Гертруд фон Лефорт: ренессансные ангелы для русского читателя

Баронесса, ученица теолога, собеседница интеллектуалов Европы, автор, которого выдвигали на Нобелевскую премию, — все это Гертруд фон Лефорт, чья жизнь вместила две мировые войны, Веймарскую республику, нацизм и разделенную Германию. К 150-летию со дня рождения писательницы — о том, как читать ее сегодня и почему ренессансные ангелы на страницах ее романов все еще говорят с русским читателем.

Открывая «Плат святой Вероники», можно почувствовать некоторый классовый ресентимент. Примерно четверть книги отведена описанию интерьеров дома, где растет главная героиня. Здесь есть венецианские люстры, «музицирующие ангелы Мелоццо да Форли в превосходных копиях, изготовленных специально для бабушки» и «маленькая неутомимая пчела из герба могущественных Барберини».

«Прикольно, — подумала я. — У меня есть съемная однушка и батин эспандер из восьмидесятых». Но что будет, если отойти от насущных проблем и попытаться проникнуть в изящный мир фон Лефорт, словно машущий кружевным платком из ушедшего столетия?

Баронесса, гугенотка, ученица Трёльча

Сама Гертруд фон Лефорт была баронессой, и это многое объясняет в ее отношениях с прошлым. Она родилась в 1876 году в семье прусского офицера, происходившей из гугенотского дворянства. Домашнее образование, родовая история, книги, поездки по Европе: примерно тот набор, при упоминании которого хочется уточнить, нельзя ли получить такое детство задним числом. При этом ее родители придерживались сдержанного, экономного образа жизни, соответствовавшего их протестантским убеждениям. Сословная принадлежность давала Лефорт прежде всего длинный шлейф мировой истории: прошлое присутствовало в жизни через семейные рассказы, документы и привычки.

Историей Лефорт увлеклась благодаря отцу. В четырнадцать лет она уже читала Леопольда фон Ранке, одного из основателей современной исторической науки. Потом были университеты Гейдельберга, Марбурга и Берлина, занятия философией, теологией, историей искусства. Главным ее учителем стал Эрнст Трёльч, протестантский теолог и философ религии. После его смерти Лефорт подготовила к изданию его «Учение о вере», используя собственные конспекты лекций. Она знала, как историческое исследование меняет представления о религии, и сама принадлежала к среде, в которой эти вопросы обсуждали профессионально.

Круг католических интеллектуалов и толстый кот

С годами вокруг нее сложился круг католических интеллектуалов: писатель и переводчик Теодор Хеккер, философ и иезуит Эрих Пшивара, будущая святая Эдит Штайн. Ее связывала близость с писателем Рейнгольдом Шнейдером, а Герман Гессе высоко ценил ее прозу и даже выдвигал ее на Нобелевскую премию. Лефорт была активной участницей европейской интеллектуальной жизни, хотя по ее книгам легко вообразить, что она проводила свои дни в прохладной комнате под присмотром мраморного бюста.

Впрочем, живой человек выглядывает и из более домашних подробностей. Сибил Армитстед, сопровождавшая пожилую Лефорт, вспоминала комнату с золотистой березовой мебелью, цветы и толстого кота с янтарными глазами, которого хозяйка любила и баловала. Уже легче! С человеком, у которого есть толстый избалованный кот (жаль, что история не сохранила его имени), явно можно договориться. Армитстед отмечала ее суховатый юмор: как-то раз восьмидесятилетняя Лефорт бодро забралась в поезд, возмутилась высотой ступенек и поинтересовалась, как с ними справляются старые и немощные. Собственную принадлежность к этой категории она, видимо, не считала доказанной.

Рим, литургия и «казалось, все уста сомкнулись»

Рим был очень важен для фон Лефорт, впервые она надолго приехала туда в 1907 году. Ее привлекала возможность видеть рядом разные эпохи — Античность, раннее христианство, Возрождение, современный город. И, конечно, ее поразила литургия:

«В этом безутешном крушении всех прежних опор католическое богослужение давало неописуемое чувство подъема и утешение».

В 1926 году она приняла католичество. Позднее Лефорт подчеркивала, что ее укоренение в Церкви связано с единством света и звука в богослужении и переживании вечности в этой возвышенной красоте. «Казалось, все уста сомкнулись, потому что запела сама душа». Для понимания ее прозы это существенно: чувственное восприятие у нее обладает собственной познавательной силой.

1876–1971: хронология, которую полезно держать в уме

А теперь стоит посмотреть на даты жизни Гертруд фон Лефорт: 1876–1971. За это время она застала Германскую империю, Первую мировую войну, Веймарскую республику, нацизм, Вторую мировую и разделенную Германию. В 1914 году Лефорт помогала Красному Кресту на санитарных поездах. В 1943-м при бомбардировке Лейпцига сгорел первый тираж ее новеллы «Суд моря». В старости ее мучили мысли об атомных испытаниях и их последствиях для природы и людей.

