***
Андрей Дударев
«Теория любви» Жака Лакана и библейский символизм
Если бы кто давал все богатство дома своего за любовь, то он был бы отвергнут с презреньем.
Песнь Песней 8:7
Переоценка всех ценностей?
Настоящее «гипермодерное» время по отношению к вопросу любви между мужчиной и женщиной характеризуется двумя разнонаправленными, но связанными друг с другом тенденциями, имеющими, как думается, один общий корень.
С одной стороны, можно говорить о том, что любовь находится в стадии девальвации. Частые разводы, распространение порнографии, приложения для легких знакомств и быстрых сексуальных связей без обязательств, культура пикапа, гендерный релятивизм — все это вынуждает думать, что ценность любви ничтожна. Сегодня один партнер, завтра другой. Так ли это важно?
С другой стороны, так называемые традиционные ценности часто утверждают другую крайность. За ширмой домостроя любовь сводится к долгу. Ради долга, по сути, происходит «принуждение к любви», когда самим чувством пренебрегают. Это идолопоклонство перед долгом — тоже какой-то тупик. В фундаменталистской риторике любовь и секс часто становятся табуированной темой.
Создается странное впечатление, будто идеологии «свободы нравов» и «слепого фундаментализма» что-то недоговаривают, они будто что-то скрывают и действуют заодно.
Возможен ли в «вопросе любви» какой-то иной подход?
Жак Лакан, философ и психолог, о котором далее пойдет речь, утверждает, что да. Он заявляет, что любовь лежит в сердцевине нашего бытия, она являет встречу с неизвестным не только во внешнем мире, но и во внутреннем. А потому «вопрос любви» нуждается в пристальном внимании. Более того, по его мнению, он находится в центре и философского дискурса, и вообще темы познания как таковой.
Но обо всем по порядку.
Кто такой Жак Лакан?
Считается, что у Зигмунда Фрейда не было равновеликих ему последователей. Ученики Фрейда либо разрабатывали какие-то частные, малосущественные направления фрейдовского психоанализа, не вникая, по сути, в базовые, основополагающие аспекты (Вильгельм Райх, Теодор Рейк, Анна Фрейд), либо они в значительной мере отошли от идей Фрейда и пытались создать что-то свое (Карл Густав Юнг, Альфред Адлер). Такое развитие фрейдизма не устраивало Жака Лакана. Поэтому он в своих исследованиях занялся ревизией теории Фрейда. Лакановский «возврат к Фрейду» поставил во главу угла «проблему желания» (и отношение желания к закону). Возможно, отсюда и оппонирование естественно-научному психологическому подходу, при котором человек описывается как объект, подобный другим объектам мира, представленным осознанию и изучению. В центр своего творчества Лакан ставит вопрос о субъекте как субъекте, с которым надо разговаривать, а не только изучать его. Отсюда и интерес к языку. Сейчас многие о психоанализе Фрейда говорят сквозь призму Лакана и называют этот психоанализ психоанализом Фрейда-Лакана.
Выходец из семьи средней парижской буржуазии Жак Мари Эмиль Лакан родился 13 апреля 1901 г. Он получает традиционное католическое воспитание и классическое образование в частном католическом учебном заведении. В университете изучает медицину и специализируется на психиатрии. С 1931 г. Лакан начинает работать как практикующий врач-психиатр. Через какое-то время ведет и частную психоаналитическую практику. В 1953 г. он выходит из Международной психоаналитической ассоциации и становится участником Французского психоаналитического общества. Через десять лет разрывает с ортодоксальным психоанализом и основывает Парижскую школу фрейдизма, которой и руководит почти до самой смерти 9 сентября 1980 г.
Особенность творческого наследия Жака Лакана заключается в том, что здесь устное наследие (записи семинаров, которые он вел долгое время) перевешивает немногочисленные письменные работы. Тексты семинаров Лакана стали публиковаться только в конце его жизни. Из его сочинений наиболее известны «Функция и поле речи и языка в психоанализе», «Тексты», «Семинары Жака Лакана».
Психолог среди философов и философ среди психологов
В своих исследованиях Жак Лакан стремится превратить психоанализ в строгую социальную и гуманитарную науку, опирающуюся на лингвистические и логико-математические понятия. Он активно обращается и к философии. Платон и Аристотель, диалектика Георга Гегеля и Александра Кожева, творчество Клода Леви-Стросса, лингвистов Фердинанда де Соссюра, Николая Трубецкого, Романа Якобсона, поиски Мартина Хайдеггера — вот лишь небольшой перечень имен, повлиявших на него. Хайдеггер и Леви-Стросс привлекли его внимание проблемой истины, бытия и структурной теории языка. От Хайдеггера Лакан заимствует «говорящее бытие», но у субъекта говорит не бытие, а субъект (новый символический порядок) — язык, который формирует субъект.
Лакан пытается обосновать возможность лечения и диагностики психических заболеваний через речь. Этот структуралистский подход и объясняет новизну идей Лакана, главная заслуга которого состоит в структуралистской и постструктуралистской ревизии фрейдовского психоанализа.
