«Учение Белого Лотоса» — Идеология народного восстания 1796-1804 гг.

При описании истории «Байляньцзяо» точка отсчета обычно определяется в достаточной степени произвольно, в зависимости от позиции, занимаемой тем или иным автором, от характера и направления исследования. Почти во всех работах по общей истории Китая, а также в тех, которые специально посвящены восстанию 1796-1804 гг., «биография» секты начинается с XIV в. — с ее первого крупного политического выступления во время событий, приведших к падению династии Юань[9]. Ученые, исследующие происхождение и формирование вероучения секты, естественно, относят начало ее истории к значительно более раннему периоду — к первым столетиям нашей эры, когда в Китай впервые проникли идеи буддизма.

Учитывая особо важное место, которое занимал Майтрейя в вероучении «Байляньцзяо», следует, очевидно, именно на нем и на возникновении китаизированной интерпретации этого культа остановиться в первую очередь.

Происхождение культа Майтрейи, признававшегося в том или ином качестве всеми течениями буддизма, некоторые ученые связывают с влиянием персидских религиозных верований [321; 325; 397]. Он часто упоминается в поздней палийской литературе и во многих санскритских буддийских текстах, выступая то в качестве одного из многочисленных бодхисаттв, то в качестве одного из будд.

Культ Майтрейи как будды грядущего был впервые ритуализирован на китайский манер известным ученым-переводчиком, комментатором и интерпретатором буддизма в Китае Дао Анем [312-385), который в 365 г. создал в г. Сяньяне (пров. Хубэй) монастырь и храм с большими статуями Будды и Майтрейи [379, 316; 404, т. I, 189]. Перед их изображениями и была совершена первая ритуальная церемония поклонения Майтрейе как божеству, положившая начало широчайшему распространению его культа в Китае. О значении, которое придавалось этому акту всеми последующими почитателями Майтрейи, так же как и о силе местных традиций, говорит то, что позднее, с возникновением секты «Байляньцзяо», на протяжении ряда веков именно Сяньян оставался резиденцией ее патриархов, был очагом и центром восстаний, подымаемых членами различных родственных ей сект.

Уже в ранней буддийской литературе содержалось описание состояния нирваны при жизни как «страны блаженства», в которой нет места печали. Конечно, речь шла о «совершенном» блаженстве, блаженстве в высшем смысле. Но именно это описание явилось лазейкой, с помощью которой ряд течений Махаяны, по-своему трактуя характеристику блаженной страны, создал и, не отвергая идею нирваны, выдвинул на передний план представление о вечном рае, царстве бодхисаттв — сверхъестественных существ, сострадающих душам, попавшим в их царство, и помогающих им в достижении окончательного, полного спасения.

В процессе аккомодации буддизма на китайской почве такое представление о рае получило особое развитие в одной из наиболее популярных в Китае (на втором месте после «чань» — «цзэн-буддизма») школ — школе «Чистой Земли», по-китайски «Цзинту». По имени хозяина «Чистой Земли» (называемой также «Западным Раем») будды Амитабы[10]само течение известно также под именем амидизма.

Именно к школе «Цзинтуцзун» — «школа Чистой Земли» (другое ее название «Ляньцзун» — «школа Лотоса») восходит начало истории «Байляньцзяо».

В начале V в. н. э. было основано религиозное братство у подножия горы Лушань (пров. Цзянсу), члены которого исповедовали религиозные учения «Байляньцзун» или «Цзинтуцзун» [18, 27а-27б; 256, 342-343; 379, 304-305]. Братство было создано неким Хуй Юанем [334-416], получившим конфуцианское образование, затем ставшим ревностным даосом и, наконец, обратившимся к буддизму. Хуй Юань и его ученики развернули широкую пропаганду своего вероучения, которое вскоре стало чрезвычайно популярным: число посетителей храма, основанного у подножия горы, достигало нескольких тысяч. По большей части это были миряне-бедняки, хотя среди адептов встречались и ученые, и художники, и поэты [256, 346]. Основой вероучения был культ будды Амиды.

Именно в идее «Западного Рая» надо искать секрет того, что амидизм стал одним из самых распространенных в народе верований. По сравнению с чрезвычайно сложным первоначальным учением Будды о нирване, достижение которой было сопряжено с исполнением крайне трудных и подчас просто недоступных пониманию простых людей требований, вера в «Западный Рай» будды Амиды давала надежду на вечные радости в равной степени всем простым смертным.

Главную достопримечательность рая — «Чистой Земли» — составляет озеро с волшебными белыми лотосами, которые и являются местом нового, небесного рождения для всех истинно верующих (отсюда второе название учения: «Ляньцзун» — «школа Лотоса»).

«Чистая Земля» богата, изобильна и уютна, наполнена божествами и людьми и лишена при этом каких бы то ни было форм воплощения зла: «[«Чистая Земля»] украшена благоухающими деревьями, цветами и диковинными лотосами, [а также] самыми красивыми и редкими камнями и драгоценностями. Реки, наполненные благоухающей водой, производят приятное музыкальное журчание, а по обоим берегам их обрамляют [заросли] ароматных деревьев. Божественные существа, резвящиеся в воде, могут заставить ее быть то горячей, то холодной — как они пожелают. [Куда бы] они ни направлялись, они везде могут слушать дхарму Будды, учение о сострадании, радости, сочувствии, терпении, терпимости, невозмутимости... Нигде их слух или они сами не встречаются с чем-либо неприятным, вредным, скорбным или огорчительным. Вот почему земля [эта] называется «Сукхавати» — «Чистая и Счастливая Земля»» [393, т. 49, ч. 2, 99].

Хотя этот парадиз, эта «Земля» и отнесена на «Запад», — это отнюдь не географическое указание[11], — «Западный Рай» Амитабы помещается по ту сторону пространства и протяженности.

Успеху акклиматизации культа Амитабы во многом способствовала его созвучность чрезвычайно популярному в народе мифологическому сюжету о Сиванму — «Богине» или «Императрице Запада» и других обитавших на «Западе» богах и бессмертных [187; 201; 250]. Можно согласиться с В. Груббе, писавшим, что распространение амидизма в Китае было тем более успешным, что оно «соприкасалось с даоской верой в рай, находящийся на Западе, с той только разницей, что этот последний был отведен исключительно сяням и гениям, между тем как буддийский рай был доступен решительно для всех» [77; 194]. Некоторые элементы практики (мантики, магии) религиозного даосизма были внесены Хуй Юанем (вспомним его «даоское прошлое») в фундамент создаваемого им культа Амитабы.

В Китае, Японии и ряде других стран этот культ милосердного и беспредельного божества вытеснил все другие направления буддизма. В течение многих веков в Китае, например, в устах простых верующих людей имя будды Амиды, как и Гуань Ин (буддийская богиня милосердия, чрезвычайно популярная в Китае), звучали чаще, чем какие-либо другие религиозные имена [233; 234; 238; 256; 310; 321, 325; 397][12].

После смерти Хуй Юаня «Байляньцзун» ряд веков;существовало как собственно учение. Но и в этом качестве оно периодически подвергалось гонениям и нападкам. Его преследовали и «духовные» конкуренты: даосизм, конфуцианство, а позднее ортодоксальный буддизм (каждый из которых имел основания третировать «Байляньцзун» как ересь, «неправоверное» учение) и власти, что обычно проистекало из особой приверженности того или иного правителя к одной из вышеперечисленных религий. Однако учение продолжало существовать открыто, легально.

Следующий важный этап в истории развития учения относится к периоду династии Сун, когда буддийский монах по имени Мао Цзы-юань несколько изменил вероучение «Ляньцзун», внеся в него элементы буддистской школы «Тяньтайцзун», начертал картину-схему «Гармония всего сущего» и «объединил мужчин и женщин, провозгласив их товарищами» [244, 28]. Кроме того, Мао Цзы-юань, по-видимому, установил более четкие организационные формы для сторонников учения — сам ом назывался «байляньдаоши», т. е. «наставник» (или руководитель) «Белого Лотоса». По-новому стало называться само учение, а с ним и секта: «Байляньцзяо» («Учение Белого Лотоса»). Мао Цзы-юань, его ученики и последователя широко пропагандировали свою веру, призывая всех мужчин и женщин вне зависимости от занимаемого ими положения вести добродетельную жизнь, питаясь вегетарианской пищей (что было характерно еще для общины Хуй Юаня), «подавляя желания и стремясь улучшить свою карму[13]» [244, 28].

Согласно дошедшим до нас сведениям, вначале Мао Цзы-юань пользовался благосклонностью сунского императора Гао Цзуна (годы правления Шаосин — 1131-1162). Но в дальнейшем, когда популярность учения выросла, влияние его распространилось на всю территорию провинции Цзянсу и у Мао Цзы-юаня появилось множество сторонников и единомышленников, это вызвало недовольство императора, и Мао Цзы-юань был сослан в Цзянчжоу (пров. Гуаней). О причинах изгнания в источнике сказано только, что Мао Цзы-юань «собирал много народу и вел себя заносчиво и надменно», допускал свободное общение мужчин и женщин во время религиозных собраний. Он сам и его приверженцы «были связаны с демонами»; «жители деревень, занимающиеся землепашеством, с охотой воспринимали это бредовое учение» [214, 144; 244, 28-29; 379, 308]. Несмотря на гонения со стороны властей, последователи Мао Цзы-юаня продолжали пропаганду учения «Байляньцзяо».

Все эти сведения не дают почти никаких оснований для установления подлинных причин, вызвавших преследование секты. Возможно, что они были результатом борьбы ортодоксального буддизма с ересью. Но не исключено также, что действия правительства были своего рода «превентивной мерой» против настораживающего нарушения привычек и традиционных норм (вегетарианство; совместное присутствие мужчин и женщин на собраниях секты), потенциально опасного, как всякое отклонение от общепринятого. Распространение ереси, сектантства являлось в известной степени симптомом некоторого нарушения социальной «стабильности», и тем опаснее был стремительный рост популярности вероучения.

Так или иначе, но именно с упомянутых событий начинается существование «Байляньцзяо» в качестве тайного, нелегального религиозного учения. И хотя вплоть до XIV в. нам неизвестны случаи участия секты в политических акциях, уже сам по себе статус секретности представлял чрезвычайно удобную форму, готовую для возможного ее использования в целях распространения идей и настроений, имевших вполне определенную социально-политическую направленность.

Большинство западных синологов, занимавшихся изучением религий, и в частности буддизма, в Китае (П. Вьеже, С. Кулинг, П. Пеллио, Ч. Элиот и др.), также рассматривают секту Мао Цзы-юаня как некий рубеж в истории «Байляньцзяо». Они, однако, прежде всего подчеркивают разницу между учением, существовавшим до этого момента, и тем, которое формировалось в дальнейшем. По их мнению, до XII в. речь идет об особом (хотя и неортодоксальном) религиозном течении со своей историей и определенными принципами, представляющем интерес для научного исследования; позднее же «Байляньцзяо» становится обыкновенным «еретическим обществом» с культом демонов, вегетарианством и пристрастием к устройству бунтов. А потому его исследование не входит в обязанности чистой науки.

Для нас интересна как раз социальная, «бунтарская» функция «Байляньцзяо». И нам кажется более верным говорить в первую очередь об изменении общественной, политической роли секты. Что же касается связи ее вероучения со школой «Ляньцзун», то она не ограничивается сходством названия или преемственностью некоторых специфических традиций тайной религиозной секты. Такие черты, как особое пристрастие к благотворительности, вера в «Чистую Землю» — рай для простых людей, равноправное положение мужчин и женщин, сохранились в учении «Байляньцзяо» на всем протяжении его существования.

Скорее всего именно ростом политической активности «Байляньцзяо» следует объяснить появление в 1281 г. декрета юаньского правительства, запретившего ее деятельность, ибо учение секты является «еретическим», служащим «орудием возбуждения масс» [195, 324]. В 1308 г. запрет был возобновлен. В 1313 г., однако, императорский манифест объявил, что секта «Бяйляньцзяо» берется под высочайшее покровительство и ей разрешается открыто пропагандировать свое учение. Тем не менее в 1322 г. деятельность секты была вновь запрещена.

Правительственные указы свидетельствовали прежде всего о росте влияния «Байляньцзяо». Это обстоятельство заставляло завоевателей-монголов быть настороже, считаться с популярностью и авторитетом секты, прислушиваться к настроениям и симпатиям масс. Периодическая легализация деятельности «Байляньцзяо» может в этой связи рассматриваться как своего рода «заигрывание» с популярным вероучением, как попытка «приручить», обуздать и обезвредить его.

С другой стороны, резкие колебания отношения к секте правителей юаньской династии могли быть связаны с покровительством буддизму, широко практиковавшимся монголами. В 1221 г. в стране насчитывалось несколько сотен тысяч монахов и монахинь и свыше 40 тыс. буддийских храмов и монастырей; все они были освобождены от налогов и повинностей [310, 401]. Возможно, что, учитывая буддийское происхождение «Байляньцзяо», юаньское правительство решилось во изменение указа от 1308 г. признать это вероучение и объявить об охране храмового имущества и самих храмов секты, а также освободить их от налогового обложения [195, 322]. Однако усиление мятежнической активности секты и ее политической ориентации, особенно четко определившейся после слияния с «Минцзяо» и «Милэцзяо», привело к изданию в 1322 г. нового указа, строжайше запретившего деятельность «Байляньцзяо».

В последние годы существования юаньской династии произошло, вероятно, слияние «Байляньцзяо» с «Милэцзяо» («Учение Майтрейи») и «Минцзяо» — сектой манихейского толка. Первая секта происходит от той же китаизированной буддийской школы «Цзинту», что и «Байляньцзяо». Различались же они тем, что у «Милэцзяо» культ Майтрейи занимал более значительное место, чем культ Амитабы, впрочем также почитаемого этой сектой.

Роль Майтрейи обоснована буддистским космологическим учением, согласно которому вся людская жизнь на земле проходит через определенные циклы, причем во время одних она улучшается, совершенствуется, а во время других — вырождается, ухудшается. Средняя продолжительность жизни человека — это показатель «качества» того периода, в котором он живет. Во времена Шакьямуни в мире господствовала «Чистая дхарма»[14]и средняя продолжительность жизни человека равнялась ста годам. После него мир стал дурным, дхарма испортилась, исказилась, греховность и нищета приняли огромные размеры и жизнь людей стала короче. Когда несчастья и греховность мира достигнут своего крайнего предела, на землю спустится будда Майтрейя, дабы восстановить чистоту дхармы, спасти человечество от греховности и нищеты, установить мир и процветание на земле. Грядущее появление мессии — Майтрейи — якобы предсказано самим Гаутамой Буддой (Шакьямуни).

Счастливая будущая жизнь, в которую верили поклонники Майтрейи, сильно напоминает другие варианты миллениума — тысячелетнего «царства божия» на земле, а также «Западный Рай» будды Амиды: «...[в то время] Янфу[15]станет ровной и гладкой и такой же чистой и блестящей, как поверхность зеркала. В Янфу хлеба и корма будут расти обильно, всякого рода богатств будет в избытке. Деревни будут расположены так близко одна от другой, что крик петуха в одной будет слышен в следующей. Деревья бихуаго[16]засохнут, а низость и зло погибнут сами собой. Но все другие деревья, приносящие свежие и прекрасные плоды и обладающие нежным ароматом, будут разрастаться. В то время погода будет неизменно мягкой, и четыре сезона будут правильно следовать один за другим. Никто из людей не будет страдать от какого-либо из тысячи и восьми несчастии. Вожделение, гнев и слабоумие будут редки. Все люди будут чувствовать себя равными и будут одинаково умны, молча выражая удовольствие при встрече со своими собратьями целомудренными приветствиями... И в то время все люди Янфу будут равны во всех отношениях... земля будет сама по себе родить белый полированный рис без шелухи... и когда его будут есть, то не станет никаких недомоганий тела или души. А что касается золота и серебра, драгоценных камней, украшений из нефрита и сердолика, янтаря и жемчуга, то ими будет усыпана вся поверхность земли и никто не будет обращать на них внимания и подбирать их. Ибо в те дни, беря в руки эти драгоценные камни, люди будут говорить друг другу: «В старину люди обижали и убивали, запирали друг друга в тюрьму и терпели бесчисленные несчастья ради этих камней. А теперь они так же обычны, как кирпичи и камни, и никем не охраняемы»» [302, 212-213].

Это описание грядущего «земного рая», предвестием; наступления которого должно явиться возрождение Майтрейи в человеческом обличье, почти без изменений было воспринято сектой «Байляньцзяо», а весть о появлении Майтрейи, провозглашение кого-либо из сторонников секты «воплотившимся Майтрейей» служили сигналом к восстанию, долженствовавшему помочь посланцу Будды совершить его миссию.

Первым известным нам выступлением такого рода является восстание, поднятое в 613 г. Сун Цзы-сянем, объявившим себя переродившимся Майтрейей. Хотя правительство подавило восстание и расправилось с его зачинщиками, однако вплоть до 715 г. продолжались почти непрерывные беспорядки, организуемые преемниками Сун Цзысяня — членами «Милэцзяо» [302, 213]. При династии Северных Сун «Милэцзяо» поднимала ряд мятежей и восстаний, самым значительным из которых было восстание под руководством некоего Ван Цзэ, разразившееся в Хубэе и Шаньдуне в 1047 г. После его подавления секта «Милэцзяо» была запрещена как еретическая и стала существовать тайно [195, 322-323].

Учение «Милэцзяо», по мнению большинства исследователей, являлось одним из течений китайской разновидности манихейства (по-китайски «Моницзяо»), Манихейство. получившее название по имени основателя, перса Мани (III в. н. э.), представляло смесь элементов зороастризма, христианства и буддизма. Эта религия подверглась в Персии преследованиям. Самого Мани зверски казнили, но после его смерти манихейство чрезвычайно быстро распространилось в странах Средней Азии и Средиземноморского побережья. В Китай оно было принесено в годы правления танской императрицы У Хоу [684-705) и вскоре перешло к уйгурам, у которых приобрело широкую популярность (как при дворе, так и в народе) [197; 245; 282]. В середине IX в. «Милэцзяо» было запрещено (наравне с буддизмом) и с этого времени превратилось в «тайное учение». Поскольку по своему характеру учение «Милэцзяо» мало подходило ко всему комплексу религиозно-этических взглядов, традиций и привычек китайского народа, то для «акклиматизации» на китайской почве оно (в достаточной степени эклектическое уже с момента зарождения) должно было впитать еще изрядную дозу буддистских, даоских и народных верований. Этот процесс складывания нового, по существу, вероучения завершился примерно к периоду правления династии Сун.

Основное положение «Милэцзяо» таково: в мире действуют две противоположные силы, два начала — свет, «Гуанмин», и тьма, «Хэйань», находящиеся в постоянном единоборстве. Когда появляется «Гуанмин» (добро, порядок, справедливость), «Хэйань» (зло и порок) немедленно исчезает. Свет в конце концов обязательно победит тьму, и род людской достигнет «Светлого Мира Высшей Радости». Главное божество «Минцзяо» — это «Минши», Великий Мин-ван; ряд других божеств олицетворяли в основном силы природы [258, 19].

Характерной особенностью «Минцзяо» было потребление растительной, вегетарианской пищи. Запрещалось убивать животных, не разрешалось пить вино; проповедывались аскетизм и безбрачие. Сплоченность, взаимопомощь еще одна отличительная черта «Минцзяо» издавна были присущи и «Байляньцзяо» (благотворительность, свершение добрых дел характерны были ещё для общин Хуй Юаня и Мао Цзы-юаня). Однако к моменту слияния учений у «Минцзяо» этот принцип был более развит, что в дальнейшем, бесспорно, привело к развитию, усилению этой стороны и в учении «Байляньцзяо». Все члены «Минцзяо» вносили деньги, которые затем шли на помощь бедным собратьям или тем, с кем случалось какое-либо несчастье. Такая солидарность часто носила политический характер — это была коллективная защита членов общества от актов насилия и произвола помещиков, чиновников и пр. [245, 41; 258, 19].

Более четкая организационная структура, оптимистический характер убеждения в неизбежной победе светлого начала, придавший верующим отвагу, уверенность в своих силах, очевидно, и способствовали тому, что из трех названных сект революционная, бунтарская традиция была наиболее сильной у «Минцзяо». Начиная с, эпохи Пяти династий (936-976) секта возглавляла ряд выступлений и даже значительных восстаний, неуклонно расширялась и сфера ее влияния, охватывавшая к началу правления династии Сун огромную: территорию — обширный район к югу и северу от Янцзы.

Таким образом, происшедшее в XIV в. объединение усилий трех сект было тем более значительным, что, как мы видим, у «Минцзяо» и «Милэцзяо» была своя революционная традиция, еще более богатая политической деятельностью и открытыми выступлениями против властей, чем «Байляньцзяо». Накануне восстания, приведшего в конечном счете к падению юаньской династии, члены секты «Байляньцзяо» Хань Шань-тун, Лю Фу-тун и другие бросили клич: «Милэ появился, Мин-ван родился». Лю Фу-тун и его сторонники объявили Хань Шань-туна Мин-ваном, воплотившимся в человеческом образе, и утверждали, что он должен стать владыкой Китая, поскольку является в то же время и прямым потомком сунского императора Хуй Цзяна в восьмом поколении. Тогда же были организованы вооруженные силы восстания — «хунцзюнь» («красные войска»), или, иначе, «сянцзюнь» — «войска возжигателей благовоний», сыгравшие немаловажную роль в событиях конца правления юаньской династии [58; 59].

Во времена династии Мин, начиная с годов правления Чэнхуа (1465-1487), выступления приверженцев «Байляньцзяо» в ряде местностей практически следовали одно за другим. Как пишет Ли Ши-юй, эти восстания вспыхивали так же часто, как появляются «ростки бамбука после весенних дождей» [223, 69]. Правительство неоднократно издавало декреты, направленные против «Байляньцзяо», и сурово преследовало его членов. В дополнении к своду законов минской династии записано: «Объединения, которые присвоили себе дурацкие названия вроде «Милэфо», «Байлянь», «Минцзяо»... все они не что иное, как еретические общества, устраивающие беспорядки, сбивающие людей с пути истинного и подстрекающие их к бунту. Поэтому главарей этих обществ следует казнить, а остальных членов наказывать сотней ударов палками каждого и ссылать на расстояние в три тысячи ли» [282, 238]. Тем не менее деятельность сект группы «Байляньцзяо» не прекращалась вплоть до падения династии Мин.

Можно сказать, что правление династии Мин было периодом окончательного превращения учения о Майтрейе в идеологию крестьянского сопротивления. В 1420 г. в Шаньдуне вспыхнуло восстание сторонников «Байляньцзяо», возглавленное женщиной по имени Тан Сайэр, утверждавшей, что она — мать Майтрейи и обладает властью над демонами и духами. В 50-60-х годах XV в. произошло еще несколько восстаний в Шаньдуне и Хубэе. В 1500 г. в Шэньси член «Байляньцзяо» Ли Фу-да бросил клич о возрождении Майтрейи и поднял народ на восстание. Аналогичные события происходили на юго-западе страны, в Гуйчжоу и Юньнани. Здесь один из восставших вождей местных племен в 1475 г. принял имя Мин-вана, другой в 1515 г. провозгласил себя посланцем Майтрейи.

Особый рост популярности и влияния сект «Байляньцзяо» среди крестьянского населения отмечался во времена политических и экономических потрясений, в частности в конце XVI — начале XVII в., в годы правления Ваньли (1573-1620)[17]. Население страны в этот период страдало от растущей концентрации земель в руках крупных землевладельцев, от частых недородов, беспрестанных набегов пиратов и достигшей гигантских масштабов коррупции чиновничества. Объяснение взаимосвязанности этих двух групп явлений — усиления распространения идей «Байляньцзяо» и обострения социально-политических противоречий — надо искать в особенностях психологии средневековых крестьян. Преобладание в их умонастроениях религиозного чувства над рациональным элементом обусловливало перемещение социальных эмоций, возникавших под воздействием экономических или политических факторов, в сферу религии.

В тот же период Ваньли широчайшее хождение в народе получили «баоцзюани» — «драгоценные свитки», служившие основным средством распространения верований «Байляньцзяо» среди населения.

По мнению специалистов, «баоцзюани» представляют собой дальнейшую модификацию жанра «бяньвэнь», тесно связанного с буддийской проповедью [111, 275-277; 135, 11; 221, 165] и первоначально имевшего устный характер. Во время такой проповеди чтение буддийских сутр дополнялось пояснением непонятных слушателям терминов и сюжетов. Постепенно чтение самих сутр стало заменяться подробными сюжетными повествованиями на ту же тему, включающими стихотворения и пение. Несомненно, это придавало проповедям большую притягательность. Практика чтения и толкования религиозных текстов, вызвавшая к жизни жанр «бяньвэнь», по мнению академика Н. И. Конрада, близка по своему типу к принятому в средневековой Европе чтению вслух для монахов избранных мест из Писания и житий, послужившему основой для возникновения монастырских легенд [99, 32].

Уже само по себе происхождение «бяньвэнь» как упрощенного, понятного непосвященным слушателям варианта толкования буддийских сутр определило простонародный, «вульгарный» его характер. И, как отмечает Л. Н. Меньшиков, выражалось это в том, что «всей глубины и тонкости буддийской философии для бяньвэнь как бы не существует. Авторов бяньвэнь больше интересуют вопросы более житейские, например: какие рецепты существуют для скорейшего достижения наивысшей праведности, как должен буддист соблюдать заповеди сыновней почтительности, можно ли молитвами и заклинаниями спастись от бед и болезней и т. п.» [111, 279]. Иначе говоря, здесь наблюдалось характерное для процесса адаптации, китаизации буддизма смешение его с элементами конфуцианства, даосизма, а также с различными народными верованиями. Рассматриваемые в этом плане «баоцзюани» представляют собой следующую стадию эклектизации и вульгаризации религиозного учения, первоначально связанного с буддизмом.

Первые «баоцзюани» стали появляться еще в начале XVI в. Возникновение и широкое распространение этих изданий связано с именем и деятельностью одного из патриархов китаизированного буддизма, почитавшегося приверженцами «Байляньцзяо» как автор священного канона секты, — некоего Ло Цина, называемого обычно Ло-цзу (предок Ло). Как говорится в его автобиографии, приведенной в одном из «баоцзюаней» [10, 66], он происходил из местечка Чэньяншэ (пров. Шаньдун), из семьи военного. Сопоставив сведения из различных источников, Ли Ши-юй пришел в выводу, что Ло Цин родился в годы правления Чэнхуа [223, 69]. Согласно рукописи «Тунцао» («Общие наброски») священной книге тайного общества «Цинбан»[18], Ло Цин служил чиновником при ведомстве финансов, был оговорен одним из своих врагов и заточен в тюрьму. Позднее оклеветавшего его чиновника разоблачили, и император издал указ, восстанавливавший Ло Цина во всех правах и возвращавший его на прежнюю должность [223, 69]. Однако Ло Цин отказался вернуться на службу и просил императора принять в дар от него пять книг, написанных в заточении, когда узник «всей душой предавался постижению «дао»» [223, 69].

В той же автобиографии Ло Цина перечислены эти книги: «Кугун удао баоцзюань» («Баоцзюань о том, как в тяжких трудах познается дао»), «Тань ши увэй цзюань» («Цзюань раздумий о великом недеянии»), «Посе сянь чжэньяо на баоцзюань» («Баоцзюань о ключе к разгрому ереси и обнаружению истинного»), «Чжэн синь чуъи усю дэнцзы цзай баоцзюань» («Баоцзюань о том, как с помощью истинной веры изгнать сомнения, и достижении отрешения от мирской суеты») и «Вэйвэй будун тайшань шэньгэнь цзего баоцзюань» («Баоцзюань о высоком и неподвижном, как гора Тайшань, и глубоком конечном результате») [10, 246].

Надо сразу же отметить, что не все из этих названий совпадают с тем, что говорил о содержании своих книг императору сам Ло Цин. Согласно вышеупомянутому тексту священной рукописи «Цинбан», третья книга, например, посвящена даоской гимнастике как пути к достижению бессмертия, а четвертая и пятая — поэзии и музыке [223, 69]. Это заставляет предположить, что если подлинное «пятикнижие» Ло-цзу действительно существовало, то до нас его содержание дошло в том сильно измененном виде, какой ему придали многочисленные авторы и составители различных вариантов изданий «баоцзюаней». «Баоцзюани» — единственная сохранившаяся письменная форма выражения идей и верований тайных сект. Но все же «пятикнижие» Ло Цина — в виде ли позднейших его трансформаций или просто в виде некоего абстрактного символа — всегда выступало в качестве незыблемой опоры идеи традиционности вероучения и всегда имелось в виду, когда шла речь о священных книгах, о «канонических писаниях» «Байляньцзяо».

Усиление мятежной деятельности сект «Байляньцзяо»· в период правления династии Мин усилило преследования со стороны правительства, и секты в целях конспирации стали присваивать себе различные наименования не вызывавшие поначалу особой подозрительности властей. Так, современники Ло Цина именовали вероучение, проповедуемое в его сочинениях, «Лоцзуцзяо» («Учение Ло-цзу») или «Увэйцзяо» («Учение о недеянии»), поскольку ему было уделено особое место в сочинениях Ло Цина[19]. Сам Ло Цин называл себя «увэй цзюйши» — «отшельник недеяния». В конце правления династии Мин «пятикнижие» Ло Цина и его автор как предок-патриарх были инкорпорированы некоторыми сектами, ранее никак не связанными с учением Ло-цзу, например «Хуньянцзяо («Учение о красном солнце»). В канонической книге этой секты, называвшейся «Хуньюань хуньян линь фань пяогао цзин» («Книга Пяо Гао о приближении хаоса красного солнца»), Ло-цзу назван воплощением Будды, земная миссия которого состояла именно в создании пяти священных книг [215, 70]. В те же годы сочинения Ло-цзу были признаны в качестве канонических и сектами «Дачэньцзяо» («Учение Большой колесницы»), «Вэньсянцзяо» («Учение о возжигании благовоний»), общества «Лунхуахуй» («Общество цветов дракона»).

Принятие общего единого канона окончательно определило дальнейшее сходство, сродство этих сект. Начиная с этого времени, по словам Ли Ши-юя, «их различные наименования скрывали одинаковое происхождение, все они являлись отростками «Байляньцзяо». Истинная причина общей основы проповедуемых ими религиозных идей заключается в том, что они заимствовали друг у друга канонические книги. Иногда на обложках сочинений они помещали слова совсем различные по смыслу, но это не касалось содержания, и в действительности между ними не было никакого противоречия» [223, 70]. К аналогичному заключению, правда касающемуся несколько более позднего времени, пришел и А. Рудаков, писавший, что «подпольная деятельность продолжалась всегда, но либо под именем секты «Байляньцзяо»... либо прививая свои идеи к другим обществам, первоначально с политикой ничего общего не имеющими, сообразно с требованиями обстоятельств и духа времени» [142, 3-4]. Позднее, как уже было сказано, стали появляться «баоцзюани» все более «вольно» пересказывавшие содержание книг Ло Цина, развивавшие и дополнявшие его идеи. Кроме того, печаталось большое число «баоцзюаней», излагавших различные нравоучения, всевозможные популярные в народе истории и легенды.

Среди многих разновидностей произведений этого жанра для нас наибольший интерес представляют «баоцзюани», прямо рассказывающие о принципах вероучения тайных сект группы «Байляньцзяо», а также те, которые построены на каком-либо фольклорном или буддийском сюжете и снабжены соответствующими поясне ниями и толкованиями, имеющими вполне определенную, «просектантскую» окрашенность.

По построению и внешнему оформлению «баоцзюани» напоминают буддийские сутры-гимны: в них соблюдается чередование прозаического текста со стихотворным, со специфическим вступлением и концовкой. Внешне они представляют собой свиток, сложенный гармоникой, исписанный очень крупными иероглифами и, как правило, снабженный иллюстрациями. Вот как один цинский чиновник описал «баоцзюань», найденный в 1813 г. при аресте главы секты «Шоуюаньцзяо» («Учение о завершении жизненного пути»): «На последних страницах запись сделана следующим образом: шестнадцать строк, где каждая фраза составлена из шести иероглифов, двенадцать строк с фразами из четырех иероглифов и шесть строк с фразами из семи иероглифов. Стихи не стихи, поговорки не поговорки, но содержание большинства фраз — упрек высшим властям. Наверху расположено горизонтально 20 иероглифов, смысл [их] особенно возмутителен» [43, 16].

Очень многие тексты «баоцзюаней» малопонятны или непонятны вовсе. Часто две-три страницы подряд [21; 26; 42] заполнены многократно повторяющейся фразой, представляющей с виду набор никак не связанных между собой иероглифов. Возможно, что это записи, сделанные при помощи особого шифра, известного только членам секты. Но скорее всего это следует рассматривать как пример авторитета иноязычности, объясняемой божественной природой «священных слов», один из примеров магии абсурда, к которой тяготеет в конечном счете всякое религиозное восприятие.

Появление и развитие жанра «баоцзюаней» было значительным этапом в формировании основ вероучения «Байляньцзяо» и одновременно способствовало его распространению. Несомненно, что резко возросшая в конце XVI — начале XVII в. популярность «Байляньцзяо» и его политическая активность во многом были обусловлены широким распространением в этот период «баоцзюаней», пропагандировавших идеи секты.

В 1620 г. в ответ на очередное сообщение чиновников об активизации сект «Лайлянь», «Увэй» и других ответвлений «Байляньцзяо» минское правительство снова издало указ, строжайше запрещавший всякую деятельность тайных ассоциаций. И тем не менее в 1622 г. вспыхнуло восстание, поднятое «Байляньцзяо». В период подготовки этого выступления секту возглавлял некий Ван Сэнь, который называл себя «главой учения возжигателей благовоний» — «Вэньсянцзяо чжу». Секту в те годы иногда называли «Вэньсянцзяо» — «Учение возжигателей благовоний» (согласно легенде, лис-оборотень дал Ван Сэню палочки волшебного ладана, который с магическими целями сжигался перед статуей Майтрейи) [262, 3].

Секта распространила свое влияние на Чжили, Шаньдун, Шаньси, Хунань, Шэньси и Сычуань. Впоследствии Ван Сэнь был схвачен и умер в тюрьме в 1619 г. Его дело продолжали Ван Хао-сянь (сын), Сюй Хун-жу и др. Восставшие завладели несколькими уездами, Сюн Хун-жу провозгласил себя «императором возрождения и благоденствия» [263, 3]. Общее число сторонников восстания во всех шести провинциях, по словам Сюй Хун-жу, достигло 20 млн. Восстание было подавлено, а его руководитель казнен.

