Том II. Язык и культура

Историкам русской культуры хорошо знакомо послание Филофея, старца псковского Елеазарова монастыря, «на звездочетцы и латины», адресованное дьяку М. Г. Мисюрю-Мунехину, эмиссару великого князя московского в Пскове (первой трети XVI в.). Это послание эпохально, поскольку здесь впервые находит обоснование доктрина «Москва — Третий Рим». Однако для историка культуры важно и другое обстоятельство: мы впервые встречаем здесь протест против так называемой «внешней мудрости», т. е. высших филологических знаний: гуманитарные науки (в частности, риторика и философия) ассоциируются в послании Филофея с язычеством и вместе с тем с латинством. Приведем слова Филофея: «<…> раз селскои человѣкъ, учился буквам, а еллинскых борзистей на текох, а риторских астроном не читах. ни с мудрыми философы в бесѣдѣ не бывал, учюся книгам благодатнаго закона<…>»[1].

Эти слова следует воспринимать в контексте традиционных заявлений русских книжников о том, что они не учились грамматике, риторике, философии и т. п., ср., например, у Епифания Премудрого в житии Стефана Пермского: «Азъ<…> есмь умомь грубъ, и словомъ невѣжа<…> не бывавшу ми во Афинѣхъ отъ уности, и не научихся у философовъ ихъ ни плетениа риторьска, ни вѣтискихъ глаголъ, ни Платоновыхъ, ни Арестотелевыхъ бесѣдъ не стяжахъ, ни философья, ни хитрорѣчия не навыкохъ<…>»[2]или у В. М. Тучкова в житии Михаила Клопского (1537): «Что же реку, и что възглаголю, и како началу слова коснуся, разума нищетою объяту ми сущу? Ниже риторикии навыкшу, ни фолософии учену когда, ниже паки софистикию прочетшу<…>»[3]; наконец, у Симона Азарьина в житии Дионисия Зобниновского (1646-1654): «<…> простотѣ писанныхъ словесъ не дивися, яко во училищахъ Философскихъ не бѣхъ, ниже Грамматическія хитрости навыкохъ»[4]; аналогичное заявление мы встречаем уже у Даниила Заточника («Аз бо не во Афинех ростох, ни от философ научихся<…>»[5]). Это традиционный прием авторского самоуничижения. Слова Филофея как бы вписываются в данную традицию, и вместе с тем они ей полемически противопоставлены: в самом деле, у Филофея речь идет не столько о самоуничижении, сколько о принципиальном отказе от такого рода знаний — изучение гуманитарных наук поставлено здесь в контекст языческих умствований и признается делом сомнительным с религиозной точки зрения, «внешняя мудрость» противопоставляется чистоте православного учения.

Сочинение Филофея получило большой резонанс, и, в частности, его протест против «внешней мудрости» становится очень популярным в русской книжности ХVІ-ХVІІ вв. Характерно, что этот протест может почти дословно повторяться в избучных прописях, где он выступает в качестве типичной нравоучительной сентенции. Так, например, в прописях 1620 г., написанных неким попом Тихоном, мы читаем: «Аще, человѣче, небеса и иблацы превзыдеши, аще всю философію ізучиши, і еленскіе борзости претечеши, і вся вѣтія препреши, и всея земли преідеши концы, — смертнаго же і [sic!] часа никако не избежиши»[6]. В прописях 1643 г., написанных в Вологде, говорится: «Аще κτω ти речет вѣси ли всю филоэыфію і тыж ему рцы. Еллиньских борзостеі не текшх ни ритирских астрономъ не читах ни с мудрыми филосшфы в бесѣде не бывах. Учюся книгамъ благодатнаго закина аще бы мощно мшя грѣшная душа очиститі ωт грѣхъ»[7].

