Православная критика фрейдизма: три стратегии

Не так уж много текстов современных духовных авторитетов, которые бы более или менее основательно критиковали одну из самых влиятельных и спорных научно-философских систем XX века. И правда, чтобы критиковать, нужно вдумчиво прочитать — это отдельное послушание, которое не каждый возьмет на себя (зачем?). А если не прочитал — какая в критике ценность? И все же мы отобрали три православных текста, которые не просто критикуют психоанализ Зигмунда Фрейда, а сообщают при этом нечто целительное для души.

Стратегия первая: психоанализ — симптом духовного кризиса

Можно ли не быть знакомым с сочинениями Фрейда или, допустим, Маркса и при этом высказываться о конкретном научно-философском направлении вполне точно? Да, если речь идет не о содержании учения, его теоретической «материи», в которую никто не погружается без специального научного скафандра и инструментария. А об общем духовном векторе — направлении, которое человек, обладающий богословским тактом, интуицией, а самое главное — опытом, может увидеть.

Например, прп. Паисий Святогорец не был знаком с какими-нибудь «Очерками по теории сексуальности», зато был знаком со множеством людей, которые испытали на себе достоинства и недостатки терапевтического метода, на этих очерках основанного. Поэтому имел право сказать:

К сожалению, внешнее (мирское) образование постоянно обезображивает как людей, так и прекрасный мир Божий. Оно делает жизнь людей неестественной из-за душевного беспокойства и направляет сотни людей (даже неспокойных младенцев) к психоанализу и психиатрам, а также постоянно строит психиатрические больницы и повышает квалификацию психиатров, тогда как большинство психиатров ни в Бога не верит, ни душу не признает. Как же могут эти люди помогать душам других, когда сами исполнены душевным беспокойством? Как может человек получить истинное утешение, если он не верит в Бога и истинную вечную жизнь после смерти? Но когда человек постигает глубочайший смысл истинной жизни, тогда душевное беспокойство исчезает, приходит божественное утешение и человек исцеляется.

Письмо сестрам исихастирия Евангелиста Иоанна Богослова. Апрель 1974 года

У преподобного Паисия человеческая душа по природе, если не христианка, то изначально чиста в той степени, в какой чист ее носитель — маленький человек, ребенок. Этот ребенок трансформируется миром. Сначала с помощью образования, которое прививает ему несвойственную изначально невротичность, а затем с помощью того, что, как считается, эту невротичность должно вылечить.

Но и та, и другая трансформация действенны — внимательно читаем преподобного — потому что сам субъект преобразования не укоренен, не получил устойчивого, стабильного бытия в Боге. «Если бы их ум вращался вокруг Бога, то и науку они использовали бы для своего внутреннего совершенствования и во благо миру, потому что ум их тогда был бы освященным», — пишет преподобный в том же письме.

Если ум не закреплен Богом-Мастером, если он шатается, как громоздкая строительная конструкция на расхлябанных креплениях, то все, что на этой конструкции помещается — наука, образование, психология, медицина, — все не прочно, все не помогает, но внушает страх.

Всё это симптомы общей социальной болезни.

Дело, конечно, не в психоанализе и тем более не в конкретных его направлениях, а в том, что и врач, и пациент находятся в одной ситуации перманентной тревожной невесомости: что они могут предложить друг другу, кроме временного самоуспокоения? Именно так трактует психоанализ святой Паисий. Но возможны и другие трактовки.

Стратегия вторая: точная метафора, неправильное использование

Метафора грехопадения, метафора бунта против Бога — именно так митрополит Амфилохий (Радович) трактует учение Фрейда об эдиповом комплексе. В статье «Отцовство, отцеубийство и воспитание» этому учению отводится двойственная роль. Австрийский психоаналитик, полагает владыка, верно схватывает то, что человек в ситуации богооставленности или богоотвержения оказывается во власти идолов, ложных богов, образов, сформированных грехопадшим миром и греховным социумом. В этом смысле бунт его вполне закономерен, стремление человека к свободе от порабощения ложному, подменному «отцу» оправданно. Однако владыка Амфилохий не принимает сыновний бунт, который не разрешается в обретение истинного отцовства, в обнаружение Бога.

Собственно интерпретации христианства в категориях простейшей семейной иерархии посвящена статья. Но, постулируя христианский идеал, митрополит упрекает историческое христианство в том, что оно само плодило те ложные образы, против которых теперь выступает фрейдизм.

Нужно признать, что большая часть вины за этот безысходный кошмар современного мира падает на христиан. Нередко в христианской практике злоупотреблялась, уродовалась идея небесного отцовства. Много легче было использовать Бога как инструмент насилия над другими, превратить Его в земной авторитет, окутанный плащом устрашающей таинственности метафизических размеров, чем — а однажды это произошло в истории, — свидетельствовать о Нем мученичеством и жертвенной любовью, как Агнец Божий, закланый за спасение мира!

Только Агнец Божий, Богочеловек Христос, и освященные кровью Его — могут принести и приносят истинную свободу человеку и миру. Только одно насилие приносит свободу: насилие над своей ложной природой; и только одна жертва превращает человеческое общество в союз любви — приношение себя в жертву за других (другим). Эта жертва не самоуничтожение и не уничтожение других, но «обретение» себя и других, в святотайне вечно даруемого отцовства и сыновства, как тайне взаимного дара и вечного радостного единения, силой Духа Святого.

Если Бог христиан — это Бог насилия, Бог ничего не объясняющей «мистики» и надменной «метафизики», если Он не отличим от карикатурного злого Яхве гностических текстов, то что удивительного в появлении квазифилософской системы, которая постулирует уничтожение этого маньяка, тирана и насильника?