Также в сфере интересов Лакана был кинематограф и творчество художников-сюрреалистов. Идеи Лакана повлияли не только на психоанализ, но и на философию, социологию, культурологию, кино- и искусствоведение.
Три психических регистра: реальное, воображаемое, символическое
Лакан вводит три психических регистра: регистр реального, регистр воображаемого и регистр символического. Он, как и Фрейд, апеллирует к детскому опыту, говоря, что младенец живет в недифференцируемом реальном мире. Взрослея, ребенок входит в человеческую коммуникацию через «опыт зеркала». «Зеркалом» становится его мать (потом и другие близкие люди). Младенец переносит свое внимание на мать, и через мать (как бы глазами матери) смотрит на весь остальной мир, познавая и структурируя его, используя свой и матери взгляд и голос. Копируя поведение матери, он внутри себя самого строит свой собственный мир. Этот (уже не реальный, а воображаемый мир, стадия «зеркала») длится, когда ребенку от полугода до полутора лет.
Символический мир возникает позже, когда ребенок овладевает знаковой структурой. Он начинает жить в мире языка и символов (обычно после полутора лет). Лакан большое внимание уделяет понятиям означающего и означаемого. Означаемое — это предмет или явление, а означающее — это то, как мы это явление описываем. Например, когда слово «стол» — означающее, оно универсально и может быть в разных контекстах. Если же слово «стол» — означаемое, то каждый под столом подразумевает какой-то свой стол: для кого-то это письменный стол в кабинете дома, для кого-то кухонный стол и т. д. Получается, при одном и том же означающем, мы имеем разные означаемые. У людей общий язык и мир символов — означающее, но мир означаемых разный.
Расхождение между миром символическим и миром реальным может привести к дезориентации, фрустрации или психотравме. Получается, что фантазмы заменяют реальное, а встреча с реальным травмирует. Нельзя обнаружить объект на том же месте (видимо, постольку поскольку речь идет о подвижных отношениях субъектов (людей), а не о постоянных аспектах природы, исследованием которых занимается наука). Аналитик, сталкиваясь с такого рода проблемой у анализанта, в качестве выхода из сложной ситуации переозначает означающие: корректируя символический ряд, он выстраивает его таким образом, что воображаемый мир анализанта соединяется с реальным миром, обретая необходимые атрибуты адекватности. В этом и состоит лечение.
Но трудность заключается в том, что человек часто себя не знает, не знает свои подлинные желания, которые и по Фрейду, и по Лакану присутствуют в бессознательном. А бессознательное скрыто от самого человека в означаемом, а не означающем. До бессознательного добраться трудно. И Фрейд, и Лакан предполагают, что бессознательное «говорит» через сны, когда рациональный, символический ряд у человека спит. Именно поэтому в психоанализе такое внимание уделяется снам.
Потребность — удовольствие — наслаждение
Размышляя о «проблеме желания», Жак Лакан создает следующую триаду: потребность — удовольствие (требование) — наслаждение (желание быть признанным). Отличие, как можно догадаться, в качестве и силе желания. Потребность — это когда человек удовлетворяет основные базовые потребности: еда, сон, крыша над головой и т. д. С удовольствием связаны избыточные потребности. А наслаждение подразумевает предельное переживание, экстаз. Оно, по Фрейду (работа «По ту сторону принципа удовольствия»), соединено с конечностью и с влечением к смерти. Человек получает сверхудовольствие в конце удовольствия — удовольствие от разрядки (сначала напряжение, потом разрядка). По ту сторону принципа удовольствия не может не существовать инстинкта смерти. Наслаждение — это не только удовольствие, но и страдание, и влечение к смерти, оно может быть связано с зависимостью, самоповреждением и т. д. В конце наслаждения субъект как желающий субъект исчезает.
Желание у Лакана противостоит закону в широком смысле. Закон — это воля метафизического Отца, некий базовый архетип психоанализа. Сюда можно отнести и комплекс вины (в основе лежит фрейдовский миф об убийстве отца старшими детьми в племени, которые после этого испытывают вину), и просто некий порядок в государстве и семье, конституирующий форму поведения в макро- и микросоциуме.
Одна из основных мыслей Лакана заключается в том, что современный мир ориентирован на служение благам как базовым потребностям, игнорируя все то, что касается отношения человека к желанию, а значит, и отношение человека к любви, ведь именно любовь как сложное переживание вскрывает отнесенность субъекта к желанию. Утилитаристское пользование любовью уничтожает саму возможность любви. Отсюда и этика Лакана — это не этика блага Аристотеля, а этика желания. В основе этой этики стоит то, как субъект осуществляет себя в качестве любящего субъекта.
Теория любви
Такое сосредоточение Жака Лакана на теме любви, наверное, и принесло психоаналитику широкую популярность.
Согласно его подходу, субъект как желающий субъект формируется в поле любовного отношения. Можно предположить, что под этим понимается то, что сепарация (исход из детско-подросткового периода, отделение от родителей и создание собственного пространства жизни) для человека заканчивается тогда, когда он, проходя определенные стадии во внешнем и внутреннем, в том числе психическом развитии, обретает любовного партнера. Но этот процесс, по Лакану, не так прост, как это может показаться вначале.
