит в огне.

Печатью многие отметит лица.

Я чую приближенье белых крыл

Твоих, Твоих, сверкающая Птица.

(1.51–52)

Теперь кратко о Второй песне. В отличие от Первой, она сосредоточена не на судьбе автора, а на судьбе России и мира. Как мы уже сказали, в этом месте поэмы мать Мария сходит в"ад"русской истории, а затем переходит в ад современности – Второй мировой войны, выражая затем надежду на воскресение. Начинается песнь с вопрошания:

Какой Давид сегодня отсечет

У Голиафа голову, сначала

Державных лат отбросивши почет?

(2.2)

В этом вопросе затрагивается тема державной власти (ср. самодержавие). Давид отказывается от лат, предложенных ему царем Саулом и"налегке"побеждает Голиафа. В статьях матери Марии (в частности в"Размышлениях о судьбах Европы и Азии") проходит мысль о Церкви, которая вышла из‑под опеки государства. Новый Давид (Христос), который должен победить Голиафа (князя мира сего), рождается такой Церковью. Вспомним слова матери Марии из статьи"Под знаком нашего времени"(1937):"Мы верим, что христианство есть религия свободы и человеческого достоинства. Мы верим, что эта смиренная христианская свобода должна победить мир, утверждающий себя в гордыне и насилии"[507]. Фигуры Давида и Голиафа и символизируют эти два начала. Во Второй песне проходит противопоставление, с одной стороны, – гордыни и насилия власть имеющих, а с другой – человеческой личности (ср. образы Иоанна Грозного и Василия Блаженного). Соответственно есть две Руси – одна, скованная государственной властью, каким‑то оцепененьем:"Русь в сне морозном"или охваченная не менее леденящей душу"метелью"беспощадного русского бунта, другая Русь – "Земля Богоневестной Девы", престол, на котором совершается жертва за весь"люто страждущий"мир. Так история русского народа обретает свой смысл.

Далее, мать Мария переходит к современности, аллегорически говоря о схватке общипанного галльского петуха (Франции) с Германией (тигр), сопровождаемой шакалом (Италией). Наконец, в схватку"зверей"вступает и русский медведь, в победе которого она не сомневается:

Пусть нужен срок ему расшевелиться,

Но, раз поднявшись, он неутомим, –

Врага задушит в лапах…

(2.37)

Что сулит миру победа"медведя", родина которого"Урал, Алтай"(т. е."Евразия"), мать Мария не знает. Но не русская государственность, тем более в своем"евразийским", коммунистическом варианте даст спасение миру, а русская святость, процветшая и в России, и среди русской эмиграции:

Земля – Богоневестной Девы,

Для жертвы воздвигаемый престол,

Сегодня в житницу ты дашь посевы

Твоей пшеницы. Ты даешь на стол

Вино от гроздий, напоенных кровью,

Ты чудотворный лекарь язв и зол.

(2. 41–42)

Речь, конечно, о крови христианских мучеников."Мир люто страждет"и спасает его не сталинская Россия, а христианская Церковь. Образ Церкви в конце Второй песни и выливается в образ Марии Магдалины, прозревающей сквозь Христово – всеобщее Воскресение.

Перейдем к самой таинственной Третьей песне. В этой части поэмы речь идет уже не о личной судьбе автора и не о русской истории, но о всем двухтысячелетии христианства – о всем том, что произошло после Вознесения Христа (Его удаления из мира) и схождения Св. Духа в Пятидесятницу. Все эти две тысячи лет были неотделимы от Христа:"Его печать лежала / На двадцати веках. Все было в Нем". Тем не менее, замечает поэт, внешне мир как был, так и остался юдолью"крови, пота и гнойных язв". И все же тем новым, что принес Христос в мир, является Св. Дух. Но Св. Дух, по словам матери Марии, (и это самое неожиданное в поэме),"страдает":"Одно лишь ново: бьется в небесах, / Заполнив мир, страдающая Птица".

Образ страждущего Св. Духа (Птицы, Голубя, Утешителя) оказывается в Третьей песне центральным. На первый взгляд он не вписывается в традиционное православное учение, ведь распятие принял Сын Божий, а не Св. Дух. Однако если понять этот образ в контексте статей матери Марии, то становится понятно, что он не противоречит традиции, но по–своему развивает ее. Страдание Св. Духа в Третьей песни тесно связано с темой свободы, воли:

О, Дух животворящий, этой боли

Искал Ты? О, неузнанная весть,

Людьми не принятая весть о воле.