Конечно, с точки зрения владыки Амфилохия, такого идола заменяет другой идол — индивидуальное стремление к отсутствию боли и удовольствию (не только сексуальному). Но нам все же важнее обратить внимание на логический ход, что предшествует выбору: «только одно насилие приносит свободу: насилие над своей ложной природой».

Если то, что мы называем человеческой природой, соткано из лжи, оно должно быть разрушено.

Но дело не в разрушении и построении на обломках буквально неизвестно чего, какого-то неопределенного «счастья», сущность которого Фрейд формулирует с трудом. А в обретении подлинного отцовства — живого личного Отца, и в Нем — всей совокупности преображенных земных семейных связей «во сто крат и жизни вечной» (ср. Мф 19:29).

Стратегия третья: критика конкретного тезиса

Чем глубже критика, тем уважительнее и деликатнее исследователь относится к критикуемому объекту. Это случай протопресвитера Василия Зеньковского, который был превосходно знаком с сочинениями Фрейда и даже рекомендовал их читать своим ученикам.

Он указывал на то, что фрейдизм ввел в психологию проблематику пола, которая была почти в полном пренебрежении у прежних авторов, и вообще признавал научную ценность фрейдистской школы. Соответственно, и критика построений Зигмунда Фрейда касается — речь о монографии «Психология детства» — не столько религиозно-философских оснований этого учения, сколько его артикулированных положений. Из которых уже мы, читатели, можем сделать религиозно-философские выводы. Приведем пример.

Василий Зеньковский (на тот момент еще мирянин) критикует фрейдистскую концепцию вытеснения. Фрейд считает, что мы потому очень плохо помним события раннего детства, что эти события вплетены в неизбежные и сущностные, прежде всего сексуальные, конфликты, которые формируют травмирующий опыт, вытесняемый нами в глубины подсознания. Зеньковский с этим не согласен. По его мнению, мы не помним свое детство, потому что в определенный момент перестаем смотреть на то, что нас в детстве привлекало. У нас другие цели, другие интересы, другие объекты влечения. И поскольку именно при переходе от раннего детства ко «второму детству» (термин отца Василия), отрочеству совершается наиболее радикальная, хотя и не резкая, одномоментная смена жизненных приоритетов, детский опыт постепенно как бы отсекается, предается забвению.

После того, как дитя ознакомилось со всем окружающим миром, привыкло к нему, он перестает занимать его дальше, так как находится перед ним всегда, каждый день. То, к чему устремлялось раньше дитя, становится ныне серым, неинтересным, бесцветным, словно здесь повторяется тот закон «адаптации», который имеет место в нашем зрении <…> Так и весь мир, благодаря психической адаптации, становится бесцветным, сливается в однообразно-сером тоне; он уже не восхищает нас, не пробуждает былого интереса и не влечет к себе.

Образы раннего детства, когда все еще было так привлекательно и прекрасно, когда все цвело и влекло к себе, эти образы тускнеют для нас постепенно и отодвигаются в глубь души, ненужные, бессильные, бесцветные. Мы уже перестаем «играть» по-прежнему, все больше привыкаем к серьезной и деловой установке, во всяком случае, стремимся приспособляться к внешнему миру, особенно к социальной обстановке. Так психически завершается раннее детство, вырастает сначала незаметная, а затем все более отчетливая грань между ранним детством и следующим периодом жизни, и эта грань как бы психически закрывает от нас, глядящих уже в другую сторону, живущих уже другими интересами, первоначальные наши впечатления. Но когда вновь придет пора понижения интереса к внешнему миру, когда придет старость с ее ослабленным вниманием к «злобе дня», тогда мы «впадаем в детство», т. е. в нас оживают надолго затихшие образы детства.

Детская литература XX века на стороне Василия Зеньковского: асексуальный и во взрослом смысле бесконфликтный (словно бы эти детские книжки создавались в пику фрейдизму) мир Винни Пуха, Мэри Поппинс и Питера Пэна противопоставлен миру мам и пап. Эти мамы и папы забыли, что были детьми, но вполне могут вспомнить, если естественным образом — во сне, или в спокойной старости, или волевым усилием — при помощи психоаналитика или самостоятельно, «притормозят» на житейской автостраде, выйдут подышать и полюбоваться живописным пейзажем или 33 коровами на деревенском лугу.

Если исключить из нашего набора желаний, влечений, интересов то, что связано с деньгами, сексом, властью, скорее всего останется нечто, что нас восхищало и бескорыстно влекло в этом самом полузабытом детстве.

Русский священник, впрочем, куда оптимистичнее Алана Милна, который не очень верит, что Кристофер Робин вспомнит о Винни Пухе. И уж куда менее трагичен, чем Джеймс М. Барри, что «хоронит» девочку Венди в теле взрослой женщины, не дающий ей ни малейшей надежды. И чем Памела Л. Трэверс, полагающая, что детство — это неприступная святыня, возвращение куда возможно только в каком-то почти (или не почти) магическом ритуале. Отец Василий, впрочем, как и Фрейд (ведь именно в припоминании травмирующего детского опыта суть психоанализа), не только вполне допускает возвращение в детство (разумеется, речь не только о старческой деменции), обновление воспоминаний, но и как христианин знает, что наше детство вовсе не исчезло. А пребывает там, где и все хорошее, что было в нашей жизни — в Боге.

***

Можно не читать Фрейда и при этом осуждать духовную неукорененность современной науки. Можно взять у него одну, зато сильную метафору отцеубийства и, отталкиваясь от нее, изложить православное учение об отцовстве. Можно погрузиться в детальный анализ Фрейдовой психологии детства, чтобы предложить противоположное — более человечное, сообразное христианству представление о ребенке.

Все три стратегии хороши — выбирай на свой духовный вкус, сообразуясь с конкретной интеллектуальной потребностью.