Естественно, что секта, в прошлом не один раз выступавшая против своих и чужеземных династий, не могла не усилить свою деятельность при маньчжурском владычестве. Цины, вполне обснованно боявшиеся тайных обществ и сект, уже в 1646 г. издали указ, направленный против «Байляньцзяо». Аналогичный указ последовал и в 1656 г. Однако «Байляньцзяо» не только продолжала существовать тайно, но уже в 1718 г. в Хунани член этой секты по имени Юань объявил себя потомком Минов, собрал много сторонников и поднял восстание против Цинов [195, 325]. Политическая активность секты особенно возросла в 50-х годах XVIII в. и уже не снижалась до начала открытого восстания в 1796 г.

Патриотическая направленность, становившаяся наиболее отчетливой в условиях завоевания страны чужеземцами, была важной особенностью идеологии «Байляньцзяо». Как во времена господства монгольской династии Юань, так и при маньчжурской династии Цин секты группы «Байляньцзяо» выступали за возвращение трона представителям исконно китайской династии.

После окончательного покорения страны маньчжурами (1683 г.), в условиях деспотического режима Цинов, на смену вооруженной борьбе китайцев с маньчжурскими завоевателями пришли новые формы сопротивления. Важнейшей из них стала деятельность тайных сект и обществ. В XVIII-XIX вв. непрерывно возникало множество новых объединений; их число было так велико как никогда раньше. Завоеватели-маньчжуры не могли не понимать, какую опасность представляли для них тайные секты.

Как известно, маньчжуры проявляли полное равнодушие к вопросам религии. Не преследуя буддизма и даосизма, они стремились использовать их для укрепления своей власти. Тревогу завоевателей вызывали не религиозные учения тайных сект сами по себе. Об этом прямо писал Н. Я. Бичурин: «Кроме религий, терпимых государственными законами, введение новых религий строжайше запрещено, потому что под названием новой какой-либо религии обыкновенно принимают начало тайные политические общества, скрытно действующие к ниспровержению династии, ныне царствующей в Китае» [55, 80].

Анализируя причины антицинского восстания мусульман (дунган) в середине XIX в., К. А. Скачков писал: «Полагаю, что дунгане восстали против маньчжуров не вследствие их религиозного фанатизма, а вследствие той же самой причины, по которой против маньчжурской власти восстают... китайцы во всех губерниях пространной их империи — всеобщего среди китайцев недовольства на привилегии маньчжуров и их корыстолюбие» [147, 29]. Ненависть к маньчжурам, неприятие их господства и установленных ими порядков были столь характерной чертой всех тайных объединений, что, по словам А. Рудакова, для их членов «первым и главным злом, нарушившим правильный ход исторической жизни Небесной империи, считалось водворение в 1644 году на «драконовом престоле Сына Неба» инородческой маньчжурской династии, несогласное с национальными традициями и гордостью китайского народа» [142, 3].

В уставе «Байляньцзяо», хранившемся в Государственном историческом музее Пекина[20], «изгнание чужеземных варваров» названо как одна из целей, достижению которых должен посвятить себя каждый вступающий в секту и принявший обет служения ее идеалам.

Согласно свидетельствам источников, лозунг «фаньцин, фумин» («свергнем Цин, восстановим Мин») был выдвинут еще в период, предшествовавший открытым выступлениям сторонников «Байляньцзяо», начавшимся в 70-х годах XVIII в. [7, цз. 119, 136; 12, цз. 16, 16а]. Именно тогда среди членов секты распространилась практика провозглашения кого-либо из своих собратьев (чаще всего родственников руководителей и ересиархов) «нюба» или «нюцзу». Первое название произошло от расчленения иероглифа «чжу», обозначающего род Чжу, к которому принадлежал первый император династии Мин — Чжу Юаньчжан, а второе — от сокращения слов «чжу цзу» («предок Чжу») [7, цз. 119, 136; 195, 326].

Сведений об антицинской пропаганде, проводившейся в это время деятелями «Байляньцзяо», немного, что отчасти можно объяснить намеренным замалчиванием. Однако при ознакомлении с достаточно широким кругом наличных материалов, освещающих воззрения секты «Байляньцзяо», а также пропагандистскую и организаторскую деятельность ее членов, складывается впечатление, что антицинская ее направленность в XVIII в. была выражена еще не очень отчетливо. Это особенно заметно при сравнении с событиями более поздними — с восстанием членов «Тяньлицзяо» в начале XIX в. или с периодом, последовавшим за «опиумными войнами», когда процесс формирования национального самосознания особенно ускорился.

Следует заметить, что привлечение дополнительных свидетельств путем сравнений, сопоставлений с более ранними или поздними периодами становится неизбежным при отсутствии соответствующих материалов. Нередко это единственный способ реконструировать отдельные звенья, стороны исследуемой проблемы. На знаменах, а также на белых флажках, которые должны были вывесить на своих домах приверженцы секты «Тяньлицзяо» во время восстания 1813 г., и среди записей, найденных при обысках, чаще всего повторялись слова: «По велению Неба следуем Дао» — девиз первого пмператора династии Мин [37, цз. 1, 8б, 14б, цз. 13, 12а, к др.].·Рядом с телом одного из вождей этого восстания, Лад Вэньчэна, погибшего вместе с несколькими соратниками, было обнаружено знамя с надписью: «Ли, истинный монарх периода Тяньшунь великой династии Мин» [37, цз. 22, 1а].

Еще. одним из таких косвенных подтверждений наличия антиманьчжурских идеи в проповедях «Байляньцзяо» может послужить описание упомянутых выше событий начала XIX в. в заметке, опубликованной журналом «Сын Отечества» в 1815 г. Автор ее, находившийся в то время в Пекине, приводит следующий диалог, будто бы имевший место между Линь Цином и допрашивавшим его императором: «Когда император спросил бунтовщика Линь Цина о причине его мятежа, он ответил: «Так угодно было Небу». — «Где твои сотоварищи?» — «Если бы я был счастлив, то не осталось бы в империи ни одного человека, который бы не был моим сотоварищем». — «Дерзкий! Неужели ты надеялся быть на престоле?» — «Не один я, и Ваше Величество смогли на нем утвердиться»» [117, 129]. Этот смелый ответ Линь Цина, содержащий намек на узурпацию маньчжурскими правителями китайского трона, особенно оскорбил императора. Можно сомневаться в полной достоверности этой беседы, но, вероятно, такого рода рассказы и слухи ходили по городу. Даже допустив элемент домысла или преувеличения в приведенном диалоге, следует все же признать, что сама его тональность достаточно красноречива.

Примерно в то же время (в начале XIX в.) глава секты «Шоуюаньцзяо» Фан Юншэн «распространял писания и книги секты, которые содержали много антидинастических высказываний» [43, 56]. Одна из прокламаций секты заканчивалась словами: «Защитим государство, утвердим династию Мин» [43, 36].

Нижеследующий документ, относящийся к еще более позднему периоду деятельности «Байляньцзяо», а именно к периоду восстания Сун Цзинши (1861 г.), также представляет интерес в плане раскрытия антиманьчжурской направленности секты. В одном из воззваний Сун Цзинши к народу говорится, в частности, следующее: «Ныне северные варвары (маньчжуры —Е. П.)прочно завладели Поднебесной и правят ею уже свыше двухсот лет. Тягчайшие результаты этого таковы... что простой народ переносит горькие лишения и все люди не имеют возможности заниматься своим делом. Повсюду маньчжуры занимают высшие должности, деньги они почитают самым основным в мире, они... искореняют наше учение («Байляньцзяо». —Е. П.),считают его ересью и тяжким преступлением» [22, 31].

Что же касается XVIII в., то, хотя среди лозунгов, под которыми секта «Байляньцзяо» поднимала народ на восстания, и фигурировал лозунг «фаньцин, фумин», он еще не имел достаточной самостоятельной силы и звучания. Почти всегда он действовал «в паре» с каким-либо вариантом лозунга о возрождении Майтрейи, очевидно более органичным и традиционным для идеологии «Байляньцзяо» и одновременно более созвучным складу мышления крестьянина, его способности верить в реальность фантастической аллегории.

А что мог дать уму и сердцу простолюдина лозунг «фаньцин, фумин»? Конечно, содержавшийся в его первой, негативной части призыв бороться с господством Цинов в какой то мере был понятен крестьянству и даже совпадает с его антифеодальными настроениями. Маньчжуры, представлявшие высшую феодальную аристократию, занимавшие основные руководящие должности в чиновничье-бюрократическом аппарате, вполне могли быть концентрированным объектом социальной, классовой ненависти народных масс.

Несомненно также, для какой-то части членов и сторонников «Байляньцзяо», хотя бы смутно осознавшей несправедливость и жестокость национальной дискриминации, имел значение и чисто национальный смысл этого призыва как идеи борьбы с властью иноплеменных завоевателей, чуждой китайцам-ханьцам по своему происхождению и силой навязавшей им своих правителей.

Однако в умах простонародья, крестьянства идея патриотизма к этому моменту еще не созрела настолько, чтобы сама по себе ненависть к чужеземной династии могла поднять их на открытую вооруженную борьбу.

Что же касается второй части лозунга, содержащей требование восстановить династию Мин, то она противоречива и, что совершенно очевидно, имеет два аспекта.

В прямом, буквальном смысле, как призыв к реставрации императорской династии Мин, против которой на протяжении двух с половиной веков выступали секты группы «Байляньцзяо», эта идея кажется малопонятной, Правда, династия Мин была последней «своей», китайской династией, и ее имя могло в этом смысле выполнять чисто символическую роль.

Скорее, однако, принятие и даже известная распространенность этого лозунга связана с сохранившимися в народе легендами о «крестьянском императоре» Чжу Юаньчжане, основателе династии Мин, который был по происхождению крестьянином и пришел к власти в результате широкого народного движения, свергшего господство монголов в Китае. Чжу Юаньчжан был вынужден пойти на некоторое облегчение положения крестьян, на основании чего не без его собственного вмешательства в официальной минской историографии стало распространяться представление о нем как о «народном», «крестьянском» императоре. Не исключено поэтому, что призыв восстановить династию Мин можно рассматривать как призыв посадить на престол нового Чжу Юаньчжана.

Таким образом, лозунг «восстановим Мин» можно рассматривать как некую абстракцию, в которую вкладывалось отчасти и определенное патриотическое содержание, но в первую очередь — наивно-утопическая вера в возможность достижения всеобщего равенства и благоденствия с помощью благословенного свыше воцарения на престоле «хорошего», «крестьянского» императора.

Как справедливо замечает Б. Μ. Новиков, по мере удаления событий от времени существования реальной минской династии «она все более превращалась в символ» [115, 83]. Приблизительно так же оценивает смысл этого призыва и китайский ученый Ян Куань: «Почему же, — пишет он, — целью «Байляньцзяо» при минской династии было свержение императора из рода Чжу, а при цинской династии «Байляньцзяо» снова требует восстановления власти Минского императора, т. е. того же рода Чжу? Да потому, что «восстановление Мин» было лишь декларацией и только «свержение Цин» было истинной целью» [288].

То, что мнимые потомки Мин, выдвигавшиеся сектой «Байляньцзяо» в качестве претендентов на престол, не имели никакого отношения к императорскому роду, было «секретом полишинеля» и данью приверженности феодально-монархическим традициям. Исторически обусловленная феодальная ограниченность идеологии крестьян не давала им увидеть иной возможности осуществления всех их основных, жизненно важных потребностей и чаяний, кроме как волей и руками «своего», «крестьянского» государя. И в этом смысле «потомок Мин» как персонифицированное воплощение такой надежды и как практический исполнитель и помощник Майтрейи в его миссии, несомненно, мог служить символом борьбы восставших крестьян.

Независимо от названий или индивидуальной окраски сект группы «Байляньцзяо» (преобладающего влияния какой-либо определенной религии — буддизма, даосизма, народных верований, китайской интерпретации· манихейства и др.) происхождение всего сущего и возникновение мироздания объяснялось всеми одинаково. Согласно принятому этими сектами мифу о сотворении мира, вначале не было ничего — «ни неба, ни земли, ни солнца, ни луны, ни людей, ни вещей», было лишь «ци» — некая начальная субстанция — частицы, пребывавшие в хаотическом состоянии [32, цз. 1, 1а][21]. В дальнейшем из «ци» сформировалось, вышло высшее божество — «Ушэнлаому» («Нерожденная мать», «Извечная мать») [32, цз. 1, 1а], иногда называемое также «Ушэнфуму» («Нерожденные», «Извечные родители») [32, цз. 1, 3б]. В процессе формирования вероучения, синтезировавшего в себе элементы самых различных культов и верований, которые в свою очередь несколько по-разному воспринимались и акцентировались отдельными сектами группы «Байляньцзяо», «Ушэнлаому» иногда отождествлялось или сливалось то с буддой Амитабой (секты «Хуньянцзяо», «Багуацзяо»), то с Мин-ши («Минцзяо»). Однако составителями «баоцзюаней» — идеологами «Байляньцзяо» это осуждалось как отклонение от священного канона, искажение его, а следовательно, «ересь» [21, 4а-4б].

Насколько нам известно, такое божество не встречается ни в каких иных религиях, верованиях или мифах. Более того — трудно даже отыскать для него какие-то аналогии, общие с другими верховными божествами корни. Однако само определение его сущности-«извечное», «нерожденное» (к тому же, судя по второму варианту его наименования, очевидно, ни мужское, ни женское), а также место и роль, отведенные этому божеству в возникновении вселенной и человечества, позволяют предположить, что истоки его, возможно, восходят к даоскому учению о «предшествующем небе», существовавшем до всего я не знавшем ни мужского (ян), ни женского (инь) начала. Если же рассматривать первый и наиболее часто встречающийся «женский» вариант обозначения божества — «Ушэнлаому», то единственным персонажем, имеющим с ней некоторое отдаленное сходство, возможно, является Сиванму — богиня «Запада». В известном философском трактате даоского направления «Чжуан-цзы» при перечислении божеств и героев, овладевших «дао», за упоминанием имени Сиванму следует фраза, которая может быть переведена так: «никто не знает ни начала, ни конца ее» [65, 239].

По мнению Г. Дунстхаймера, идея этого божества восходит к упоминаемому в «Даодэцзине» женскому началу, которое в свою очередь пришло туда из традиционных народных верований, существовавших с доисторических времен [334, 71]. Он также проводит параллель между «Ушэнлаому» и «Извечной матерью» англосаксонских легенд.

«Ушэнлаому», как всякое высшее начальное божество, прежде всего вычленила из хаоса и создала небо с различными светилами и землю [10, 10б-11а; 42, За-4а; 32, цз. 1, 1б], а затем сотворила Фуси и его супругу Нюйва[22], которые положили начало всему человеческому роду, народив одновременно 96 «и»[23]— собственно людей (до этого «живое» на земле не было разделено на людей и скотов), называемых в книгах сект «юаньцзы» («первопотомки») [221, 172]. Именно отсюда и следовал потенциально опасный вывод об изначальном, «богоданном» природном равенстве всех людей, на котором строилась вся идеология «непокорства», неприятия социального и имущественного неравенства, характерная для большинства ересей и сект средневековья. «Они (сектанты «Байляньцзяо». —Е. П.)проповедуют сумасбродные идеи о том, что все люди равны, ибо [они] потомки одних родителей, братья и сестры между собой» [32, введение, 2а], — писал цинский чиновник Хуан Юйпянь, занимавшийся изучением верований сект на материале «баоцзюаней».

Однако не все «юаньцзы» и не сразу попали на землю. Их первоначальным местожительством (как и «Ушэнлаому», Фуси и Нюйва), прародиной всех людей был «Небесный дворец» («Тяньгун»), расположенный в «Западном Раю» [32, цз. 3, 1а]. Термин «цзясян», которым обозначалась эта общая «родина» всех людей, тождествен в учении «Байляньцзяо» понятию нирваны — «чжэнькун» [32, цз. 3, 1а], одновременно представляя собой желанную конечную цель, постоянное стремление к. которой (для принявших учение секты — вполне осознанное, для непосвященных — смутное, подсознательное) от природы заложено в человеческие души и раскрывается через понятие «стремление к исходному», «возвращение на родину» [32, цз. 3, 4б]. Для осуществления этого желания прежде всего нужно принять учение «Байляньцзяо», уверовать в «Ушэнлаому», соблюдать все запреты и правила, предписываемые уставом секты, с тем чтобы пройти все «десять степеней возвышения» и постигнуть «истину». Постижение «истины» — последняя стадия, предшествующая возвращению на «родину» [10, 6-11; 48].

В идее «возвращения к исходному» есть нечто общее с даоским пониманием дао; дао не только первая причина, но и последняя цель, завершение всякого бытия. Согласно воззрениям даосов все существующее — иллюзия или «нечистое» дао. Отсюда само собой вытекает требование возвращения к нему как к утраченному раю, которого нужно снова достигнуть [77, 140].

Все учение «Байляньцзяо» об «Ушэнфуму» как верховном божестве и о «чжэнькун» как конечной цели человеческих духовных стремлений кратко выражалось «восемью истинными иероглифами» — «Ушэнфуму чжэнькун цзясян» («Ушэнфуму, нирвана-родина») [10, 236, 21, 2а, 14а; 32, введение; 42, 11б, 21а], которые повторялись во всех «баоцзюанях» сект, а позже — в воззваниях, прокламациях, на знаменах и печатях, являясь священной формулой, паролем. В начале XIX в. именно произнесение этих слов было центральным моментом церемонии посвящения новообращенных, знаменующим вступление их в секту, о чем свидетельствуют материалы допроса арестованных членов «Тяньлицзяо» [37, цз. 1, 23б, 24б, цз. 3, 9б, 11б] («Учение о небесных установлениях»; другое название — «Багуацзяо») и «Шоуюаньцзяо» [43, 9а].

Уже в «баоцзюанях», изданных в годы правления династии Мин, встречаются упоминания о «трех мировых стадиях» или «стадиях трех солнц» (несомненное влияние «Милэцзяо»), непосредственно воздействующих на уровень благосостояния, нравственного и физического совершенства людей [21, 5а, 17б; 42, 8а]. Не ожидавшая, что материальная сущность «юаньцзы» может увлечь их на путь всяческих зол и пороков, и охваченная гневом, когда она в этом убедилась, «Ушэнлаому» вознамерилась наслать на земной мир «бедствия», уничтожить его [32, цз. 3, 1-4]. Благодаря заступничеству обитавших в «Небесном дворце» многочисленных будд, «Лаому» в конце концов смягчилась. Она ограничилась тем, что послала на землю «добро» и «истину» в виде вероучения «Байляньцзяо» как шанс на спасение для тех, кто не окончательно погряз в пороках и не утратил способности к самосовершенствованию. Согласно ее предначертанию, весь «путь жизни на земле» был разделен на периоды «синего», «красного» и «белого» солнц. Каждому из этих периодов соответствовал свой высший, божественный правитель — будда Кашба, будда Шакьямуни и будда Майтрейя. На протяжении первых двух периодов свое земное перерождение прошли только четыре «и» «юаньцзы», остальным же девяноста двум предстояло переродиться в период «белого» солнца, когда для этого появятся наиболее благоприятные условия. Главнейшее необходимое условие для перерождения — объединение трех учений: конфуцианства, буддизма и даосизма [221, 172].

Таков в общих чертах «высший», духовный и одновременно первый внешний пласт вероучения «Байляньцзяо». Пропагандой его, очевидно, и ограничивалась деятельность сект в периоды относительного спокойствия в стране. Иначе говоря, это был вариант условного, фантастического «преодоления» реальных социальных противоречий и бед, обещавший возможность приобщения к гармоническому идеалу «райской жизни» только после окончания жизни земной («возвращение на родину»).

Однако даже эта «мирная часть» вероучения, оперировавшая весьма абстрактными категориями познания, духовного самосовершенствования и достижения «конечной цели», была в действительности не так уж безобидна, как это может показаться на первый взгляд.

Прежде всего само по себе распространение в народе тайного сектантского вероучения было знаком и формой не только религиозного, но в определенном смысле и социального протеста. В Китае, известном относительным религиозным равнодушием и веротерпимостью, возникновение и проповедь еще одного вероучения, к тому же прямо объявлявшего о принятии им всех трех основных общепризнанных религиозных систем, как будто не должны были представляться чем-то экстраординарным. Однако, утверждая свою абсолютность, истинность, учение «Байляньцзяо» исходило из тезиса, что всякий выступающий от имени других религий ложно толкует и искажает их, а только «Байляньцзяо» доносит подлинный смысл этихдоктринигармонически сочетает ихв себе [21; 42; 221, 172]. Иначе говоря, секты «Байляньцзяо» отрицали истинность и правомерность норм, порядков и отношений существовавшего жизнеустройства, так или иначе опиравшихся на официально признанную религиозную систему и освящавшихся ею. В этом смысле рост популярности «Байляньцзяо» в каждый конкретный исторический период был весьма симптоматичен, свидетельствуя о растущем народном неподчинении существующим идейным системам, об изменении степени покорности, «внушаемости» масс, что по закону обратной связи в свою очередь стимулировало и ускоряло наступление конфликтной, кризисной ситуации в стране.

Именно в момент обострения хозяйственных и политических трудностей, на гребне вала нарастающего социального протеста начинал действовать и выступать на передний план вторичный, «производный» пласт сектантских вероучений — наименее уловимый и доступный для анализа и чрезвычайно важный для попытки воссоздания идеологических представлений восставшего крестьянства. Основная отличительная черта этой стадии функционирования сектантских вероучений — усиление роли субъективного фактора, гораздо более свободное, широкое толкование отдельных положений, перестановка акцентов с одних идейных компонентов на другие (в зависимости от конкретных обстоятельств).

Выше, в гл. 1, упоминались факты, дающие некоторое представление о том, как в практике социальной борьбы преломлялась идея естественного всеобщего равенства. К сожалению, сведения такого рода по указанным ранее причинам крайне редки и лаконичны, что не : позволяет воссоздать и сколько-нибудь полно представить механику взаимодействия конкретной пропаганды, проповеди идей-лозунгов с каноническим вероучением, процесс преобразования отвлеченной сектантской догмы в призыв к практическому действию. Однако некоторые из упоминаний такого рода достаточно красноречивы.

В одном из источников рассказано, например, об аресте и допросе «проповедника сектантов-бунтовщиков «Байлянь»», который «распространял идеи всеобщего равенства» («тайпин») и, несмотря на самый суровый допрос, «злостно продолжал стоять на своем» [34, 5а]. Другое сообщение относится к периоду, непосредственно предшествовавшему началу восстания 1796 г. Это — отрывок из донесения деревенского старосты о «речах», которые произносились на «сборищах членов «Байляньцзяо»», по его словам, они, в частности, говорили, что «люди [делятся] на истинных детей «Лаому» и неистинных; никакой [другой] разницы [между] чиновником и крестьянином нет» [28, цз. 6, 19а-19б]. В ряде источников отмечается, что для «Байляньцзяо» безразличны и род занятии людей, желающих вступить в секту, и их имущественное положение. Следующее косвенное свидетельство, относящееся к значительно более позднему времени, к концу XIX в., также небезынтересно, ибо секта «Цзайли» (точнее, «Цзайлицзяо» — «Учение соблюдающих «ли»») представляла собой одно из ответвлений «Байляньцзяо». П. Лобза пишет, что «возмутительное равенство» членов секты приводило в негодование государственного чиновника с которым беседовал автор: «Старик и юноша, заслуженный чиновник и землепашец, богатый и бедняк, не имеющий куска хлеба, — все они пользуются одинаковым почетом, все они равны» [107, 22].

Одним из частных выводов из основной идеи «Байляньцзяо» о природном равенстве всех людей была проповедь равенства мужчин и женщин, вызывавшая бурное негодование всех противников секты и блюстителей конфуцианских норм и обычаев. Несомненно, однако, что именно эта сторона вероучения определила необычайно высокую активность женщин — приверженцев «Байляньцзяо» в различные периоды истории секты.

Согласно учению «Байляньцзяо», в положении мужчин и женщин и в отношении их друг к другу не должно быть никакой разницы, поскольку вce мужчины и женщины одинаково произошли от «Ушэнлаому» («Ушэнфуму»): мучжина ли, женщина ли — в сущности это одно. Основа всего — «Ушэнфуму» или «ци», появившиеся раньше Неба [32, цз. 1, 1б]. Интересно высказывание одного из руководителей «Байляньцзяо»: «Повелеваю: объединитесь, мужчины и женщины, не следует, чтобы вы были отделены одни от других» [32, цз. 1, 13а]. Комментируя его, цинский чиновник, составитель книги о верованиях тайных сект, заявляет: «Таких бредовых речей больше всего в еретических книгах, и именно отсюда происходит еретическое смешение мужчин и женщин, ведущее к разврату» [32, цз. 1, 13а]. В дневниках К. А. Скачкова, относящихся к событиям периода тайпинского восстания, есть любопытная запись об учении «Байляньцзяо» в изложении китайца Гао (его полное имя автор не называет), занимавшегося с К. А. Скачковым китайским языком. В связи с тем что многие считали тайпинов членами «Байляньцзяо», Гао по просьбе К. А. Скачкова довольно подробно рассказал об этой секте. В частности, он сообщил, что «коноводы секты» заявляют, будто «люди все равны, потому зачем неравенство, хуаншан, всякое старшинство предполагает в себе подчинение, а это несогласно с природою человека, это соделывает и первого и подчиненного безнравственными. Почему женщины ниже мужчин? Это — Инь, Ян, одно для другого необходимое безраздельное, только при постоянном равенстве сих элементов, постоянном друг на друга влиянии будет согласие, равенство в обществе» [147, 232]. И дальше: «В обществе при избрании себе старшего временного надо избирать попеременно то старшего брата, то старшую сестру» [147, 232].

Как и у ряда средневековых сект в других странах Востока и Европы, у «Байляньцзяо» идея равенства была тесно связана с проповедью общности имущества. Вот как сообщает об этом источник: «Человек, присоединившийся к их учению и вступивший в секту, уже не может иметь ни богатства, ни собственного продовольствия; и в одежде, и в пище они не отделяют «мое» от «твоего»» [46, цз. 12, 43а]. А далее констатируется, что в общество вступали не только неимущие бедняки и бродяги, которые ничего не могли предложить собратьям, кроме своей энергии, но и люди, имеющие землю, а следовательно, и кое-какие деньги [46, цз. 12, 43а]. Все свое имущество они, если верить источнику, став членами секты, отдавали в общее пользование [46, цз. 12, 43а]. Об одном из ответвлений «Байляньцзяо» — секте «Саньтяньцзяо» («Учение о трех небесах»), поднявшей восстание в Шаньси в 1835 г., известно, что ее члены отдавали свое имущество и жили вместе, чтобы бедные тоже имели возможность «сносно существовать», и все питались «из общего котла» [288].

Сплоченность, взаимопомощь, издавна присущие различным китайским тайным сектам, были особенно развиты у «Байляньцзяо», являясь одной из наиболее характерных черт ее учения и одной из причин ее популярности, притягательности для народных масс. Так, в одном из чиновничьих докладов о членах «Байляньцзяо» говорится: «Если с кем-либо из разделяющих их учение случается несчастье, то все они помогают ему... они не нуждаются в деньгах для того, чтобы странствовать по всей Поднебесной» [288] их единомышленники, имевшиеся повсюду, всегда готовы были приютить их и оказать любую поддержку.

При вступлении в общество полагалось передать главе — наставнику секты деньги или продукты на сумму, которая была по силам вступившему. Эти деньги назывались «чжунфу» («сеющие счастье») или «гэньцзи» («закладывающие основу») {32, цз. 1, 9а]. Помимо этого регулярно, в определенное время члены общества должны были вносить в меру своих возможностей еще некоторую сумму денег или продукты. Этот взнос назывался «деньгами гэньчжэнь» (предназначенными для благотворительных целей) пли «деньгами юаньсюнь» (первой заслуги). Из образовавшегося таким путем фонда наставник в дальнейшем выделял суммы на помощь пострадавшим или просто бедным верующим [32, цз. 1, 9а].

Широкая взаимопомощь, обязательная для всех членов общества благотворительная деятельность («совершение добрых дел») были, как уже отмечалось, присущи «Байляньцзяо» еще во времена общины Хуй Юаня. «Еретики считали обязанностью своей секты «творить добро», — говорится в книге о еретических верованиях. — Творя добро, они попользовали невежественность простолюдинов следующим образом: если в деревне не было приверженцев секты, то еретики заявляли, что там они не могут «творить добро»» [32, цз. 3, стр. 56]. И дальше: «Нет такого «баоцзя» (десятидворье, одна из ячеек системы круговой поруки. —Е. П.)где еретики не осуществляли бы взаимной помощи и взаимной выручки, не «творили бы добро», помогая в сельскохозяйственных работах, раздавая материальные ценности» [32, цз. 3, 66]. Если «человека (члена секты. —Е. П.)заключали в тюрьму за принадлежность к учению, то (сектанты) спасали его от смертной казни. Спасенному человеку еще более широкий круг людей собирал средства, чтобы он не жил в бедности» [44, цз. 1, 36]. Следующее сообщение относится к периоду, уже непосредственно предшествующему восстанию 1796 г.: «Члены «Баиляньцзяо» живут вместе, как родственники, в больших домах, отказываются от богатства и любят делать дарения» [44, цз. 1, 3б]. Здесь можно опять привести параллель с событиями 1813 г.: накануне восстания его организаторы — члены «Баиляньцзяо» так широко помогали бедным крестьянам, что «в селах и деревнях свыше десяти тысяч семей получали материальную поддержку от секты» [289].

Сплоченность, солидарность были высоко развиты и обществе «Минцзяо» (еще до его объединения с «Байляньцзяо»). У Хань пишет: «Если их собрат попадал в тюрьму, то все остальные собирали деньги, чтобы помочь ему судиться, проявляя таким образом дух солидарности» [258, 19]. Такое же положение существовало позднее в секте «Цзайлицзяо»: ее члены устраивали сборы в пользу особенно нуждающихся собратьев; в случае отъезда одного из членов секты в другой город — если он беден и ему нечем жить; в случае болезни кого-либо из бедняков — членов общества или на погребение после его смерти. При храме секты было построено несколько глинобитных фанз, «где находят себе приют бездомные старухи, вдовы и матери дзаили и вообще бедные. При храме имеется и огород, обрабатываемый старухами для своих нужд» [107, 18].

Члены «Байляньцзяо» строго соблюдали принцип равного распределения, категорически пресекали попытки обогащения, возвышения кого-либо из собратьев. По словам того же Гао, обучавшего К. А. Скачкова китайскому языку, «коноводы» общества высказывали по этому поводу следующие соображения: «Нет богатства — богат тот, кто беден, ибо он истинный сын Семинебной девы» и дальше: «Как все составляют одну семью, то и все делят между собою одно общее имущество, слова «мое», «твое» выдуманы людьми безнравственными, они переиначены, раздвоены из слова «наше». Это раздвоение вышло от людей корыстолюбивых и от людей-рабов» [147, 234]. Согласно принципам «Байляньцзяо» считалось глубоко безнравственным и противоестественным, что у одних людей имеются все земные блага, а другие лишены их и вынуждены умирать с голоду. Естественным же и справедливым объявлялось такое состояние, когда имущество находится в общем владении, «когда нет ни зависти, ни злодейств, ни корысти, во всем проявляется только добро и благо, а при этих развитиях развивается и духовность человека» [147, 234].

К сожалению, почти полное отсутствие фактических сведений, характеризующих эту важнейшую и интереснейшую сторону учения «Байляньцзяо», не позволяет с достаточной основательностью судить о том, как часто и сколь последовательно проводились в жизнь принципы равного распределения. Скорее всего это зависело от конкретной ситуации, от личности того или иного главы местного отделения секты, развития пропаганды ее идей, наличия достаточно спаянного ядра, фанатично преданного вероучению и т. д. В частности, сведения о деятельности «Байляньцзяо» в той деревне, из которой вышел один из вождей восстания 1796-1804 гг., Сюй Тяньдэ, позволяют предположить, что связанные с ним приверженцы «Байляньцзяо» и в повседневной жизни придерживались принципов секты [44, цз. 11, 4а]. Во время восстания 1796-1804 гг. многие члены «Байляньцзяо», вступая в повстанческую армию, сжигали свои дома вместе со всем имуществом в знак того, что отказываются от всякой личной жизни и целиком посвящают себя борьбе за общее дело [195, 350].

Если такие стороны учения «Байляньцзяо», как отрицание богатства и стремление к уравнительному распределению имущества, отражали в известной мере цели общества, его социальные воззрения и т. п., то одновременно они свидетельствовали и о своеобразном аскетизме, который присущ тайным сектам вообще[24]и который, по словам Ф. Энгельса, «обнаруживается во всех средневековых восстаниях, носивших религиозную окраску». Аскетическая строгость нравов, отказ от всех удовольствий и радостей жизни, означали выдвижение против господствующих классов принципа спартанского равенства и одновременно являлся необходимой переходной ступенью, «без которой низший слой общества никогда не может прийти в движение». Чтобы развить свою революционную энергию и самому осознать свое враждебное положение по отношению ко всем остальным общественным элементам, «чтобы объединиться как класс, низший слой должен начать с отказа от всего того, что еще может примирить его с существующим общественным строем, отречься от тех немногих наслаждений, которые минутами еще делают сносным его угнетенное существование и которых не может лишить его даже самый суровый гнет» [4, 378].

Независимо даже от практического воплощения принципов общности имущества, отказа от личного обогащения и др., само по себе провозглашение этих извечных идей крестьянской социальной утопии в качестве принципов «Байляньцзяо» было фактором огромной важности, немало способствовавшим успеху агитационной, мобилизационной деятельности членов секты.

Стремление к установлению всеобщего и всяческого равенства роднит «Байляньцзяо» с «крестьянской ересью», как называет ее Ф. Энгельс, европейского средневековья, которая «требовала восстановления раннехристианского равенства в отношениях между членами религиозной общины, а также признания этого равенства в качестве нормы и для гражданских отношений. Из «равенства сынов божиих» она выводила гражданское равенство и уже тогда отчасти даже равенство имуществ» [4, 362].

Члены «Байляньцзяо» не только призывали к уравнению имуществ, но и вообще выступали против богатства, как такового. В приводившемся выше описании будущего царства Майтрейи говорится, что люди будут с осуждением вспоминать о том, сколько зла и несчастий приносили человечеству драгоценности. Ван Чжулоу приводит в своей статье выдержку из доклада цинского сановника, в которой упоминается, что руководители и приверженцы «Байляньцзяо» «пренебрежительно относились к богатству» [195, 350]. Отрицание богатства сквозит и в словах «нет богатства — богат тот, кто беден». В статье П. Лобзы о членах секты «Цзайлицзяо» подчеркивается, что в их молитвах никогда не содержалось просьбы о ниспослании богатства, успехов в торговле и пр. «Это характерная черта секты дзаили, как бы отрицающей богатство как средство, способное сделать человека счастливым», — пишет автор [107, 14].