В приведенных текстах специально не говорится о грамматике, но очевидно, что имеется в виду весь комплекс гуманитарных знаний. Во всяком случае, уже во второй половине XVI в. соответствующие высказывания могут эксплицитно распространяться и на грамматику. Об этом очень ясно пишет, например, Иоанн Вишенский в «Книжке»: «А о собѣ аз и сам свѣдителство вам даю, яко грамматичкого дробязку не изучих, риторичное игрушки не видах [вариант: вѣдах], философского высокомечтателного ни слыхах. Мой ест даскал простак, але от всѣх мудрѣйший, который безкнижных [вариант: бес книг] упремудряет; мой даскал простак, которий рыболовци в человѣколовци [вариант: человѣколюбцы] претворяет; мой даскал, которий простотою философы посмѣвает; мой даскаль, которий смирением гръдость потлумляет»[8]. Речь идет о Христе: изучение грамматики, риторики и т. п. связывается здесь, как и у Филофея, с латинством и с язычеством: по словам Иоанна Вишенского, «словенский язык<…> ест плодоноснѣйший от всѣх языков и богу любимший: понеж без поганских хитростей и руководств, се ж ест кграматик, рыторык, диалектик и прочих коварст тщеславных, диавола въмѣстных, простым прилежным питанием, без всякого ухрищрения, к богу приводит, простоту и смирение будует и духа святого подемлет<…> Чи не лѣпше тобѣ изучити Часословец, Псалтыр, Охтаик, Апостол и Евангелие<…> и быти простым богоугодником и жизнь вѣчную получити, нежели постигнути Аристотеля и Платона и философом мудрым ся в жизни сей звати и в геенну отити? Разсуди! Мнѣ ся видит, лѣпше ест ани аза знати, толко бы хо Христа ся дотиснути, который блаженную простоту любит<…> Тако да знаете, як .словенский язык пред богом честнѣйший ест и от еллинскаго и латинскаго»[9]. Обращаясь к «философам латинским», Иоанн Вишенский спрашивает: «Скажѣте ми, о премудрии, от ваших хитростей и художеств граматычных, диалектичных, рыторичных и философских, яким способом Христос простаком, ему поел ѣду ющим, отверзе ум разумѣти писание?»[10]. Ответ на этот вопрос ясен: изучение грамматики, риторики и т. п., по мысли Вишенского, не приводит к Христу, но наоборот — уводит от истинного христианства[11]. К высказываниям Иоанна Вишенского очень близки слова старца Артемия в его послании к Симону Будному: «<…> можетъ бо истинное слово просвѣтити и умудрити въ благое правымъ сердцемъ безъ грамотикіа и риторикіа»[12].

Наряду с литературными выступлениями для конца XVI — начала XVII в. известны и устные протесты против изучения грамматики, риторики и т. п. Известно, например, что в 1590 г. киевский митрополит Михаил Рагоза в «клятвенной грамоте» на львовских мещан Рудька и Билдагая отлучил их от церкви за противодействие деятельности братских школ, и в частности «грамматическому, диалектическому и риторическому учению»[13], равным образом в Московской Руси в 1610-е годы справщик Логин Корова (редактор печатного Устава 1610 г.) «хитрость грамматическую и философство книжное нарицалъ еретичествомъ»[14].

Сходное отношение к изучению грамматики, риторики и философии мы находим затем в слове «О нечюветвенных христианех» Спиридойа Потемкина, архимандрита московского Покровского монастыря (1650-е годы). «Человѣцы бо, — говорит Спиридон Потемкин, — научившеся грамматики, и риторики, но и самыя филисофіи, аще не прибѣгнутъ ко истинному учителю Христу, то что поможетъ грамматика, и что пособствуетъ риторика, и како наставитъ философія на путь истинный: единъ бо философъ аріянинъ, а другій македонянинъ, а третіи лютеръ, инъ же калвинъ, а інъ римлянинъ, и иныхъ множество, но сіи вси учатся в римскихъ училищахъ, яже суть школы латынскія, а за ученіе не даютъ ничесоже кромѣ душъ своихъ<…>»[15]. Как видим, и в этом случае, так же как у Филофея или Иоанна Вишенского, изучение грамматики, риторики, философии ассоциируется с латинством. Это высказывание Спиридона Потемкина выступает как ответ сторонникам патриарха Никона, которые, по его словам, «ругающеся благочестивымъ христіяномъ и не хотящимъ пріимати ихъ лугавыхъ нововводныхъ и богомерскихъ прилоговъ и превратовъ, глаголютъ: како можете разумѣти, не вѣдуще многихъ разныхъ языковъ, ниже риторства, ни философіи учащеся?»[16].