(3.53)

Тема свободы вообще является для матери Марии центральной: ей посвящена отдельная статья"На страже свободы"(1939), где, в частности, говорится:"Мы можем с полной уверенностью сказать, что в России, при всех возможных режимах, для религиозной свободы будут уготованы Соловки"[508]. Это слова выглядят какой‑то фрондой вечного диссидента, особенно в наше относительно мирное время. Вообще, мать Марию очень легко заподозрить в анархизме, в не–православном отрицании власти и т. п. Тем не менее, если вспомнить ее отношение к оккупационной власти, выраженном в пьесе"Солдаты", то мы увидим нечто иное. Даже власть нацистов, как и власть коммунистов в России, понимается ею как существующая по попущению Божию и невольно служащая Божьему промыслу. И если слова о том, что в России власть всегда будет преследовать духовную свободу, действительно звучат слишком безапелляционно и отдают анархизмом, то в качестве пророчества о себе самой, о своей смерти за веру и свободу, они выглядят вполне убедительно. В"Духовом Дне"дорога в"Соловки"уже не связывается непосредственно с Россией:

А дальше поведет меня дорога

При всех владыках мира в Соловки.

(1.35)

В Третьей песне мать Мария говорит уже не о своей личной судьбе. Духовная свобода отвергнута, по матери Марии, не только в России, но и владыками всего мира. К тому же свобода попирается и отвергается не только антихристовыми силами человечества, отпавшего от Церкви (и поклоняющегося кумирам класса, государства и расы), ее, по большому счету, не принимают и те христиане, которые смешивают поклонение Богу с какими‑либо земными ценностям:"Мы чувствуем, что сейчас нельзя подменить веру никакими суррогатами эстетических, исторических, бытовых или политических ценностей. Христова вера, как она есть, огнем своим попаляющая всех идолов в наших душах, зовущая нас к крепкому стоянию в свободе духа и сердечной любви"[509]. Таким образом, страждущий Св. Дух – это образ отвергаемой благодати – свободы и любви Божией, которые изливаются на человечество. Это то состояние, о котором в статье"Прозрение в войне"сказано:"Материя господствует над духом"[510]. И если крестная жертва совершается во Св. Духе, то отказ принять"меч"и"крест"для матери Марии и есть – "распятие"Духа. Этой теме в поэме посвящено несколько таинственных строф:

На площади Пилатова двора

Собрались все воскресшие народы,

И у костра гул голосов. Жара.

Как будто не существовали годы, –

Две тысячи годов исчезли вмиг.

Схватили Птицу, Вестника свободы,

В толпе огромной раздается крик:

"Распни ее, распни ее, довольно".

(3.60–62)

Как понять этот образ? Здесь может быть, по крайней мере, несколько толкований. С одной стороны, мы помним, что мать Мария говорила о ветхом, законническом начале, возобладавшем в"христианских народах"и вступающем в противоречие с христианством Евангелия, распинающим и гонящим его. Отвержение (непринятие) Духа свободы и истины"христианскими народами"может пониматься в этом контексте.

Но история XX века с выпадением бывших христианских народов в тоталитарное безбожие, а затем и неоязычество, дает основание уточнить это толкование."Воскресшие народы", собравшиеся на Пилатовом дворе, вполне вероятно, олицетворяют для матери Марии воскресший спустя два тысячелетия римский имперский дух, сочетающийся с неоязыческим национализмом. Последняя тема имеет отношение не только ко Второй мировой войне, но и к нашему времени. Соединение"Пилата"и народов (языков) соответствует сочетанию римской идеи всемирной империи с идеей языческо–национальной (об этом мать Мария подробно пишет в"Размышлении о судьбах Европы и Азии"[511]).

Судя по поэме,"Рим"с"языками"и распинают Св. Дух, являя собой некую анти–Пятидесятницу. То есть если в Церковной Пятидесятнице (непрекращающемся действии Св. Духа в Церкви) принципом единства является Христос, а объединяются в ней избранные из всех народов, то в анти–Пятидесятнице принципом единства является мировая (антихристова) империя, а объединяются в ней языки–народы. Так мать Мария развивает тему Вавилонского столпотворения как антипода Пятидесятницы, которую мы находим в церковной традиции.

Перейдем к другой теме Третьей песни. Говоря о повторении Евангельского сюжета в контексте современности, мать Мария пишет:

Сменяются потоки дней и лет, –

Все те же вы, бессмертны в повтореньи

Живые образы священных книг.