Одна из важнейших частей вероучения «Байляньцзяо» — представления, связанные с идеей о трех солнцах, или трех этапах развития мировой истории; последний должен наступить после появления на земле мессии, будды Майтрейн. Это деление мировой истории на три части, три этапа, вообще часто встречающееся в различных вероучениях, в буддизме тесно связано с культом Майтрейи. В частности, в Китае оно дало начало возникшему в VI в. учению «Саньцзецзяо» («Учение о трех этапах») [302, 297-300]. Деление на три стадии, три эпохи земной жизни встречалось и в сектах манихейского толка [334, 70]. Но особенно было развито это учение в секте «Милэцзяо», откуда и перешло к «Байляньцзяо».

По представлениям членов «Байляньцзяо», первый этап, «синего солнца», — прошлое, когда миром правил будда Кашба, а троном ему служил синий лотос. Каждый год тогда делился на шесть месяцев, а каждый день на шесть «шичэнь» (двухчасовой отрезок времени). Настоящее — «тайцзи» («имеющий пределом великое») — это этап «красного солнца», когда миром правит Шакьямуни, будда настоящего, восседающий на красном лотосе. В году насчитывается двенадцать месяцев, а в каждом дне (сутках) — двенадцать «шичэнь». Последний этап — будущее — «хуанцзи» («имеющий пределом прекрасное»), время «белого солнца». Миром будет править будда грядущего, Майтрейя, а его троном станет белый лотос. Год тогда будет состоять из восемнадцати месяцев, месяц — из сорока пяти дней, а день — из восемнадцати «шичэнь» [32, цз. 1, 15а-156, цз. 1а].

Как и в первоначальном буддийском варианте, в проповедях «Байляньцзяо» провозглашалось, что с воцарением Майтрейн на земле должны будут установиться небесные порядки — всеобщая справедливость, равенство, благоденствие и пр. Однако прежняя ортодоксальная версия была дополнена следующим тезисом: до пришествия Майтрейи люди должны пережить «бедствия» этапа красного солнца, после которых невредимыми останутся только праведные, только истинные приверженцы «Байляньцзяо». Подымая народ на восстание, секта проповедовала, что наступило время последних бедствий, что надо выдержать тяжкие испытания, но «бедствия красного солнца уже на исходе, и вскоре должно взойти белое солнце» [288].

Как широко в народе было распространено учение о трех солнцах и трех лотосах, можно судить по тому, что в период подготовки восстания было распространено выражение «истекает время бедствий красного солнца». А во время восстания крестьяне — сторонники повстанцев называли правительственные войска «войсками синего лотоса», а войска «сельского ополчения», созданного для борьбы с повстанцами, — «войсками красного лотоса» [238, 919]][25].

До середины XVIII в. лозунг о «возрождении Милэ» являлся вершиной идеологии бунтарского протеста «Байляньцзяо». Но в период подготовки и начала восстания 1796-1804 гт. весть о появлении Милэ, выполняя традиционную роль сигнала к началу открытого выступления, одновременно была наделена новым религиозным и социальным смыслом, связанным с дальнейшим развитием и усложнением толкования учения о трех солнцах.

Это произошло, очевидно, в 50-60-х годах XVIII в. и связано с именами патриарха «Байляньцзяо» Лю Суна и его ближайшего ученика и преемника Лю Чжисе. Во всяком случае, уже в 1788 г., незадолго до восстания, Лю Чжисе, возглавлявший тогда секту, а также другие ее руководители и идеологи объявили сына Лю Суна возродившимся Милэфо — Майтрейей, прибывшим, дабы помочь утвердиться на престоле потомку минских императоров [44, цз. 9, 1б, цз. 11, 10а; 7, ч. 119, 13б]. Именно весть о возрождении Милэфо послужила первым толчком к начавшимся вскоре выступлениям.

К этому времени Лю Сун и Лю Чжисе на основе прежних канонических книг секты создали еще одну, новую — «Саньянляо даоцзин» («Истинная книга о становлении трех солнц») [44, цз. 11, 10а].

В материалах, характеризующих деятельность сект группы «Байляньцзяо» в начале XIX в. (восстание под руководством «Багуацзяо»), мы встречаем новую ступень модификации того же учения о трех солнцах. На этот раз говорилось о грядущих «бедствиях белого солнца», и упоминание о них стало тем узловым моментом, вокруг которого строилась вся пропаганда: и устные проповеди, и прокламации, и надписи на флажках. Арестованный член секты «Багуацзяо» Ню Лянчэн, как зафиксировано в протоколе допроса, говорил: «Эта секта («Багуацзяо». —Е. П.)вначале была сектой Трех солнц, она подразделялась в соответствии с названиями цветов — синего, красного и белого. Она также называлась «Лунхуа» («Цвета дракона») и, будучи разделена в соответствии с восемью триграммами, получила [еще одно] название «Багуацзяо», впоследствии еще раз замененное на «Тяньлицзяо». [Считалось, что], повторяя слова священных книг, можно во время «бедствий» избежать гибели от меча и [другого] оружия, от воды и огня, и также достичь успеха в намеченном деле восстания» [37, цз. 26, 24а, 24б]. На втором допросе Ню Лянчэн показал, что вождей восстания вдохновила на это дело священная «Книга трех будд о неминуемых бедствиях» [37, цз. 29, 4а]. В показаниях одного из этих вождей — Линь Цина — говорится: «У Милэфо есть три учения — о Циньян, Хуньян и Байян. Скоро должно появиться Байян» [37, цз. 4, 56][26].

Рассмотренные выше основные черты учения «Байляньцзяо» — мессианство (вера в то, что спаситель-мессия уже пришел или вот-вот появится), хилиазм и эсхатология характерны и для многих сект древнего мира, а также ряда стран средневековой Европы и Востока. Особенно интересно в этой связи сопоставление идей «Байляньцзяо» с учением Иоахима Флорского, под воздействием которого находились многие европейские ереси в средние века. Всю мировую историю Иоахим разделял на три эры: первая началась с Адама и продолжалась до Христа, люди тогда жили «по плоти»; вторая началась от Христа и продолжается до настоящего времени, люди живут по принципу, промежуточному между «плотью и духом»; третья, когда люди будут жить «по духу», продлится до конца мира. Согласно догматам христианской церкви, зло в мире просуществует до конца мировой истории; Иоахим говорил о третьей стадии как о суде божьем на земле, который приведет к очищению мира. — Согласно его рассуждениям, эра совершенства мира наступит задолго до его конца, в рамках мировой истории и земной жизни. И избранными свершителями будут — смертные люди, которые совершат суд Христов, искореняя зло в мире. Эта же идея о наступлении царства божья через истребление истинно верующими врагов его характерна для всех сект, связанных с иоахимитством, таборитов, мюнцеровской народной реформации и др. [109; 146; 148].

Учение «Байляньцзяо», недвусмысленно определяющее социально направленные акции восставших как помощь Милэ в деле выправления, поворота земных порядков и установления царства вечной справедливости, поразительно напоминает иоахимитскую трактовку сущности третьего «мирового состояния».

Сама убежденность в грядущем установлении на земле идеальной эры справедливости и совершенства, общая для различных средневековых сект, связанных с народными движениями — для тех, которые вышли из иоахимитства, и для ряда манихейских сект, и для сект группы «Байляньцзяо», кажется глубоко знаменательной. Этот наивный исторический оптимизм, опирающийся не на знание законов развития истории, а на веру в высшую предначертанность мировых стадий, тем не менее помогал массам снова и снова подыматься на борьбу и тем самым осуществлять движение общества.

Строжайшая конспирация, неукоснительное соблюдение секретности всех связей и планов секты, сама причастность к которой зачастую представляла опасность для жизни, сохранение в глубочайшей тайне мест, где прятались священные книги и различные документы, все эти черты, характеризовавшие практическую, организационную сторону деятельности «Байляньцзяо», одновременно обусловили и почти полное отсутствие в источниках каких бы то ни было конкретных сведений, ее касающихся. Поэтому можно говорить скорее не об анализе или исследовании этой части темы, а о попытке воссоздания, «реставрации» в общих чертах организационной структуры сект группы «Байляньцзяо».

Начать следует, по-видимому, именно с объяснения содержания самого понятия «секты группы Байляньцзяо».

В книге «Посе сянбянь» приводятся 18 названий различных сект, исповедовавших в конце правления династии Мин учение «Байляньцзяо» [32, цз. 4, 3б-4а]. Каков был характер их связей друг с другом? Были ли это равноправные филиалы, местные отделения центрального организационного ядра или же среди них существовала определенная иерархия, согласно которой одни были главными, другие — филиалами, третьи же — ответвлениями филиалов? Найти сколько-нибудь однозначный ответ на этот вопрос нелегко. Ли Шиюй, один из крупнейших специалистов по изучению верований тайных сект, пишет: «Если бы мы захотели разобраться в последовательности взаимосвязей всевозможных ответвлений секты «Байляньцзяо», то это не только сегодня представляется невозможным даже в те времена это было бы, пожалуй, трудновыполнимым делом» [223, 69].

И тем не менее, исходя из разрозненных фактических данных, из аналогий с более поздними периодами, можно, вероятно, предположить, что на различных этапах истории «Байляньцзяо», как правило, в качестве головного объединения выступала какая-то одна из сект. Разнообразие же их наименований только камуфлировало причастность к единому запрещенному и тайному вероучению. Одновременно существовали и местные отделения, ответвления, зачастую действовавшие под иными, собственными названиями. В период правления Юаньской династии филиалами «Байляньцзяо» были «Вэньсянцзяо» и «Байюньцзяо» («Учение белого облака») [379; 380]. Накануне восстания 1796-1804 гг. в разных местах действовали такие ответвления «Байляньцзяо», как «Байянцзяо» («Учение белого солнца»)[27], «Хуньянцзяо» («Учение красного солнца»), «Багуацзяо» (в свою очередь делившееся на восемь — по числу триграмм — более мелких отделений) и др. В начале XIX в. та же секта «Багуацзяо», к тому времени сменившая свое название на «Тяньлицзяо» и выполнявшая роль центрального, ведущего объединения, делилась на восемь сект; название каждой из них соответствовало одной из восьми триграмм — «Лигуацзяо» («Учение триграммы Ли»), «Чжэньгуацзяо» («Учение триграммы Чжэнь»), «Каньгуацзяо» («Учение триграммы Кань») и др. [37, цз. 1, 24б, 34а].

Как правило, после разгрома секты, участвовавшей в антиправительственном заговоре или восстании, ее название постепенно исчезало, стушевывалось, уступая главенствующее место названию или совсем новому, или обозначавшему ранее одно из менее известных ответвлений. Примером может служить хотя бы история «смены имен» сектой «Багуацзяо», вначале бывшей одним из дочерних филиалов «Байляньцзяо», а затем, после поражения восстания 1796-1804 гг., взявшей на себя руководящую роль. Подвергшись преследованиям, секта сменила название вначале на «Лунхуа» (под этим именем ранее действовало одно из ответвлений «Байляньцзяо»), а затем на «Тяньлицзяо».

Так сохранялась непрерывность, преемственность идейного воздействия и социальной активности сект «Байляньцзяо». И отчасти именно потому, что группам «Байляньцзяо» имела длительную традицию революционных выступлений и популярность ее среди масс простого народа была велика, она могла справляться с ролью вдохновителя и организатора крестьянских восстаний. Низовыми, первичными ячейками «Байляньцзяо», повидимому, были традиционные для Китая объединения «шэ» (община, общество) и «хуй» (союз). После слияния в XIV в. «Милэцзяо» и «Минцзяо» с «Байляньцзяо» последняя в некоторых документах именовалась «Байляньшэ» [56а, 33-35]. Возможно, что наименование идет от «Минцзяо», еще до соединения организовывавшего своих приверженцев именно в рамках «шэ» и «хуй». У каждого такого объединения имелось свое культовое здание, а во главе его стояли один-два человека, выполнявшие организационно-руководящие функции [245, 41]. Но впервые в истории «Байляньцзяо» термин «шэ» был употреблен для названия братства, созданного Хуй Юанем, поэтому можно предполагать, что «шэ» как организационная основа была принята в «Байляньцзяо» и раньше, независимо от влияния «Минцзяо».

Поскольку в практике «Байляньцзяо» было принято, чтобы идейное руководство в той или иной местности брали на себя отец и сын, несколько братьев, вообще группа лиц, связанных родством, то можно предположить, что одним из типов организации адептов секты было объединение их по принципу принадлежности к одному роду. Другим возможным типом организационного объединения был территориальный, по месту жительства [34, 11а; 35, 6б]: по свидетельству источника, к «Байляньцзяо» часто присоединялись целые баоцзя во главе со старостой [33, введение, 7а].

Социальный состав секты — понятие сложное, включающее в себя принципиально неоднородные категории. Первую составляли постоянные члены, «функционеры», прошедшие обряд посвящения и принятия в секту, идейно преданные ее вероучению, соблюдавшие ритуал, заповеди, запреты и т. п. Вторая категория включала несравненно большее, но при этом менее постоянное и надежное число «сочувствующих». Эти люди периодически оказывали посильную помощь функционерам секты, составляли основной контингент слушателей проповедей и толкований вероучения, в разной степени принимали их на веру и одобряли; в момент социального взрыва, открытого вооруженного выступления они становились рядовыми повстанческих отрядов.

Абсолютное большинство источников, дающих более или менее конкретную информацию о деятельности «Байляньцзяо», называют ее основной сферой сельскую местность, сообщая об отношении крестьян, мелких торговцев, бродяг, беглых солдат и пр. к проповеди и «обещаниям» членов секты. Не вызывает сомнения, что большинство сторонников «Байляньцзяо» составляли угнетенные слои общества, прежде всего крестьяне-арендаторы и мелкие собственники, бедняки, полуразорившиеся или совсем лишившиеся земли.

Своеобразным подтверждением популярности секты среди крестьян являются предания и рассказы, сохранившиеся в народе на протяжении столетий. Правда, не исключено, что первоначально такие легенды распространяли сами члены «Байляньцзяо» в пропагандистских целях. Но и в этом случае предания все равно важны, ибо свидетельствуют, что члены секты стремились снискать симпатии и поддержку со стороны крестьян. Одно из них гласит следующее: «Крестьянин трудился на поле, и ему было очень тяжело; тут пришел человек из «Байляньцзяо» и стал помогать крестьянину пахать землю. Прошло немного времени, и он закончил работу, которую за такой срок не смогли бы сделать и несколько крестьян. Поэтому все крестьяне поверили, что «физическая сила членов Байляньцзяо безгранична», и поверили в их учение» [207, 132]. В другом предании рассказывается, как член секты помог бедной женщине обмолотить гору зерна, после чего опять же «все поверили в учение Байляньцзяо» [207, 132].

Суммируя данные различных источников, можно с полным основанием заключить, что основную массу рядовых членов сект также составляли крестьяне. Что же касается руководителей, тех, кто удостоивался звания «цзяочжу» («патриарх учения»), как обычно называли высшего ересиарха секты, «лаоцзяошоу» («старший руководитель учения») следующий ранг духовной иерархии секты, «лаошифу» («наставник») старший проповедник и др., то их социальная принадлежность могла быть различной.

Несомненно, что среди них были и представители крестьянских родов, для которых проповедь учения «Байляньцзяо» и причастность к руководству сектой были традицией, передающейся от поколения к поколению. Так, еще в конце правления династии Мин были известны два рода, или клана, выступавшие в роли хранителей сектантских идей, их традиционных покровителей и проповедников. Это были род Ван из местечка Шифокоу, что в переводе означает «Проход каменного будды» (округ Ланьчжоу пров. Хэбэй), и род Лю (уезд Даньсян пров. Шаньдун) [223, 72]. Оба рода в источниках называются крестьянскими. Их представители были грамотными и даже относительно образованными людьми, знакомыми с буддийской и даосской литературой, знавшими печатное дело; с их именами в этот период было связано издание «баоцзюаней» [32, введение, 2а]. Сказанное позволяет предположить, что семьи Ван и Лю были до известной степени обеспеченными, даже зажиточными, без чего невозможно было бы ни получение образования, ни высвобождение членов семьи из непосредственного трудового процесса, незанятость их в сельскохозяйственных работах. А только в этих условиях могли стать возможными издание «баоцзюаней», сочинение текстов многих из них, их распространение. К роду Лю принадлежали, по-видимому, высшие ересиархи «Байляньцзяо» в XVIII в. — Лю Сун и Лю Чжи-се. В истории секты было также немало эпизодов, когда ее возглавляли люди, носившие, фамилию Ван. Правда, руководители сект нередко намеренно брали себе в качестве второго имени фамильные знаки «Ван» или «Лю», дабы подкрепить свой авторитет силой традиции. В частности, Линь Цин, глава секты «Тяньлицзяо», был известен среди большинства своих сторонников под именем Лю.

Из довольно богатых крестьянских семей происходили руководители «Байляньцзяо», ставшие затем вождями восстания 1796-1804 гг., — Сюй Тянь-дэ, его брат Сюй Тянь-шоу, Яо Чжи-фу, Ци Линь и др. [44, цз. 11]. Обычно представители более или менее зажиточного крестьянства или местного низшего чиновничества, недовольные существующим жизнеустройством, вступив в секту, пользовались там известным влиянием, нередко занимая руководящие должности (например, Ван Цин-чжао, Не Цзе-жэнь) и в какой-то степени направляя деятельность местных отделений «Байляньцзяо». Именно такую роль играл Не Цзе-жэнь — один из руководителей общества в уездах Иду и Чжицзян провинции Хубэй. Он был довольно богатым человеком. Собрания членов общества происходили в его доме; участники собраний «шли у него на поводу, подчинялись его решениям» [14, цз. 72, 9б].

Не Цзе-жэнь занимал трусливую и, по существу, предательскую позицию в вопросе о назначении времени начала восстания, был против решительных, активных действий. В конце концов крестьяне, возглавляемые Чжан Чжэн-мо, сами подняли восстание, не дожидаясь Не Цзе-жэня, который присоединился к ним только через несколько дней. Вскоре эта группа повстанцев была разгромлена в сражении с правительственными войсками близ г. Цигуйчжай, а сам Не Цзе-жэнь сдался в плен [38, цз. 16, 1б]. Весьма возможно, что он предал повстанцев. Это подтверждается и отсутствием в источниках упоминания о казни Не Цзе-жэня, в то время как казнь каждого захваченного вождя повстанцев обязательно отмечалась в приводимых источниками документах и, как правило, сопровождалась соответствующим указом императора, предписывавшего повсюду распространить это известие с целью устрашить повстанцев и поколебать их решимость.

Такую же неблаговидную роль играли иногда члены наиболее состоятельных крестьянских кланов и лица, занимавшие какую-нибудь должность, хотя это и не обязательно было общим правилом. Жители деревни Тинцзыпу — Ли Вэнькуай и Ли Юнь-дэ, названные в хронике «почтенными и уважаемыми» людьми, «неоднократно сообщали властям, что крестьяне — сторонники «Байляньцзяо», возглавляемые Сюй Тянь-дэ, готовятся к восстанию» [44, цз. 1, 2б]. Похоже, что эти люди были провокаторами, пробравшимися в руководство местной группы членов «Байляньцзяо», так как столь важный вопрос, как подготовка восстания, не мог обсуждаться открыто, на общем собрании.

Отдельные сведения из источников, а также приводившаяся ранее выдержка из дневников К. А. Скачкова об отрицательном отношении «коноводов секты» к неравенству позволяют предположить, что в мирные периоды (во всяком случае, вплоть до начала XIX в.) соблюдение равенства лежало и в основе организационного устройства секты. В тех же дневниках К. А. Скачкова записано, что для членов «Байляньцзяо» — это «старшинство, собственно не то, как понимается в настоящем смысле, а путеводная струна, гармонирующая всю массу общества» [147, 232]. Высшие феодальные титулы вплоть до императорских, судя по материалам источников, начинали появляться рядом с именами вождей и руководителей сект уже в ходе восстаний. А в периоды относительного спокойствия, будничной деятельности сект упоминаются лишь проповедники, старейшины местных отделений, ересиархи секты. Собственно, даже верховные идеологи, составлявшие священные книги, «баоцзюани», прокламации и пр., до поры до времени самолично занимались наряду со своими собратьями проповедничеством, благотворительной деятельностью («свершением добрых дел»), лечением больных. Разумеется, вполне возможно, что некоторым вожакам секты были не чужды земные, честолюбивые помыслы, и все же едва ли ими всегда двигали чисто спекулятивные, утилитарные побуждения, стремление расчетливо использовать отсталость и невежество простонародья, одурачить его с помощью всевозможных россказней об эпохе белого солнца, пришествии Майтрейи и т. п. Такое представление вытекает из слишком схематического и примитивного подхода к далеко не однозначно решаемой проблеме религиозной формы человеческого сознания в период средневековья.

Духовные вожди «Байляньцзяо», ересиархи, определившие и направлявшие всю идеологическую, проповедническую деятельность секты, никогда не выступали претендентами на мирские блага и титулы. Нам представляется исторически более достоверным предположение, что абсолютным большинством не только рядовых адептов учения «Байляньцзяо», но и главарей, вожаков секты двигало искреннее убеждение в истинности исповедуемых ими верований. И в своих практических социальных действиях они руководствовались прежде всего ощущением неавторитетности, уязвимости господствующей системы идей и тем, что, следовательно, можно попытаться заменить ее новыми, своими идеями, в их восприятии адекватно выражавшими интересы и цели всеобщего блага, справедливости и равенства.

Проповедь принципа равенства всех людей не исключала строжайшей дисциплины внутри секты, соблюдения иерархии должностей и беспрекословного повиновения приказу старшего. В секте «Байляньцзяо» «между высшими и низшими существовала строгая грань, вся фактическая власть сосредоточивалась у руководителей, а когда предпринималось какое-либо активное действие, то руководство осуществлялось по инстанциям, сверху вниз» [215, 12]. Дисциплина проявлялась и в том, что вероотступники и изменники подвергались суровому наказанию. Фань Вэнь-лань пишет, что, согласно уставу «Байляньцзяо», «обманывать, нарушать договор о союзе, предавать друзей считалось самыми большими преступлениями» [279, 671].

Уставом секты определялся также и самый обряд посвящения в члены «Байляньцзяо». Если у «Тяньди-хуй» («Общество неба и земли») обряд этот был чрезвычайно сложен, включал чтение выдержек из легенды общества и сопровождался рядом церемоний: заучиванием длиннейших стихотворных текстов, прохождением последовательных ступеней посвящения, то у «Байляньцзяо» все обстояло значительно проще. После соответствующей проверки и поручительства одного или двух членов секты вступающий должен был внести определенную сумму денег или продовольствие, после чего считался равноправным членом «братства» [32, цз. 1, 9а; 207, 12], как называли секту сами члены «Байляньцзяо».

Такой упрощенный по сравнению с «Тяньдихуй» и практический характер процедуры вступления может служить косвенным подтверждением того, что «Байляньцзяо» была прежде всего организацией простонародья, крестьянства, в массе своей неграмотного, да и не имевшего времени на изучение и запоминание этапов и деталей более сложного обряда.

Крайне суровая дисциплина, необходимая для соблюдения конспирации в условиях тайного, нелегального существования секты, принадлежность к которой по уголовному кодексу каралась смертной казнью, в значительной степени способствовала сплочению членов «Байляньцзяо», осознанию ими причастности к необычному и важному общему делу.

В хронике говорится: «Многие невежественные, темные люди верили «Байляньцзяо» и придерживались их учения, сохраняя это в глубокой тайне, так что ни один человек не мог ничего заподозрить» [44, цз. 1, 2б]. В уставе секты соблюдение строжайшей секретности, конспирации считалось одной из основных обязанностей ее членов. После того как человек изъявлял желание вступить в секту, некоторое время о нем собирали сведения, чтобы выяснить, что он из себя представляет, каковы его намерения. Только тогда, когда его кандидатура не вызывала никаких сомнении и опасении, он получал право на вступление [344, 88; 106, 14].

Собрания членов сект происходили в полной тайне, место для них обычно выбиралось в отдалении от жилья, среди каких-нибудь развалин, в старых, заброшенных храмах, в горах или в лесу [43, 1б-2б]. На время собрания по окрестностям расставлялись караульные [44, цз. 1, 2б], а если кто-то вольно или невольно становился нежелательным свидетелем или узнавал планы собравшихся, члены секты могли предать его казни [344, 100].

Китайские крестьяне в обстановке обострения социально-экономических противоречий в конце XVIII в. были настроены крайне нетерпимо и враждебно ко всем, кто для них воплощал существующий несправедливый порядок и гнет цинских властей. Это относилось к сборщикам налогов и податей, к посылавшим их чиновникам окружных и уездных управлений, к крупным землевладельцам-арендодателям и помещикам, к богатым шэньши, к правительственным войскам, разорявшим крестьянство поборами, постоями. И в лице «Байляньцзяо» крестьянство имело уже готовую, вековым опытом закрепленную организационную форму для коллективной защиты своих интересов и проявления политической активности. Строгая конспирация, суровая дисциплина, налаженная агитационная деятельность — все эти качества, присущие тайной секте, были очень ценны и при подготовке восстания.

В силу характера социально-культурной среды утопические взгляды и чаяния крестьян средневекового Китая выражались через религиозные идеи, представления и проповеди членов секты «Байляньцзяо». При всей расплывчатости и нереальности стремлений ко всеобщему равенству и счастью, в условиях стремительно назревавшего взрыва народного отчаяния и протеста «Байляньцзяо» не только оправдывало, благословляло и стимулировало этот взрыв, но и сулило «исполнение всех желаний» в том туманном, но прекрасном будущем, к которому было устремлено вероучение секты.

К моменту начала восстания, поднятого сектой «Байляньцзяо» в 1796 г., Китаем уже сто пятьдесят лет правила династия маньчжурских завоевателей. Остались позади резня и кровопролития первых десятилетий господства маньчжуров, когда шла упорная борьба сил китайского сопротивления с захватчиками. Однако уязвляющее патриотические чувства ощущение чужеродности высшей власти, национальное неравенство, неуважение маньчжурами китайских обычаев питали недовольство и враждебное отношение к завоевателям со стороны коренного населения страны. По словам английского посла Д. Маккартнея, посетившего Китай в конце XVIII в., «в тех провинциях, где более завоевателей, и теперь еще есть обыкновение говорить, что и полдюжины китайцев не собираются никогда ни на один час, не начиная кричать против татар (маньчжуров)» [108, ч. 1, 18].

Создание привилегированного экономического положения для маньчжурской знати, сосредоточение политической власти в руках маньчжуров были наиболее характерными чертами внутренней организации Цинской империи. В высших правительственных учреждениях — Государственном совете, Военном совете и др. — формально соблюдался паритет, но фактически все важнейшие должности занимали маньчжурские аристократы.

В исключительном ведении маньчжуров находились почти все финансовые учреждения страны, начиная с палаты финансов — «хубу».

Высшие должности в органах местной власти — «цзунду» (генерал-губернаторы или наместники) и «сюньфу» (военные губернаторы) — во всех восемнадцати провинциях, как правило, замещались также, маньчжурами. Окруженные целым штатом местных чиновников, эти носители высшей власти на местах представляли собой типичных феодальных сатрапов, которые произвольно распоряжались жизнью и имуществом народа. Иногда на должность цзунду назначались и китайцы, проявившие особую услужливость по отношению к Цинам. Примером может служить карьера Фу Нина, одного из усмирителей восстания 1796-1804 гг., цзунду Хугуана (объединения провинций Хунань и Хубэй). Он достиг такого высокого положения благодаря многолетней верной службе своего отца, а также в силу больших личных заслуг перед маньчжурами: участия во многих карательных походах, в частности против восставших мусульманских племен Ганьсу в 1796 г. [39, цз. 132, 8а-9б].

Согласно введенному цинским правительством порядку китайским сановникам запрещалось служить в их родной провинции. Это усугубляло равнодушие и жестокость провинциальных чиновников, превращая их во временщиков, озабоченных в первую очередь корыстными соображениями личного обогащения, сиюминутной выгоды.

Провинциальные власти были довольно слабо связаны с центральным правительством. У них были свои войска (войска зеленого знамени), которые набирались путем вербовки из местных жителей, большой штат чиновников-судей, инспекторов, сборщиков налогов, писцов и пр. В подчинении последних в свою очередь состояли чиновники и служащие областных, окружных и уездных управлений, также старавшиеся получить свою долю неофициальных доходов с крестьян.

Именно эти чиновники и служащие местных управлений были для трудящегося крестьянина тем понятным и реально осязаемым звеном сложной машины общественно-экономических отношений феодального государства, с которым он непосредственно сталкивался и к которому, естественно, прежде всего питал ненависть.

Крупные землевладельцы-феодалы отнюдь не всегда сами вмешивались в ведение хозяйства, а осуществляли его через управляющих и их помощников и, следовательно, не были явными, «видимыми» живыми врагами. А классовый антагонизм в отношениях с более мелкими землевладельцами-помещиками обычно затушевывался и старался благодаря их роли главы рода. Вот почему лозунг «чиновники притесняют — народ восстает» был самым распространенным лозунгом восставших крестьян, а расправы со служащими окружных и уездных управлений — наиболее частым проявлением классовой ненависти.

Мелкие провинциальные чиновники набирались в основном из представителей ученого сословия — шэньши, которые чаще всего были выходцами из зажиточных семей, главным образом из землевладельцев. Иногда чиновниками могли быть выходцы и из других социальных слоев — купцы, ростовщики и т. д. Получивший ученую степень имел право на занятие чиновничьей должности.

Однако отнюдь не всегда какую-либо чиновничью должность занимал именно шэньши, нередко тот или иной богач покупал себе чиновничью должность, не будучи шэньши. В целом сословие шэньши было одной из опор феодально-бюрократического строя Цинской империи. Часть шэньши, оставшихся без должности или вынужденных довольствоваться низшими должностями, была настроена оппозиционно по отношению к маньчжурской династии. Некоторые из них становились членами тайных сект и обществ, участвовали в антиправительственных заговорах и восстаниях.

Вообще же в Китае в эпоху Цин сословное различие было, пожалуй, еще более резко, еще более подчеркнуто, чем в любой европейской стране в период средневековья. Господствующие классы были отделены от народа не только экономически и не только в политическом отношении, в быту, нравах, обычаях. Различие сословий еще больше усугублялось национальным моментом: потомственные дворяне — «гуны» (князь — первая степень знатности), «бэйцзы» (княжич) и т. д., все принцы крови, а также бесчисленные потомки и родственники императоров — все эти «желтопоясные», «краснопоясные» и прочие, являвшиеся одновременно крупнейшими феодалами-землевладельцами, все высшие чиновники и сановники были представителями завоевателей-маньчжуров.

Как при распределении должностей, так и во всех прочих областях жизни страны положение маньчжуров и китайцев так резко отличалось одно от другого, что это дало повод И. Орлову в сочинении, написанном в самом начале XIX в., разделить все население китайской империи на «два рода»: «первый род суть природные китайцы, из коих состоит купечество, вся чернь и часть войска и дворянства... Второй род Манджуры, есть тот народ, который ныне всем Китаем владеет и из коих состоит дворянство, войско, воинские и гражданские чиновники, бароны, министры и прочие верховные правители, занимающие важные места в государстве» [118, т. I, 149].

Уголовное законодательство, являвшееся в руках правителей одним из орудий подчинения китайского народа, отражало не только социальное, но и национальное неравноправие. Например, согласно кодексу, все судебные дела маньчжуров должны были рассматриваться маньчжурскими же чиновниками в специальных судебных учреждениях. А китайцы могли быть судимы и обычными судами и специальными, маньчжурскими. Преступники-маньчжуры пользовались судебными привилегиями. Законом запрещались браки между маньчжурами и китайцами.

Ощущение преимуществ своего положения, безнаказанности еще больше поощряло маньчжуров к актам дискриминации в отношении коренного населения страны, к захвату при помощи всевозможных уловок земель китайских крестьян, к различным оскорблениям национального чувства китайцев — даже чиновники-китайцы зачастую подвергались порке.

Видный китайский сановник первой половины XVIII в. Сунь Цзягань, специально изучавший состояние юридического дела в стране, отмечал в одном из своих докладов увеличение числа судебных тяжб между маньчжурами — собственниками земель и китайцами-арендаторами, у которых первые отбирали земли под предлогом неполной уплаты ими аренды; «Мелкий люд, желая поднять урожайность земли, два-три года работает с особым старанием — глубоко пашет, удобряет и пропалывает. Но лишь только земля начинает давать хорошие урожаи, местные проходимцы стараются ее отобрать, повышая арендную плату и отнимая эти участки за долги. Если кто-то и осмеливается сопротивляться, против него возбуждают судебное дело, обвиняя его как китайца, незаконно захватившего знаменную землю»[28][31, цз. 35, 11а].

Привилегированное положение маньчжуров отражал и тот факт, что земли «восьмизнаменных» были освобождены от налогов, а китайские солдаты должны были уплачивать налоги государству наравне с крестьянами.

Большое значение Цины придавали системе идеологического воздействия на китайское население, строгой регламентации общественных обязанностей людей и их взаимоотношений. Еще в середине XVII в. была введена система «сяньюэ» («сельских собеседований»), которая заключалась в том, что специально назначаемые на должность сяньюэ лица проводили беседы на темы морали, трактуемой в угодном властям духе, а заодно вели записи «хороших и плохих деяний» местных жителей. В 1736, 1737, 1747 гг. были изданы специальные указы, требовавшие неукоснительно придерживаться этой системы. Исполнение их строго контролировалось [108, 14].

Маньчжуры успешно использовали и систему круговой поруки — «баоцзя», существовавшую и при предыдущих династиях. Полицейский характер этого института явствует из специального распоряжения правительства от 1708 г.: «Каждое домовладение получает табличку, заверенную официальной печатью. На ней написаны имена и число взрослых мужчин. В случае отъезда кого-либо из них записывается место их назначения; в случае чьего-либо приезда в домовладение указываются места, откуда они прибыли; запрещается принимать незнакомцев и подозрительных лиц до тех пор, пока не будет произведен их подробный опрос. ...В конце каждого месяца начальник каждого «бао» (тысяча дворов. —Е. П.)представляет письменную гарантию того, что все обстояло благополучно в его округе, и этот документ пересылается соответствующим чиновникам для проверки. Виновные в невыполнении данного порядка будут наказаны» [163, 16, 17].