Любовные переживания вскрывают фантазм субъекта. Фантазм — это бессознательное представление субъекта о предмете любви. О пути формирования фантазма можно только догадываться. Тут может быть и фундаментальный фрейдовский принцип, декларирующий, что мужчина любит только ту женщину, которую любят другие мужчины (поскольку женщина, по Фрейду, — средство обмена между мужчинами). Т. е. любовь появляется (и опознается как любовь) вместе с ревностью. Или же в основе бессознательного любовного чувства лежат какие-то детские ассоциации (например, некоторые психологи говорят о схожести в некоторых особенностях предмета любви, скажем, с образом матери). Часто любовный фантазм связан с представлением субъекта о прекрасном, с его культурным бэкграундом. Также он зависит от судьбы влечения субъекта.
Объект любви становится как бы «вторым зеркалом» подобно тому, как «первым зеркалом» в детстве была мать. В опыте любви внутри самого субъекта формируются отношения между Я и идеальным Я (тем, кем субъект хочет себя видеть), что свидетельствует о нарциссическом характере переживания. Влюбленность в принципе нарциссична.
Объект любви становится таковым, поскольку он вписывается в рамку фантазма субъекта. В рамке фантазма проступает «объект a» — агальма, сокровище сердца, которое субъект любви почему-то находит именно в этом человеке. Важно при этом, что агальма, особое чувство, присутствует в самом субъекте любви, а объект любви лишь помогает пробудить это чувство, но в этом отношении он все равно не теряет свою уникальность.
Хорошей иллюстрацией к сказанному может послужить британский психологический мини-сериал «Олененок» (2024 г., создатель Ричард Гэдд), основанный на реальных событиях. В сериале сталкерша преследует мужчину, к которому испытывает особые чувства, и называет его «Олененок» потому, что он напоминает ей ее детскую игрушку-олененка, с которой у нее ассоциировался свой уютный микромир, потерянный в детстве. Олененок и был как бы тем самым скрытым сокровищем, агальмой. Характерно, что в фильме эта агальма показана, но в жизни часто человек может и не понимать, почему он любит другого, т. к. эта агальма и от самого субъекта любви скрыта в бессознательном. Сам субъект в неведении, что именно воспламеняет любовное переживание, это его рамка фантазма.
Или другой пример — роман Б. Л. Пастернака «Доктор Живаго». В романе два образа любви показаны в противопоставлении: это любовь Юрия Живаго к Тоне и к Ларе. В первом случае чувство доктора не наделяется атрибутами чего-то из ряда вон выходящего, это обыденные, слишком прозаичные отношения, хотя и не лишенные некоторого расположения. Тогда как любовь Юрия к Ларе окрашена красками исключительности: «это была без старания красивая женщина», «она почти пугала своей царственной, дух захватывающей притягательностью», «она умопомрачительно хороша», с «невинными взрывами своего бесподобного серебристого смеха» и т. д. Писатель пытается представить эти черты Лары как нечто объективное, но, конечно, чувство — это то, что субъективно, принадлежит вполне конкретному субъекту. То, что для одного «умопомрачительно», для другого не обязательно представляется таковым.
Любовь и смерть
Субъект любви захватывается образом: он отдает свое Я другому, как младенец отдает свое несформированное Я матери и получает в результате обратно свою новую идентичность. Субъект смотрит на мир глазами того объекта, который он любит. Как мы говорили выше, в любви есть нарциссическая подоплека, поэтому в любви есть ненависть: субъект любви хочет занять место объекта любви (потому что в этом месте он обнаруживает собственное совершенство), но не может сделать этого и начинает предмет своей любви ненавидеть. Такая любовь часто сопровождается агрессией. Психоанализ выявил глубокую родственную связь между любовью и ненавистью. Здесь Лакан вводит термин «ненавлюбленность», который означает соединение двух чувств: ненависти и любви. Похожим образом у Фрейда любовь сопровождается страхом, тревогой. Страх связан с возможностью потерять объект любви, а, значит, и себя — что равносильно собственной смерти. Необходимо место, из которого образ становится значимым. Отсюда взгляд, как взгляд на утраченный объект. Речь идет не о воображаемом, а о связи символического и воображаемого. Может быть, отсюда любовь и влечение к смерти часто сопутствуют друг другу. При этом со смертью Фрейд связывает механизм повторения. Можно, наверное, здесь говорить о стадиях напряжение-разрядка и о любви — отсутствии любви. Еще он сравнивает любовь и меланхолию, т. к. и в любви, и в меланхолии объект берет верх.
Лакан вторит Фрейду и другим мыслителям, подчеркивая, что есть глубинная взаимосвязь Эроса и Танатоса: «подлинная, “настоящая любовь” невыносима, для ее описания применима формула “не до тех пор, пока смерть не разлучит нас, а до тех пор, пока она нас не соединит”». Также, если объект любви — это «зеркало», то в зеркале можно увидеть только глаза, но не взгляд. Зеркальная связь, первичное отношение субъекта к своему отражению в зеркале, проявляется в агрессивности. Взгляд и есть то утраченное живое, поэтому в любви с нарциссическим признаком всегда есть тема смерти. В нарциссической любви заключена разрушительная сила Танатоса. Танатос вынуждает субъекта выйти из созданной им для себя нарциссической оболочки.