(3.41)

Тему"повторения"или"подражания Евангелию"мы находим в статье"Оправдание фарисейства"(1938):"Евангельское повествование как бы в малом кристалле запечатлело в себе все, что бывает, и все, что может быть в мире. В этом смысле мировая история является неким макрокосмом, в котором действуют те же силы, которые действуют в Евангелии… В известном смысле, каждая человеческая душа, явленная и раскрытая нам в Евангелии, отображается в ходе человеческой истории… И вечно отрекается Петр, и вечно по вере идет он по водам, и вечно противостоят Христу… книжники и фарисеи"[512]. Те же идеи мы находим в поэме:

Пилат омоет руки. В отдаленьи

Петуший утренний раздастся крик,

И трижды отречение Петрово,

Сын плотника склонит Свой мертвый лик, –

Ворота адовы разрушит Слово.

Но Славы Царь сегодня в небесах,

Утешителя Он нам дал иного,

Иной и мытарь посыпает прах

На голову иного фарисея

Мы видим. Он с усмешкой на устах

Уж вычитал, об истине радея,

Что есть закон. Закон не превозмочь.

А кто восстанет, тем судьба злодея.

(3. 41–45)

Итак,"повторимость"Евангельской истории внутри истории мировой и церковной мать Мария связывает со схождением Св. Духа. То, что произошло с Христом при Его земной жизни, происходит все время, и разные люди играют роли разных евангельских героев (как, впрочем, и в одном человеке – заключено все Евангелие). В историческом масштабе:"Тянутся долгие века, когда книжники, законники и фарисеи блюдут завещанный им отцами закон, когда во… всемирном Израиле все спокойно, пророки молчат, жертвы приносятся в храме, фарисей бьет себя в грудь и благодарит за то, что он не мытарь. Потом в мир врывается огонь… и рыбаки бросают сети, и люди оставляют непохороненных мертвецов, чтобы идти за Ним. И выполняется вечное пророчество: дом оставляется пуст, солнце гаснет, земля раскалывается на куски, – и нет человеку пристанища.

Голгофа разрастается, становится всем миром. Ничего не остается, кроме Креста"[8]. Последние слова имеют свой аналог в поэме:"Единая Голгофская гора / Вдруг выросла и стала необъятна"(3.59).

Идея отображения Евангельской истории в современности является принципиальной для понимания Третьей песни. Под законническим, Ветхозаветным духом в христианстве мать Мария понимает смешение каких‑либо естественных ценностей (нации, государства, культуры) с собственно христианской верой, с духом свободы и любви. Голгофский, апокалиптический момент в истории соответствует радикальному различению естественных ценностей от самой сущности христианства. В статье"Прозрение в войне"(1939?) мать Мария говорит об оправданности всех"фарисейских", законнических ценностей, и, вместе с тем, об их относительности. В какой‑то момент они должны уступить место самому главному – любви Христовой."Мы чувствуем религиозную катастрофу, нависшую над всем миром, но мы так долго воспринимали религию как некую благородную национальную традицию, что сейчас у нас не хватает силы все пронзить ее огнем"[513]. В какой‑то момент восприятие христианства как традиции может вступить в конфликт с сущностью христианства. В этот момент от уз"ветхого человека", пусть и облеченного в одежды христианства, нас может освободить только меч Слова Божия, о котором и говорится в Третьей песне:

Единый, славы Царь и Царь печали,

Источник радости, источник слез,

Кому не может развязать сандалий

Никто. Он в мир не мир, но меч принес.

(3.11–12)

Это духовный меч, который проникает до разделения души и духа (см. Евр. 4, 12)[514]. Именно этим мечом, по матери Марии, было пронзено сердце Божией Матери на Голгофе, и это таинство меча (души каждого человека, которая должна уподобиться Деве в своей пронзенности мечом Духа) навеки запечатлено на небесах, ибо все время повторяется в истории:

И прах, и небеса заполнил гром.

И лезвием блестящим рассекала

Струя огня храм, душу, камень, дом:

Впивалось в сердце огненное жало.

Ослепшие, как много вас теперь,

Прозревшие, как вас осталось мало.

Дух ведает один число потерь,

Дух только горечи и воли ищет.

Мать Иисуса и Давида дщерь,

Что херувимов огнекрылых чище,

Внесла свой обоюдоострый меч

На небеса небес, в Его жилище.

(3. 32–35)

Сама апокалиптическая битва для матери Марии связана, как видим, с образом Жены, рождающей в муках младенца мужеского пола, о которой говорится в Апокалипсисе."Жена, облеченная в солнце… имела во чреве и кричала от болей и мук рождения"(Откр. 12, 1–2). В отеческих толкованиях на Апокалипсис под Женой понимается Церковь, рожающую в муках христиан:"Она болит, перерождая душевных в духовных… преобразуя их по подобию Христову"[515]. Мать Мария не оспаривает эту трактовку, но связывает этот образ с муками Божией Матери, которые Она претерпела у Креста Своего Сына – образец для каждой души, испытывающей муку рождения в Дом Отчий.