В целях идеологического воздействия на китайский народ — «исправления умов», по терминологии цинскпх императоров, маньчжуры учинили расправу над историческими и художественными литературными произведениями, содержавшими патриотические идеи. Печально известная «литературная инквизиция» достигла чудовищных размеров в годы правления Цяньлун (1736-1795). Только с 1774 по 1782 г. было публично сожжено почти 14 тыс. различных книг; строгому запрету, а следовательно, повсеместному уничтожению подверглось около 2 тыс. произведений. Преследовались также многочисленные народные сочинения, проникнутые духом ненависти к чужеземных захватчикам, независимо от давности описываемой в них эпохи. В годы правления Цяньлун представители провинциальной власти и специальный штат чиновников-цензоров особенно тщательно выискивали и уничтожали неофициальные труды по истории, создававшиеся не по заказу правительства, а по инициативе частных лиц, часто содержавшие оппозиционные и прямо антиправительственные оценки и высказывания.

По указанию цинскпх императоров фальсифицировалась история предшествовавших династий, в первую очередь династии Мин. В 1786 г. был издан специальный императорский указ, повелевавший внести изменения в основной раздел книги Гу Ин-тая «Минши цзиши бэньмо» («Ачинская история в записях от начала до конца событий»), посвященный крестьянской войне XVII в. В наиболее искаженном виде история крестьянской войны была представлена в «Минши» [81, 51].

Маньчжурское владычество, классовой основой которого служил союз завоевателей с китайскими феодалами, не только способствовало сохранению феодальных отношений в экономике Китая, но более того — закрепило некоторые дофеодальные формы производственных отношений. Так, широкий характер приобрело использование в сельском хозяйстве рабов из числа бывших военнопленных и разоренных войной крестьян, вынужденных пойти в рабство, чтобы не умереть с голоду [176, 150]. В ряде случаев рабство было тесно переплетено с прикреплением крестьян к земле и фактической крепостной зависимостью [163, 19]. Таким, например, было положение крестьян-«чжуандинов», обрабатывавших земли маньчжурской феодальной знати и служилого сословия знаменных. Согласно закону о поимке беглых, принятому цинским правительством для борьбы с побегами рабов, крестьянина-«чжуандина», бежавшего со своего участка, следовало подвергнуть телесному наказанию и поставить ему на лицо клеймо [176, 155].

Другую категорию крестьян, состоявших на службе у маньчжуров, представляли так называемые тоучунжэнь; часть из них первоначально имела собственные наделы, большинство же было безземельными бедняками. Переходя в разряд «тоучунжэнь», крестьянин терял право собственности на свою землю, передавая его хозяину — маньчжурскому феодалу. В юридическом отношении тоучунжэнь был бесправен, его можно было продать и купить, а убийство такого крестьянина, даже если он являлся старостой, приравнивалось к убийству раба [176, 156]. Слово «тоучунжэнь» в применении к свободному крестьянину-простолюдину (миньжэнь) считалось оскорблением, за которое полагалось наказывать.

Юридически, как известно, крепостничества в Китае не было, однако в действительности существовало множество методов и уловок, посредством которых крестьянина фактически держали в положении подневольного, привязанного к земельному участку. Достаточно назвать систему «баоцзя», контролировавшую и регламентировавшую всякое перемещение крестьян.

Помещик, часто выступавший в роли главы рода, при посредстве своих помощников — деревенских старост-«чжуантоу» практически был полным хозяином крестьян. Староста представляет собой деревенского деспота, нередко державшего в страхе не только свою деревню, но и всю округу [175, 100]. Землевладельцы-помещики жестоко эксплуатировали крестьян. В «Хуанчао цзинши вэньбянь» есть упоминание о том, что они брали с крестьян плату за воду: в местечке Уи, находившемся вблизи устья Янцзы и расположенном так, что его со всех сторон окружала вода, «местные богатеи договорились со своими бесчестными служителями взимать плату натурой за пользование водой, называя это «гаодянь» (аренда. —Е. П.)...они [не только] беспрерывно захватывают землю, но идут еще дальше, захватывая [право и на] воду... Вот до каких пределов доходит их жестокость!» [31, цз. 39, 4а-4б].

Без ведома помещика и его подручных крестьянин не мог не только покинуть деревню или продать свой земельный участок, но даже жениться. Крестьянина привязывали к месту родственные связи, обязательства перед общиной (например, «соседская взаимопомощь») религиозные и культовые обычаи — поклонение предкам, храмовые взносы и др. Если крестьянин и решался на побег — ему было очень трудно поселиться в каком-то ином месте, ибо против него снова выступали те же нормы и порядки («баоцзя», пережитки родовых отношений), ставившие его в положение незваного «чужака». В 1703 г. императорский инспектор Ли Кай-чжун в докладе о бедственном положении крестьян писал: «Люди собирают ветви акации и ивы, кору вязов и водяные растения и едят их. Половина стариков, слабых и малолетних постоянно больны. Молодые, крепкие и смелые ушли на чужбину... Жители провинции Шаньдун ушли в провинции Цзяннань, Цзянси, Хугуан и Хэнань, чтобы там добыть себе пищу. Днем они просят на улицах милостыню, а ночью ютятся у монастырей и храмов. Бывает еще хуже, [когда] местные люди не разрешают им остановиться и выгоняют их либо в поле, либо совсем за пределы своей местности» [30, цз. 24, 6б-7а]. Даже в тех случаях, когда пришлым крестьянам — «кэтоу» (чужак, букв. «пришлая голова») удавалось поселиться на новом·месте, они оставались чужаками, изгоями для коренных жителей деревни.

Крестьяне-арендаторы были поставлены в условия не менее тяжкие. Цинское законодательство почти никак не ограничивало свободы действий помещиков по отношению к этой категории крестьянства. В одном из императорских указов так и говорилось: «Взаимоотношения между арендаторами и землевладельцами, снижение или неснижение арендной платы зависят от решения землевладельцев, и мы не можем связывать их определенными условиями» [177, 28]. В то же время, примерно со второй половины XVIII в., именно аренда становится основной формой отношений непосредственных производителей-крестьян с хозяевами земель, составлявших их полную частную собственность.

Около половины частных земель принадлежало крестьянам, однако по своим размерам эти владения представляли собой, как правило, крошечные клочки земли. Более или менее зажиточным, «крепким» хозяином считался владелец участка в 20 му [31, цз. 39, 36][29], большая же часть крестьян имела в своем распоряжении участки от 3 до 10 му, а порой и еще меньше. Естественно, что владелец такого карликового участка вынужден был приарендовывать землю.

Арендная плата независимо от того, в какой форме она выступала, была очень высока — до 40-60%, а иногда даже до 80% урожая. В сочетании с податями и бесчисленными расходами (на соху, на мотыгу, на воду для полива и пр.) стоимость содержания только 1 му земли составляла 1 тыс. вэней. И следовательно, более зажиточный крестьянин, арендовавший 20 му, соответственно должен был затратить на их содержание 20 тыс. вэней, не считая денег на пропитание семьи. «Поскольку средний урожай составляет два даня с одного му, — говорится в источнике, — то за вычетом арендной платы и процентов из расчета по одному даню за му у крестьянина остается только 20 даней. В период весенних полевых работ цены на рис подымаются до тысячи вэней и выше у за дань, а крестьянин из-за нехватки зерна вынужден идти к богачу просить у него ссуду... из расчета 40-50%... А осенью, после уборки урожая, богачи, пользуясь тем, что цены на зерно падают, отбирают у крестьянина остающиеся от урожая 20 даней. Поэтому из каждых десяти дворов с трудом можно насчитать два-три, в которых люди живут зимой в тепле и не стонут от голода в неурожайный год» [31, цз. 39, 3б-4а]. Нетрудно представить положение арендаторов «средней руки», по свидетельству того же источника, арендовавших 12-13 му, или бедняков, чей участок составлял всего 4-5 му.

В конце концов такой крестьянин, увязнув в долгах, неизбежно должен был потерять право собственности на свой участок, сделаться его арендатором. «Нередко доходит до того, что арендная плата взимается с крестьян за год вперед и, если крестьянин не может уплатить, его сгоняют с земли и землю его сдают другому арендатору, причем за более высокую цену. Арендная плата бывает так высока, что крестьянин неизбежно влезает в долги. Поэтому в случае неурожая он бросает землю и бежит» [31, цз. 35, 11а].

В годы правления Цзяцин (1796-1820) некий князь Ли, стремясь сдать землю на более выгодных условиях, самовольно сажал прежних арендаторов под арест, жестокими пытками добиваясь либо отказа от арендованных участков, либо согласия на повышение аренды [120,. 517]. В связи с ростом концентрации земельной собственности обезземеливание крестьян и превращение их в арендаторов-издольщиков во второй половине XVIII в. стали массовыми. Бичом китайского крестьянина, бедствием не менее разорительным, чем недород, были налоги. Все земли, принадлежавшие частным собственникам, облагались налогами, в основном поземельным и подушным. Размер поземельного налога, взимавшегося с частных земель, изменялся в зависимости от качества земли и в среднем составлял около одного цяня серебром и одного доу (около 10л)риса с каждого му земли [120, 515]. К концу XVIII в. подушный налог постепенно был включен в поземельный и взимался только с землевладельцев, что косвенно также способствовало прикреплению крестьян к земле и обеспечивало цинскому правительству более надежное поступление податей.

Крупные землевладельцы-помещики всячески стремились переложить бремя налога на плечи бедняков, пускаясь с этой целью на всевозможные уловки, например если крестьянин продал землю, но не оформил надлежащим образом бумаги, его не исключали из кадастра и он по-прежнему должен был платить налоги [205, 58]. Другой уловкой было измерение земли разными мерками, благодаря чему у помещика получалось земли меньше, чем у крестьянина, и наоборот — у бедняка-крестьянина числилось земли больше, чем ее было на самом деле. И получалось, что «у кого не было земли — должны были платить, а те, у кого была земля, — не платили» [205, 58]. Подушно-поземельный налог взимался деньгами, и его общая сумма составляла около ⅔ доходов цинской казны.

Кроме подушно-поземельного налога существовали различные дополнительные налоги. При внесении денежного налога взимался дополнительный сбор — «цаосянь», или «хохао», шедший на покрытие затрат по перевозке хлеба в столицу, на утруску, усушку и т. п. Вначале он взимался неофициально, но с 1723 г. был узаконен правительством, определившим его размер в четыре-пять фэней с каждого ляна[30]серебра, собранного в качестве подоходного налога [175, 113], т. е. примерно 4-5%. Однако сборщики налога самовольно увеличивали эту сумму до 20% и более. Примером «непринужденности», с которой местные чиновники устанавливали размеры «хохао», может служить то, что в конце XVIII — начале XIX в. шэньши провинции Цзяннань систематически присваивали себе почти половину общей суммы налога, при этом полностью расплачиваясь с казной [175, 113]. Когда в особо неурожайные годы правительство освобождало ту или иную область от уплаты налогов, местные власти обычно все равно собирали налоги, оставляя себе в этих случаях всю собранную сумму полностью.

Высокая арендная плата, тяжелые налоги и повинности, а также беспрестанные стихийные бедствия (наводнения, засухи, налеты саранчи) вынуждали крестьян обращаться к ростовщикам или к тем же помещикам, на земле которых они работали, за ссудой. Условия предоставления натуральных или денежных ссуд были очень тяжелыми. Так, в приводившемся выше описании крестьянского хозяйства, «богач» давал крестьянину ссуду из расчета 40-50%. В районе Хучжоу провинции Чжэцзян за один дань риса, одолженного крестьянину для уплаты налога, ростовщик получал на следующий год два даня [175, 114].

Рост арендной платы, бесконечные недоимки и долги разоряли крестьян, вынуждали их оставлять земельные участки, которые переходили в руки крупных земельных собственников. Уже к середине XVIII в. концентрация земельной собственности достигла значительных масштабов. В докладе Ян Сифу — губернатора провинции Хунань (1748 г.) говорилось: «Вздорожание цен на рис, по моему мнению, вызвано тем, что земля находится в руках богатых... Ныне богатым дворам принадлежит пять-шесть десятых всех земель» [31, цз. 39, 86]. Примерно в это же время в уезде Хуайчжоу провинции Чжили в семье некоего Хао, крупного землевладельца, было «10 тыс. цинов плодородной земли»[31]; а семьи «Ча и Шэн из Ваньпина были богаты, как и он» [280, т. I, 73]. В «Хуапчао цзинши вэньбянь» упоминаются богачи из рода Ци, которые владели сотнями и тысячами му земли [31, цз. 39, 4]. К моменту падения знаменитого временщика, первого министра Хэ Шэня, т. е. в 1796 г., ему принадлежало свыше 800 тыс. му земли, а его управляющему Лю Цюаню и родственнику Ma — свыше 600 цин земли каждому. Сюньфу Гуандуна Бай Лин в начале правления Цзяцин в результате лишь одной из своих сделок приобрел более 5 тыс. му [280, т. 2, 609].

Обезземеливание крестьян в условиях постепенного разложения натурального хозяйства и развития товарно-денежных отношений привело к постепенному имущественному расслоению деревни, хотя крестьянство оставалось еще единым классом. Одним из показателей этого процесса был рост числа наемных сельскохозяйственных работников и характер найма. В докладе одного из чиновников, датируемом 1744 г., содержится очень интересное высказывание: «Крестьянам живется тяжелее всех; у кого нет земли, годной для обработки, тот трудится в качестве арендатора чужой земли, у кого нет средств, чтобы арендовать землю, тот идет работать наемным батраком» [31, цз. 34, 10а]. О распространении наемного труда в деревне в рассматриваемый период можно судить на основании документов о найме, найденных среди материалов архива судебного ведомства: из 708 документов о найме только 12 относятся к периоду Юнчжэн, 259-к периоду Цяньлун и 437-к периоду Цзяцин [280, т. 2].

К концу XVIII в. в процессе расслоения крестьянства на одном полюсе появляются зажиточные крестьяне, з хозяйствах которых, как и в хозяйствах феодалов-помещиков, все шире применяется наемный труд, а на другом — образуется все более многочисленная армия обнищавших крестьян, лишенных земли тем или иным путем или вынужденных оставить свой клочок из-за невозможности уплатить налоги, долги и пр. Например, в 1759 г. в округе Келаньчжоу (пров. Шаньси) из деревень убежало свыше 600 податных крестьян, а в округе Учжайсяни той же провинции — свыше 200; в 1791 г. в одной только провинции Гуандун насчитывался 16731 брошенный крестьянский двор [280, т. 1, 346].

Чжан Цзе, автор сочинения «Лунь чайяо шу» («Суждение о повинностях»), писал, что все повинности и налоги «падают исключительно на честных и бедных людей, у которых очень небольшие поля. Годовые доходы этих людей, остающиеся после уплаты поземельных налогов и долгов, недостаточны для того, чтобы прокормить родителей, жен и детей. Как бы усердно они ни трудились целый год, все равно не могут заплатить налоги. Одни из них продают свои дома и землю, другие продают своих жен и детей, третьи бросают семьи и бегут» [31, цз. 33, 10б-11а].

Поскольку поселиться в другой деревне было очень трудно, часть крестьян, лишившись земли, становилась бродягами и профессиональными нищими, часть же шла в город, где занималась ремеслом и мелкой торговлей с лотков. Русский китаевед И. Захаров писал о том, что в начале XIX в. малоземелье и недостаток средств к существованию заставляли «по крайней мере треть народонаселения покидать свою родину для снискания пропитания посредством работы» [88, 195].

Однако из-за слабой развитости промышленного производства и торговли в тот период город мог прокормить лишь незначительную часть этих людей. Большинство же их вообще оказывалось выброшенными из процесса производства.

Огромное число таких обездоленных крестьян скрывалось в лесах на границе трех провинций — Сычуань, Шэньси, Хубэй. Они обрабатывали арендуемые участки земли и нанимались на работу в различные мастерские и на рудники. Жизнь населения этого пограничного района отличалась некоторыми специфическими особенностями, способствовавшими его превращению в очаг восстания 1796 г. и своеобразную опорную базу повстанцев.

По данным, приведенным в географическом описании этого района, вдоль границы между Сычуанью и Шэньси «местного коренного населения не набиралось и одной-двух десятых, а в Хугуане (район, охватывающий Хунань и Хубэй. —Е. П.) пришедших из других мест людей — около половины» [47, 276]. В районе Ичан — Чаньян, первым поднявшемся в 1796 г. по призыву членов «Байляньцзяо», «бродячее население скопилось во множестве» [47, 276].

В силу совершенно особых, специфических условий существования население этих мест, получившее название «пэнминь», что можно перевести как «люди, живущие в шалашах», постоянно являлось рассадником всяческих антиправительственных, мятежных настроений и выступлений. «В провинции Шэньси, от Люэяна и Фэнсяна на восток, петляя через Баоци... Ниншань... Сюньян и дальше в Хубэй к Юньси... тянутся известные Наньшаньские леса. От Нинцяна и Баочэна на восток через... Тайпин, Данин, Фэнцзе, Пинли и дальше в Хубэй к Эрчжу, Фансяню, Синшаню, Баокани... раскинулись Башаньские леса, [где] в густых зарослях по склонам гор и в ущельях много естественных богатств... в лощинах хорошо растут такие зерновые, как кукуруза, гречиха, ячмень, а также бобы. Население не несет никаких трудовых повинностей, не платит налогов и, заплатив только несколько связок денег землевладельцу, может арендовать землю в лощинах и по склонам гор. Поэтому здесь и собралось несколько миллионов безработных бродяг из провинций Сычуань, Хунань — Хубэй, Гуандун, Гуйчжоу и Аньхуй, которые устраивают себе для жилья навесы из веток, а если земля не родит, то они переселяются в другое место... Их называют «пэнминь»» [47, 18а-18б].

Относительно невысокий уровень феодальной эксплуатации и большая по сравнению с другими земледельческими районами свобода действий (возможность оставить земельный участок и переселиться на новое место) были связаны с географическими особенностями этой местности и в свою очередь во многом определяли характер умонастроений, психологии проживавших здесь крестьян; изолированность, малодоступность их поселений для местных властей укрепляли ощущение неподвластности общим порядкам, а более или менее сносные условия существования обостряли стремление защитить, отстоять свое право на них от. всякого возможного посягательства. Это усугублялось тем, что большинство «пэнминь» в прошлом уже пережили разорение и нищету. Своеобразием положения, особым вольнолюбием население этого района несколько напоминало запорожскую вольницу. Целина, которую в основном приходилось обрабатывать «пэнминь», представляла собой «малоплодородную, каменистую, неудобную для обработки почву» [47, За], к тому же почти всегда трудноорошаемую: «В горной местности (речь идет о пограничных областях провинций Сычуань, Шэньси и Хубэй. —Е. П.)...дела с орошением обстоят очень плохо-река Байхэ протекает лишь через 3-4 деревеньки» [47, 4а]. Далее рассказывается, что «население в горах использует каждый подходящий клочок земли и везде, где есть хоть бы небольшой ручеек, начинает возделывать целину, превращая ее в пашню. Поэтому здесь повсюду встречается рис и цены на него дешевле, чем в Шэньси; однако и здесь — необъятное число «пэнминь», не имеющих никаких средств к существованию» [47, 13,]. Что же касается «пэнминь», то из каждых десяти человек, «кроме одного-двоих, остальные не имеют земли» [47, 8а]. Тот, кто имел землю, был, как правило, даже не арендатором, а субарендатором, в силу чего размер арендной платы и степень эксплуатации оказывались еще более высокими: «Хотя коренных жителей было много, однако людей для обработки земли не хватало и потому к этому делу привлекали большое число переселенцев из других мест. С них взимали плату и заключали договор, согласно которому они должны были вспахать определенное количество целинной земли. Но один человек сам тоже не мог возделать всю землю и в свою очередь приглашал арендатора. За несколько десятков лет число субарендаторов дошло до 7-8, и одно хозяйство делилось на десяток дворов. Каждый арендатор знал только пригласившего его хозяина и вовсе не знал помещика, который являлся главным хозяином земли... Все эти 7-8 промежуточных хозяев получали арендную плату от своих арендаторов по очереди, один от другого, и у главного хозяина, которому принадлежала земля, часто собиралась значительная сумма» [47, 25а-25б].

И бедняки-арендаторы из числа переселенцев, и местные «пэнминь» — это были люди, однажды уже лишившиеся средств к существованию и в любой момент способные к самым решительным действиям в ответ на попытку властей усилить налоговое давление, ухудшить и без того нелегкие условия их жизни: «Если случался неурожай... то один-два негодяя-зачинщика, призывая отбирать продукты у богачей, собирали толпы народа, которые ничего не боялись» [47, 27а].

Как уже отмечалось выше, часть обезземеленных, разорившихся крестьян становилась мелкими торговцами-лоточниками, ремесленниками, наемными работниками в различных мастерских. Обширный горный район, расположенный на стыке провинций Сычуань, Шэньси и Хунань — Хубэй, в последние годы правления Цяньлун изобиловал небольшими и средними рудниками, в которых добывались железо и различные цветные металлы, а также всевозможными мелкими ремесленными предприятиями[32]. Здесь находила работу часть армии безземельных крестьян «пэнминь» и часть крестьян-арендаторов из коренного населения, причем последние нередко сочетали работу в мастерских с обработкой своего земельного участка. Но на большинстве предприятий работа была сезонной, на других же внезапно останавливалась или сокращалась частично из-за падения спроса на продукцию, нехватки сырья и т. д. Тогда работников выбрасывали на улицу.

Все эти люди, ставшие жертвами феодальной эксплуатации, выкинутые из общества существовавшими порядками, кочевавшие по стране в поисках случайного заработка, но не потерявшие надежды вновь осесть на землю, вернуться к труду, составляли постоянный революционный резерв. С другой стороны, они были лишь живым воплощением и «продуктом» разрушения, распада производственных, родственных, территориальных и прочих связей, выбитой из жизненной колеи анархической вольницей. О подобной категории людей К. Маркс писал, что она была свободна «в двояком смысле — свободна от старых отношений клиентуры, или отношений крепостной зависимости и феодальной повинности, и, во-вторых, свободна от всякого личного достояния и всякой объективной, вещной формы бытия, свободна от всякой собственности; единственным источником существования этой массы была либо продажа своей способности к труду, либо нищенство, бродяжничество и разбой» [4, 44].

Уже само по себе это передвижение тысяч людей, снявшихся с места, вырванных из привычного жизненного уклада, из прикованности к данному месту и клочку земли, было весьма опасным. Бредущие по дорогам толпы голодных, оборванных и окончательно опустившихся людей, которые способны на все, потому что им больше нечего терять, — страшный символ неблагополучия в стране, чреватого политическими потрясениями.

Цинское правительство, ощущая тревожность ситуации и стремясь избежать революционного взрыва, в последней четверти XVIII в. все чаще издавало указы о частичном или полном освобождении от уплаты налогов жителей мест, пострадавших от неурожая, о раздаче зерна из государственных амбаров голодающим [38, цз. 15, 16]. Кое-где население снабжалось семенными запасами и инвентарем, безземельных крестьян привлекали к распашке целины [280, т. 1, 358]. В дальнейшем, с углублением процесса обезземеливания крестьян, эти меры правительства становились все более широкими — на страницах «Циншилу», относящихся к последним годам XVIII в., одно за другим печатались сообщения о том, что, согласно донесениям цзунду Шэньси и Ганьсу И Мяня, цзунду Сычуани Лэ Бао и других, на территории подведомственных им провинций под вспашку безземельным крестьянам отдаются большие массивы целины — до 30-50 цин [40].

Н. Я. Бичурин писал: «Пособия народу во время общих бедствий не одну имеют цель; но главная заключается в том, чтоб постигнутые общим бедствием не оставляли своих жилищ без крайней нужды, ибо движение народа в подобных случаях нередко начинается беспорядком и потом, когда правительство употребит свои меры к прекращению оных, превращается в междоусобие» [54, 293].

В конце XVIII в. цинское правительство установило запреты на изготовление медных денег, занятие литьем и на торговлю солью. В книге Вэй Юаня «Шэнуцзи» («История войн цинской династии») говорится, что от этих мероприятий пострадали «ненадежные элементы» — разорившиеся крестьяне, ремесленники, мелкие и средние торговцы Сычуани и Хубэя, полностью или частично лишившиеся заработка из-за этих запретов [см. 10, цз. 9, 9а]. Для борьбы с контрабандной торговлей солью были назначены специальные чиновники, создавались посты и заставы, служащие которых, как правило, присваивали себе отобранное у мелких торговцев имущество: «Под предлогом облавы во все стороны рассылались конные патрули... и ежедневно бродячие торговцы-контрабандисты становились их жертвами» [205, 59]. Очень тяжелым был запрет на торговлю солью и для бедняков-крестьян названных провинций: «Бедняки, которые торгуют солью и рискуют при этом жизнью, делают это не для того, чтобы удовлетворить потребность во вкусной пище, а потому, что дома у них совсем ничего нет... Они отправляются в путь с коромыслом соли[33], а возвращаются домой с рисом, и выручка, таким образом, идет на поддержание жизни всей семьи» [205, 59].

В связи с восстанием народности мяо, вспыхнувшем в 1795 г., цинское правительство увеличило налоги и ввело дополнительные обложения в нескольких провинциях. В провинции Хубэй, наиболее близко расположенной к району, охваченному восстанием мяо, на население была возложена обязанность снабжать войско продовольствием и такие тяжелые трудовые повинности, что простой народ «не имел и одного дня передышки» [10, цз. 9, За].

Различные строительные, дорожные работы, работы по ирригации, обслуживание государственных трактов и т. д. всегда были очень тяжелым бременем для крестьян, так как отрывали их от занятии хозяйством. Во время военных походов на крестьянство ложились обязанности, связанные с перевозками военного снаряжения, постоем солдат и т. д. Как сообщал в докладе о повинностях, связанных с военными походами, один из чиновников: «Во время военных действий... в провинции Юэдун (Гуандун) одна-две десятых населения погибла от разбойников, а от различных повинностей погибло пять-шесть десятых. Сильнейший вред приносила тягловая повинность. Полагалось брать лишь тяглых, а на деле забирали и людей (владеющих каким-либо] ремеслом, и имущество... Населению приходилось даже продавать детей, чтобы нанимать людей или внести деньги за тяглого» [30, цз. 33, 14а]. В другом докладе говорилось: «Для перевозки провианта и фуража войскам каждый день требуется несколько тысяч человек. И из-за этого крестьяне не могут вовремя убрать урожай» [30, цз. 34, 126].

Внутриполитическая напряженность еще больше усилилась в связи с политикой широких внешних завоеваний, проводившейся Цинами во второй половине XVIII в.

В 1755-1758 гг. велась война с Джунгаро-ойратским ханством; народное восстание против маньчжуров, вспыхнувшее в Джунгарии в 1756 г., было подавлено, и в 1758 г. Джунгарию включили в состав Цинской империи. После ожесточенной борьбы был присоединен Восточный Туркестан.

В 1756 г. предпринимается поход против Бирмы, в результате которого опа признала себя вассалом Китая. После войны 1788-1790 гг. Аннам тоже признал свою вассальную зависимость от Китая; в 1790-1792 гг. зелась война с Непалом.

Нескончаемые многолетние походы и войны разоряли крестьян, поскольку именно на них ложились огромные военные расходы, увеличившие и без того непомерно высокие налоги и платежи.

Первым открытым проявлением обострения внутриполитической ситуации в стране были несколько локальных, относительно быстро подавленных властями восстаний, возглавлявшихся различными ответвлениями «Байляньцзяо» и другими тайными организациями, а также ряд выступлений некитайских народностей.

В 1772 г. поднялись цзиньчуаньские племена в Сычуани, восстание которых с перерывами продолжалось вплоть до 1785 г. В 1780 г. вспыхнуло восстание мусульманского населения Шаньси, Ганьсу и Западного Китая. В 1793 г. происходило грандиозное восстание племени мяо в Сычуани. В 1794 г. — еще одно крупное мусульманское восстание в Ганьсу. В 1795 г. в провинции Гуйчжоу началось новое восстание мяо, превратившееся в войну, охватившую затем провинцию Хунань. Это восстание было подавлено лишь в 1799 г., когда в стране уже четвертый год бушевало восстание «Байляньцзяо».

В конце 1772 г. цзунду Хугуана Фу Нин сообщил об аресте нескольких членов секты «Байянцзяо», которую возглавлял тогда человек по имени Ван Чжун-шунь, происходивший из упоминавшегося уже рода Ван, проживавшего в местечке Шифокоу [354, т. 2, 295]. В это же время на территории провинции Хэнань действовало местное отделение «Байянцзяо» под руководством Ван Хань-цзю, уроженца округа Ци этой же провинции, человека образованного и занимавшего чиновничью должность «цзяньшэн» (окружной инспектор).

Ван Лунь, с именем которого связано самое значительное выступление секты «Байянцзяо», был руководителем ее сторонников на территории округа Шоучжан (пров. Шаньдун). Он занимался лечением больных с помощью приемов дыхательной гимнастики, которым научился еще в бытность членом секты «Циншуй» («Чистой Воды»), и давал уроки бокса. Власти выследили ... Ван Луня с группой соратников и арестовали их. В от- — вет на этот арест 3 октября 1774 г. началось восстание.

Восставшие захватили несколько окружных центров, главный город области Дунчан, а также Линьцин — важнейший пункт на Великом канале, через который проходили все перевозки продовольствия из южных частей страны в Пекин. По словам Я. Гроота, это было «прямым нападением на важнейший жизненный центр династии; снабжение питанием императорской семьи, двора, центрального правительства, войск и населения в метрополии[34]было, таким образом, прервано» [354, т. 2, 299]. Действиями повстанцев руководил сам Ван Лунь, освобожденный своими единоверцами в самом начале восстания.

Для подавления восстания были стянуты отборные войска из разных провинций, и в середине ноября восставшие были разбиты у Линьцина. Сам Ван Лунь погиб при пожаре, а его младшего брата и остальных руководителей восстания увезли в Пекин и казнили.

В 1775 г. в самом центре империи — в Мукдене и в окрестностях Пекина — активизировала свою деятельность секта «Хуньянцзяо»; властям удалось пресечь дальнейшее развитие событий, выследив и арестовав руководителей секты и многих ее рядовых членов.

В сентябре 1786 г. началось восстание секты «Багуацзяо», члены которой напали на Дамин (пров. Чжили), захватили его и убили 16 чиновников областного управления. Секту возглавлял Лю Хун, проживавший на юго-востоке провинции Шаньдун, куда и намеревались отправиться отряды восставших. Сторонники секты действовали также и в провинциях Хэнань и Шэньси. Основным лозунгом повстанцев было: «Свержение династии Цин». Летом 1788 г. члены «Багуацзяо», готовившие восстание в районе, прилегавшем к границе провинций Хэнань и Шэньси, были арестованы. Почти два года население этой территории подвергалось репрессиям и арестам [345, т. 2, 338-339].

Одним из самых значительных политических событий конца XVIII в. было восстание на о-ве Тайвань (1787-1788 гг.), поднятое обществом «Тяньдихуй». Тайвань по административному делению входил в состав провинции Фуцзянь, но фактически он был изолирован от империи Цинов и долгое время оставался местом, где господство маньчжуров носило номинальный характер. Во время завоевания Китая Тайвань являлся последним оплотом борьбы китайских патриотов. В 1721 г. на острове вспыхнуло крупное восстание под руководством Чжу И-гуя. Вооруженные в основном косами, вилами да топорами, восставшие за семь дней разбили цинские войска и полностью овладели островом. Восстание приняло большие размеры, Чжу И-гуй провозгласил себя правителем созданного им государства и назвался «Чжунсин ваном» («Князем Возрождения»). Хотя восстание и было подавлено, но тайваньский народ продолжал сопротивление; мелкие вооруженные выступления не прекращались еще долгое время.

Линь Шуан-вэнь, руководитель тайваньского восстания 1787-1788 гг., происходил из зажиточной крестьянской семьи. Он пользовался большим авторитетом среди населения и возглавил отряд сельской самообороны. Социальной основой восстания было крестьянство, сильно страдавшее от захвата земель крупными маньчжурскими феодалами. Восстание продолжалось 14 месяцев, и для его подавления цинскому правительству пришлось перебросить на остров в общей сложности около 100 тыс. войск из семи провинций. Военные расходы составили более 1 млн. лян — ⅓ годовых поступлений казны [7, цз. 106, 1а-1б].

Несомненно, самым крупным выступлением народных масс в этот период явилось восстание «Байляньцзяо» в 1796-1804 гг. Идеологическая и организационная подготовка этого события началась еще с середины XVIII в.

Как уже говорилось, именно в 50-60-е годы XVIII в. ересиархи и верховные идеологи «Байляньцзяо» провели дальнейшую разработку учения о трех мировых этапах человеческой истории, трех солнцах и «великих бедствиях», через очистительный огонь которых неизбежно должны пройти все люди. Спастись для грядущей счастливой жизни в эру «белого солнца», царствования Майтрейи, дано будет лишь тем, кто примет учение секты. Тогда же были написаны «Книга трех учений о неминуемых бедствиях» и «Книга о пути трех солнц».

Проповедь о «нюба», или «нюцзу», развернутая в эти годы, обобщила и практически воплотила все эти идеи, придав им форму и звучание, соответствующие конкретным условиям времени. «Нюба» (расчлененный на два элемента иероглиф «чжу», которым обозначался род императоров минской династии), или «нюцзу» («предок Ню»; в этом варианте использовался только первый элемент расчленения) представляли собой зашифрованное название для «потомка минских императоров», который должен прийти к власти в результате победы восстания сторонников «Байляньцзяо» и изгнания маньчжуров. Одновременно ему оказывает свое покровительство Майтрейя, так что, помогая «нюба» завладеть китайским престолом, приверженцы секты тем самым осуществляли божественную волю «Ушэнлаому» и самого будды грядущего. В 1757 г., а затем в 1768 г. в провинции Хэнань были выслежены и арестованы члены «Байляньцзяо», распространявшие слухи о том, что среди них находится «нюба», т. е. претендент на престол, будто бы происходящий из рода императоров династии Мин [7, цз. 119, 136]. В 1788 г. Лю Чжисе, ближайший ученик, а позднее преемник старейшины секты Лю Суна, и его единомышленники снова бросили призыв: «Нюба возглавляет нашу секту, Милэфо возродился». Они объявили сына Лю Суна, Лю Сыэра, возродившимся Милэфо, а мальчика по имени Ван Фа-шэн, происходившего из того же рода Ван, провозгласили «нюба» [7, цз. 119, 136].

Естественно, что самый момент провозглашения какого-то человека воплощением божества может внушить подозрение в нарочитости, в «использовании» вожаками сект религиозных чувств верующих ради своих честолюбивых замыслов. В действительности, вероятно, такая подоплека должна была быть достаточно редким явлением. Секрет этих «превращений» надо скорее искать в том, что склонные к фантастическому, волшебному чувства и мысли крестьян тянулись к чудесному знаку, божественной отмеченности и именно потому всегда находили искомое.