Литературные образы и здесь дают нам богатый иллюстративный материал для вышесказанного. Можно вспомнить и псаря Микитку из «Вия» Н. В. Гоголя, который в буквальном смысле умирает от любви к Панночке. Или яркий образ — любовный треугольник Рогожин — Настасья Филипповна — князь Мышкин из «Идиота» Ф. М. Достоевского. Настасья Филипповна, словно древнегреческая Антигона, всех и все отвергает, как бы «завышая цену». Для Рогожина она — «зеркало» его нарциссизма (идентичности). Но для Мышкина не так. Он свободен от «зеркала», его идентичность не связана с ней. Смерть Настасьи Филипповны от ножа Рогожина в каком-то смысле закономерна. Или еще один образ — отношения Мастера и Маргариты из романа М. А. Булгакова, когда их любовь в буквальном смысле проходит сквозь смерть и владения «Владыки подземного мира» — Воланда.
Драма познания
Познание смерти как некоего своего чувственного предела связано с самопознанием, когда человек вынужденно ставит границу своему нарциссизму и часто при этом меняет свою идентичность. Причиной такого рода перемены может быть и неудачный любовный опыт. Желание субъекта не встречает ответа, оно вынуждено прерывается, как траектория самолета, сбитого на взлете. Здесь, как это принято определять в психоанализе, возникает тема т. н. символической кастрации — обуздания первичного нарциссического сексуального чувства и помещение его в контролируемые чувственные границы. Лакан предлагает корень символической кастрации видеть именно в нарциссизме. Символическая кастрация — это необходимый этап психосексуального развития, когда человек осознает, что мир не вращается только вокруг его желаний. Человек не может получить все, что хочет, он сталкивается с запретами, нормами и ограничениями. Это подобно тому, как ребенок хочет быть единственным объектом любви матери, но со временем понимает, что у матери есть своя жизнь, интересы, отношения с отцом. Это отделение от матери болезненно, но необходимо для взросления. Символическую кастрацию Лакан ставит во главу угла: именно через нее формируется субъект желания как таковой (а не субъект потребности или фрустрированный субъект). Из своего аналитического опыта Лакан делает однозначный вывод: «помимо символической кастрации, то есть помимо того, что говорит фаллической функции нет, получить наслаждение от тела женщины, то есть заняться любовью, у мужчины нет ни малейших шансов» (XX семинар). Отсюда следует, что мужчина оказывается готов к любви и браку лишь тогда, когда он обуздал свою сексуальность и подчинил ее чему-то более важному. Женщина может идти за мужчиной в том случае, когда видит в нем субъекта знания, а не только заложника своих неудовлетворенных страстей.
Таким образом, мы наблюдаем своего рода драму познания, в результате которой происходит рождение желающего субъекта. По сути, как в детстве, повторяется процесс сепарации: Другой (с большой буквы) обнаруживает себя через символическое и ставит запрет на слияние с матерью, мать уходит от ребенка за отцом, ребенок начинает свою самостоятельную жизнь (по Лакану, Другой — это место в бессознательном, куда направлено внимание и желание признания). Маньяки и психопаты не прошли стадию сепарации, в которой человек узнает, что он не всесилен, что он не может полностью управлять матерью (или во взрослом возрасте — объектом желания, возлюбленной).
Сублимация и образ «прекрасной дамы»
В любви проявляется сущностное субъекта. Любовь — это когда в человеческий мир врывается реальное. Существует какая-то любовная иерархия. По Лакану, любовный опыт завязан на желание желать желание другого. При этом есть и встречное желание: я желаю, чтобы меня желали. Желание быть желанным значит желание быть признанным. Любовь завязывается в поле сомнений, неуверенности, тревоги. В психотической любви нет сомнения (она несет характер внешнего), невротическая любовь начинается как внутреннее переживание. Есть сомнение — невротическая любовь, нет сомнения — психотическая. Кто я для другого? В психотической любви влюбленность начинается с восприятия себя как объекта любви, т. е. приходит извне.
Наслаждение прерывает желающий субъект. В момент любовного экстаза желающий субъект исчезает (аналог смерти). У Фрейда вопрос тревоги (страха) и любовного экстаза сближаются. У Лакана грань между ними снимается совсем. За счет чего происходит это снятие? Мы не можем полностью изъять образ нарциссического из символического регистра. Появляется куртуазная любовь и образ «прекрасной дамы». «Прекрасная дама» в куртуазной любви, по Лакану, — это способ сублимации. У «прекрасной дамы» нет пола. Она «одна на всех», это пустое место, где нет идеализаций. Это чистое место, вокруг которого происходит циркуляция влечения. Это не нечто, а ничто. Это означающее, а не означаемое. Другими словами, в куртуазной любви в чистом виде выступает активность самого места, очерчиваемая тканью означающих. Это создание объекта, который «сводит с ума», «нечеловеческого партнера». Это очерчивание места, лишенного самого объекта, обнаружение не зеркального образа, не идеальной формы, а места, через которое возможно для субъекта узнавание желаемого.
