Любовь и педагогика

Роман окончен в начале 1902 г. Обстоятельства опубликования романа изложены самим автором в эпилоге. В 1932 г., для второго издания, Унамуно написал пролог. Замысел романа сложился к 1900 г., о чем свидетельствует письмо Унамуно к другу юности Хименесу Илундайну: «У меня пять детей, и я жду шестого. Им я обязан, кроме многого другого, еще и тем, что они заставляют меня отложить заботы трансцендентного порядка ради жизненной прозы. Необходимость окунуться в эту прозу навела на мысль перевести трансцендентные проблемы в гротеск, спустив их в повседневную жизнь… Хочу попробовать юмористический жанр. Это будет роман между трагическим и гротескным, все персонажи будут карикатурными». Определенную роль в складывании замысла книги сыграли впечатления от романов Эмиля Золя и других французских натуралистов. В статье «Современный роман и социальное движение» (1903) Унамуно писал: «Ошибка так называемого натурализма состоит не в том, что он опирается на науку, а в том, что он постоянно опирается на плохо понятую, отрывочно усвоенную, расхожую науку… и становится добычей отвратительного сциентизма, псевдонаучного педантизма…» Сциентизм — слепая вера во всемогущество и самодостаточность науки — многие годы оставался мишенью атак Унамуно. В статье «Сциентизм» (1907) говорится: «Это болезнь, от которой не свободны даже люди подлинной науки, но которой особенно подвластны средние классы культуры, интеллектуальная буржуазия». И, в частности, Уиамуно указывает, что спутником сциентизма является непонимание и отрицание искусства и поэзии: «В гений Леопарди они не верят, но верят в гений Эдисона, идола этих забавнейших субъектов». Именно таков дон Авито Карраскаль. Отчасти он напоминает заглавных героев романа Флобера «Бювар и Пекюше». Унамуно любил эту книгу и часто ссылался на нее в эссе и письмах.

Вместе с тем в романе, безусловно, отразился переход Унамуно от просветительского рационализма, характерного для первого этапа его творчества, к поискам иного, до конца ему еще не ясного наполнения человеческой духовности. «Есть люди, которые мыслят только мозгом, в то время как другие мыслят всем телом и всей душой… но философия, как и поэзия, либо создается целостным единством всех человеческих сил, либо превращается в псевдофилософскую эрудицию», — писал он несколько позже, в эссе «О трагическом чувстве жизни» (1912). Критика самоупоенного интеллектуализма всегда оборачивалась для Унамуно самокритикой. В одном из писем 1900 г. он говорит о себе в третьем лице: «Интеллектуал, интеллектуал прежде всего и более всего… бросается в кампании против интеллектуализма, а даже его антиинтеллектуализм на поверку оказывается в высшей степени интеллектуальным».

Уже в замысле романа Унамуно отводил центральное место «гротескному философу, который на каждом шагу отпускает абсурдные афоризмы… Это будет персонаж вроде Петрония у Сенкевича (имеется в виду роман Г. Сенкевича «Камо грядеши?»). Я довожу его доктрины до парадоксов и часто смешных парадоксов…» (цитированное письмо к Хименесу Илундайну). Многие из парадоксальных афоризмов дона Фульхенсио предвосхищает лейтмотивные темы творчества Унамуно. Даже для характеристики внешней эксцентричности дона Фульхенсио Унамуно использовал образ, который позже повторил в статье «Насчет пузырей на коленях», высмеивающей поборников литературной моды: «Каждый вытягивает пузыри на коленях по-своему, у костюма не может быть никакой индивидуальной выразительности, пока ее не передаст ему тот, кто этот костюм носит». В целом проблематика бесед дона Фульхенсио с отцом и сыном Карраскалями развита в более систематической форме в эссе «О трагическом чувстве жизни». Таким образом, в монологах дона Фульхенсио содержится первый очерк складывающихся к началу века персоналистских и экзистенциалистских убеждений Унамуно. (Обращает на себя внимание параллелизм некоторых идей дона Фульхенсио: о моменте свободы, необходимом для «отсебятины», то есть самоосуществления человека — с тезисами других ранних экзистенциалистов.) Унамуно считал, что единственная проблема, которая глубоко, по-настоящему волнует каждого философа, — это проблема личной судьбы, проблема бессмертия сознания. «Каждый из нас — не наша жизнь, но наша душа — стоит всего Универсума». Личное бессмертие — тема последнего разговора Фульхенсио и Аполодоро. В эссе «О трагическом чувстве жизни» Унамуно дословно повторит рассуждения своего «абсурдного философа»: «Если со смертью тела мое сознание возвратится в абсолютную бессознательность, из которой оно когда-то выплыло, и если то же самое произойдет со всеми моими братьями по человечеству, то тогда весь наш род людской не что иное, как утомительная процессия призраков, шествующих из ничто в ничто…» — и уже от своего имени издаст тот же крик: «А я хочу жить вечно — я, я, а не какое-то всемирное или божественное сознание!» Однако в эссе «О трагическом чувстве жизни» Унамуно преодолевает беспросветно пессимистическое переживание человеческой судьбы: «Из бездны отчаяния может возникнуть надежда и стать источником действия, и человеческого труда, и солидарности, и даже прогресса». В монологе дона Фульхенсио лишь брезжит этот вывод, к которому впоследствии придет Унамуно.

[цит. из комментариев к: Унамуно Мигель де, Избранное в двух томах, 1981]