Иногда это были какие-либо отметины на теле человека, иногда — повышенная лабильность нервной системы, способность впадать в транс, особая экзальтированность, в особенности вероятные среди семей сектантов, воспитывавших детей в атмосфере постоянного приобщения к мистике, религиозности. В таких случаях особенности психического склада воспринимались как признак божественной осененности или же сверхъестественного происхождения этого человека.

В книгах секты, на основе которых строились проповеди в тот период, было написано: «[Господство] династии Цин кончается, во всех истинных текстах сказано, что будда скоро сойдет [с небес] и возродится в роде Ван»; «[господство] северных варваров кончается, кто же поднимется на их место? Солнце и луна[35]появятся вновь, наступит [время] Великой Мин, нюба, который придет первым, это Земная Звезда» [280]. Несомненно, именно эти идеи распространяли в 1775 г. Лю Сун, его последователи и ученики, путешествовавшие по стране с целью пропаганды учения «Байляньцзяо» и привлечения новых сторонников. На первый взгляд в их деятельности не было ничего предосудительного — они якобы занимались исцелением болезней с помощью дыхательной гимнастики, молитв и заклинаний, призывали население к посту, воздержанию и свершению добрых дел. Однако, по свидетельству источника, в 1775 г. в городе Луи был «раскрыт антиправительственный заговор», Лю Суна арестовали по обвинению в «смущении населения” и «подстрекательстве» и отправили в ссылку [7, цз. 119, 106]. Очевидно, суть заговора составляло выдвижение «нюба» и проповеди о его особой миссии, поддерживаемой самим Майтрейей.

В императорском указе, изданном по случаю ареста и казни Лю Чжи-се в 1800 г., было сказано, что «преступление Лю Чжи-се, за которое все его тело было изрублено на куски, состояло в том, что он, затевая тайный заговор, обращался к народу с проповедями о так называемом нюба... Он распространял вымысел, будто возродился Майтрейя, который должен был поддерживать нюба в его стремлении поднять народ на мятеж» [14, цз. 72, 4а-4б]. В специальном сочинении о сектантах «Байляньцзяо», написанном императором после подавления восстания, говорилось, что если бы члены секты «держались смирно, соблюдали законы, возжигали благовония и исцеляли болезни, то это не запрещалось бы нашей династией, [как] благотворительная деятельность, вызываемая состраданием. Но раз они используют это [в качестве] прикрытия для таких серьезных преступлений, как собирание народа, вооружение его и поднятие мятежа, законы правления не могут допустить подобного» [23, цз. 19, 1б].

Вэй Юань писал: «Члены секты «Байляньцзяо», люди, враждебные династии, делали вид, что исцеляют болезни и постятся, [а также ] сочиняли так называемые священные книги и заклинания. [Они] вводили в заблуждение [людей], собирали деньги среди своих сторонников и замышляли нарушить мир в Поднебесной. Члены секты говорили, что наступает [время] «бедствий», и объявили некоего Фа-шэна, своего единоверца из рода Ван, проживающего в Луи, потомком рода Чжу, [из которого происходила] династия Мин, и посеяли смуту среди бродяг и простонародья» [10, цз. 9, 3а-3б].

По словам современного исследователя учения «Байляньцзяо» Чэнь Лам Хока, члены секты в тот период проповедовали, что, «когда будда Майтрейя возродится, все, кто верили в их учение, будут вознаграждены в свое время, после того как нюба с помощью будды получит возможность изгнать маньчжуров и восстановить «Мин»»; это, по их толкованию, совпадало с «наступлением миллениума» [302, 218, 219].

Находясь в ссылке в окрестностях г. Лундэ (пров. Ганьсу), Лю Сун не прекратил пропаганды идей секты «Байляньцзяо» и подготовки восстания. Не прерывалась и его связь с Лю Чжи-се и другим учеником — Сун Чжицином, которые после ареста своего учителя продолжали его дело, проповедуя учение «Байляньцзяо» и вербуя все большее число сторонников [44, цз. 11, 10а]. Особенно успешной была их деятельность в провинциях Сычуань, Шэньси Хунань и Хубэй. С 1789 по 1793 г. Лю Чжи-се и Сун Чжицин шесть раз приезжали к Лю Суну в Лундэ, переправляя ему деньги, предназначенные для подготовки восстания и собранные среди последователей секты на родине Лю Чжи-се (пров. Аньхуй), «всего около двух тысяч лян» [7, цз. 119, 136].

Заговор был раскрыт, последовали аресты среди членов и руководителей секты «Байляньцзяо». Крупные аресты были произведены в Сяньяне (пров. Хубэй), где в числе других был схвачен и Сун Чжицин; арестовали и допросили свыше ста человек [7, цз. 119, 116]. Расследованием руководил Фу Нин, цзунду провинции Хэнань, прославившийся жестокостью еще при расследовании, проводившемся среди мусульманских племен Ганьсу, после подавленного там восстания. Этот «главный императорский инквизитор», по определению Я. Гроота, сделал центром своей кровавой деятельности г. Сяньян, давнишний оплот руководителей секты «Байляньцзяо». В одном из своих докладов императору Фу Нин сообщил, что он «лично четыре раза сурово допрашивал Сун Чжи-цина, но никакими пытками пока не удалось добиться от него нужных сведений о заговорщиках, что со стороны преступника является «наглым притворством»» [7, цз. 119, 14а]. Там же, в Ганьсу, был арестован и Лю Сун вместе с сыном; вначале их передали для допроса наместнику Лэ Бао, а затем, по специальному указу императора, доставили в Сяньян к Фу Нину, где, очевидно, оба и умерли под пытками. Таким образом, из трех главных руководителей «Байляньцзяо», занимавшихся подготовкой восстания, уцелел только Лю Чжи-се. Всего к этому процессу было привлечено около 500 человек из различных провинций. Часть арестованных была приговорена к смертной казни, часть же — рядовые члены секты и сочувствующие им крестьяне — были сосланы в Хэйлунцзян или проданы в рабство [7, цз. 119, 16а]. Юному кандидату в императоры — Ван Фа-шэну по молодости лет смертная казнь была заменена ссылкой.

За этими трагическими событиями последовала новая серия преследований. Один за другим издавались императорские указы об организации поисков скрывавшегося где-то на территории провинции Хэнань Лю Чжисе; тщательное расследование произвели и на его родине, в провинции Аньхуй. Специальным указом повелевалось также выяснить благонадежность населения в уездах Пинлян и Лундэ провинции Ганьсу, где жил в ссылке Лю Сун [7, цз. 119, 46].

Расследования, розыски и аресты проводились местными властями бессистемно и зачастую без каких бы то ни было оснований. Нередко единственным мотивом повальных обысков и конфискации имущества было стремление чиновников присвоить его и изобразить перед вышестоящим начальством видимость усердия: «Деревенские жители держали околицы на запоре, повсюду возникали беспорядки. Чиновники занимались вымогательством, о настоящем преступнике даже не беспокоились, безрассудно хватая невиновных и называя это «радением о деле»» [44, цз. 1, 2а]. Особенно сильно пострадало население в провинциях Сычуань, Хэнань и Хубэй. Так, в Хубэе некий Чан Дань-куй, чиновник в должности «футун» (помощник начальника областного управления), погубил множество невинных людей в окрестностях городов Цзинчжоу и Ичан, безосновательно . привлекая к следствию одного за другим, разоряя богатых и сажая в тюрьму и казня бедняков. В итоге только на такой сравнительно небольшой территории пострадало несколько тысяч семейств [10, цз. 9, 26]. Опасаясь, что подобные действия чиновников могут вызвать открытый протест со стороны населения, император в одном из указов заявил, что «окружные и уездные чиновники плохо и недобросовестно выполняют предписания. Обследуя один двор за другим, мелкие служащие пользуются этим для своей личной выгоды» [7, цз. 119, 46]. В другом указе император писал: «Поиски и аресты сектантов послужили предлогом для [того, чтобы] грабить страну во всех направлениях, служащие местных управлений и полиция повсюду занимались вымогательствами. Они не делали различия между сектантами и несектантами, а лишь между теми, кто давал [им] деньги и кто не давал, и довели до белого каления людей, [которые стали] открыто или тайно присоединяться к сектантам» [14, цз. 72, 4а-4б].

Брожение в стране, начавшееся еще с 70-х годов, к 1796 г. достигло апогея. Среди разоренного, доведенного до отчаяния крестьянства давно уже зрели недовольство, бунтарские настроения, которые в результате активной пропагандистской деятельности «Байляньцзяо» по первому сигналу могли перейти в открытое выступление. В разгар проводившегося в Хубэе расследования туда прибыл Лю Чжи-се для встречи с местными руководителями секты — Яо Чжи-фу, Ци Линем, Чжан Хань-чао и др. На этом совещании временем начала всеобщего восстания был назначен день «чэнь» месяца «чэнь» года «чэнь» с семи до девяти часов утра (время, также обозначаемое иероглифом «чэнь»). Это был 10-й день 3-го месяца 1-го года правления Цзяцин.

Однако власти напали на след заговора, и потому восстание решили начать раньше — в 7-й день 1-го месяца 1-го года правления Цзяцин (15 февраля 1796 г.). Первыми выступили крестьяне уездов Иду и Чжицзяя провинции Хубэй, возглавляемые родственником Чжан Хань-чао, Чжан Чжэн-мо, а затем восстания вспыхнули во многих районах Хубэя. Повсюду ими руководили члены секты «Байляньцзяо». Сигналом к началу выступлений в ряде мест явились громко выкрикиваемые призывы: «Майтрейя вновь воплотился!» и «Чиновники притесняют — народ восстает!» [11, цз. 5, 3б; 12, цз. IV 5а, 6а].

Особая роль в восстании, начиная с первых же его дней, принадлежала отрядам сторонников «Байляньцзяо» из области Сяньян. В этом сказались прочные местные традиции: Сяньян и его окрестности издавна были оплотом секты, они связаны еще с именем Хуй Юаня, основателя общины «Байляньцзун». Во время восстания, поднятого сторонниками «Байляньцзяо» в конце правления юаньской династии, сяньянский округ был своего рода опорной базой восставших. Очевидно, и в конце XVIII в. в Сяньяне была очень сильна местная организация секты — именно с руководителями сяньянской группы совещался Лю Чжи-се накануне восстания. В ходе восстания соединение сяньянских повстанческих отрядов проявило себя как наиболее организованное и боеспособное. Оно прославилось не только в рядах восставших, но и среди врагов своей отчаянной храбростью и оперативностью. Среди руководителей сяньянских повстанцев постепенно выделились вдова Ци Линя (он сам погиб в первый же день восстания) — Ци Ван, ученик и ближайший друг Ци Линя — Яо Чжи-фу и брат Ци Ван — Ван Цин-чжао. Ци Линь был мелким служащим, выходцем из богатой семьи и руководил крестьянами, отбывавшими трудовую повинность на строительных работах. Ван Цин-чжао был учителем в местном уездном училище. После того как его взяли в плен и доставили в Пекин, цинские власти как о высшем доказательстве его вины объявили о том, что у него найдены священные книги «Байляньцзяо» и «баоцзюани» с картинками [44, цз. 11, 126].

Чрезвычайно ярка и интересна личность Ци Ван; источники описывают ее в виде амазонки-разбойницы, атаманши разгульной повстанческой вольницы, но при этом даже в этих скупых и тенденциозно окрашенных отзывах сквозит уважение к незаурядной женщине, к ее уму, независимому, волевому нраву. Она была очень юной — к моменту восстания ей исполнилось 20 лет. Ци Ван отличалась исключительной храбростью и, очевидно, была человеком на редкость обаятельным, поскольку даже в «Каньцзин цзяофэй шубянь» отмечается, что «вдова была весьма красива и обольстительна» [44, цз. 11, 126]. Ци Ван пользовалась колоссальной популярностью среди повстанцев и приверженцев секты и незадолго до своей гибели даже была избрана главнокомандующим всеми повстанческими армиями. Как сказано в источнике, «в самых захолустных горных местностях, из одного селения в другое шла слава об этой предводительнице всех бунтовщиков» [44, цз. 11, 126].

Сопоставив скудные сведения о ней, предоставляемые нам источниками, нетрудно объяснить и ее неистовую отвагу и фанатическую преданность делу восстания. Поскольку ее муж, Ци Линь, был одним из руководителей сяньянского объединения «Байляньцзяо» и, следовательно, разделял все принципы этого учения, в частности в вопросе равноправия женщины, естественно предположить, что их брак был основан на взаимном согласии и что замужество Ци Ван не было похоже на обычное, ибо китаянка, выйдя замуж, превращалась в бессловесную рабу своего супруга. У супругов Ци Линь были общие идеи, суждения, общее дело. С первых же дней восстания, оставшись вдовой, молодая женщина решила продолжать борьбу за дело мужа и отомстить за его смерть. Став во главе повстанцев, посвятив жизнь и помыслы делу восстания, Ци Ван тем самым связала свою судьбу с его исходом. Она не могла не отдавать себе отчет в том, что ее ждет в случае поражения и плена. Да и вряд ли эту гордую и независимую натуру могла бы устроить даже перспектива помилования, также сулившая ей в дальнейшем тяжкую участь. Пути назад у нее не было; в последнюю минуту, окруженная врагами, она предпочла плену героическую смерть, бросившись вниз с отвесной скалы.

Под командой Ци Ван находился целый отряд, состоявший исключительно из женщин, чья отвага и стойкость были примером для всех [44, цз. 11, 126].

Уезд Чаньян провинции Хубэй в истории «Байляньцзяо» играл роль, сходную с ролью Сяньяна. Здесь на протяжении столетий находили пристанище старейшины и проповедники секты, отряды чаньянских крестьян отличала хорошая организация, высокие воинские качества, строгая дисциплина. По словам цинского чиновника, «все они были неистово преданы своему вероучению; у каждого в окрестных деревнях были единомышленники и родственники, которые оказывали им помощь» [207, 130]. На всем протяжении восстания уезд Чаньял, так же как и Сяньян, был опорной базой восставших.

Восстание в Хубэе сразу же получило такой размах, что местные гарнизоны не смогли справиться с ним. В Хубэй одно за другим перебрасывались войска из других провинций. Столь стремительное развертывание событий и успехи повстанцев в некоторой степени обусловлены тем, что почти все воинские силы Хубэя были в тот момент брошены на подавление восстания мяо. Можно предположить, что члены секты «Байляньцзяо» учли столь важное для них обстоятельство и успешно его использовали, назначив начало восстания именно на это время[36].

В императорском указе от 11 апреля 1796 г. с беспокойством отмечалось, что восстанием целиком охвачены западные и центральные области Хубэя, и сообщалось, что туда направляется наместник Хугуана — Би Юань с войском в 10 тыс., переброшенным из провинций Хугуан, Шэньси и Хэнань. Уже через месяц после начала событий в Хубэе члены «Байляньцзяо» Сюй Тяньдэ, Ван Саньхуай, Ло Ци-цин и другие начали подготовку восстания в Сычуани, организуя по всей провинции крестьянские отряды и поддерживая связь с повстанцами в Хубэе. Такая же подготовка велась на территории Шэньси [44, цз. 10, 2а-3б].

15 октября того же года Сюй Тянь-дэ поднял восстание в Тинцзыпу (округ Дачжоу), а через некоторое время Ван Сань-хуай и другие подняли восстания в уездах Дунсян и Тайпин в округе Бачжоу, в уезде Тунцзян и других местностях на северо-востоке провинции Сычуань [38, цз. 16, 1б; 44, цз. 1, 2б; 8, цз. 1, 2б-За; 10, цз. 9, 2а-2б].

При подготовке восстания в Сычуани огромную роль сыграли руководители местных организаций «Байляньцзяо» в Дачжоу и Дунсяне — Сюй Тянь-дэ и Ван Сань-хуай. Первый из них — уроженец местечка Тинцзыпу (округ Дачжоу) служил конным курьером в окружном управлении. Он происходил из зажиточной семьи, все члены которой издавна придерживались учения «Байляньцзяо» и имели очень много сторонников [44, цз. 11, 3б-4а]. Во время расследований по делу о заговоре Лю Суна, проводившихся в 90-х годах, Сюй Тянь-дэ с несколькими родичами и соратниками сумел избежать ареста и ссылки; все время до начала восстания они «продолжали подогревать недовольство среди жителей окрестных деревень» [44, цз. 11, 4а]. Когда цинские войска подавляли выступление цзиньчуаньских племен, населявших территорию вдоль границы Сычуани и Юньнани, а затем боролись с восстанием народности мяо, Сюй Тянь-дэ и его единомышленники подбивали народ на прямое сопротивление требованию собирать продовольствие для правительственной армии и перевозить для нее оружие [44, цз. 11, 4а].

Все это время он поддерживал тесную связь с Лю Чжи-се и сяньянскими руководителями «Байляньцзяо», обмениваясь с ними посланцами и письмами.

После событий в Хубэе Сюй Тянь-дэ начал активную подготовку восстания в Сычуани: «В течение шестого и седьмого месяцев... его приспешники собирались огромными толпами и ходили взад и вперед» [44, цз. 11, 2б], доставляя в Тинцзыпу оружие, продовольствие и одежду. В октябре 1796 г. Сюй Тянь-дэ, его брат Сюй Тянь-шоу, Ван Дэн-цин, Чжан Юн-шоу и другие подняли восстание в Тинцзыпу, в котором приняли участие свыше 10 тыс. крестьян, в основном из близлежащих деревень. Сюй Тянь-дэ пользовался большим уважением и был одним из самых талантливых повстанческих вождей. Повстанцы присвоили ему титул «дадуду» («главный военный губернатор») и «даюаньшуай» («генералиссимус») [44, цз. 11, 13б].

Ван Сань-хуай, уроженецДунсяна (пров.Сычуань), вначале был деревенским знахарем, а затем стал заниматься контрабандной торговлей солью. В период подготовки восстания он также обменивался вестями и посыльными со своими единоверцами в Хунань — Хубэе и в Шэньси, одновременно занимаясь активной пропагандой среди населения и «смущая народ своим еретическим учением» [44, цз. 11, 13б]. Он предсказывал, что после «бедствий» в мире наступят «великие перемены» [44, цз. 11, 14а]. В ходе восстания Ван Сань-хуай выдвинулся как один из самых популярных вожаков крестьянских отрядов, искусный военачальник и стратег. За ним, как и за Ци Ван и Яо Чжу-фу, особенно охотились власти, устраивая ловушки и засады.

События в Сычуани имели огромное значение для дальнейшего развития восстания, колоссально увеличив силы повстанцев, подняв престиж дела «Байляньцзяо» в глазах народа и создав серьезную угрозу властям.

В провинции Шэньсичленыобщества «Байляньцзяо» Фэн Дэ-ши, Ван Лу-юй, Ван Кэ-сю, Ху Чжи-хэ и другие подняли восстание на территории области Синаньфу, в Аньлине, на южном берегу Хуанхэ и в населенных пунктах, расположенных в районе рек Жухэ и Тунхэ — северных притоках Хуанхэ. В дальнейшем, в особенности после того как повстанцы перешли к «подвижной войне», пламя восстанияраспространилось наогромную территорию, включавшую шесть провинций Сычуань, Хубэй, Хунань, Шэньси, Хэнань и Ганьсу.

Люди, возглавившие выступления в Хубэе, Хунани, Сычуани и Шэньси, были не только активными деятелями, но и проповедниками секты. Именно в преддверии восстания проповедничество, роль которого всегда была достаточно важна, приобретало особый смысл. Проповедники были главным связующим звеном на пути превращения догматов учения «Байляньцзяо» в материальную силу народного восстания.

Стихийно возникавший крестьянский протест в проповедях членов секты как бы получал санкцию свыше, оправдывался и подкреплялся авторитетом вероучения. Это представление усиливалось тем, что проповеди опирались на священные книги, на письменное слово, психологическое воздействие которого в средние века было вообще очень велико.

Содержание проповедей и священных текстов поражало крестьян своей созвучностью с их переживаниями и смутными намерениями. Это обстоятельство поддерживало, утверждало их в сознании божественной предначертанности и оправданности протеста, стремлении перевернуть нынешние жизненные порядки.

В то же время в сознании самих проповедников, преданных учению и убежденных в его истинности, непосредственное общение с крестьянами, соприкосновение с их жизнью, бедами и тяготами рождало еще большую уверенность в справедливости распространяемых ими идей «Байляньцзяо». Немалое значение для дела подготовки открытых выступлений имела и постоянная осведомленность функционеров секты о конкретной ситуации в окрестных деревнях и обо всех колебаниях в умонастроениях крестьян.

Уже по перечню географических пунктов, в которых началось восстание, можно заметить, что на раннем этапе восставшие стремились сразу же овладеть узловыми, административными или важными в стратегическом отношении пунктами и районами, уездными и окружными городами и пр. В первые полгода восстания в их руках оказались такие города, как Даньян, Чжушань, Баокан, Лайфэн, Юньси, Лунсян, Бачжоу, Тунцзян, Хуанбошань, Лаомуюань и ряд других. В некоторых из них, например в Даньяне, Хуанбошани, Лаомуаюни, повстанцы строили укрепления и вели с цинскими правительственными войсками оборонительную войну. Эта тактика нередко приводила к большим потерям со стороны повстанцев; стараясь всеми силами удержать тот или иной город, они вели неравный бой с крупными воинскими силами. Таким было, например, сражение у г. Цигуйчжай, в котором повстанцы, предводительствуемые Чжан Чжэн-мо и Не Цзе-женем (последний оказался предателем), потеряли множество людей убитыми и ранеными. Тогда же было захвачено в плен около 2 тыс. повстанцев [38, цз. 16, 16].

Фу Нин, возглавлявший правительственное войско, приказал пленным отправиться в город якобы для получения одежды и продовольствия. В действительности их ждала ужасная смерть — все они по приказу Фу Нина были живыми зарыты в землю [10, цз. 9, 3б].

В планы хубэйских отрядов — сторонников «Байляньцзяо» вначале, по-видимому, входило и занятие г. Ханьяна, для чего туда были стянуты большие силы — около 100 тыс. [242, 336]. Однако план не был осуществлен, очевидно, в связи с изменением всей тактики.

Повстанцы, как можно предполагать, почувствовали, что, держась за город и ведя оборонительную войну, они очень скоро истощат свои силы, ибо тем самым позволят противнику стянуть к городу войска, окружить и атаковать его. Оборонительная тактика сокращала для повстанцев возможность получать подкрепление людьми и продовольствием. Поэтому они очень скоро отказались от захвата и обороны отдельных городов и избрали новый метод ведения войны. Они углубились в сельские районы, стремились установить контроль над возможно большей территорией, вели «подвижную войну». Как сообщает источник, отныне повстанцы «не приближались к городским стенам, а только буйствовали в сельских местностях» [44, цз. 1, 1б]. В докладе Мин Ляна и Дэ Лэн-тая (1797 г.) говорится: «На те окружные и уездные города, которые окружены стенами и рвами, бунтовщики не нападают» [10, цз. 9, 14б][37].

Первыми начали «подвижную войну» повстанцы сяньянской армии, которая, как уже отмечалось выше, была самой активной, организованной и внушала панический страх правительственным солдатам и военачальникам. Один из них, Юн Бао, действовавший против повстанцев на направлении Чжушань — Баокан, в докладе императору писал: «Сяньянские бунтовщики, которых насчитывается несколько десятков тысяч, — самые неистовые. Главари бунтовщиков — До Чжи-фу, Ци Ван, Лю Чжи-се — все находятся среди них» [39, цз. 132, 16]. Против сяньянцев были стянуты большие военные силы; в связи с этим их армия из тактических соображений разделилась на три «направления», которые вторглись в Хэнань: «Ван Цин-чжао, возглавивший северное направление, сжег Баоаньи в уезде Шэсянь и окружил правительственные войска в Юйчжоу. Ли Цюань, возглавивший западное направление, выйдя из Синьсяна, повернул на Иншань и Суйчжоу, а затем направился к Цюэшань, оттуда в Чжэчуань и Луши... Яо Чжи-фу и Ци Ван, возглавившие центральное направление, выйдя из Наньяна, разграбили Сунсянь и Шаньян» [10, цз. 9, 7а-76].

В Хэнани ряды повстанцев значительно пополнились за счет присоединившихся к ним местных отрядов. Они вели здесь активную «подвижную войну» — часто меняли направление, то разбивались на отдельные отряды, то снова объединялись, уклонялись от крупных сражений и всячески старались связать инициативу противника. Пройдя Хэнань, отряды восставших крестьян вторглись в пределы Шэньси, где все три основные «направления» снова соединились, переправились через р. Ханьшуй и летом 1797 г. вошли в провинцию Сычуань [38, цз. 16, 2а]. Таким образом, с этого момента основным местом действия стала Сычуань.

Передвижение основных военных сил сторонников «Байляньцзяо» из Хубэя в Сычуань нужно рассматривать не как стихийное «блуждание» по стране, а как осуществление новой тактики — «подвижной войны», как стремление координировать, объединить действия повстанческих армий разных провинций. С этой целью, вероятно, и было созвано первое совещание руководителей отрядов «Байляньцзяо» Сычуани и Хубэя, состоявшееся летом 1797 г. в Дунсяне.

На совещании было решено, что отныне каждая группа отрядов, состоявшая из крестьян — жителей определенной местности, будет подразделяться на «синих», «желтых», «черных», «белых» и «зеленых»[38]. Тогда же были установлены и воинские звания — «чжанцзюй» («командир авангарда»), «цзунбин» («командир тысячи») и др. [39, цз. 131, 2а: 44, цз. 2, 46-5а].

Как уже говорилось, командиры крестьянских отрядов и соединений — Ци Ван, Яо Чжи-фу, Ван Цин-чжао, Сюй Тянь-дэ, Сюй Тянь-шоу, Ван Сань-хуай, Фань Жэнь-цзе, Чжан Чжэн-мо, Чжан Хань-чао, Ло Ци-цин, Гао Юнь-дэ и другие-были активными деятелями секты «Байляньцзяо», руководителями ее местных филиалов, верующими в свое особое предназначение — помочь высшим силам осуществить очистительные «бедствия» и после этого установить царство справедливости и благоденствия для всех приверженцев учения «Байляньцзяо».

По свидетельству источника, рядовые крестьянских отрядов употребляли в отношении своих вождей не их воинские титулы, а прежние звания, принятые для членов секты, — «лаоцзяошоу» («старейшина учения»), «цзянцзяошуй» («руководитель учения»), «лаошуйчуань» («старший проповедник») [195, 350-351]. Именно так, в частности, называли и Ци Вана, и Ван Цин-чжао, и Фань Жэнь-цзе.

Сообщения источников о том, что отряды, возглавляемые Ци Ван, Яо Чжи-фу, Ван Цин-чжао и другими руководителями «Байляньцзяо», «разграбили» или «разорили» тот или иной город, следует рассматривать очень критически. Поскольку речь идет об отрядах, находившихся в подчинении у испытанных, идейно преданных учению секты людей, возможно, что на деле эти действия носили строго социально направленный характер в соответствии с принципами «Байляньцзяо». Следует вспомнить об исповедовании принципов аскетизма членами секты, об их пренебрежении к богатству, к имущественным ценностям, чтобы заключить, сколь мало вероятна возможность повальных грабежей со стороны тех, кто был идейным ядром восстания. Хотя, конечно, в принципе совсем не исключены случаи, когда присоединившиеся к восстанию деклассированные элементы или поддавшиеся соблазну малосознательные крестьяне могли быть замешаны в грабежах.

В целом же сторонники «Байляньцзяо» считали себя призванными помочь Майтрейе очистить землю от «неистинных» потомков «Ушэнлаому», они несли «бедствия», предсказанные их вероучением, и истребляли врагов секты. Их ярость, в частности, обрушивалась на чиновников местных управлений, преследовавших приверженцев секты. Не ушел от расплаты и Чан Дань-куй, прославившийся особенно жестокой расправой над крестьянами, подозревавшимися в причастности к секте, во время «расследований».

Повстанцы «Байляньцзяо» постоянно говорили о том, что наступили «великие бедствия», «миру не избежать великого хаоса бедствий» [44, цз. 11, 5б]. Вполне вероятно, что богатства убитых чиновников, нажитые за счет ограбления крестьян, отобранные в качестве «конфискованного имущества» у членов секты или у тех, кого подозревали в сочувствии им, восставшие с согласия своих вожаков по справедливости делили среди нуждающихся бедняков. Так, во всяком случае, они неоднократно поступали с зерном, собранным в счет налогов у крестьян окрестных деревень [12, цз. 21, 10а; 34, цз. 21, 4а]. В какой-то мере это было осуществлением принципа равного распределения богатств, которого, по свидетельствам современников, придерживались все, исповедовавшие учение «Байляньцзяо» [187, 350].

Мы не имеем данных о том, поднимались ли все эти вопросы на дунсянском совещании, но, поскольку участниками его были ветераны секты, стремившиеся осуществить идеалы своего вероучения, вероятно, они не могли обойти молчанием столь серьезную проблему, как политика повстанцев в захваченных населенных пунктах. Тем более что и немногие имеющиеся у нас сведения об этом совещании и сам факт его созыва свидетельствуют о понимании руководителями восстания важности координированных, организованных действий и соблюдения дисциплины.

Быстрое и успешное развитие восстания на раннем этапе объясняется не только его огромными масштабами, неплохой подготовленностью и энтузиазмом участников, но и состоянием дел в лагере противника. Хотя восстание, несомненно, угрожало интересам всех господствующих классов и потому они, казалось бы, одинаково были заинтересованы в скорейшем его подавлении, для пинского правительства борьба с восстанием была крайне затруднена состоянием глубокого разложения, в котором находился весь государственный аппарат, и прежде всего армия. В обстановке повсеместно распространенного взяточничества, коррупции и всепоглощающего стремления к личному обогащению быстрая, полная и всесторонняя мобилизация сил для подавления восстания была неосуществима.

К концу XVIII в. особенно усилилось разложение восьмизнаменных войск — основной военной опоры Цинов. Избалованные и развращенные своим привилегированным положением, плохо вооруженные, руководимые продажными военачальниками, они могли служить Цинам в борьбе с национальными восстаниями, в походах против соседних государств. Но уже во время подавления первого при маньчжурской династии значительного выступления народных масс — восстания «Байляньцзяо», не говоря уже о последующих военных столкновениях с европейцами, полностью проявилась беспомощность, ненадежность военной опоры цинской империи. Один из повстанческих вождей, Ло Ци-цин, захваченный в плен, на допросе заявил, что армия под командованием военного губернатора Хубэя — Хуй Лина «слаба в военном отношении» и что «цинский двор, который поручает ведение военных действий таким, как Хуй Лин, — слабый противник» [10, цз. 9, 6а-6б].

Не лучшим было и положение в войсках «зеленого знамени», куда нанимались за ничтожную плату китайцы. Хотя эти войска формально подчинялись непосредственно военным губернаторам провинций, однако фактически они находились под контролем стоявших в данной местности «восьмизнаменных войск». Офицеры войск «зеленого знамени» назначались поровну из маньчжуров и китайцев, но солдаты-китайцы были в крайне незавидном положении: они имели очень мало возможностей продвинуться по службе, их вооружение и подготовка были хуже, чем у «восьмизнаменных», а довольствия они получали втрое меньше. Цинское правительство установило также порядок, согласно которому офицеры войск «зеленого знамени» могли урезывать в свою пользу жалованье солдат — так называемое довольствие для личной охраны. Этими методами маньчжурские власти стремились посеять рознь между китайскими солдатами и офицерами, дабы попытаться предотвратить всякую возможность их совместного выступления против маньчжуров.

Однако, несмотря на то что солдаты войск «зеленого знамени» не проходили сколько-нибудь серьезной военной подготовки, они были все же более боеспособны, чем «восьмизнаменные». Из командного состава войск «зеленого знамени» вышли такие крупные стратеги и полководцы, как Ян Юй-чунь, На Янь-чэн и др. С 1800 г. цинское правительство, убедившись в низких боевых качествах «восьмизнаменных», начало широко использовать против повстанцев войска «зеленого знамени».

Для большинства цинских военачальников была характерна крайняя вялость, медлительность действий, полнейшая безынициативность, что объяснялось не только страхом перед повстанцами, но и бездарностью самих полководцев, их стремлением извлечь максимальную личную выгоду из каждого военного предприятия. Они всячески преувеличивали свои «победы» и «достижения», нагло искажая действительное положение вещей. Так, например, хубэйский военный губернатор Хуй Лин в докладах императору сообщал, что с отрядом в триста человек он уничтожил три тысячи сяньянцев, потом пятьсот его солдат истребили четыре тысячи бунтовщиков, а двести солдат поймали и убили две тысячи бунтовщиков и т. д. [10, цз. 9, 6а].

Нередко цинские генералы выдавали убитых мирных жителей или пленных за «уничтоженных в сражении бунтовщиков»: таким зверским массовым убийством пленных (о котором говорилось выше) «прославился» Фу Нин, начальник округа Сяньян Ху Цилун, убивший несколько сот мирных жителей и сообщивший, будто он победил их в бою [279, 675]. И за все эти «заслуги» цинские полководцы получали от императора награды и титулы, их повышали в должности, что способствовало дальнейшему процветанию лжи и бездеятельности.

Произвол и хищения, царившие в правительственной армии, приводили к тому, что солдаты, которым месяцами не платили жалованье и по нескольку дней не выдавали паек, занимались грабежами и вымогательством [8, цз. 11, 4б]. По свидетельству современников, воинская дисциплина была крайне низка; местные жители «страдали от солдат гораздо сильнее, чем от бунтовщиков». Правительственные солдаты, прибывшие на территорию провинции Сычуань для борьбы с повстанцами, вели себя как завоеватели — силой занимали крестьянские дома, издевались над жителями, отказывались платить за отобранное продовольствие и имущество [195, 329].

Наместник Шэньси и Ганьсу — Юн Бао во время — военных действий против повстанцев «думал только о своей выгоде... и местный простой народ не знал из-за него покоя» [254, т. 2, 291].