Лакановское понятие сублимации не такое, как у Фрейда. Если у Фрейда под сублимацией обычно понимается трансформация сексуальной энергии в иную сферу деятельности, то у Лакана оно означает, что внимание субъекта перенаправляется с объекта любви, с образа на собственное желание — это не отказ от сексуальной цели. В сублимации происходит упразднение образа, внимание перенаправляется с объекта на собственное желание. Дело в какой-то другой настойчивости. Объект не так важен. Любовная сублимация позволяет наслаждению (в триаде потребность-удовольствие-наслаждение) снизойти до удовольствия. Т. е. можно предположить, что происходит обретение власти над чувством. Но должна быть верность событию любовной встречи. Поэтому образ «прекрасной дамы» продолжает быть значимым. Под этим подразумевается, что человек долго внутри себя может поддерживать состояние любовной нехватки. «Не изменяй своему желанию» — фраза, которая могла бы стоять в основе лакановской этики желания.
Лакан считает, что куртуазная любовь в истории так и не была разгадана (по его мнению, она появилась только в эпоху Средневековья, в Античности ее не было). Поспорим здесь немного с Лаканом: может быть, куртуазная любовь — это необходимый этап психосексуального развития, свидетельствующий и о взрослении человечества? Куртуазная любовь ведет к сублимации, когда время действует таким образом, что чувства как бы перегорают и пламя любви уменьшается, переходя из внешней области отношений во внутреннюю.
О похожем перегорании или даже любовном выгорании (когда чувства совсем исчезают) можно говорить и в ином случае.
Оригинальным образом трактуя евангельскую притчу о богатстве («трудно богатому войти в Царство Небесное» (Мф 19:23), Лакан говорит, что «богатому полюбить трудно». Ссылаясь на свой долгий опыт психоаналитической практики, он считает это свое утверждение практически доказанным: богатство ведет к бессилию. Если в сублимации чувства уменьшались потому, что были слишком сильными, то теперь они совсем отсутствуют (огонь невозможно разжечь). Вот как Лакан обосновывает это: богатый вынужден идти окольными путями; будучи богат, он вынужден покупать; покупая, он сбивает цену, обесценивает объект любви, что ведет к уменьшению чувства; помимо этого, он окольными путями пытается спровоцировать то, что никогда не сможет приобрести прямо — желание Другого. Не поэтому ли жены богатых так часто ищут любовников на стороне? Но, наверное, верно и прямо противоположное: «чрезмерная бедность» обрекает субъекта любви на невозможность получить взаимность, т. е. ответное встречное желание. Крайности дисгармоничны. Гармония лежит где-то посредине между крайностями.
Любовь, по Лакану, связана с личной нехваткой, он этим образом, как представляется, хочет уйти от другого образа, когда любовь предполагает целостность и слияние двух лиц: мифу о двух половинках, которые ищут недостачу друг в друге, Лакан противопоставляет миф о том, что человек ищет утраченную часть самого себя («объект а»). По Лакану, субъект принципиально разомкнут. Отсюда и нехватка, которая есть в любви, нехватка внутри человека, это утраченная часть самого себя, ее надо найти. Поэтому любовь, по Лакану, парадоксальна: «любить — это давать то, что не имеешь, тому, кому это не нужно». При таком подходе в любовных отношениях происходит отказ от желания владеть, от мысли, что другой и есть тот, кого мне нужно все время контролировать для сохранения «единства круга из двух половинок». А это значит, что отношения любви могут стать без потери верности и отношениями свободы двух любящих людей.
В любовной сублимации совмещаются банальная и идеальная стороны объекта. При этом остается мираж бессознательного, который нужен для любовных отношений. В мираже (или оптической иллюзии) объект видится в выгодном свете. Это и придает красоте ее блеск. Каким-то образом снимается разрыв между банальной и идеальной стороной. Чудо любовной сублимации и заключается в восприятии двух объектов — банального и возвышенного одновременно. В сублимации меняется место взгляда, поэтому эти стороны уравниваются, уравнивается влечение и желание (наслаждение и удовольствие). Но есть верность событию любовной встречи и уход от идеализации. Поэтому гармоничная любовь становится возможной. Любовное переживание — это встреча двух нехваток. Любовная сублимация — это поддержание состояния нехватки. Важна не «прекрасная дама» как реальный объект, а поддержание чувства, которое может быть долгим.
Четыре дискурса Лакана
В попытке придать формализацию психоанализу, а также с целью как-то упорядочить цепочки означающих, в 1969 г. Жак Лакан формулирует концепцию «Четырех дискурсов». В своем подходе он говорит о том, что существует четыре фундаментальных типа дискурсов, которые вытекают один из другого: дискурс господина, дискурс университета, дискурс истерика и дискурс аналитика. Каждый дискурс задает определенный стиль поведения внутри того или иного социального контекста. Субъект как бы переключается между ними в зависимости от ситуации.
Дискурс господина выстраивает структуру власти, что включает директивные языковые маркеры, не подлежащие критике постулаты и т. д. Это базовый тип речевых практик со времен рабовладельческого строя. В эпоху Просвещения с усилением роли науки в общественном сознании и с возрастанием влияния университета в широком смысле возникает университетский дискурс. Он, в чем-то замещая по сути дискурс господина, говорит от лица «объективного знания», утверждает научную иерархию и околонаучную бюрократию.
