Сэр Кэрол Рид: как кино превращает в рыцаря

Выиграть турнир, которого никто не объявлял, — вот что такое рыцарство в негероическое время. Сэр Кэрол Рид не носил доспехов, но его камера всегда знала, где в мире сдвинулась ось добра. В его фильмах нет героев — есть люди, которые в решающий момент забывают, как удобно быть трусом. Разбираемся, почему британская корона ошиблась меньше, чем кажется.

Душа идет по небу вброд / И опускаясь в то же время, / Как рыцарь, покаянья бремя / Избыть решив, — в подводный грот. / На нем скафандр белый-белый / Копья обломок ледяной.
Елена Шварц

Эпоха без лат

Титул рыцаря в XX веке звучит как изящная анахрония, нечто между музейным экспонатом и вежливым комплиментом от государства. Он не требует ни лат, ни коня, ни умения держать копье под углом тридцать градусов. Вам нужны лишь смокинг и знание, когда именно нужно слегка наклонить голову во время церемонии посвящения.

Но сама идея рыцарства — служения, внутренней дисциплины, верности некоторому кодексу, который не всегда можно внятно сформулировать, — никуда не исчезает. В случае сэра Кэрола Рида этой формой становится кино, причем кино довольно коварное: оно не объявляет себя школой добродетели, но в итоге делает нас немного более приятными людьми, чем раньше.

Мир, в котором сломаны оси

Фильмы Рида не производят впечатления героических в привычном смысле: там нет той утешительной конструкции, в которой добро, пусть и с трудом, но все же побеждает зло, желательно в финале и желательно под музыку. Напротив, его мир устроен так, будто кто-то слегка сдвинул координатную сетку реальности: линии больше не сходятся, тени ведут себя подозрительно, а моральные ориентиры, если и присутствуют, то явно переживают не лучшие времена.

Вспомнить хотя бы «Третьего человека», где послевоенная Вена выглядит так, словно ее не только бомбили, но и экзистенциально подорвали изнутри. И тем не менее именно в этом пространстве — неустойчивом, тревожном и местами откровенно сомнительном — вдруг возникает возможность нового рыцарства.

Герой без короля и дамы

Рыцарь классической традиции, как известно, более или менее понимает, кому и чему он служит. У него есть король, дама сердца, Бог. У Рида герой чаще всего не таков. Это автор бульварных детективов (в случае «Третьего человека»), бандит («Выбывший из игры»), сирота («Оливер!»). Он оказывается в мире, где доверие подорвано, авторитеты распались, а истина, если и существует, то ведет себя крайне уклончиво. Это мир после катастрофы (война, нищета, эксплуатация детей и вовлечение их в мелкую преступную деятельность), где прежние правила не отменены официально, но фактически уже не работают.

И все же человек продолжает действовать, потому что в какой-то момент становится невозможно не сделать выбор. Именно здесь и возникает новая версия рыцарства: странная, почти упрямая верность тому, что еще не до конца ясно.

Камера как этическое устройство

Кино Рида устроено таким образом, что зритель не может отсидеться в стороне, как на безопасной трибуне. Камера методично лишает нас привилегии всезнания. Мы видим лишь фрагменты, слышим обрывки разговоров, догадываемся, ошибаемся, снова догадываемся и снова ошибаемся, что, в общем, довольно точно воспроизводит человеческий опыт, если убрать из него иллюзию, что кто-то где-то уже знает правильный ответ. Каждая ситуация одновременно кажется и понятной, и тревожно неразрешимой.

А если попробовать посмотреть на мир Рида глазами ребенка (как в «Поверженном идоле»), станет ясно, что взрослые здесь не столько управляют ситуацией, сколько сами в ней слегка потерялись, просто делают более уверенный вид.

Этот прием — ограниченная точка зрения — работает у Рида как этическое устройство. Зритель оказывается в положении, где необходимо судить (кто виноват? кто злодей? кто украл? кто предал?), не имея ни достаточных оснований, ни полной информации. Это довольно неприятно, если подумать: обычно мы предпочитаем либо ясность, либо, на худой конец, ее иллюзию. Рид же предлагает третью опцию: жить в неопределенности и все равно принимать решения. И если зритель в итоге выбирает, на чьей он стороне, или, что еще сложнее, признает, что стороны не так уж легко различимы, — он уже вовлечен в ту самую внутреннюю работу, которая и делает из него, пусть на время, современного рыцаря.

Форма, которая держит мир

При этом Рид вообще не склонен к нравоучениям, он не поднимает указательный палец и не предлагает срочно стать лучше к следующему киносеансу. Его метод куда тоньше и поэтому эффективнее. Рид выстраивает кадр с почти математической точностью, распределяет свет и тень так, будто это не просто визуальные эффекты, а аргументы, и заставляет музыку работать как смысловой слой. Знаменитая цитра в «Третьем человеке» звучит так, словно кто-то решил сопровождать моральную катастрофу легким, почти насмешливым аккомпанементом — и от этого становится только тревожнее. Возникает ощущение, что форма здесь держится строже, чем сами герои, и именно она не дает миру окончательно распасться.

В этом есть нечто глубоко рыцарское. Рыцарь — это не тот, кто живет в идеальном мире, а тот, кто удерживает форму (пусть и не всегда явленную в форме доспехов), когда мир далек от идеала. Кино Рида делает ровно это. Оно удерживает ясность взгляда там, где проще было бы закрыть глаза или, по крайней мере, слегка прищуриться. И приглашает зрителя к участию, которое нельзя полностью делегировать экрану.

Посвящение без меча

Титул «сэр» в случае Кэрола Рида, конечно, можно воспринимать буквально, как знак признания его художественных заслуг перед британской короной. Но есть искушение прочитать его и иначе, как своего рода метафору, которая неожиданно оказывается довольно точной. Потому что его кино действительно возвращает понятию рыцарства современный смысл — не как внешней привилегии, а как внутреннего усилия и способности действовать в ситуации, где ясность не гарантирована, а ответственность, напротив, никуда не девается.

И если после его фильмов зритель выходит не столько с чувством завершенности, сколько с легким внутренним беспокойством и желанием разобраться, где он сам стоит во всей этой не слишком удобной моральной географии, — можно считать, что посвящение состоялось. Без коня, без доспехов, но с довольно ощутимым эффектом.