Вялое и нерешительное ведение военных действий объясняется в значительной степени и страхом перед повстанцами: цинские военачальники предпочитали отсиживаться в укрепленных городах, надежно обороняемых крупными воинскими соединениями, или «преследовать» противника на почтительном расстоянии, не пытаясь вступать с ним в сражение. Так, например, Юн Бао, у которого было свыше 9 тыс. солдат, предпочитал использовать их в качестве личной охраны, всячески уклоняясь от выполнения приказов, предписывавших ему вступить в бой с повстанцами [10, цз. 9, 4а]. Крайней трусостью отличались командующие Хуй Лин и И Мянь. О последнем повстанцы говорили: «Когда [наши] отряды приближаются, он не решается идти вперед [против них], з когда уходят — перемещает лагерь в том [направлении], куда они ушли... он труслив и беспомощен и только отступает искусно» [14, цз. 38, 1б-2а]. Такой же репутацией пользовался у крестьян и цинский военачальник Цзин Ань, получивший прозвище «Бо[39], который только встречает и провожает» [195, 334]. Если вспомнить, что один из вожаков «Байляньцзяо», Ло Ци-цин, на допросе также очень критически отзывался о боевых качествах правительственных военачальников, то можно заключить, что, очевидно, руководители восставших вели среди крестьян соответствующую агитацию, обращая внимание на слабости противника и высмеивая трусливых и бездарных генералов.

В одном из указов, обнародованных императором в этот период, говорилось: «Ныне повсюду происходят сражения и кровопролития, мятежники-сектанты подымаются тысячами, не уменьшается и число их сторонников... Все единомышленники мятежников, независимо от того встали ли они на их сторону под принуждением или поддались на подстрекательства и обман, все равно избегнут наказания, если оставят их. Также и те, кто до сих пор по заблуждению исповедовал сектантское вероучение, но своевременно опомнятся и оставят его по доброй воле, тоже будут избавлены от смертной казни» [354, т. II, 359].

Все это происходило в условиях, когда восстание достигло наивысшего подъема, когда, по словам Лэ Бао, «банд у бунтовщиков становилось все больше и дух мятежа распространялся все сильнее» [16, 12а]. И вполне понятна растерянность, охватившая господствующие классы во главе с императором, то издававшим указы, в которых «за нерадивое отношение к обязанностям», «за плохое командование», «за пренебрежение мерами обороны» сменял, отстранял от должности, лишал титулов и воинских званий, а порою арестовывал и ссылал нерадивых военачальников, то каявшимся и проливавшим слезы по поводу бедствий, обрушившихся на страну.

В одних указах император заявлял, что его армии борются только с мятежниками, враждебными правительству, а не с приверженцами вероучения «Байляньцзяо», в других, наоборот, называл самыми злостными преступниками «истинных членов «Байляньцзяо»». Но чтение и сопоставление этих документов в целом несомненно свидетельствует о полном понимании правящими верхами того, что действия многотысячных армий взбунтовавшихся крестьян и все дело восстания направляется и вдохновляется приверженцами секты.

Растерянность цинского двора и его военная беспомощность во многом объясняются сложной внутренней ситуацией, сложившейся в это время в «верхах».

Император Хунли, правивший под девизом Цяньлун, в 1796 г, передал бразды правления своему сыну Юньяню (девиз правления — Цзяцин). Однако все последние годы правления Цяньлун и начала правления Цзяцин вплоть до смерти старого императора, последовавшей 8 февраля 1799 г., вся полнота власти фактически находилась в руках первого министра могущественного временщика — маньчжура Хэ Шэня. До 1799 г. вся деятельность военного министерства и высшего командования, все смещения и назначения на должности практически оставались под неограниченным контролем Хэ Шэня, его родственников и ставленников (таких, как Фу Кэнань, Би Юань, Цзин Ань и др.), которые заботились только о приумножении своих богатств, продавали должности и титулы, брали взятки и расхищали казенное имущество, способствуя полнейшему развалу армии.

В 1796 г. положение, созданное грандиозным размахом восстания, было настолько критическим, что император, вероятно опасавшийся, что дни господства маньчжуров в Китае сочтены, вывез из Пекина все свои богатства и спрятал их в Маньчжурии.

После дунсянского совещания группа отрядов, возглавляемая Ци Ван и Яо Чжи-фу и называвшаяся теперь «сяньянская желтая», совместно с группой Сюй Тянь-дэ и Ван Сань-хуая («дачжоуская черная») развернула «подвижную войну» на обширной территории Юньян — Фэцзе в северо-восточной части Сычуани. В начале июля 1797 г. часть сяньянской армии под водительством Ци Ван, Яо Чжи-фу и Ван Цин-чжао вернулась обратно в Хубэй, а часть, возглавленная Фань Жэнь-цзе и Ван Гуан-цзу, продолжала военные действия в Сычуани, помогая отрядам сычуанских повстанцев. Огромные пространства, по которым передвигались крестьянские войска, охватывали районы развитого земледелия, и здесь повсюду к ним присоединялись местные отряды сторонников «Байляньцзяо».

Вернувшиеся в Хубэй сяньянцы разделились на две группы, одну из которых возглавил Ван Цин-чжао, а вторую — Ци Ван и Яо Чжи-фу. У этой группы в конце лета 1797 г. произошло крупное сражение с правитель ственными войсками в окрестностях г. Байдичэна, расположенного неподалеку от Куйчжоу. Разведывательный отряд, посланный Дэ Лэн-таем, попал в засаду, которую повстанцы устроили в горном ущелье. На следующий день они тремя колоннами напали на главные силы цинского войска и вначале в перестрелке, а затем и в рукопашном бою нанесли ему серьезный урон, убив и взяв в плен свыше тысячи солдат и захватив много оружия. Только с помощью пушек правительственные солдаты смогли отбить атаку. Однако на следующую ночь бойцы крестьянских отрядов с факелами в руках снова напали на солдат Дэ Лэн-тая. Бой был долгим и ожесточенным, «мятежники-сектанты сражались, поочередно сменяя друг друга. Только в четвертую стражу они отступили и ушли по направлению к горе Ушань» [10, цз. 9, 11а]. Выбор этого места был не случаен — гора Ушань издавна почиталась приверженцами секты как святыня, здесь некогда были святилища «Байляньцзяо», а само вероучение пользовалось исключительной популярностью у жителей окрестных сел [8, цз. 3, За]. Как сообщает Вэй Юань, у восставших крестьян были не только пики и щиты, но и самодельное огнестрельное оружие. За время пребывания на горе Ушань силы повстанцев значительно возросли за счет присоединившихся к ним новых отрядов сторонников «Байляньцзяо».

После того как правительство стянуло к горе Ушань много войск, повстанческая армия ушла оттуда и некоторое время вела «подвижную войну» на территории Хубэя, в контролируемом ею районе Бадун — Гуйчжоу. Она нанесла здесь несколько серьезных поражений правительственным войскам, завладела рядом населенных пунктов и городов, в том числе Сишанью и Баоканом. Но как только противник стягивал силы, крестьянские отряды оставляли опасный участок и переходили в другое место.

Постепенное превращение «подвижной войны» в основную тактику крестьянских армий в этот период было обусловлено изменением соотношения сил. К осени 1797 г. были подавлены основные очаги восстания народности мяо и большой контингент правительственных войск перебросили на борьбу с повстанцами «Байляньцзяо». Так, против отрядов, контролировавших район Чжунсян — Ичэн, кроме 12 тыс. правительственных солдат под командованием Элэдэнбао и Мин Ляна, ранее находившихся здесь, были переброшены войска, действовавшие против мяо в Хунани. Сюда же должны были прибыть войска и из восточных провинций и даже (театральный жест императора!) сто гвардейцев из Мулани, летней императорской резиденции [38, цз. 16, За]. Две группы сяньянцев, действовавшие в Хубэе летом и осенью 1797 г., направились в Шэньси, прошли через Байхэ — Сюньян в районе Анькана, а затем, перевалив через Башаньские горы, снова вступили в Сычуань.

В Сычуани хубэйские повстанцы произвели некоторую перестройку своих сил: сяньянские группы («желтые», «белые» и «синие») собрались вместе и были преобразованы в четыре армии. Во главе первой встали Ци Ван и Яо Чжи-фу, второй — Ван Цин-чжао и Гао Юнь-дэ, третьей — Фань Жэнь-цзе и Ли Цюань, четвертой — Чжан Хань-чао и Лю Юн-тай. Эти армии расположились огромным лагерем, протянувшимся более чем на 20 ли, откуда группами поочередно отправлялись на боевые операции.

Все это время они действовали в основном вдоль границы провинций Сычуань и Шэньси, в районе Гуаньюань — Нинцян. Ограничиваясь небольшими стычками с противником, избегая крупных открытых сражений, часто меняя направление и попеременно угрожая нападением то на один город, то на другой, повстанцы до предела измотали цинскую армию, боровшуюся здесь против них.

«Правительственные войска вынуждены проходить по 110 ли ежедневно. Такую гонку еще можно выдержать в течение нескольких месяцев, но если это затянется на несколько лет, то даже мулы и лошади в конце концов сдохнут, не говоря уже о людях», — писал в докладе императору Элэденбао [39, цз. 131, 7а]. В начале 1798 г. для ведения военных действий на территории Шэньси повстанцы выделили несколько групп, в числе которых были и бойцы под командованием Ци Ван и Яо Чжи-фу. Они с победами прошли несколько сот километров, овладевая населенными пунктами и нанося существенные удары правительственным войскам [10, цз. 9, 25б]. Из уезда Шаньян, расположенного в юго-восточной части Шэньси, эти отряды перешли в Хубэй, где на территории уезда Юньси, неподалеку от границы, 11 апреля 1798 г. были окружены намного превосходящими их правительственными силами. После долгого ожесточенного сопротивления Яо Чжи-фу и Ци Ван, не желая живыми попасть в руки врага, героически погибли, бросившись с отвесной скалы [38, цз. 16, 3б].

Гибель Яо Чжи-фу и Ци Ван явилась большим ударом для крестьянских армий, сказавшимся на дальнейшем ходе восстания в целом. Это были наиболее убежденные и стойкие приверженцы идей «Байляньцзяо», за что в официальных докладах и донесениях их называли «неистовыми фанатиками»; у своих соратников и единоверцев они пользовались особым уважением и авторитетом. Пока они стояли во главе сяньянской группы, вооруженная борьба и действия ее участников были подчинены и освящены высокими, хотя и несколько туманными идеями, проповедуемыми сектой. В то же время они были очень способными и активными военными руководителями, а действия возглавляемой ими армии были подлинным образцом ведения «подвижной войны». Роль этих повстанческих вождей прекрасно понимало и цинское правительство — в императорских указах встречаются такие оценки: «Яо Чжи-фу и Ци Ван — самые главные вожаки среди бунтовщиков... если рассматривать общее состояние дел у бунтовщиков, то главной является Ци Ван» [10, цз. 9, 156, 18а]. Насколько успешно армия Яо Чжи-фу и Ци Ван применяла тактику «подвижной войны», можно видеть также и из признаний цинских военачальников: так, Хуй Лин, которому было поручено уничтожить эту группу, докладывал императору, что «сяньянские бандиты-сектанты рассеяны по пространству в две с лишним тысячи ли и невозможно изыскать способы, чтобы окружить их» [10, цз. 9, 5б]. В докладе И Мяня говорится: «Нам кажется, что каждой из групп мятежников поручено придерживаться какой-то определенной местности, чтобы сковывать наши военные силы» [10, цз. 9, 10б].

Еще до гибели Яо Чжи-фу и Ци Ван повстанческие армии, сражавшиеся в Сычуани, провели в начале 1798 г. в торговом центре уезда Кайсянь — Линьцзяне второе совещание, на котором присутствовали крупнейшие повстанческие вожди Сычуани — Сюй Тянь-дэ, Ван Сань-хуай, Ло Ци-цин и другие, а также руководители «сяньянских желтых» Ван Гуан-цзу и Фань Жэнь-цзе, оставшиеся в Сычуани после ухода оттуда основных сил хубэйских повстанцев.

Об этой встрече цинские военачальники сообщили следующее: «В кайсяньском Линьцзяне, который был крупным торговым центром и насчитывал несколько тысяч почтенных и зажиточных семей, собралось великое множество бунтовщиков. Они днем и ночью пировали, раздавали награды, пели и плясали. А разоренные почтенные жители города разбрелись повсюду, и, если попадались в руки бунтовщиков, те хватали их и убивали» [44, цз. 5, 11а]. «Почтенными», с точки зрения авторов сообщения, несомненно были те, кого почитали за богатство, власть и знатность, т. е. местные чиновники, представители феодальных родов, богатые купцы и ростовщики.

Выше уже говорилось о том, что в большинстве случаев такие социально направленные действия, как разорение домов богатых чиновников, шэньши, а в данном случае — и купцов, не были простыми актами грабежа. Тем более это сомнительно, если учесть, что в данном случае присутствовали вожди восстания и известные руководители и проповедники «Байляньцзяо» — Сюй Тяньдэ, Ван Сань-хуай, Жань Вэнь-чоу, Ло Ци-цин и др.

Во время этого совещания (в источниках для его обозначения употреблен тот же термин, что и для первой, дунсянской встречи, — «шоукуй цзюйшан» — «совещание главарей») собравшиеся в Линьцзяне во множестве бойцы крестьянских армий устраивали представления, в которых прославляли свои победы и пели [16, 16а-16б; 195, 336]. Последнее представляет собой интерес, поскольку в «баоцзюанях» секты очень много записей молитвенных песен и священных гимнов. «Различные тексты «Байлянь» представляют собой всевозможные песнопения, [которые] поются хором, и, все собравшиеся отбивают ладонями такт наподобие исполнения мелодий куньшанскими труппами» [32, цз. 3, 2а], — писал Хуан Юй-пянь в сочинении, посвященном «баоцзюаням». В одном из докладов На Янь-чэна говорится: «Члены «Байляньцзяо» часто использовали для пропаганды мелодии, распространенные в народе, перекладывали на них тексты своих священных книг, идеи и лозунги и пели их перед толпой слушателей. Эти песни-проповеди они называли «справедливыми гимнами»» [288]. Естественно предположить, что повстанцы «Байляньцзяо», которым ради исполнения их великой миссих необходимо было заботиться о пополнении своих рядов, во время пребывания в Линьцзяне не только прославляли свои военные достижения и победы, но и пропагандировали идеалы секты, исполняя песни и гимны.

Анализ событий, последовавших за совещанием, позволяет предположить, что в Линьцзяне, как и на первом, дунсянском совещании, возможно, обсуждались вопросы тактики и координации военных действий отдельных соединений крестьянских отрядов. Сразу после окончания совещания Сюй Тянь-дэ направил своих людей в различные места Сычуани для установления связи с действовавшими там отрядами сторонников «Байляньцзяо»; один из этих отрядов возглавлял давний активный деятель секты Го Чжан-цзюнь. Важно и то, что после линьцзянской встречи основные армии повстанцев, за исключением нескольких групп, действовавших самостоятельно, какое-то время старались совместно бороться с правительственными войсками, согласовывать свои действия в каждой более или менее серьезной операции.

Так, основные силы групп Ло Ци-цина и Жань Вэньчоу вместе боролись против цинских солдат в окрестностях Дашэныпани, Цзишани и в других местах, с тем чтобы отвлечь силы противника, в то время как часть группы Ло Ци-цина (6 тыс.) атаковала уездный центр Иншань, а Сюй Тянь-дэ одновременно удерживал в своих руках Цюйсяньскую дорогу, по которой доставлялось продовольствие цинским войскам, действовавшим в этой местности [16, 14а]. В другом случае, когда Ван Цин-чжао и Ли Цюань вместе с Ло Ци-цином раскинули лагерь в пункте Хуандухэ (расположенном на водном пути из Бачжоу и Дачжоу в Цюйсян) и выделили большой отряд, который должен был захватить дорогу из Бажоу в Цюйсян, Сюй Тянь-дэ, Жань Вэнь-чоу со своими бойцами в это же время напали на Дачжоу и Цюйсянь, отвлекая на себя силы противника [10, цз. 9, 21а].

В конце 1798 г. группа Ван Сань-хуая и Лэн Тянь-лу вела «подвижную войну» в районе Дачжоу — Наунань — Линьшуй. Они заняли г. Чаншоу, являвшийся важным стратегическим пунктом, «поскольку, — как отмечали современники, — вверх от него находится узел Тунхэ, а вниз идет дорога на Чунцин — ворота Восточной Сычуани» [10, цз. 9, 22а]. В дальнейшем Ван Саньхуай, Лэн Тянь-лу, Сюй Тянь-дэ, Ло Ци-цин и Жань Вэнь-чоу — «самые отважные среди сычуанских бунтовщиков» [39, цз. 132, 4б] — установили контроль над Ляньшаньским районом (Восточная Сычуань), ставя своей основной задачей отрезать Восточную Сычуань от Северной, удерживая в своих руках все основные пути, соединившие эти две области. Тогда же они помогли вырваться из окружения отрядам под командованием Линь Лян-гуна, а затем силами всех этих групп был окружен и атакован г. Кайсянь.

До конца 1799 г. эти соединения повстанцев продолжали с боями передвигаться по обширной территории, включающей Юньян, Ваньсянь, Данин, Фэнцзе. Многочисленные сражения, происходившие здесь в это время, нередко заканчивались победой повстанцев. Наиболее крупным был бой у Аньлэпина, неподалеку от Юньяна, где отряды под командованием Лэн Тянь-лу окружили и наголову разбили правительственные войска [39, цз. 131, 6б].

Одновременно с прославленными повстанческими вождями на территории Сычуани вели «подвижную воину» и более мелкие группы повстанцев, которые возглавляли — Бао Чжэн-хун, Сяо Чжань-го, Чжан Цзы-цуН, Жань Тянь-юань, Ван Дэн-цин и особенно выдвинувшиеся позднее Гао Эр и Ma У [10, цз. 9, 25а-43а; 39, цз. 130, 4а-4б; цз. 131, 6б-7б]. Группы Фань Жэнь-цзе, Тан Дасиня и Чжан Тянь-луня совместно прошли из Сычуани в Шэньси, где некоторое время сражались с цинскими войсками в районе Анькана — Цзысяна, а затем опять вернулись в Восточную Сычуань. В начале зимы 1799 г. Сюй Тянь-дэ, Чжан Тянь-лун и Гун Цзянь из Восточной Сычуани передвинулись в Хубэй (уезды Бадун, Фэнсянь, Чжушань), а впоследствии вернулись в Сычуань и вблизи Кайсяня нанесли серьезное поражение главным силам цинской армии [44, цз. 4, 10а-12б]. К ним присоединилась вернувшаяся к этому времени из Шэньси группа Жань Тянь-юаня; вплоть до конца 1799 г. они сковывали действия правительственных войск и держали под своим контролем основные стратегически важные дороги от Тайпина до Дунсяна. В конце 1799 г. Жань Тяньюань нанес сокрушительный удар основной группе правительственных войск, расположившейся лагерем вблизи Цанси. «Бунтовщики тучами атаковали лагерь «цзинлюэ» (главнокомандующего). Кровопролитное сражение длилось всю ночь, и только к утру мятежники отступили» [39, цз. 136, 7а]. Группа Чжан Хань-чао держала под контролем ряд округов и уездов в Восточной Шэньси, а также район, расположенный вдоль границы между Шэньси и Ганьсу, применяя здесь все ту же тактику «подвижной войны», двигаясь то на восток, то на запад, неожиданно резко меняя направление и нередко заставляя при этом цинские войска спасаться бегством.

В южной и восточной части Шэньси долгое время успешно действовали повстанцы, возглавляемые Гао Юнь-дэ. Их отряды отличались крайней подвижностью и легко переходили из Шэньси в Хубэй и обратно. Благодаря этому группа Гао Юнь-дэ успешно «изматывала и сковывала» силы противника, на что неоднократно жаловались цинские полководцы, сражавшиеся против этой группы.

В те же годы (1798-1799) в восточной части Ганьсу действовали группы Ян Кай-цзя и Чжан Ши-луна.

Фу Нин, характеризуя сложившуюся ситуацию, писал императору: «Бунтовщиков с каждым днем становится все больше благодаря тому, что они заставляют население присоединяться к себе, наших же войск становится меньше, поскольку нам приходится дробить силы; на территории Северной и Восточной Сычуани... действует множество банд, из которых крупные насчитывают по нескольку десятков тысяч, а мелкие — по нескольку тысяч» [10, цз. 9, 11а]. О масштабах восстания в 1799 г. можно судить по перечню округов и уездов, «разоренных еретиками», который приводится в «Циншигао»: в Сычуани — 36, в Шэньси — 35, в Хубэе — 47, в Ганьсу — 48 [38, цз. 16, 5а, 16а].

8 февраля 1800 г. «синие» тунцзянцы во главе с Юань Тянь-юанем, «белые» дунсянцы во главе с Чжан Цзы-цуном, «зеленые» фэнцзесцы во главе с Чэнь Дэфэном, «желтые» тайпинцы во главе с Сюй Вань-фу и «черные» дачжоусцы во главе с Ma Хуа и Ван Ином объединились и форсировали Цзялунцзян, северный приток Янцзы в Восточной Сычуани, вблизи местечка Шибаньто, а 12 февраля нанесли поражение правительственным войскам у Гаоюаньяна, убив несколько вражеских солдат и сельских ополченцев, а также нескольких военачальников, в том числе «цзунбина» (командующего войсками) Чжу Шэ-доу. 15 апреля они форсировали р. Тунцзян. К этому времени повстанцы сохраняли контроль над большей частью Сычуани, угрожая г. Чэнду — столице провинции [39, цз. 136, 7б].

Несмотря на трудные условия, в которых приходилось добывать оружие, повстанцы были неплохо по тому времени вооружены: они имели немало пушек, дробовиков, вероятно отобранных у противника, много оружия, сделанного своими руками, — деревянных пушек, различных самодельных ружей и пр. В целом ряде населенных пунктов повстанцы строили деревянные укрепления, которыми цинским военачальникам не всегда удавалось овладеть [44, цз. 5, 5б]. По свидетельству источников, восставшие широко использовали подрывные работы, дымовые завесы, сигналы ракетами, а во время ночных сражений применяли фейерверки, факелы, сигнальные костры.

Высоко стояло и тактическое мастерство повстанческих армий — подлинной виртуозности в применении тактики «подвижной войны» достигли, например, отряды, руководимые Яо Чжи-фу и Ци Ван, изматывавшие и парализовывавшие силы противника, неоднократно устраивавшие засады и ловушки для цинских солдат, прекрасно использовавшие географические и погодные условия, нападавшие на противника в самых труднодоступных и непроходимых местах, при густом тумане или же под проливным дождем. Они часто использовали эффект неожиданности, атакуя лагерь противника под покровом ночи или на рассвете. Даже официальные источники вынуждены были признать, что, например, «бунтовщики», возглавляемые Сюй Тянь-дэ, воспользовавшись ночью, заняли лагерь правительственных войск с удивительным искусством [195, 351].

В целом даже при отдельных неудачах и поражениях восстание вплоть до конца 1799-начала 1800 г. развивалось по восходящей линии, с постоянным военным преимуществом на стороне повстанцев. Об этом свидетельствуют материалы, в которых сообщения цинских военачальников о многочисленных «победах» над «бандитами-сектантами», истребляемыми сотнями и тысячами, никак не вяжутся одно с другим, когда через два-три дня после такого «разгрома» те же отряды фигурируют в качестве «огромного скопления бунтовщиков», вновь побеждаемого правительственными войсками.

Отряды восставших крестьян практически беспрепятственно двигались в избранных ими направлениях, захватывали все новые и новые территории, переходили из одной провинции в другую. Сопоставив и проанализировав многочисленные свидетельства источников о ходе военных действий в первые годы восстания, можно установить, что до 1800 г. цинским войскам не удалось взять инициативу в свои руки; они не смогли провести ни одной сколько-нибудь серьезной операции, за исключением сражения при Цигуйчжай. В частности, такой вывод позволяет сделать книга «Пиндин цзяофэй цзиши», написанная одним из главных палачей восстания — Лэ Бао. В ней приведены сводные таблицы, показывающие, скольких командиров и вождей «мятежников-сектантов» убили, ранили или захватили в плен цинские военачальники. Из этих таблиц явствует, что до 1800 г. такие факты были очень редки [16, 43а-56б].

Перелом в ходе восстания, наметившийся с конца 1799 — начала 1800 г., был обусловлен рядом причин внутреннего и внешнего порядка.

Убедившись в несостоятельности тактики «истребления» и «блокирования» в условиях «подвижной войны» и непрерывного численного роста повстанческих сил, правительство перепробовало различные тактические маневры и методы. С первых дней восстания власти всячески поддерживали организацию отрядов «сяньюн» («сельское ополчение») и «туаньлянь» («милиция»). В книге Янь Жу-и «Саньшэн шаньнэй фэнту цзачжи» говорится, что отряды местных жителей, боровшихся с повстанцами, возглавляли «чиновники и шэньши» [47, 296]. Аналогичные сообщения можно найти и в сочинении Ши Сян-цуня «Каньцзин цзяофэй шубянь»: «С самого начала отряды сяньюн возглавили местные чиновники» [44, цз. 1, 4б]; «в уезде Кайсянь отрядами саньюн руководили шэньши» [44, цз. 3, 4а-4б]. В одном из докладов Дэ Лэн-тая и Мин Ляна, возглавлявших в 1796-1799 гг. военные действия против повстанцев Хубэя, сообщается, что «сяньянские шэньши Лян Ю-гун и другие построили укрепления и организовывали отряды ополчения для обороны» [38., цз. 1б, 3б]; зачастую такие отряды возглавляли родовые старейшины — представители наиболее богатых крестьянских домов, а также люди с темным прошлым. Одним из инициаторов и вдохновителей создания отрядов «сяньюн» был видный дунсянский шэньши, в прошлом крупный бандит Ло Сыцзюй, другим известным руководителем отрядов «деревенского ополчения» был бывший бродяга Гун Хань [39, цз. 134, 5а; 44, цз. 2, 2б].

Руководители «сяньюн» были хорошо осведомлены о положении дел у местных повстанцев, знали окрестности. Источник следующим образом определяет задачу ополчения: «Они должны были защищать от бунтовщиков заставы и важные опорные пункты, а получив соответствующий приказ — мчаться в тот или иной уезд или округ» [44, цз. 11, 2а]. В отряды «деревенского ополчения» входило и сто и несколько сот человек, а иногда и несколько тысяч [44, цз. 4, За]. Маленькие отряды обычно соединялись вместе [44, цз. 11, 2а].

Общая численность отрядов «сяньон» говорит о том, что в них вступали несомненно не одни только помещики и их сынки, но и зажиточные крестьяне, и различные деклассированные элементы — воры, бандиты, бродяги. Вступление в отряды «сельского ополчения» людей этой категории подтверждает характеристику ее как склонной к анархии, не обладавшей сколько-нибудь устойчивыми социальными представлениями и утратившей ощущение своей связанности с крестьянством и его борьбой. Поэтому одни из них, увлеченные проповедями «Байляньцзяо», сражались на стороне крестьянских армий, а другие участвовали в подавлении восстания, соблазнившись возможностью получить бесплатное оружие, одежду, а также, вероятно, и жилище, и питание. Наконец, причастность к отрядам «сяньюн» давала им власть над сельскими жителями, за счет которых можно было поживиться. Ополчение еще более жестоко, чем регулярные войска, расправлялось не только с повстанцами, но и с мирным населением. Люй Чжэнь-юй приводит по этому поводу красноречивое высказывание одного из цинских чиновников: «Еретики убивают население, жгут все на своем пути, но не бесчинствуют; солдаты убивают, угоняют население, бесчинствуют, но не жгут, а отряды сяньюн и жгут, и убивают, и угоняют население, и бесчинствуют» [226, 237]. А в «Каньцзин цзяофэй шубянь» говорится, что те из ополченцев, кому «казалось мало казенного пайка, частенько занимались грабежом и... порядком поразорили села и деревни во всех провинциях» [44, цз. 11, 2а].

Часть отрядов «сяньюн» была включена в регулярные войска, однако их боевые качества в этих условиях оказались очень невысокими. Они категорически отказывались удаляться от своих родных мест, не признавали никакой дисциплины, а во время сражений нередко покидали поле боя и уходили в свои селения [47, 406; 10, цз. 9, 216; 44, цз. 1, 5а]. В состав отрядов «сяньюн» входили крестьяне-бедняки, поддавшиеся агитации шэньши и надеявшиеся хоть таким способом попытаться выбиться из нужды. Вэй Юань даже пишет, что все крестьяне, входившие в отряды «сяньюн», были бедняками, обремененными большой семьей [10, цз. 9, 216].

Именно эта крестьяне-бедняки заставляли цинских военачальников беспокоиться о будущей судьбе «сяньюн». Власти опасались, что рано или поздно крестьяне-ополченцы поймут, кто является их истинным врагом. «После подавления мятежников, — предлагает в докладе императору И Мянь, — лучше всего записать ополченцев на вакантные места в армии. Тогда не придется производить лишних расходов, а с другой стороны, свободные руки и горячие головы будут заняты делом» [14, цз. 70, 13а]. Император же в одном из указов, напротив, подчеркнул, что «войска надо пополнять за счет нового набора солдат... а что касается «сяньюн», то их надо постепенно упразднять в целях экономии... и вернуть их к прежним занятиям» [38, цз. 16, 8а]. В другом указе также говорилось: «Как только будут закончены военные действия против бунтовщиков, немедленно нужно подумать об устройстве сельских ополченцев» [38, цз. 16, 8а].

Эти опасения оказались не напрасными; вскоре после подавления восстания «Байляньцзяо», в 1806 г., вспыхнул мятеж отрядов «сяньюн» [39, цз. 131, 46]. Скорее всего его причиной было нежелание «горячих голов» возвращаться к «прежним занятиям», что для многих означало отсутствие сколько-нибудь обеспеченных доходов и гарантий от преследования со стороны властей. Как бы то ни было, но сельские ополченцы были очень опасными и свирепыми врагами повстанцев именно потому. что благодаря их знанию местных условий от «сяньюн» было очень трудно скрыться, или, наоборот, произвести на них внезапное нападение, или организовать засаду. Не случайно даже опытные вожди отрядов «Байляньцзяо» (Ло Ци-цин, Ван Цин-чжао и др.) были захвачены в плен именно ополченцами[40].

Другим методом борьбы с армиями повстанцев, который, несмотря на все старания властей, не получил, однако, сколько-нибудь широкого применения, было строительство сельских укреплений. Хотя в одном из императорских указов и говорилось, что «не следует строить укрепления, поскольку это отрывает население от занятий» [10, цз. 9, 15а], однако это было скорее всего «хорошей миной при плохой игре», поскольку население деревень и сел в начале восстания повсеместно присоединялось к повстанцам. В тех местах, где были сильные отряды «сяньюн», они строили укрепления сами и заставляли местных жителей принимать в этом участие. С приближением повстанческих отрядов ополченцы сгоняли туда всех жителей, тщательно следя за тем, «чтобы никто не мог пробраться к бандитам-сектантам, а те не проникали внутрь [укреплений]» [28, цз. 6, 14а].

Наконец, правительство прибегло еще к одной форме борьбы с восставшими крестьянами — к тактике «прочной обороны и оставления врагу опустошенной территории». Эта тактика, которую особенно широко стали применять с 1800 г., заключалась в том, что перед приходом повстанцев все население вместе с его имуществом (скотом, зерном, домашним скарбом) угонялось в горы или в другое труднодоступное место, где должно было отсиживаться под охраной деревенских ополченцев до ухода повстанцев. Для этой цели зачастую использовались те же самые укрепления, внутри которых крестьяне должны были жить [14, цз. 70, 12а]. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» об этой тактике говорится следующее: «Повсеместно было приказано «байсин» (простому народу —Е. П.)селиться со всем имуществом и продовольствием в укрепленных лагерях, которые должны были оборонять отряды сяньюн» [44, цз. 11, 2а].

Широкое повсеместное проведение указанных мер крайне затрудняло для повстанцев пополнение отрядов и решение проблемы снабжения, лишало их возможности отдохнуть в каком-либо населенном пункте после долгого перехода или тяжелых боев [46, цз. 12, За].

Первые попытки использовать тактику «прочной обороны и оставления врагу опустошенной территории» предпринимались еще в 1797 г., но тогда она не получила сколько-нибудь широкого распространения [39, цз. 131, 2а-2б]. Конечно, не одно только широкое ее применение само по себе вызвало перелом в ходе восстания, для этого имелись более серьезные и глубокие причины. Основная из них, вероятно, та, что восстание, продолжавшееся уже пятый год, порядком измотало силы крестьян, исчерпало все их материальные ресурсы, привело к запущенности хозяйств. В то же время крестьяне все еще не видели никаких реальных, зримых результатов своей упорной и самоотверженной борьбы, а также сколько-нибудь ясных, обнадеживающих перспектив в ближайшем будущем. Это не могло не охладить энтузиазм и веру в высшую предопределенность дела восстания у той части крестьян, которая присоединилась к повстанцам «Байляньцзяо» в момент их наибольших успехов, когда сама стремительность повсеместного распространения выступлений приверженцев секты казалась подтверждением истинности проповедуемых ими идей. К описываемому периоду в бесчисленных сражениях и стычках погибли многие наиболее убежденные и преданные своему вероучению члены «Байляньцзяо». А среди примкнувших к ним и сочувствующих их вероучению крестьян затянувшаяся на годы нелегкая военная жизнь, наполненная смертельной опасностью и изнурительными переходами, не могла не вызвать колебания и сомнения. Точно так же разочарование и неверие в победу восстания должно было охватить и ту часть населения, которая, не принимая непосредственного участия в восстании, оказывала вначале повстанцам самую широкую поддержку, видя в них борцов за свои интересы, способных освободить их от гнета и нищеты.

Если вначале жители сел и деревень добровольно присоединялись к повстанцам, добровольно шли на некоторые жертвы, отдавая им часть своих скудных продовольственных и прочих запасов, то с течением времени добровольность эта, несомненно, стала приобретать некоторые элементы принудительности. Вполне возможно, что в отдельных случаях, особенно на последнем этапе, повстанцам не оставалось иного выхода, кроме реквизиции продовольствия и своего рода мобилизации среди крестьян, что, естественно, усиливало недовольство последних и тем самым подрывало саму жизненную основу восстания. Причем это не обязательно всегда было прямым насилием — принуждение, вероятно, зачастую приобретало форму идеологического «давления». Так, захваченные в плен повстанцы-крестьяне на допросе показали, что примкнули к восстанию, побоявшись «пойти против высшей воли Неба [и] Милэфо» [28, цз. 6, 11а]. В источнике, относящемся к событиям восстания секты «Тяньлицзяо» в 1813-1815 гг., сообщается, что в ряде случаев весть о передвижении правительственных войск или о расправе с сектантами в какой-либо местности при передаче из одного селения в другое обрастала чудовищными подробностями, воспринимавшимися крестьянами, знакомыми с вероучением «Байляньцзяо», как свидетельство наступления предсказанных «бедствий». А поскольку, согласно проповедям членов секты, уцелеть во время этих «бедствий» могут только «истинные дети Ушэнлаому», делами доказавшие свою преданность, то крестьяне и спешили примкнуть к повстанцам. Многие арестованные показывали, что они «хотели лишь избежать «бедствий» и [потому] вступали в секту» [37, цз. 1, 26а].