Однако оба эти дискурса не делают человека счастливым, часто приводя его к фрустрации и растерянности. Неудовлетворенное желание субъекта прорывается в виде дискурса истерика. Здесь субъект конституирует себя как театральную маску, кричащую эмоцию. Он редко что-то утверждает, а больше спрашивает, требуя ответы на экзистенциальные вопросы бытия.
На помощь фрустрированному субъекту, чтобы вывести его из трагедий предыдущих дискурсов и неудачных попыток овладения реальностью жизни, приходит фигура и дискурс аналитика. Аналитический дискурс позволяет субъектам говорить о том, для чего нет ни места, ни слов в других сферах жизни индивида. Аналитик сознательно отказывается от власти, «снимает корону», становясь вровень с анализантом, слушает его и уважительно диалогизирует с ним.
При чем здесь Истина?
Однако вопрос «овладения реальностью», как представляется, не так прост. От него нельзя отмахнуться, вывести его за скобки или отдать на откуп исключительно аналитическому дискурсу, поскольку это не только вопрос самого субъекта, но также и вопрос познания внешнего по отношению к субъекту мира. Лакан специально не заостряет его, хотя и пытается говорить о границах дискурса. И здесь не обойтись без понятия «знание» и связанного с ним понятия истинного знания, т. е. истины. Для Лакана за практикой знания скрывается наслаждение. Поэтому вопрос отношения знания и истины в каком-то смысле ключевой и нельзя этот вопрос доверять только научному дискурсу. Более того, поскольку любовь — самое сильное из желаний, непреодолимая страсть, то ей свойственна рассудительность — ведь именно рассудительность обуздывает желание и страсть и ставит их на свои места. Вывод Лакана: «любовь по праву должна быть признана рассудительной по преимуществу».
В XX семинаре Лакан не без иронии говорит: «К истине мне всегда, честно говоря, подступиться трудно — не легче, чем к женщине. Я уже говорил вам, что истина и женщина — для мужчины, во всяком случае — одно и то же. С ними одинаково трудно, но что бы ни говорили на этот счет, та и другая, уж так получилось, приходятся мне по вкусу». Сближение истины и позиции женщины было еще у Фрейда (в вопросе Фрейда «Чего хочет женщина?» женщина выступает эквивалентом истины). Тем не менее Другой в теории Фрейда остается неразрешенной проблемой.
Или чуть раньше, там же, в XX семинаре Лакана: «Войдя однажды в регистр истинного, выйти из него уже не получится. Чтобы вернуть истине подобающие ей скромные масштабы, нужно войти в аналитический дискурс. Позволяя отстранить определенные вещи, аналитический дискурс ставит истину на место, но не лишает ее почвы. Значение ее уменьшилось, но без нее по-прежнему не обойтись. Упрочившись, она стала непобедимой».
Что это? То ли попытка приуменьшить значение истины («скромные масштабы»), чтобы замкнуть ее в аналитический дискурс? То ли признание возможности существования иного дискурса («регистр истинного»), по отношению к которому и сам дискурс аналитика становится вторичен? Возможен ли вообще «дискурс истины»? И что может претендовать на таковой статус?
Наверное, и да, и нет. Дискурса истины не существует в том смысле, что никакая истина не может быть замкнута в букву как таковую. «Истина в букве» — это означающее без означаемого. Истина не исчерпывается буквой, она всегда означаемое. Но с другой стороны, буква, символический ряд могут отсылать к истине, являясь означающим при означаемом. Собственно, отсюда берет начало библейская символизация, основанная как на теофании (событии встречи с Означаемым), так и на выстраивании уникального символического ряда. И этот символический ряд, конечно, может претендовать на особый статус. Тогда дискурс истины — это, по сути, библейский дискурс. Он не исключает другие дискурсы, но через теофанию стремится дать им подобающий статус и место. Когда аналитик абсолютизирует анализ, ученый университет, а властитель — власть, не занимаются ли они идолопоклонством? Библеист тоже занимается идолопоклонством, когда мыслит библейский дискурс лишь в прошлом (он заслоняет дискурсом университета раскрытие Божественных действий в настоящем).
Есть некоторый зазор между истиной или Истиной (с большой буквы) и психоаналитическим дискурсом. Это уязвимая позиция в подходе Лакана. Ведь Истина в глубинном смысле может, явившись, произвести свой суд и заново переозначить означающие и, более того, явить иное Означаемое, которое обычно связывают с теофанией и которое служит отправной точкой для действий субъекта.
Конечно, сам библейский дискурс вдоль и поперек может быть отсканирован библейской критикой, пройти этап демифологизации, исследования источников, философскую рефлексию… Мы это все прекрасно понимаем. При этом библейский дискурс для верующего человека имеет живую связь с Истиной и поэтому в нашем рассуждении может занять свое подобающее место.
Попробуем поговорить о соотнесении библейского дискурса с подходом Жака Лакана в его теории любви.