Когда читаешь Лефорт, эту хронологию полезно держать в уме. Изысканность ее письма легко принять за уверенность в сохранности прекрасного мира. Но человек ее поколения уже видел, как быстро образованная, технически развитая Европа способна разрушить собственную жизнь (нечто похожее испытал Уильям Голдинг, о котором я писала в своей прошлой статье. Любовь к культурному наследию приобретала при таком опыте некоторую неоднозначность. Что именно сохраняется, если исчезают привычные общественные формы? На что может опереться человек, когда его воспитание и знания больше не гарантируют понятного будущего?

«Плат святой Вероники»: роман воспитания на пороге катастрофы

«Плат святой Вероники» вышел в 1928 году, между двумя войнами, а действие происходит в Риме перед Первой мировой. Уже эта дистанция сообщает книге особую интонацию. Главная героиня вспоминает свою юность, читатель же знает, что мир ее воспоминаний находится на пороге катастрофы. При этом роман сосредоточен на внутреннем становлении: юная Вероника живет среди людей, чьи представления о красоте, вере и человеческом достоинстве расходятся. Ее бабушка, та самая хранительница копий Мелоццо да Форли, шутливо называет себя язычницей, чем временами ранит преданную католичеству тетушку Эдель. Вероника воспринимает эти различия через привязанности, впечатления, смутные догадки. Вопрос о том, как устроен мир, возникает внутри вопроса о том, как понимать тех, кого любишь — а Вероника чуть ли не фанатично обожает бабушку и то хочет сближения с тетей Эдель, то отдаляется от нее.

Рим здесь позволяет придать этому поиску осязаемую форму. Пантеон, христианские церкви, произведения искусства принадлежат одной городской жизни, хотя за ними стоят разные представления о человеке и вечности. Их соседство создает пространство романа — культурная память постоянно вмешивается в настоящее через вещи, здания, образы, знакомые с детства. Поэтому длинные описания интерьеров и венчающих их люстр имеют свою логику: Лефорт показывает, из чего складывается восприятие Вероники. Ангелы на стене входят в ее внутреннюю жизнь раньше, чем она успевает сформулировать свое отношение к ним.

Как переживание становится знанием

По устройству это классический роман воспитания с сильным лирическим началом. Лефорт интересуется тем, как переживание постепенно становится знанием. Пятнадцатилетняя Вероника чувствует больше, чем пока способна объяснить; позднейшее понимание освещает прежние впечатления. Отсюда ее внимание к интонациям близких, их молчанию, выражениям лиц. Важное может произойти во время разговора, прогулки или богослужения, причем внешне почти ничего не случится. Читателю приходится следить за небольшими сдвигами восприятия девушки, которым автор (вполне обоснованно) придает огромный вес.

С этим связана и некоторая непривычность прозы Лефорт. Ее герои несут в себе архетипические мировоззрения, а их разговоры порой обладают торжественностью, которую трудно представить за обычным обеденным столом. Получается нечто в духе «передайте соль, пожалуйста, кстати, что вы думаете о сумерках богов», только даже без «передайте соль».

Достоевский, Ренессанс и обещание спасения

Русскому читателю сама серьезность такого внутреннего поиска, конечно, знакома. После Достоевского трудно удивить нас тем, что отношения человека с Богом могут составить содержание романа. У Лефорт интересен конкретный путь к этой теме: через европейскую образованность, итальянское искусство и чувственную красоту католической литургии. Она исследует момент, когда усвоенное культурное наследие становится личным вопросом. Можно знать происхождение изображения, узнавать его стиль, любить его — и все же только однажды впервые задуматься о том, что оно обещает.

В христианском образе красота несет обещание спасения: жизнь может быть восстановлена во всей своей полноте, вместе с тем, что мы любим и так плохо умеем уберечь.

Ренессансный ангел музицирует в мире, где эта полнота уже существует. Его безмятежность особенно притягательна для человека, который знает, как легко все прекрасное повреждается и исчезает на фоне зверств ХХ и не только века.

«Подскажите, товарищи ангелы»

Я думаю, что ангелам при желании можно задавать и вполне приземленные вопросы — нигде не написано, что им нельзя жаловаться. Подскажите, товарищи ангелы, как сохранить способность радоваться, если значительная часть сил уходит на то, чтобы оплатить место, в котором ты спишь? Что делать с красотой, когда к вечеру хватает внимания только на телефон? На фоне нынешнего кризиса недвижимости, социальных и политических передряг описанный Лефорт дом вызывает особенное чувство: у Вероники есть где переживать свое духовное становление. Что ж, это здорово.

Высокий разговор требует сил, и я вполне понимаю человека, который хотел бы сначала спокойно поесть и полежать. Однако у Лефорт меня занимает как раз возможность подступиться к большим вопросам через простое впечатление, а не только изящество старомодной лексики, к которому нужно привыкнуть. Услышать пение, задержать взгляд на изображении, почувствовать тоску по чему-то прекрасному. Для этого не обязательно заранее готовить убедительное рассуждение о Боге. Лучше некоторое время вообще помолчать.

«Ты была тончайшим инструментом из всех, когда-либо виданных мной, другого такого мне уже не найти! Ибо ты знала не так, как знают другие, которым нужно все называть и объяснять, ты знала так, как знают свой путь птицы и облака, ты знала, потому что ты вообще — знала!» — пишет Лефорт.

«Да. Порой бывает и так. Спасибо», — коротко и благодарно пишу я.