У нас нет никаких прямых оснований для заключения, будто повстанцы грабили трудящихся крестьян. Даже официальные источники не приводят ни одного примера подобных действий, ограничиваясь обычно общей формулой: «бунтовщики разграбили [такое-то село или такой-то город]». А поскольку в тех случаях, когда эта формула расшифровывалась, выясняется, что речь шла о богачах, шэньши, чиновниках, то естественно предположить, что и в остальных сообщениях — «нерасшифрованных» — подразумеваются аналогичные действия. Правда, для восстания 1796-1804 гг. у нас нет прямых сведений о борьбе повстанцев с грабежами, но о восстании «Байляньцзяо» 1861 г. под руководством Сун Цзин-ши такие данные имеются — это воззвание к народу, посвященное именно этой проблеме.

В воззвании говорится, в частности, что «строго запрещаются грабежи населения, дабы обеспечить крестьянам возможность мирно заниматься своим делом, и, поскольку некоторые несознательные солдаты, собираясь партиями и называя себя «сборщиками урожая», втихомолку занимались грабежами, в дальнейшем следует во всех деревнях сельским старостам обсудить настоящее воззвание, с тем чтобы всей деревней бороться с подобными людьми. И если еще будут случаи грабежа, то немедленно хватать виновных и отправлять в наш лагерь, где их приговорят к смерти через отсечение головы» [22, 32].

Однако если даже открытый грабеж крестьянских хозяйств и запрещался в отрядах сторонников «Байляньцзяо», то многолетняя необходимость оказывать восставшим материальную поддержку и самим участвовать в военных действиях (к тому же не всегда добровольно) постепенно меняла отношение населения к восстанию.· По-видимому, именно изменением настроений жителей деревень и сел следует объяснять успехи в применении тактики «прочной обороны и оставления врагу опустошенной территории», а также повсеместное строительство укреплений, широко развернувшееся примерно с начала 1800 г.

Приблизительно с этого же времени правительство стало более успешно осуществлять политику «умиротворения», к которой пыталось прибегать еще с первых дней восстания. В манифесте от 6 мая 1796 г., например, говорилось: «Все командующие войсками, а также мест ные власти должны при помощи воззваний объявить нашу волю, согласно которой все, кто объединился с еретиками или поддержал их, независимо от того, произошло ли это по принуждению или потому, что люди эти были введены в заблуждение и поддались искушению, все будут прощены, если оставят еретиков. Точно также будут прощены и те, кто раньше придерживался учения секты «Байляньцзяо», а теперь желают порвать с ними» [354, т. II, 358]. «Умиротворение», так же как и другие тактические приемы, в начальный период не дало реальных результатов. Политика «умиротворения» включала в себя разнообразные средства, основная цель которых заключалась в том, чтобы склонить повстанцев к капитуляции, внести раскол в их ряды и путем подкупа, всевозможных обещаний и провокаций толкнуть повстанцев на предательство, добиться, чтобы «бунтовщики дрались против бунтовщиков». Как объяснял сам император, основная цель политики «умиротворения» заключалась в том, чтобы «изыскать средства для обращения на правильный путь мирных жителей, находящихся среди бунтовщиков» [38, цз. 16, 4б]. Вот один из таких провокационных императорских указов, относящийся к 1802 г.: «Те люди, которые примкнули к бунтовщикам, совершили это не вполне добровольно, так как их силой принудили к этому. Ранее уже издавались указы, в которых говорилось, что все, кто оставят бунтовщиков, избегнут смерти. Если же им удастся связать главарей бунтовщиков и передать их властям, то они еще получат должность и денежное вознаграждение... «Дачэнь» (одна из высших должностей. —Е. П.),возглавляющие войска всех направлений, а также цзунду, сюньфу и др. должны обнародовать этот указ, дабы все, в ком заговорило раскаяние, один за другим оставили бунтовщиков. И тем быстрее будет завершено дело их подавления и водворения спокойствия среди простого народа» [14, цз. 70, 15а].

Повстанцы энергично боролись против этих провокационных действий правительства. Они убивали засылаемых к ним провокаторов, срывали воззвания, призывавшие сдаваться в плен, и т. д. На основании некоторых данных можно предполагать, что повстанцы вели со своей стороны активную встречную пропаганду среди правительственных войск, войск «сяньюн» и т. д. Так, брат Ци Ван — Ван Цин-чжао однажды, подойдя к вражескому лагерю, начал уговаривать солдат перейти на сторону повстанцев [44, цз. 11, 12б]; повстанцы обращались к «сяньюн», спрятавшимся за стенами укрепления: «Не бойтесь нас, мы не с вами воюем! И вы, и мы — это одно и то же» [44, цз. 11, 4б].

Даже представители господствующих классов вынуждены были признать удивительную стойкость восставших крестьян, их верность своему делу: «Бунтовщики-сектанты проявляют удивительную стойкость и не боятся смерти, а потому трудно поверить, чтобы при помощи политики «умиротворения» можно было заставить их отказаться от своих помыслов». Когда «истинных [приверженцев] «Байляньцзяо» истребляют, они остаются бесстрашными, когда их пытаются умиротворить — они не желают сдаваться в плен» [195, 341].

В начале 1801 г., когда повстанцы нанесли ряд поражений цинским войскам в Хубэе, правительство попыталось подкупить вождей «Байляньцзяо», действовавших в это время на территории Хубэя, — Сюй Тянь-дэ, Ван Цин-чжао и Фань Жэнь-цзе, обещая им, если они подчинятся, избавление от смертной казни и всяческие награды. Всем этим людям, безусловно, было хорошо известно, какая их ждет расправа, если они не примут это предложение правительства: император позаботился о том, чтобы как можно шире распространить вести о свирепой расправе с захваченными ранее в плен другими вождями восстания — Ло Ци-цином, Ван Сань-хуаем, Гао Юнь-дэ и Жань Вэнь-чоу (впоследствии они были казнены). И тем не менее эта акция правительства никакого успеха не имела, так как, по сведениям источников, Ван Цин-чжао через месяц был захвачен в плен во время сражения, посажен в клетку и отправлен в Пекин, Сюй Тянь-дэ утонул, преследуемый императорскими солдатами, полгода спустя, а Фань Жэнь-цзе продолжал сражаться во главе группы отрядов вплоть до начала 1802 г.

Но уже с конца 1799 г. в документах все чаще стали упоминаться случаи, когда повстанцы добровольно капитулировали — поодиночке или целыми отрядами. Примером может служить судьба армии, возглавлявшейся Ван Сань-хуаем. В эту армию был подослан с провокационной целью некий Лю Цин, окружной начальник, пользовавшийся даже среди восставших репутацией честного и бескорыстного чиновника. (Это, кстати, свидетельствует о крайней доверчивости и наивности крестьян и их вожаков, потому что «хороший чиновник» Лю Цин, согласно официальным сведениям, возглавлял все отряды «сяньюн» в своем округе [16, 33б]. Возможно, конечно, что последнее обстоятельство не было известно повстанцам, но и тогда их отношение к Лю Цину было проявлением простодушной доверчивости, поскольку установить причастность этого чиновника к сельским ополчениям было не так уже сложно). Поддавшись на уговоры и обещания Лю Цина, несколько тысяч крестьян во главе с Бан Сань-хуаем явились в лагерь главнокомандующего правительственными войсками для капитуляции. Но там они подверглись нападению и почти все были перебиты под тем предлогом, что только притворялись, будто хотят сдаться в плен, а на самом деле замышляли разгромить лагерь [44, цз. 2, 2б-За]. Ван Сань-хуаю на этот раз удалось спастись, он был схвачен только спустя несколько месяцев.

На дальнейший ход восстания не мог не повлиять и тот факт, что к концу 1799 — началу 1800 г. в многочисленных сражениях, происходивших на протяжении четырех лет, были перебиты лучшие части крестьянских войск; погибли или попали в плен самые выдающиеся вожди восстания, одновременно бывшие руководителями различных отделений «Байляньцзяо», убежденными последователями вероучения секты, — Яо Чжи-фу, Ци Ван, Ван Сань-хуай, Ло Ци-цин, Лэн Тянь-лу и др.

Нельзя не отметить стойкость и мужество, проявленные повстанческими вождями, попавшими в руки врага. На допросе, который происходил в присутствии членов Государственного совета и самого императора, Ван Сань-хуай и Ло Ци-цин делали смелые и дерзкие замечания в адрес правительства, вызвавшие ярость и негодование императора. Все они были приговорены к смертной казни: Ван Сань-хуая разрубили на куски, а Ло Ци-цину, Гао Юнь-дэ и Жань Вэнь-чоу отрубили головы, которые затем были выставлены в уездных городах, чтобы, как было сказано в императорском указе, «повергнуть в горе банды их сообщников во имя торжества спокойствия и законности, а также для предостережения изменникам и мятежникам» [354, т. II, 362-363]. По приказу императора тогда же казнили, разрубив на куски, и сына Жань Вэнь-чоу.

Перевес в пользу правительственных сил, наметившийся к этому времени, во многом был обусловлен некоторыми мерами, повысившими боеспособность цинских войск, а также повсеместным распространением отрядов «сяньюн», вносивших раскол в ряды крестьян. Но основной причиной, вызвавшей перелом в ходе восстания и приведшей к его поражению, были усталость и разочарование большинства крестьян. Проявлением этого и показателем постепенного отхода основных масс сельских жителей от восстания были участившиеся случаи сдачи в плен и даже перехода на сторону правительственных войск отдельных бойцов и групп повстанцев [10, цз. 9, 32а-42б, 49б].

Если вначале можно было с полным основанием говорить о народном восстании, охватившем население шести провинций, то с 1800 г. начался поворот, приведший к тому, что борьбу с цинскими войсками вели в основном небольшие соединения и отряды, не получавшие прежней поддержки населения, лишенные людских пополнений и продовольствия и отчасти поэтому, вероятно, перебазировавшиеся в район, расположенный на стыке трех провинций, — давний оплот сторонников «Байляньцзяо» [14, цз. 70, 10б-11а].

После смерти императора Хунли в правительственном лагере произошли некоторые изменения. Новый император, несомненно, давно уже желал расправиться с временщиком Хэ Шэнем как с фигурой весьма одиозной. Однако, пока был жив отец, Юньян из сыновней почтительности не осмеливался тронуть его любимца, после же смерти Хунли он немедленно расправился с Хэ Шэнем, не нарушив при этом формальностей и приличий. Наиболее злостные и бездарные ставленники Хэ Шэня были устранены; к военному руководству пришли новые люди — Элэдэнбао, На Янь-чэн, Ян Юй-чунь и ; другие военачальники более низких рангов. Монгол Элэдэнбао ранее не занимал каких-либо крупных должностей, хотя и участвовал в военной кампании против мяо. В 1797 г. его назначили командующим войсками в Шэньси, а некоторое время спустя — верховным главнокомандующим. Он был искусным полководцем и стратегом, внимательным к своим солдатам и без энтузиазма относившимся к обязанностям карателя; в докладах императору он писал, что повстанцы в большинстве своем — разорившиеся крестьяне, что они не бандиты, а несчастные, обездоленные люди. На Янь-чэн также участвовал в подавлении восстания мяо, именно тогда начав свою карьеру. Весной 1799 г. его назначили командующим войсками в провинции Ганьсу. Впоследствии он занимал должность цзунду Шэньси — Ганьсу. Ян Юй-чунь выдвинулся как офицер войск «зеленого знамени». После назначения Элэдэнбао верховным главнокомандующим он руководил военными действиями в провинции Шэньси.

После расправы с Хэ Шэнем и его ставленниками была проведена частичная реорганизация управления военными действиями. При сохранении единоначалия, сосредоточившего все руководство военными операциями в руках верховного главнокомандующего (которым в октябре 1799 г. был назначен Элэдэнбао), был введен и общий план, координировавший действия отдельных армий и групп войск.

Хотя именно с 1800 г. начался некоторый спад восстания, это отнюдь не означало, что инициатива сразу же перешла в руки правительственных войск, а у повстанцев не было больше крупных боевых успехов. Напротив, в исключительно трудных условиях, связанных с применением правительством новых методов борьбы и с проведенной реорганизацией цинских войск, крестьянские отряды еще некоторое время удерживали инициативу. Они успешно применяли испытанные методы ведения «подвижной войны» и наносили поражения противнику. Так, например, в 1800 г. группа «белых сяньянцев», возглавляемая Гао Эром и Ma У, разбила цинские войска вблизи Чжуцзышани; в сражении был убит «цзунбин» Ши Цзинь. Группа Слой Тянь-дэ одержала победу над большими силами противника на территории уезда Наньчжан, уничтожив многих цинских военачальников и офицеров. В другом сражении около 20 тыс. повстанцев под командованием Чжан Ши-луна, Жань Сюэ-шэна, Гао Эра и Ma У ночью напали на лагерь правительственных войск, расположившийся в местечке Фуцзячжэнь (уезд Хуйсянь пров. Ганьсу), и перебили многих цинских военачальников (в том числе бывшего командующего военными силами Сычуани — Фу Чэна), а также тысячи солдат [195, 342].

В конце 1800 г. было проведено третье (последнее) совещание повстанческих вождей в местечке Цзишань (уезд Иншань пров. Шэньси). В них участвовали руководители «сяньянских желтых» Ван Цин-чжао, «сяньянских белых» Гао Юнь-дэ и Чжан Тяпь-лун, «бачжоуских белых» Ло Ци-цин, «тунцзянских синих» Жань Вэнь-чоу, а также Сюй Тянь-дэ, пришедший с сычуанской границы во главе своих «дачжоуских черных» [16, 19а-19б], Последующие операции некоторых соединений повстанческих отрядов в провинциях Шэньси, Ганьсу, Хунань, Хубэй, очевидно, можно рассматривать как выполнение решений, принятых участниками этого совещания, в какой-то степени скоординировавшего действия основных повстанческих соединений и, судя по дальнейшим событиям, наметившего продолжение «подвижной войны».

Цинское правительство прекрасно понимало, что до полной победы над «мятежниками-еретиками» еще очень далеко. «Дело по истреблению еретиков, — говорится в одном из императорских указов, — тянется уже пять лет. И сейчас оно по-прежнему ведется с переменным успехом, до [его] завершения еще далеко. В связи с этим мы издаем нижеследующий указ: цзинлюэ (верховный главнокомандующий) и все другие командующие обязываются в определенный срок, а именно к концу осени или к началу зимы этого года, закончить подавление еретиков» [14, цз. 70, 8а].

Особенно напряженная борьба происходила в конце 1800 г. на территории провинции Шэньси, в основном в южной части, где собрались очень большие силы повстанцев. Здесь действовали уцелевшие отряды из группы Гао Юнь-дэ (сам он был захвачен в плен в одном из сражений весной 1800 г.), руководство которыми взял на себя Чжан Тянь-лун, а также группы, которыми командовали Чжан Ма-хуа, Жань Сюэ-шэн и др. В связи с этим император писал: «В Сычуани и Хунань — Хубэе борьба с бунтовщиками ведется довольно успешно, и только в провинции Шэньси, в районе Наньшаньских гор, бунтовщики безнаказанно передвигаются взад и вперед, и ни правительственные войска, ни население не препятствуют им. Благодаря этому бунтовщики скопились там в огромном количестве» [14, цз. 70, 14а]. Янь Жу-и, автор «Саньшэн шаньнэй фэнту цзачжи», писал, что в это время в Наньшаньских горах, на юге Шэньси, «бандиты-сектанты укрывались в дремучих лесах, среди густых деревьев, и наши войска не могли их выловить», а только сплошь и рядом «попадали в засады, которые те устраивали» [47, 126]. Положение, сложившееся в горном районе, было настолько серьезным, что туда для руководства военными действиями против крестьянских войск прибыл сам главнокомандующий Элэдэнбао. Значительные силы повстанцев собрались в это время и на севере провинции Ганьсу, в районе Линьсян — Тяньшуй.

С начала 1801 г. основные события переносятся на территорию провинции Сычуань. Особенно активную борьбу с правительственной армией там вели группы Фань Жэнь-цзе и Сюй Вань-фу [44, цз. 8, 6а]; последнему удалось объединить под своим командованием несколько основных групп повстанцев. Однако после нескольких серьезных поражений, понесенных ими от цинских войск, уцелевшие крестьянские отряды ушли на север, стремясь перейти в .Шэньси, и Хубэй, что им и удалось сделать. В Хунани и Хубэе в это время успешно действовали повстанцы, возглавлявшиеся прославленным Сюй Тянь-дэ, — они совершили налет на лагерь противника в Шибаньхэ, контролировали ряд важных дорог, многократно нападая на двигавшиеся по ним войска и обозы [44, цз. 10, 4б].

Некоторые свидетельства источников, относящиеся к 1800 г., показывают, что руководство секты «Байляньцзяо» и в этот период не оставляло надежды вновь овладеть политической инициативой, привлечь в свои ряды новых сторонников вероучения.

В начале лета 1800 г. в самом сердце империи — Пекине — был арестован проповедник «Байляньцзяо» Гао Гуань-сянь. При обыске и аресте у него и его собратьев нашли священные книги и «баоцзюани», содержавшие гимны и молитвы. В связи с этим был издан специальный императорский декрет, в котором говорилось, в частности, что из содержания конфискованных книг явствует «причастность Гао к делу распространения идей мятежа» [354, т. II, 375]. Это не помешало императору спустя два месяца демагогически заявить в другом указе, что «священные книги, содержание которых проповедовал Лю Чжи-се и другие, не содержат ничего, кроме добрых наставлений, и [в них нет] ни одного иероглифа относительно мятежа и непослушания»; причина казни Лю Чжи-се — его собственные «грехи», заключающиеся в организации антидинастийного заговора, «а отнюдь не то, что он возглавлял секту «Байляньцзяо»» [354, т. II, 368-369].

Этот последний указ относился к событиям, происшедшим в конце лета 1800 г. и показавшим, насколько значительны еще были авторитет и влияние «Байляньцзяо». В Хэнани, на территории уезда Шэсянь, свыше тысячи членов и сторонников секты во главе с проживавшим здесь Лю Чжи-се установили связь с находившимся в ссылке кандидатом на престол Ван Фа-шэном и подняли восстание. Довольно скоро это восстание было подавлено, а большинство участников, в том числе Лю Чжи-се, арестованы. На допросе Лю Чжи-се показал, что рассчитывал перебраться к повстанцам, находившимся на территории Шэньси и Хунань — Хубэя [14, цз. 71, 9а-10]. Для расследования император распорядился направить Гао Ци — крупного чиновника в ранге «шилан». Кроме того, по приказу императора были посланы еще два чиновника со специальным поручением «следить за тем, насколько достоверны показания арестованных».

Лю Чжи-се признал наличие у повстанцев политических намерений — свергнуть цинскую династию и передать управление страной «потомку Мин». Вот что пишет по поводу этих показаний Я. Гроот: «Если можно поверить, что пытаемый старик говорил правду, то отсюда с очевидностью следует, что религия Лотоса была оплотом заговора, с готовым претендентом или соперником императора под рукой» [354, т. II, 367]. После долгих пыток Лю Чжи-се вынесли смертный приговор, который и был приведен в исполнение. Этого старого человека казнили мучительно — разрубили на куски. На всем протяжении восстания Лю Чжи-се не принимал никакого участия в военных операциях, выступая в роли патриарха, идейного вдохновителя восстания. Очевидно, цинское правительство понимало это и очень опасалось его влияния. Как пишет Я. Гроот: «В Лю Чжи-се мы несомненно имеем личность большого значения. Этот bête noire верховного правительства и его сатрапов, единодушно и открыто осуждаемый как суть и душа восстания, был несомненно патриарх, так же как и Ван Сэнь, который фигурировал как глава революционной секты Лотоса в последний период минской династии» [354, т. II, 374]. Цинское правительство всячески старалось использовать арест и казнь Лю Чжи-се, чтобы внести смятение и раскол в ряды повстанцев, склонить их к капитуляции: «Еретики в прошлом были благонадежными подданными, — говорится в одном из императорских указов, выпущенных по поводу ареста Лю Чжи-се, — и они примкнули к своему главарю Лю Чжи-се только потому, что были введены им в искушение... в действительности сторонники «Байлянь» — это все дети нашей Дайцинской империи, и только из-за того, что они ненадолго дали себя одурачить, они оказались втянутыми в тяжелое преступление и даже вступили в банды, возглавляемые вождями мятежников-сектантов». В этом же указе император повелевает, чтобы верховный главнокомандующий Элэдэнбао, Дэ Лэн-тай, а также командующие всеми направлениями, все наместники, военные губернаторы и прочие должностные лица «самым широким образом распространяли весть об аресте и казни Лю Чжи-се. Необходимо сообщить эту весть во все лагери бунтовщиков, дабы они поняли, что, поскольку глава их учения убит, им уже не за кем следовать. Что же касается тех людей, которых бунтовщики заставили следовать за собой и которые, в сущности, являются мирными жителями, то к чему им дальше продолжать связываться с бунтовщиками и рисковать собственной жизнью и жизнью близких? Они вполне могут оставить бунтовщиков, заявить о своем раскаянии и, таким образом, не только избежать смерти, но и получить [также] возможность отдохнуть от постоянного страха. Даже [тем, кто были] подлинными единоверцами Лю Чжи-се, будет сохранена жизнь, если они, осознав свою вину, попросят пощады, сложат оружие и пожелают вернуться к честной жизни. Если же и после провозглашения настоящего указа бунтовщики будут по-прежнему упорствовать и не выкажут раскаяния, то наши войска готовы уничтожить их всех до единого» [14, цз. 71, 15а-15б].

Основной тактикой повстанцев, действовавших на территории Шэньси, Сычуани и Хунань — Хубэя и после 1800 г., по-прежнему оставалась «подвижная война», только все действия повстанцев стали еще более гибкими, искусно применявшимися к новым, особенно трудным для них условиям. Повстанцы уходили из тех мест, где в результате применения тактики «опустошенной территории» их отрезали от населенных пунктов или где скапливались значительные силы противника, и, наоборот, начинали наступление там, где обстановка была для них более благоприятна. Как уже говорилось, их основной базой в этот период постепенно стали горы на границе трех провинций — Сычуани, Шэньси и Хубэя. Здесь они находили поддержку у населения, издавна принимавшего вероучение «Байляньцзяо», а в случае особой опасности скрывались в лесах или недоступных горных участках. Повстанцы продолжали переходить из одного места в другое — с территории Хунань — Хубэя в Сычуань и Шэньси, а затем обратно в Хунань — Хубэй, изматывая правительственные войска, путая все стратегические планы цинского командования. И все же, несмотря на отчаянное мужество и стойкость, проявленные повстанцами в эти годы, восстание заметно пошло на убыль. В феврале 1801 г. были разгромлены сразу несколько групп крестьянских отрядов, в том числе группа под командованием Ван Цин-чжао, который попал в руки цинских солдат и был доставлен в столицу [39, цз. 131, 8б]; во время сражения, в котором погибла большая часть его войска, утонул, спасаясь от преследователей, Сюй Тянь-дэ; примерно в то же время были разбиты группы Гао Эра и Ma У, а сами они захвачены в плен. Разгром этих повстанческих соединений и потеря четырех крупнейших из немногих оставшихся к тому времени вождей «Байляньцзяо» были очень ощутимы для восстания.

Зимой 1801 г. Элэдэнбао совместно с Дэ Лэн-таем подали доклад императору, в котором говорилось, что «мятежники-сектанты» в основном уничтожены и потому можно отзывать войска. Однако император не склонен был к такому оптимизму: «Многочисленные полчища бунтовщиков уничтожены еще далеко не полностью» [39, цз, 131, 4а], — писал он в одном из указов весной 1801 г.

И действительно, на всем протяжении 1802 г. продолжается неравная борьба повстанческих групп и отрядов с правительственными войсками. Вплоть до лета 1802 г. успешно действовали на территории Хубэя группы повстанцев под командованием Фань Жэнь-цзе и Гоу Вэнь-мина. Позднее, после кровопролитного сражения, происшедшего па территории округа Чжушань, уцелевшие крестьянские отряды во главе с Гоу Вэнь-мином переправились через р. Ханьцзян и вступили в провинцию Шэньси, за что император лишил Элэдэнбао титула «нань» (пятая степень знатности у Цинов). На территории Шэньси к хубэйским повстанцам присоединились многочисленные отряды, скрывавшиеся здесь в лесах. Эта группа повстанцев продолжала борьбу еще несколько месяцев, вплоть до сражения у Гунцзявань в июне 1802 г., когда она была разбита; вскоре был захвачен в плен и сам Гоу Вэнь-мин [39, цз. 131, 4а]. Фань Жэнь-цзе, которому удалось спастись, после разгрома своих отрядов пытался продолжить распространение идей «Байляньцзяо»; он собирал новые отряды из числа сторонников секты, добывал для них средства на обмундирование и пр. Весной 1802 г. Фань Жэнь-цзе утонул во время половодья в одной из горных рек [354, т. II, 367].

Для уцелевших крестьянских отрядов наступило тяжелое время. Среди измученных, постоянно недоедавших людей стали распространяться болезни. Лэ Бао писал в своей книге: «В приграничном районе Шэньси — Хунань — Хубэй среди бунтовщиков начались болезни и смерть», «около десяти их главарей с остатками своих отрядов бежали в леса Лаолинь, чтобы укрыться там, или же собирались, наоборот, по нескольку десятков или сотен человек вместе, чтобы облегчить друг другу существование» [16, 35б, 36б].

В конце августа 1802 г. провинции Шэньси, Сычуань и Хубэй, как говорилось в императорском указе, были «полностью очищены от мятежников», и император приступил к раздаче титулов и наград участникам подавления восстания. На радостях он отправился на могилу отца, дабы совершить благодарственное жертвоприношение и возвестить его душе «счастливые новости».

Дальнейшие события показали, что эти торжества были преждевременными — уцелевшие отряды повстанцев еще два года разными методами вели локальную борьбу с властями и армией. Эти одиночные отряды, насчитывавшие всего по нескольку десятков человек, то прятались в горах или лесах, то совершали неожиданные налеты на правительственные войска, устраивали засады и убивали цинских военачальников и представителен власти. Большую помощь оказывали повстанцам «пэнминь» — разорившиеся, безземельные крестьяне, населявшие во множестве приграничный район на стыке трех провинций: «Повсюду... в лесах Лаолинь и в ущельях вблизи Дунсяна бунтовщикам легко было прятаться среди «пэнминь», которые держались все вместе, сообща, и никаким самым тщательным расследованием нельзя было выловить укрываемых ими бунтовщиков «Байляньцзяо»» [47, 13б-14а].

В это время отряды повстанцев-партизан стали использовать тактику «небольшим числом одолеть многих». Заключалась она в том, что, используя всевозможные уловки и приемы борьбы, рассылая своих разведчиков, разгадывая с помощью местных жителей планы противника, широко используя эффект неожиданности, внезапности нападения, повстанцы достигали таких успехов, что нередко их небольшие отряды в той или иной местности держали в страхе крупные воинские соединения. По словам Ван Чжу-лоу, в исторических материалах приводятся примеры, когда небольшой отряд повстанцев-партизан в количестве всего нескольких десятков людей уничтожал несколько сот солдат противника [195, 345].

Все это вызывало серьезное беспокойство у цинских властей во главе с императором, который считал, что «хотя главная болезнь уничтожена, тем не менее все еще не залечены до конца отдельные язвы и нарывы; главнокомандующие и генералы не должны особенно торопиться кончить дело и разойтись по домам; им должен послужить назиданием случай с Ли Цзы-чэном в последний период господства минской династии, когда он, будучи наголову разбит шэньсийскими войсками, бежал в горы всего лишь с восемнадцатью всадниками, а год спустя вновь появился со свежими войсками, подняв восстание в еще более широких размерах. Следовательно, надо помнить, что если оставить неуничтоженным одного-единственного бунтовщика, то этого может оказаться вполне достаточно для того, чтобы восстание распространилось с новой силой, подобно наводнению или ползучему растению» [354, т. II, 377]. Это упоминание (в качестве аналогии) о событии, относящемся к крестьянской войне XVII в., интересно как показатель того, насколько серьезную опасность представляло восстание 1796-1804 гг. в глазах правящих классов. В то же время это выразительный пример общественного значения «памяти» о прошлых классовых выступлениях.

Чтобы предотвратить новую вспышку восстания, правительство развернуло широкую карательную кампанию. В Северной Шэньси, в районе Сисяна во второй половине 1803 и в начале 1804 г. был создан мощный заслон из цепи укреплений и большого числа правительственных войск. В сочинении Янь Жу-и об этом сказано: «Когда в восьмом году правления Цзяцин осуществляли успокоение населения, были построены прочные сельские укрепленные лагери, протянувшиеся от Сисяна на 290 ли» [47, 46]. Одновременно в Северо-Восточной Сычуани по распоряжению Дэ Лэн-тая был организован другой кордон, протянувшийся по линии Данин — Тайпип не на одну сотню ли. Еще более мощные кордоны были созданы в области Чэнду (пров. Сычуань) — их общая протяженность достигала 1700 ли, а также от Ушаня до Данина более чем на 2 тыс. ли [47, 136].

Правительственные армии маневрировали между этими заслонами, избивая уцелевшие здесь остатки повстанческих отрядов, убивая и грабя мирное население. По словам Я. Гроота, «страницы в книге Вэй Юаня, которые содержат описание этого избиения, отвратительно читать — это однообразное перечисление стычек и кровавых столкновений, взятия в плен и обезглавливания тысяч людей» [354, т. II, 377]. В роли палачей-усмирителей особенно отличились армия, возглавляемая Лэ Бао, и войска «зеленого знамени» под командованием Ян Юй-чуня [10, цз. 9, 12а-16а].

Так закончилось это восстание, продолжавшееся свыше восьми лет. Император в специальном манифесте возвестил, что дело «умиротворения» теперь уже действительно завершено.

Однако достигнутое «спокойствие» было крайне непрочным. В докладе одного крупного местного чиновни ка сообщалось: «Отныне настроение народа дерзкое, он неизбежно вновь попытается начать борьбу. Народ противодействует властям, и потому необходимо все это приостановить заблаговременно» [272, 676]. И цинское правительство старалось всеми мерами предотвратить возможность нового народного возмущения — у населения отбиралось оружие, начисто сносились все укрепления, выстроенные как повстанцами, так и правительственными войсками (чтобы народ не мог их использовать в случае нового восстания). Свирепо выслеживались и преследовались всякие организации, любая деятельность по сбору средств в сельское объединение взаимопомощи, которая могла бы скрывать «еретическую», «бунтовщическую» подоплеку, безжалостно уничтожались все, кто хоть когда-то был как-нибудь причастен к восстанию «Белого Лотоса».

Вся заключительная часть книги Янь Жу-и «Саныпэн шаньнэй фэнту цзачжи» пронизана беспокойством, надеждой предотвратить возможность подобных потрясений в будущем: «После окончания дела усмирения бунта повсеместно были построены дополнительные военные лагеря, которые должны быть использованы в дальнейшем как основа для строительства городов с высокими стенами. Это строительство позволит дать работу огромному числу людей из простого народа, благодаря чему можно будет задушить самые зародыши мятежа» [47, 35б]. В другом месте автор сетует, что хотя ««пэнминь» умиротворились» и вернулись к своим занятиям, однако «зародыши мятежей все еще остались»; для их ликвидации следует наделить землей всех разорившихся крестьян [47, 40б], «определить к делу всех беглых людей... выделить им участки целины для возделывания» [47, 326][41]. Но покуда сохранялись основные причины, порождавшие народное недовольство, в Поднебесной не мог надолго установиться даже относительный мир. Последние отряды повстанцев были разбиты и уничтожены в сентябре 1804 г., а весной 1805 г. начались волнения в ряде округов и уездов провинции Шэньси, организованные членами секты «Цяоцяо» («Безмолвие»), входившей в группу сект «Байляньцзяо». Они проповедовали приближение «великих бедствий» и провозгласили своего главу Ван Фу-линя воплотившимся Майтрейей. В 1807 г. подняла восстание другая секта этой группы, уже упоминавшаяся «Шоуюаньцзяо», также предсказывавшая скорое наступление эры «белого солнца» и счастливого царствования будды Майтрейи. С 1813 по 1815 г. в стране снова происходили стычки повстанцев — сторонников секты «Тяньлицзяо» с правительственными войсками.

Восстание 1796-1804 гг., продолжавшееся свыше восьми лет и распространившееся на ряд провинций Китая (Сычуань, Хунань, Хубэй, Шэньси, Ганьсу, Хэнань, Анхуй), было первым большим вооруженным выступлением народных масс с 1683 г., со времени окончательного завоевания страны маньчжурами.

Значительность восстания, охватившего огромную территорию и подавленного цинским правительством ценой колоссального напряжения сил, отмечается всеми без исключения китайскими официальными источниками.

И уже сами масштабы восстания в известной степени говорят, что это было подлинно массовое народное движение.

Без широкой поддержки народа члены секты «Байляньцзяо», как бы «фанатичны» и «неистовы» (выражаясь языком источников) они ни были, никогда не смогли бы столько лет непрерывно волновать страну, вести вооруженную борьбу с правительством, заставляя его бросать на подавление восстания огромные военные силы и финансовые средства.

В пользу такого решения вопроса о характере и движущих силах восстания говорят и объективные исторические условия, сложившиеся к концу XVIII в. Рост обезземеливания и обнищания крестьян, усиление налогового нажима, расширение внешних завоеваний Цинов, непрерывное подавление различных национальных восстаний привели крестьянство к самой грани открытого революционного выступления против господствующего режима.

Естественно, что руководители секты «Байляньцзяо», занимавшейся проповедничеством именно среди крестьян, учитывали настроения последних, поддерживали и даже стимулировали недовольство, соответствующим образом толкуя идеи и положения своего вероучения. Так, члены секты распространяли слух, что наступил канун «бедствий красного солнца», связывая бродившее в народе представление о предельной напряженности, «крайности» переживаемой им ситуации с хилиастическими представлениями их учения.

Как раз в годы, непосредственно предшествовавшие восстанию, к основному лозунгу о пришествии Майтрейи и общему призыву всех тайных ассоциаций этого периода — «Свергнем Цин, восстановим Мин» члены «Байляньцзяо» добавили другой: «Чиновники притесняют — народ восстает». Именно этот традиционный клич крестьянских восстаний, по-своему отражавший антифеодальный протест, был наиболее популярным с первых же дней выступления сторонников «Байляньцзяо» в 1796 г. В «Циншигао» очень лаконично, в характерной для этого источника манере сказано: «Еретики поднялись под призывом: «Чиновники притесняют — народ бунтует»» [39, цз. 148, 15а].