Райское бытие
Необходимо отметить, что Жак Лакан (как, собственно, и весь психоанализ) — плоть от плоти продукт кризиса эпохи модерна. В каком-то смысле его творчество происходит в типично постмодернистских рамках. Отсюда и дробление дискурсов, и разграничение сфер направленности мысли. Лакан дистанцируется от лобовых столкновений с теми, кто стоит на религиозной почве. Но и материалистическая позиция ему не близка. По его мнению, пока человек верит в смысл и значение, он все еще верит в Бога: «религия, как минимум, прикрывает дыру в языке», а «кризис научного дискурса с его отходом от реального предвещает ее триумфальное возвращение».
Если попытаться отойти от постулатов постмодернизма и опереться на конкурирующую интеллектуальную базу — метамодернизм (с его способностью сочетать противоположности предшествующих эпох, с созданием независимых полюсов притяжения, с отдаленными друг от друга паттернами), то можно поговорить как о линиях схождения, так и о том, что может быть подхвачено и развито уже в ином смысловом континууме.
Человек у Лакана выступает в пространстве бытия как субъект нехватки, желание которого обусловлено этим его онтологическим статусом. Библейский миф о Еве, взятой из ребра Адама (Быт 2:21–22), также, по сути, утверждает, что часть себя находится в другом. Надо ли говорить, что библейский миф об Адаме и Еве — это базовый архетип отношений мужчины и женщины? Адам в раю освобождается от проблемы поиска своего «объекта а», агальмы, того, что является сокровищем сердца (ребро, из которого взята Ева, как мы понимаем, очень близко находится к сердцу Адама). Адам и Ева даются друг другу как дар, как следствие богообщения.
После грехопадения, согласно библейскому дискурсу, наряду с другими проблемами человека, появляется еще проблема, связанная с поиском агальмы. Может быть, одно из следствий грехопадения заключается в том, что любовь бывает не взаимна, она «промахивается», становится камнем преткновения. Библейская символика рая может не актуализироваться. Библейский символизм начинается после теофании, после обретения веры. Тогда он становится значимым для субъекта и обретает смысл. Человек ответственен за свое желание, которое он выносит на суд Божий. Если Бог благословляет его желание, происходит ситуация, описанная в Песни Песней — торжество райской любви. Если нет, человек погружается в Каинову обиду на Бога и людей («люта как преисподняя ревность» (Песн 8:6). Происходит травма любви.
Травма любви и «владение реальностью»
Психоанализ травму любви, неразделенную любовь предлагает лечить через перенос «объекта а» на аналитика, чтобы выявить и актуализировать бессознательное желание. В аналитической ситуации обнаруживается, что тот, кто занимает место субъекта предположительно знающего, оказывается одновременно на месте «объекта а» — агальмы: к нему направлены любовь и обожание. Аналитик, к которому обращаются, полагая найти у него не хватающее анализанту знание, оказывается на месте, вызывающем страсть у анализанта. Получается, что перенос оказывается той точкой, в которой соединяется вопрос о знании и влечении.
Существенный вопрос заключается в том, что есть отличия между нарциссическим Я и подлинным Я, которое субъект обретает в результате психологического переноса. Этот вопрос ставят как Фрейд, так и Лакан. Лакан говорит об отличии между «идеалом Я» (подлинной идентичностью) и «идеальным Я» (ложной нарциссической идентичностью квази-личности). Таким образом, травму любви можно воспринимать как болезненное выбивание ложной, нарциссической идентичности, что-то похожее на исправление вывиха в травматологии. Плохо, если субъект затормозится на этой стадии фрустрированного субъекта и не пойдет дальше.
Этот же вопрос освобождения от ложной нарциссической идентичности, по сути, ставится и в аскетической литературе, когда речь идет о борьбе со страстями гордости, тщеславия и т. д. и о рождении свыше, после которого человек становится человеком в духовном смысле, преображается. Тогда возможно обретение подлинного Я, скрытого в Боге.
Перенос в любовной области равносилен трансформации веры подобно той трансформации, которая случилась у Авраама при событии Акедо (Быт 22:1–18), когда у Авраама поменялись представления о Боге и в свете этих представлений, видимо, поменялось и собственное понимание им самого себя и своего жизненного пути. В теофании «зеркалом» человека становится «взгляд Бога», тогда человек в результате духовного события научается на все смотреть этим взглядом. По сути, теофания открывает человеку духовное зрение, в котором есть не только человеческое видение, но и часть Божьего видения. Поэтому удавшаяся, не травматичная любовная встреча — это соединение внутренней готовности ожидания и внешних обстоятельств (которые могут создать условия для удачи и зависят согласно монотеистической картине мира от промысла Божьего). Библейский символический ряд, корректируя регистр символического, делает такую встречу возможной. Она может быть опознана как часть этого ряда.