Собственно, Апокалипсис свершился в момент смерти Спасителя, ибо в этот момент был пик противостояния Христа силам зла. Всякий другой апокалипсис – "подражание"этому:"То, что пронзает каждую отдельную душу в течение ее земного пути, пронзило некогда все человечество в целом. На кресте пересеклось время и вечность, история наша на какое‑то мгновение соединилась с тем, что за нею. Сын Божий вознес свою человеческую плоть на крест"[516]. Это цитата из статьи"Прозрение в войне", в которой речь идет о Второй мировой войне, но в действительности говорится о возможности"превращения"мировой войны в апокалипсис, то есть во встречу с живым Богом.

Для матери Марии (как видно из ее статей и Третьей песни поэмы) содержанием войны является не противостояние государств, народов и цивилизаций. Во время войны должен быть рожден"младенец мужеского пола"(Откр. 12, 5). Речь, разумеется, идет о явлении образа Христова человеком – богосыновства.

Если же взглянуть на вещи по–другому, то само написание поэмы"Духов День"было ни чем иным, как рождением"слова". Вместе с тем, речь в поэме идет о Христе (Слове Божием), рождаемом в апокалиптических муках человеком, Русью и всем человечеством. Такая аналогия между тем,"о чем"говорится, и тем,"что"делается, подтверждает наше ощущение подлинности поэмы матери Марии. Рождению"младенца"из Апокалипсиса соответствует – в плане творческом – рождение поэтического слова. Недаром поэма кончается строчкой:"Пасет народы предреченный Вождь", а о младенце в Апокалипсисе сказано:"И родила она младенца мужеского пола, которому надлежит пасти народы жезлом железным"(Откр.12, 5)."Логос"поэта, его слово, уже ему не принадлежащее, родилось в муках, являющихся образом мук Богородицы, стоявшей у Креста. Это слово обняло собой и индивидуальную судьбу матери Марии (парадигма которой узнана в Библии), и путь ее народа (точнее, русских святых, Церкви), и, наконец, судьбу человечества, в которой ночь"распятия"Св. Духа должна быть рассеяна Светом Воскресения.

Состоящая из трех песен поэма матери Марии явилась своеобразным откликом на"Божественную Комедию"Данте с ее"Адом","Чистилищем"и"Раем", только"Духов День"матери Марии был не восхождением в рай, но пасхальной мистерией трех дней – Пятницы, Субботы и Воскресения.

***

Чтение стихов матери Марии в целом подтвердило выводы, сделанные при анализе ее духовной биографии и религиозно–философского наследия. Разбор стихов позволил многое уточнить в наших выводах, мы смогли в подробностях проследить, как происходил переход от трагического восприятия жизни к христианской мистерии в творчестве матери Марии 1928–1933 гг. Мы смогли более тщательно проанализировать, как в стихах раскрывается ее богословие труда и любви, как в сборнике 1937 г. тема"всеобъемлющего материнства"дополняется темой мужественного противостояния злу, как в духовной жизни матери Марии совершалась монашеское делание"подготовки к смерти". Наконец, анализируя поэму"Духов День"мы увидели поэтическое творчество матери Марии во всей его силе как мистическое прозрение в глубинные тайны человека и мира. Все это подтверждает наш тезис о прохождении в 1928–1942 гг. Е. Скобцовой (матерью Марией)"евангельского","новозаветного"и"апокалиптического"периодов в духовной биографии, впрочем, тесно связанных друг с другом.

Поэзия матери Марии – уникальное явление в русской культуре. Сегодня, когда писание религиозных стихов стало повальным увлечением, обращение к стихам матери Марии представляется нам особенно уместно. Они помогают понять, чем настоящая христианская поэзия отличается от стихов на"религиозные темы"или исполненных"религиозными чувствами". О христианской поэзии можно сказать то же, что говорится о всякой подлинной поэзии – слово в ней не"выражает"ни мысли (идеи), ни"чувства"(какими бы"правильными"или"возвышенными"они не были), а рождается в самом акте творчества, это рождение является самым главным в поэзии, и если его не происходит, поэзии – нет. Отличие христианской поэзии, как мы убедились на примере лучших стихов матери Марии, заключается в том, что в ней рождение"новой жизни"не только происходит в акте творчества (в слове), но и является"темой"стихов, свидетельствующих о христианской мистерии спасения.