В одном из указов императора Юньяня, изданном в 1800 г., также говорится, что «беспорядки, устроенные полчищами бандитов-сектантов, все происходили под призывом: «Чиновники притесняют — народ восстает». Когда прошлой зимой привезли на допрос вождя бунтовщиков Ван Сань-хуая, он также употребил в своих показаниях [эти] слова» [14, цз. 38, 8а]. Аналогичное сообщение мы находим и у Вэй Юаня [10, цз. 9, 5а]. О том, что этот лозунг был главным у повстанцев, рассказал на допросе и другой крестьянский вождь — Ло Ци-цин [195, 331]. Эта же фраза, написанная крупными иероглифами, была на плакате, вывешенном повстанческими вожаками в Байцишане (пров. Сычуань) [195, 331]. В книге Се Нуншаня написано, что, согласно сообщениям источников, «угнетенные массы Хубэя в один голос выкрикивали этот призыв» [242, т. II, 272].

Выше уже говорилось, что именно местное чиновничество было для крестьян основным носителем зла, несправедливости существующих порядков. Ли Ши-юй в одной из своих работ показал, что в «баоцзюанях», распространявшихся сектой «Байляньцзяо», тайным, зашифрованным языком рассказывалось о крестьянском восстании под руководством Ли Цзы-чэна, о его характере и целях [221, 180]. Очевидно, этот факт говорит о симпатии «Байляньцзяо» к великой крестьянской войне и ее вождю и дает основание предположить, что члены секты видели некоторую преемственную связь своей борьбы с крупнейшим антифеодальным движением XVII в.

Факты, свидетельствующие о социальной направленности действий повстанцев, отмечаются источниками на всем протяжении восстания.

В сочинении Янь Жу-и говорится: «Когда началась смута, в Наньцзяне, Тунцзяне п других местностях во всех «и» (мелкие города. —Е. П.)и «сянь» (уездные центры. —Е. П.)бунтовщики пожгли множество управлений-резиденций местных властей» [47, 12а] и дальше в этом же источнике еще ряд аналогичных записей: «Бунтовщики сожгли управление в Кэсянь» [47, 14б], «бунтовщики подожгли сяньчжи (уездные управления. —Е. П.)вместе со всеми, кто там находился» [47, 17а] и т. д. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» много сообщений об убийстве повстанцами чиновников, служащих уездных и окружных органов власти и их семейств» [44, цз. 1, 5б,. цз. 2, 9а, 11а, цз. 5, 15б и др.]. Захватив в 1799 г. город Кайсянь, восставшие там «начисто перебили всех чиновников... в том числе чиновников областного управления Сян Ши-гуна, Чжоу Му-гуна и др., чиновников провинциального управления Ху Шоу-чжи, Тянь Вэнь-чжао и др.» [44, цз. 3, 6а]. Довольно часты и сообщения об убийствах шэньши [44, цз. 3, За, цз. 7, 11б], в одном из них прямо говорится, что «бунтовщики особенно ненавидели шэньши» и хватали и убивали представителей местной знати «и богато одетых людей» [44, цз. 8, 5а-5б].

Есть основания предполагать, что в условиях массового обезземеливания и разорения крестьян секта «Байляньцзяо», обещавшая своим приверженцам скорое наступление всяческого благоденствия и счастья, не обходила молчанием такую первоочередную жизненно важную для крестьян проблему, как вопрос о земле. Известно, что история крестьянского сопротивления в Китае уже знала попытки его решения (например, сторонниками Ли Цзы-чэна во время крестьянской войны XVII в.). В источниках есть сведения, что эта проблема волновала и членов «Байляньцзяо», поднявших восстание в годы правления Шицзун (1522-1567): в книге Ши Юнь-юя, описывающей это событие, сказано, что руководители секты обещали людям, «присоединившимся к секте и платившим раньше определенное число налогов, что в дальнейшем [они] будут освобождены от налогов и получат землю» [288].

Чиновник, автор доклада, относящегося к восстанию, поднятому обществом «Тяньлицзяо» в 1813-1815 гг., утверждает, что руководителями восстания «всем, кто пошлет повстанцам деньги и продовольствие, обещано после окончания восстания... дать землю и чиновничью должность и каждому денег по сто вэнь; [повстанцы] заполняют реестровые книги, пишут договоры на листах бумаги и выдают людям [соответствующие] документы, и потому, что они обещают давать чиновничьи должности и землю, так много поддерживающих их людей» [37, цз. 25, 8б]. При всей наивности этого желания оделить всех чинами, богатством и землей оно очень важно для нас как свидетельство попыток осуществления «всеобщего равенства и благоденствия» приверженцами вероучения «Байляньцзяо». В то же время эти сведения интересны как отражение ограниченного крестьянского понимания жизненных целей и благополучия, каковые они отождествляли с переходом в менее обездоленное сословие, стремлением занять место своих сегодняшних притеснителей. А то, что эти обещания оформлялись соответствующими бумагами — реестровыми книгами, договорами, квитанциями, в какой-то степени может говорить о наличии некоего плана, о стремлении организованно провести распределение основных жизненных благ после окончания восстания.

К сожалению, у нас нет прямых данных, касающихся восстания 1796-1804 гг. и позволяющих говорить о намерении членов «Байляньцзяо» урегулировать земельный вопрос. Только сопоставляя более ранние и более поздние косвенные свидетельства, можно предположить что расшифровка термина «обещания», «посулы», с помощью которых сектанты привлекали на свою сторону большинство крестьян, очевидно, должна включать и какие-то планы, связанные с наделением участками земли безземельных и малоземельных крестьян.

Как раз упоминаний о даваемых сектантами народу «обещаниях» довольно много. В книге Янь Жу-и «Саньшэн бяньфан бэйлань», например, говорится: «Когда восстали еретики «Байляньцзяо», они волновали народ смутными речами и обещаниями»[42]благодаря чему к ним и присоединилась «такая масса людей» [46, цз. 15, 4б]; «Многие горные жители были соблазнены лживыми посулами бунтовщиков и присоединились к мятежу» [46. цз. 12, 8б]. В другом сочинении Янь Жу-и, «Саньшэн шаньнэй фэнту цзачжи», сообщается, что когда бунтовщики отбирали у населения лошадей и быков, они делали разные «бредовые посулы», исполнение которых обещали после наступления эры «белого солнца» [47, 29а-29б]. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» приводится рассказ очевидца о том, как «бунтовщики» ворвались в одно селение и начали «смущать умы лукавыми речами» [44, цз. 2, 7а]. В «Дунхуасюйлу» после сообщения о поимке руководителей «Байляньцзяо» Лю Суна и Сун Чжи-цина говорится, что «в своих проповедях они смущали население и подстрекали его к бунту, давая ложные обещания» [7, цз. 119, 12а].

Закономерно предположить, что в ходе восстания разбуженные к активному действию массы нередко осуществляли «экспроприацию экспроприаторов», не дожидаясь полной победы. Хотя многочисленные официальные документы настойчиво твердили, что бунтовщики «разграбили», «опустошили», «разорили» то или иное селение или город, к этим сообщениям надо относиться с большой осторожностью, памятуя об основной тенденции такого рода версий — очернить, опорочить повстанцев, представить их бандой воров и насильников. Однако возможно, что часть сообщений имеет под собой реальную основу. Такие случаи следует рассматривать, по-видимому, и как попытку осуществить идею «уравнения имущества». Весьма возможно, что отобранные у богачей земли, ценности и т. д. раздавались нуждающимся беднякам. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» приводится, например, сообщение, что в начале восстания в округе Дачжоу (пров. Сычуань) члены «Байляньцзяо» Хуан Гуй-чжао и Сы Хуань-инь, «собрав весь дачжоуский голодный и бездомный люд, начали грабить богатые дома» [44, цз. 8, 4б]. В другом разделе этой же хроники приводятся показания пленных повстанцев: члены «Байляньцзяо» в ходе восстания «у богатых силой отбирали их имущество, а бедняков опутывали лукавыми речами» [44, цз. 11, 20б].

Придерживаясь той же тенденциозной трактовки характера восстания, источники старательно замалчивают, а порой представляют в искаженном свете все данные о социальном составе повстанцев, о подлинно народном характере восстания. Тем не менее кое-какие косвенные сведения можно найти даже в самых тенденциозных источниках, таких, окажем, как «Циншигао», «Каньцзин цзяофэй шубянь» и др. Последнее объясняется тем, что время от времени даже сам император Юньянь, испугавшийся размаха восстания и стремившийся на всякий случай оградить себя лично от обвинений в дурном обращении с народом, демагогически обрушивался на своих чиновников. При этом он обнаруживал полное понимание истинно народного характера восстания.

В одном из императорских указов говорилось: «Если бы народ не притесняли до такой степени, что он оказался в отчаянном и безвыходном положении, то разве он решился бы бросить свои дома и семьи и пойти на столь опасное дело?» [14, цз. 38, 8а]. Выше уже говорилось о том, что в указе от 3 октября 1800 г., выпущенном в связи с арестом Лю Чжи-се, император высказывал вполне резонные соображения о событиях, послуживших непосредственным поводом к восстанию. По его словам, поиски еретиков были использованы в качестве предлога для разграбления всех областей страны; должностные лица и полиция, не стесняясь, занимались вымогательствами, вызывая глубокое недовольство населения. Они не делали различия между еретиками и нееретиками, а просто делили людей на таких, которые давали им деньги, и таких, которые их не давали. Тем самым они побуждали возмущенных людей как тайно, так и открыто объединяться с еретиками. Для еретиков же эти лица — жертвы столь ужасного обращения — служили лучшим средством агитации и усиления беспорядков, которые и привели к открытой вспышке; начались вооруженные выступления против властей.

В «Циншигао» приводится выдержка из другого императорского указа (от 1797 г.), в которой сказано: «Следует срочно привлечь мирное население на нашу сторону и заставить всех жителей разойтись по домам» [38, цз. 16, 4б]. Иногда аналогичные высказывания принадлежат и составителям различных сочинений, и чиновникам или военачальникам, доклады которых приводят источники. Например, в «Хубэй тунчжи» сказано, что «народ («байсин») был недоволен и поддавался на лукавые речи бандитов-сектантов, потому что чиновники вели себя очень дурно. В Хубэе они бесчинствовали непрерывно, вот поэтому-то простой народ и поднялся, когда еретики начали восстание под лозунгом «Чиновники притесняют — народ восстает»» [33, цз. введение, 31б-32а]. Как пишет Янь Жу-и, в провинции Шэньси в районе Анькана, Байхэсяна и в других местах «большое количество населения... присоединялось к мятежу... бунтовщики выползали здесь отовсюду и с легкостью подстрекали жителей на мятеж» [47, 10б-11а]. В биографии Янь Жу-и сказано, что, по его мнению, к мятежу присоединялись «добропорядочные» (лояльные) люди, которые не имели средств к существованию и, разорившись, становились переселенцами [39, цз. 148, 5б].

В докладе императору Элэдэнбао, в частности, делает такое важное заявление: «Те, кого обычно называют общим словом «еретики», в основном являются безземельным и бездомным людом» [39, цз. 131, 8а].

Можно привести и некоторые другие данные, позволяющие более конкретно ответить на вопрос о широком участии в восстании народных масс, прежде всего крестьян. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» есть следующая запись: «Среди податных крестьян (сянминь динчжуан) было немало соблазненных посулами... которые еще более увеличили ряды бунтовщиков и содействовали их делу... В ходе восстания, по пути следования войск бандитов-сектантов, к ним повсюду присоединялись польстившиеся на их обещания и угнанные силой люди, и поэтому мятежников с каждым днем становилось все больше и больше» [44, цз. 11, 4а]. В «Саньшэн бяньфан бэйлань» говорится, что в горных деревнях к «бунтовщикам» присоединялись многие «кэтоу», т. е. пришлые крестьяне, не внесенные в реестровые книги. Крестьяне нередко присоединялись к повстанцам группами, и, возможно, это и были те самые низовые ячейки «Байляньцзяо», или общины взаимопомощи, о которых говорилось выше, в связи с анализом организационной структуры секты. Очень часто к восставшим приходили целые крестьянские семьи, прихватив свой небогатый скарб и всех родственников, женщин и детей, которые несли все тяготы походной жизни и даже принимали непосредственное участие в военных действиях. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» говорится, что в самом начале восстания в Сычуани к повстанцам в Дачжоу «из близлежащих деревень пришло несколько сот семейств» [44, цз. 11, 4б]. После ареста и гибели одного из руководителей общества, Ци Линя, его место заняла его жена Ци Ван. Вместе с ней сражались и ее многочисленные племянники и племянницы. С другим известным крестьянским вождем, Яо Чжи-фу, в восстании участвовали его сын, невестка и престарелая мать.

В последние дни перед восстанием в Сычуани жители окрестных деревень «целыми толпами» приходили к Сюй Тянь-дэ, руководившему восстанием в Дачжоу, и «наперебой тащили одежду и мешки с продовольствием» [44, цз. 11, 4б], как сказано в «Каньцзин цзяофэй шубянь». Пополнение запасов продовольствия нередко, очевидно, делалось и за счет запасов богачей, и из казенных амбаров. Так, в Илунсяне (пров. Сычуань) «бунтовщики захватили зерно, собранное со всего уезда в качестве поземельного налога» [44, цз. 1, 2б]. Повстанцам доставались запасы продовольствия и оружия, предназначавшиеся для отрядов «сяньюн». Вот что говорится в одном из докладов Дэ Лэн-тая и Мин Ляна: «В [тех] деревнях и поселках, которые соединены с внешним миром лишь одним-двумя ущельями и от которых войска сяньюн были далеко расположены и не успели защитить их или были [ими] поспешно покинуты после сражения... полностью оставались [бунтовщикам] не только одежда и продовольствие, но и огнестрельное оружие, предназначавшееся для обороны. Захваченное бунтовщиками, оно обращалось ими против правительственных войск и использовалось с целью грабежа. Во всех таких местах бунтовщики, когда приходят, получают помещение для отдыха, одежду, еду и оружие, получают лошадей и сено, чтобы совершать свои грабительские нападения верхом, пополняют свой людской состав» [10, цз. 9, 14а-15б]. Если учесть, как старательно все источники избегали признавать, что народ поддерживал «бунтовщиков» и присоединялся к ним, как туманно и «безлично» излагались все свидетельствовавшие об этом факты, то станет ясно, что приведенная выдержка представляет собой доказательство поддержки, оказываемой населением повстанцам.

Несомненно, что к восставшим присоединялись не одни только крестьяне, но также и представители других слоев населения, прежде всего наиболее угнетаемые и эксплуатируемые. В «Саньшэн шаньнэй фэнту цзачжи», — в частности, есть интересное сведение, что наемные рабочие железных рудников, соляных приисков, железоделательных, бумажных, деревообделочных и прочих мастерских после начала восстания «во множестве к нему присоединились», также будучи «соблазнены еретиками» [47, 27а]. В «Каньцзин цзяофэй шубянь» сообщалось, что вслед за началом мятежа в Даньяне (Сычуань) к нему одни за другим стали присоединяться города и селения; «поэтому число людей, соблазненных еретиками и примкнувших к их делу, с каждым днем становилось все больше. Бродяги, солдаты-дезертиры, сычуанские «голуцзы»[43], наньшаньские «лаоху»[44], сяньянские и юньсянские «пэнминь», соляные контрабандисты с берегов Янцзы, литейщики, незаконно занимавшиеся плавкой железа, — все эти люди во всех провинциях... самовольно присоединялись к мятежу» [44, цз. 1, 1б]. По свидетельству Вэй Юаня, в провинции Сычуань к восставшим «присоединились также и мелкие торговцы, и беглые солдаты, которых здесь было огромное число, и безработные носильщики» [10, цз. 9, 26][45]. В докладе императору Элэдэнбао сообщает, что в противоположность Хубэю, где «еретиков много, а угнанного населения[46]мало», в Сычуани было наоборот [39, цз. 148, 1б]. Очевидно, влияние вероучения «Байляньцзяо» в Сычуани было несколько слабее и восстание угнетенных слоев населения здесь не везде было прямым следствием деятельности членов секты. «Каньцзин цзяофэй шубянь» особо подчеркивает широкое участие в восстании лиц военных профессий или связанных с армией в прошлом. Так, еще до начала восстания беглые солдаты — «гофэй» — неоднократно «устраивали беспорядки в провинции Сычуань» [44, цз. 1, 3б]. Все «гофэй» были объединены, а с началом восстания «Байляньцзяо» присоединились к нему [44, цз. 1, 3б]. Так же поступили и беглые солдаты, которые оставили службу после двух последних военных кампаний Цинов-Цзинчуаньского похода и подавления восстания мяо, и те, кто был завербован на время этих походов в качестве обслуживающего персонала. Как сообщает одна из хроник, «это все были молодые, здоровые люди... для которых военное дело было привычным, знакомым» [44, цз. 1, 4а]; естественно, они во многом способствовали тому, что военная организация повстанцев носила элементы профессиональности.

Следует отметить и активное участие женщин в восстании 1796-1804 гг., как, впрочем, и в других восстаниях, поднятых сектой «Байляньцзяо». Бесспорно, это вытекало из самого учения, утверждавшего равенство женщин с мужчинами. Нетрудно понять, какое огромное значение имели идеи «Байляньцзяо» для китайской женщины, чье положение в условиях феодального Китая было особенно тяжелым и бесправным. Как и в других странах Востока, женщина всю жизнь была обречена на жалкое, приниженное существование и не считалась за человека, равного мужчине, а скорее состояла при нем в роли рабыни. В присутствии мужчины женщина не смела ни войти в помещение, ни сесть, ей не разрешалось показываться на улице. Источником физических страданий был для женщин варварский обычай бинтовать ноги, что особенно было тяжело для трудящихся женщин, вынужденных выполнять всевозможные работы, носить тяжести и весь день проводить на ногах, непрерывно ощущая боль.

Обширные гаремы считались одним из признаков богатства и знатности, а потому каждый богатый землевладелец, шэныпи, каждый крупный чиновник, уже не говоря о высшей титулованной знати, содержал до десятка (а иногда и до сотни) наложниц. Женщины и девушки из бедных семей покупались за бесценок в богатые дома в качестве прислуги или будущей жены для сыновей, фактически также превращаясь в прислугу свекрови. Многим бедным семьям замужество дочери было не под силу, поскольку оно требовало богатого приданого, поэтому в бедных семьях рождение девочки было несчастьем и ее ждала горькая участь, она была обузой в семье. В Китае существовала такая поговорка: «Нет вора, который нанес бы такой же урон, как пять дочерей в семье». Зачастую бывали случаи подкидывания или даже убийства девочек вскоре после рождения. Равенство мужчин и женщин, провозглашенное «Байляньцзяо», призыв бороться за грядущее близкое наступление светлых, счастливых перемен играли роль откровений для женщин, будили в них человеческое достоинство, подымали к активной борьбе с порядками, обрекавшими их на угнетенное положение.

Широким участием женщин было отмечено описывавшееся выше восстание Ван Луня, особенно героически вела себя жена вождя, которую все повстанцы ласково называли «матушкой» — «лаому». В восстании Линь Цина и Ли Вэнь-чэна (1813-1815) прославился «железный батальон женщин в красном» и т. д. Но особенно значительную роль играли женщины в восстании 1795-1804 гг. Предводительница повстанцев — Ци Ван была избрана главнокомандующим всеми армиями. Под ее командой находился большой отряд (по свидетельствам источников, в нем было несколько тысяч человек), состоявших исключительно из женщин-всадниц. Цинский чиновник, автор книги «Каньцзин цзяофэй шубянь», с отвращением пишет о «непристойности» такого поведения женщин, дерзко нарушивших общепринятые, «установленные природой» нормы. Отвага и стойкость повстанческих амазонок наводили ужас на противника и служили примером для всех повстанцев [44, цз. 11, 12б].

В описываемый период гнет национальный так переплетался с гнетом социальным, что трудно определить, где кончалась антифеодальная тенденция восстания и начиналась национальная. Тем не менее нам кажется несомненным, что борьба за консолидацию национальных сил, за освобождение китайцев от маньчжурского гнета была в восстании 1796-1804 гг. значительной, хотя, возможно, и второстепенной. Особенно отчетливо она проявилась в период подготовки восстания и на первом его этапе.

Распространение слухов о появлении «нюба» — потомка императоров династии Мин, провозглашение лозунга «Свергнем Цин, восстановим Мин», выдвижение претендента на престол — будто бы принадлежавшего к роду минских императоров Ван Фа-шэна — все это было характерно для деятельности членов «Байляньцзяо» начиная со второй половины XVIII в. Призыв к свержению цинской династии звучал и в первые месяцы восстания [11, цз. 5, 3а; 27, цз. 10, 2б].

То обстоятельство, что в источниках нет упоминаний об антиманьчжурских лозунгах на следующих этапах восстания, еще не означает действительного исчезновения их из пропаганды повстанцев: просто это был, пожалуй, наиболее щекотливый для цинских властей вопрос, само упоминание о котором, в официальных ли бумагах или в сочинениях различных авторов, было бестактным и нежелательным. Даже сообщение о таком чрезвычайном событии, как попытка члена секты связаться с проживающим в ссылке Ван Фа-шэном, в источниках не комментируется. В то же время этот случай явно перепугал Цинов — император издал специальный указ, опять же не упоминая о том, что Ван Фа-шэн — выдвинутый сектантами «Байляньцзяо» ставленник на императорский престол в качестве потомка «законной», истинно китайской династии Мин. В указе говорилось только, что в ходе подготовки членами секты во главе с Лю Чжи-се зимой 1800 г. нового выступления в Хэнани, имевшего целью поддержать повстанцев Сычуани, куда в это время переместился центр военных действий, сын земляка и сообщника Лю Чжи-се — Чжан Сяо-юань был послан к Ван Фа-шэну в далекую Каштарию. По всей вероятноности, он должен был предупредить изгнанника о готовившемся новом выступлении приверженцев секты в Хэнани и заручиться его согласием принять императорский титул в случае победы восстания. По возвращении из Кашгарии Чжан Сяо-юань должен был направиться в лагерь сычуанских повстанцев и сообщить им о результатах своего путешествия. Однако по пути в Сычуань он добровольно сдался властям.

Об антиманьчжурской агитации во время восстания свидетельствуют и упоминавшиеся записи в распространявшихся проповедниками секты книгах, что кончается время «северных варваров» и «господства династии Цин».

Самой яркой специфической чертой восстания 1796-1804 гг. была его связь с вероучением «Байляньцзяо». Собственно восстание не было религиозным в общепринятом значении этого термина, поскольку восставшие не выдвигали каких-либо требований чисто религиозного порядка, не стремились ни к каким религиозным реформам в обычном смысле. Повстанцы «Байляньцзяо» и не помышляли об истреблении существовавших в стране религий или о борьбе с ними. Как известно, вероучение секты не отрицало других учений и систем верований, а лишь заявляло об искаженном, превратном толковании их своими противниками. Приверженцы секты боролись не против конфуцианства, а против высших феодалов, чиновников, шэньши, «еретически» и своекорыстно толкующих и применяющих учение Конфуция.

Но при этом восстание безусловно имело религиозную окраску, поскольку социальные представления и чаяния восставших крестьян сливались с идеалами проповедуемого сектой вероучения. Как уже отмечалось, это обстоятельство было очевидным и для правящих классов страны.

Вопреки всем стараниям представить дело так, что «веротерпимое» цинское правительство и его армия сражались не против приверженцев секты «Байляньцзяо», а лишь против бунтовщиков и мятежников, все официальные источники и эдикты самого императора показывают, что для властей связь вероучения с идеей народного восстания была несомненной. «Мы, — писал император в одном из указов, — с самого начала отказались допустить, чтобы учение «Байляньцзяо» существовало, дабы невежественные [люди] не впадали в заблуждение и обман... Народ, который собирается [в их секте], — это совсем ненадежный сброд и те, кто оставили свои занятия и [потому] неизбежно [должны] сделаться мятежниками» [23, цз. 19, 1б].

Созревавшие в толще крестьянских масс настроения протеста, недовольство существующим устройством общества, обрекающим их на безысходную кабалу, не гарантирующую при этом от разорения и нищеты, находили разрешение в проповедуемых сектой «Байляньцзяо» постулатах о неправедности данного мироустройства и божественной предопределенности борьбы с ним и его уничтожения.

Принятие вероучения секты рождало вдохновляющую иллюзию санкционирования высшими силами всего дела восстания, приобретавшего значение угодного воле «Ушэнлаому» разрушения существовавшего царства неравенства, зла и порока. Как мы выяснили, сигналом к началу восстания также служил «знак свыше» — весть о пришествии Майтрейи или появлении покровительствуемого им «нюба». Учение секты содержало и своеобразную программу-утопию грядущего счастливого времени всеобщего равенства и благоденствия — · эры «белого солнца», царствования будды Майтрейи.

Для фантастически условных категорий религиозного сознания приверженцев учения «Байляньцзяо» могло быть вполне приемлемым и предлагавшееся вожаками секты разрешение проблемы борьбы с маньчжурской династией. Власть чужеземных императоров была воплощением и средоточием зла, греховности данного жизнеустройства. А божественно отмеченный «нюба» — «потомок» последней китайской династии — чудесным образом оказывался тождественным крестьянскому «своему» императору, призванному под покровительством Майтрейи править страной в период всеобщего счастья и справедливости.

При всем том уровень идейной «оснащенности» и организованности восстания отнюдь не следует переоценивать.

Организационным формам деятельности секты и в мирные периоды была присуща некоторая расплывчатость и непрочность. На протяжении какого-то времени в рамках определенной местности руководители фракций «Байляньцзяо» поддерживали между собой более или менее постоянную связь — передавали друг другу общие распоряжения ересиархов секты, обменивались новостями и планами, пересылали особо нуждавшимся денежные средства, собранные с приверженцев секты. Но затем, в результате ли преследований властей, изменений настроения крестьян данной местности или перемен в составе руководства отделений «Байляньцзяо», связи между ними становились эфемерными, чисто номинальными. В не меньшей степени такое положение было характерным для взаимоотношений филиалов секты в разных провинциях.

Также и во время восстания известная согласованность действий, соблюдение дисциплины достигались в пределах данной армии или группы отрядов, объединяющих крестьян-земляков под главенством «своего» вождя местного отделения секты. Связи же между отдельными группами войск, особенно если они состояли из уроженцев различных провинций, были гораздо слабее. Попытки координировать их действия, договориться об общем плане на деле скорее всего предпринимались лишь во время совместных совещаний. И если первое время после их проведения можно обнаружить некоторые признаки стремления к согласованности тактических замыслов и действий, то постепенно сепаратистские, местнические интересы почти всегда снова брали верх.

Кроме того, были группы отрядов, которые на всем протяжении восстания действовали изолированно, в пределах своих родных мест.

Так проявляло себя глубочайшее противоречие, свойственное всякому крестьянскому восстанию. Внутренняя логика этой наиболее массовой по самой своей природе формы сопротивления низов требовала все большего его расширения. Но поскольку в основе восстания лежала лишь оборона крестьянином своего личного хозяйства, повстанцы стремились локализовать арену борьбы. Это в свою очередь обусловливало попытку наиболее активной части, и в первую очередь вожаков, всеми силами преодолеть локальность, шире распространить движение.

Столкновение этих двух тенденций в восстании 1796-1804 гг. наглядно выражалось в том, что повстанцы применяли не только меры убеждения, но и принуждения с целью вовлечь в восстание большее число крестьян (народная реформация Томаса Мюнцера, как известно, даже провозгласила принуждение своим принципом). Но восстанию под руководством «Байляньцзяо», как, впрочем, и всем остальным выступлениям народных масс в средние века, не удалось полностью преодолеть это внутреннее противоречие. И именно в нем крылась одна из общих причин невозможности прочного успеха крестьянских движений, обусловленная самим характером производства.

Однако нелепо было бы оценивать значение восстания исходя из того, чего оно не сделало, что в нем отсутствовало (и не могло присутствовать в силу объективно-исторических причин). Восстание 1796-1804 гг., как и всякое движение народных масс средневекового Китая, было не столько импульсом к прогрессу, сколько выражением прогресса, состоявшего в обострении основных противоречий.

Значение того или иного восстания нельзя сводить также к тому, имело ли оно своим прямым следствием какие-либо изменения в положении крестьянства или его общественном сознании. Вооруженные выступления китайских крестьян сигнализировали об уязвимости и неустойчивости пресловутой застойности, стабильности социально-политической структуры китайской империи и побуждали господствующие классы как-то перестраиваться, «двигаться». Социальные катаклизмы заставляли верхи исправлять наиболее отчетливо проявлявшиеся в такие моменты недостатки, устранять самые опасные для сохранения жизнеспособности системы общественные пороки.

Можно указать хотя бы на меры, принятые цинскими властями против разложения правительственного аппарата и военного руководства, или на проводившееся после восстания освоение пустошей, имевшее основной целью наделить землей хотя бы некоторую часть безземельных крестьян, а также на привлечение к строительным работам бродячих ремесленников (для сравнения можно напомнить о реформах, проведенных Екатериной II после восстания Пугачева в России) Все эти действия были в конечном счете обусловлены крестьянским сопротивлением. Составляя постоянную угрозу феодальному обществу, это сопротивление выступало стимулом его совершенствования, заставляло переходить на более высокую ступень, чтобы укрепиться.

Даже подавленное восстание веками оставалось общественной силой в виде памяти о нем, бережно хранимой в народе и внушавшей господствующим классам страх перед его возможным повторением. Поэтому и связывали в Пекине с именем «Байляньцзяо» сначала движение тайпинов, а затем и ихэтуаней.

Процессы, происходившие в сфере культуры, идеологии — это также косвенное проявление стимулирующей, движущей роли народных восстаний. Отказ, неповиновение, недоверие тех, на кого в конечном счете вся эта культура призвана была воздействовать, заставляли ее волей-неволей перестраиваться и обновляться. Распространение учения «Байляньцзяо» и превращение его в знамя крестьянского восстания было грозным признаком неподчинения масс существующей системе государственной идеологии, ставящего ее перед необходимостью дальнейшего упрочения и достижения еще большей гибкости и эффективности.

А коль скоро на следующем «витке», на следующем этапе крестьянскому сопротивлению приходилось решать более трудные идейные и организационные задачи, оно, правда с большим отставанием и «смещением фаз», также в конце концов неизбежно должно было развивать, совершенствовать свои методы и формы. Широко известны, скажем, отличия происходившего в послепетровский период восстания под руководством Пугачева от предшествовавшего ему восстания Степана Разина — значительное увеличение масштабов восстания, лучшая его организация и, наконец, большая четкость требований. Иначе не могло быть, поскольку оно не успело бы развернуться в крестьянскую войну, а просто было бы задавлено, не успев перерасти рамок локального бунта, ибо противником восставших крестьян — сторонников Емельяна Пугачева было централизованное государство, более сильное в политическом — и военном отношении, чем царизм во времена Разина. Последовавшие же за пугачевским восстанием реформы определили-опять же опосредствованно и с большим сдвигом во времени — появление качественно новых форм крестьянского движения в период отмены крепостного права, сопровождавшихся изменениями в формах сознания [106].

В Китае значение сопротивления крестьянских масс также отнюдь не сводилось к непосредственному давлению на феодальную монархию. С этой точки зрения оно еще очень долго, вплоть до начала XX в., не представляло сколько-нибудь реальной угрозы. Но борьба китайского крестьянства детерминировала в конечном итоге все действия других классов, изменения в идеологической сфере и способствовала политическому просвещению самих крестьян, формированию их сознания.

Состояние общественного сознания средневекового крестьянства соответствовало низкому уровню общественного производства. В мышлении крестьян и не могло быть действительной ясности, поскольку борьба их не могла завершиться действительной победой. Отсюда вытекает одна из причин иллюзорности, религиозности выражения средневековыми крестьянами, китайскими в том числе, своих нужд и чаяний. Протест против существующих порядков в средние века мог быть одобрен и поддержан массами только в том случае, если он по форме был направлен на осуществление божественной воли, небесного предначертания.

Ересиархи, проповедники и адепты учения «Байляньцзяо» руководствовались отнюдь не соображениями о социальной функции их веры — они полагали, что просто ратуют за истину. Эта убежденность в сочетании с ощущением неправедности и уязвимости жизненного устройства, подпираемого господствовавшей системой идей, могла служить импульсом, толкавшим на попытку перевернуть это устройство и утвердить идеалы своего учения.

«Несовершенства» и «несправедливости», постоянно проявлявшие себя в бесчисленных конкретных примерах, определяли относительную четкость и последовательность негативных представлений крестьянства.

Именно настроения неприятия, протеста были присущи всякому выступлению крестьян. Но эта борьба, рожденная эмоциями отрицания, борьба «против» не означала одновременного наличия сколько-нибудь конкретных, ясных положительных целей. Понимание крестьянами, каким должно быть «прекрасное будущее», и отношение к нему были очень наивными, патриархальными и нечеткими.

При этом в практике восстаний, в том числе и восстания 1796-1804 гг., нередко верх брали такие свойства крестьянской психологии, как представление о возможности осуществления их чаяний сразу же, немедленно, в результате и даже в ходе борьбы, минуя какие бы то ни было предварительные стадии. В подобных случаях великая социальная утопия всеобщего равенства превращалась в примитивный уравнительный дележ захваченного у богачей добра. Необходимость длительной борьбы, отодвигавшая получение ожидаемых благ, как известно, расхолаживала и разочаровывала крестьян.

Однако само по себе последовательное внесение членами «Байляньцзяо» подобия идеи, пусть даже очень незрелой и в религиозно-фантастическом обличье, вело крестьян от настроений возбуждения и протеста к действию. История развития и функционирования учения в качестве идеологии восстаний была одним из этапов перехода стихийности крестьянской борьбы к сознательности, хотя, безусловно, возможности такого перехода не беспредельны. Вероучение «Байляньцзяо» служило каналом распространения и усвоения новой психологии, начала формирования новых черт личности у широких крестьянско-плебейских масс. Антиконформизм вероучения, проповедь равенства в индивидуальном сознании людей неизбежно преобразовывались в чувство повышенного самосознания, личной ответственности. В частности, это отчетливо прослеживается на примере женщин — членов секты и участниц восстания.

Роль учения «Байляньцзяо» интересна именно в плане выяснения медленного, постепенного процесса кристаллизации основных черт крестьянского сознания — от идеалов «Тайпиндао», учения о Милэ и социально-утопических представлений других тайных сект, возглавлявших бесчисленные восстания средневековья, через опыт Великой крестьянской войны XVII в. к тайпинскому движению и дальше — к революционным войнам XX в.