Не стоит приуменьшать значение символа: когда символические отношения вступают в игру, возникает способность именовать объекты (наречение имен, как Адамом в Книге Бытия (Быт 2:20), что дает восприятию некоторую структуру. Диалектическая игра позволяет обнаружить связь и психологическую мотивацию. На стыке лакановских понятий воображаемое-символическое-реальное образуются основные человеческие проявления: воображаемое на стыке с реальным — ненависть; реальное на стыке с символическим — невежество или знание; воображаемое на стыке с символическим — любовь. Лакан считает эти проявления основой нашего бытия. В любви у верующих людей общий символический ряд, помогающий устойчивости отношений. Два субъекта договариваются именовать один и тот же объект или событие одинаково. Символическое делает разметку воображаемого. Лакан описывает метафору любви: из розы, к которой тянется рука любящего, вдруг в ответ тянется рука любимого. Любимый становится любящим, обретает субъектность, когда функция любимого приходит на место функции любящего. Так происходят сдвиг и новая фаза в отношениях, а само желание меняется и развивается.
Протоиерей Александр Шмеман в своей книге «Водою и Духом» связывает «овладевание реальностью» с Крещением и с вхождением в церковное собрание. В Крещении человеку возвращаются духовные дары, утраченные при грехопадении: царство, пророчество, священство. Как царь человек теперь находится в гармонии с творением и властвует над ним, как пророк он слышит голос Божий и чувствует дыхание Духа Божьего, как священник он может благодарить Бога и приносить духовные жертвы. Теперь как следствие «овладевания реальностью» и любовная встреча может стать состоявшимся духовным событием, а не травмой любви.
Конечно, скептики здесь могут возразить, сказав, что Церковь в настоящее время находится в кризисе и не являет уже той полноты жизни и изобилия духовных даров, какие были характерны для апостольского века, но тем не менее в той или иной степени сказанное справедливо для духовных движений и церковных микросообществ, где происходит попытка вернуться к полноте духовной жизни. Скажем, один из участников Русского студенческого христианского движения (объединения христианской молодежи в России, а потом во времена советской власти в эмиграции, из которого вышло множество ярких представителей философско-богословской мысли) вспоминает, что в движении почти не было разводов, что для него являлось свидетельством Божьего присутствия).
Важно добавить, что Библия отношения с реальностью для народа Божьего ставит в зависимость от отношений с Творцом и Завета с Ним. Еще Книга Второзаконие говорит о благословениях и проклятиях Божьих, формирующих эти отношения с реальностью. В числе проклятий (в случае оставления Завета со Всевышним), касательно нашей темы, есть, например, и такое: «с женою обручишься, и другой будет спать с нею» (Втор 28:30). Что это, как не травма любви и не потеря чувства реальности?
Таким образом, как мы попытались показать, психоанализ впрямую не конкурент библейскому дискурсу, где-то эти дискурсы пересекаются. Вопрос «овладевания реальностью» связан с вопросом обретения подлинной идентичности и с вопросом становления желающего субъекта, а в библейском дискурсе он также зависит от отношений с Богом Творцом, властвующим над творением.
Смерть и воскресение
Библейское символическое начинается после прохождения смерти. Теофания в Крещении — это смерть и воскресение. То, что у Лакана связано со стремлением к смерти, у христиан может быть отрефлексировано как опыт победы над смертью. Центр гравитации смещается. Для победы в чувстве «ненавлюбленности» любви над ненавистью нужен воскресный опыт. Аффект от воскресения выше, чем аффект от смерти, поэтому теофания, став во главу угла, может по-новому выстроить иерархию чувств и положить начало сублимации (в лакановсом смысле) как высшая точка восхождения, как нетварная энергия, вокруг которой конституируются другие тварные, в том числе чувственные энергии. На основе этого возможны контролируемые чувственные границы. В библейской Песни Песней показана любовь-наслаждение, которая преодолела смерть. При этом все атрибуты и маркеры чувственной любви остаются.
Агальма, воспламеняющая любовное желание, по-прежнему скрыта в бессознательном. Верующему человеку важно не отказываться от нее и не соглашаться на подмену и девальвацию любви, которые могут выступать, скажем, под маской долга. Как пел когда-то Виктор Цой, «любовь стоит того, чтобы ждать». Понятия бессознательного в библейской традиции нет, но можно говорить о приобщении к сверхсознательному, к Божественной премудрости, которая становится путеводной нитью. Истолкование снов в психоанализе (чтобы подобраться к бессознательному) и в церковной традиции происходит по-разному. Впрочем, надо заметить, конечно, что аскетическая традиция Церкви очень настороженно относится к снам как таковым и к их истолкованиям.
При этом задача все та же: обратить бессознательный (или сверхсознательный) образ в символ. Символическое у Лакана предшествует реальному. Но в библейском символизме наоборот: событие теофании предшествует продлению библейского нарратива. Адепты т. н. «слабой теологии» ищут нуминозного события (и часто хотят уйти от символического), а вошедшие в пространство события, думают о нарративе (символическом ряде), о том, как посредством слов выразить пережитое — пророческий сон надвигается на реальность и структурирует ее. Субъект живет «во сне» символа, видит «сквозь тусклое стекло».
Этика желания Лакана противостоит этике блага Аристотеля и этике закона как внешней силе, оформляющей жизнь субъекта. В каком-то смысле это противопоставление похоже на противопоставление закона и благодати в диалектике апостола Павла. Благодать, опознаваемая через чувственный опыт, делает желающего субъекта свободным от пут закона. Но, конечно, ответственность с субъекта и серьезное отношение к своему желанию с него не снимаются.