Полемика по этому поводу становится вообще особенно острой именно в период никоновских реформ. Никониане постоянно упрекают старообрядцев в незнании грамматики, старообрядцы же упорно противопоставляют знание грамматики подлинному благочестию. Замечательно, что в этих спорах слышатся отзвуки послания Филофея. Эти разногласия отчетливо проявляются в прениях старообрядцев и сторонников патриарха Никона — в частности, в прениях рязанского архиепископа Илариона со старцем Авраамием (1670 г.) и в прениях иконийского митрополита Афанасия с дьяконом Федором (1668 г.). Так, архиепископ Иларион говорил Авраамию: «<…> вы, брате Аврамей, конечно за невѣдѣніе погибаете. Не учася риторства, ни философства, ниже граматическаго здраваго разума стяжали есте, а начнете говорить выше ума своего<…>»; Авраамий возражал архиепископу: «Правду ты, владыко, реклъ ми, яко риторики и философства не учихся и граматичаскаго ученія глубокаго не знаю, кромѣ малаго нарѣчія въ справѣ, и прочитаю книги благодатнаго закона<…> И отъ святаго писанія хощу тебѣ противу твоихъ глаголовъ <…> о истиннѣ рещи»[17]. Слова о «книгах благодатного закона» представляют собой, по-видимому, прямую цитату из Филофея; отметим для дальнейшего, что грамматика противопоставляется Писанию и, соответственно, грамматическое учение не имеет отношения к истине. И далее Авраамий заявляет: «А еже глаголете, что мы риторства и философства неучася съ вами говоримъ, и того ради намъ зазираете: и о томъ вамъ за насъ великій Апостолъ Павелъ глаголетъ отъ лица Божія: «погублю премудрость премудрыхъ, и разума разумныхъ отвергуся» [Исаия XXIX, 14; I Кор., I, 19]. Понеже буйствомъ проповѣди благоизволи Богъ вѣрующихъ спасти, а не философствомъ, ни риторствомъ. И Ефремъ Сиринъ глаголетъ: вѣрну о Христѣ возможно препрѣти и риторовъ и философовъ, истиннѣ противляющихся, кромѣ риторства и философства и граматического ученія»[18]. Грамматика, риторика и философия явно ассоциируются в этом контексте с язычеством, и в этом смысле они противостоят христианству.

Еще более отчетливо проявляется эта позиция в прениях дьякона Федора с митрополитом Афанасием. Вот запись этих прений: «Вопроси же его митрополитъ: «Платона и Аристотеля читалъ ли?» Отвѣща діаконъ: «Которая полза такія книги честь? Не чту азъ таковыхъ книгъ». Митрополитъ рече: «А когда ты не читалъ, не знаеши ничего». Діяконъ рече: «На что мнѣ тыя книги чести еллинскихъ безбожныхъ поганыхъ философовъ, которыя въ болваны вѣровали и о тщетной мудрости упражнялися, а спасенія себѣ не искали!» Митрополит же вопроси: «А грамматику училъ ли, или читалъ?» Діякон рече: «Разумѣю отчасти; грамматика не вѣрѣ учитъ, но какъ которое слово добрѣ глаголати [вариант: слагати] и правѣ писати. То мое о Христѣ ученіе: восточныя святыя церкви книги и правыя догматы»»[19]. И здесь также изучение грамматики предстает как языческая, дохристианская мудрость, которая противопоставляется истинной вере и подлинному знанию.

Достаточно показательно и слово «О глаголющих, яко святии отцы у нас грамоте не знали и веру исправили ныне по грамматике» соловецкого казначея Геронтия (написанное между 1667 и 1676 гг.). Возражая никоновским справщикам, утверждающим, «будто святіи отцы у насъ в руской землѣ до сей поры нынѣшнія ихъ вѣры не знали, того ради что грамматическаго ученія и прочых мудрыхъ книгъ не умѣли, а нынѣ и обрѣли прямую вѣру, потому что мудрых людей книжниковъ Литвы и грековъ почало быть в руской землѣ много», Геронтий полемически называет самих никониан «простецами» и «невегласами»: «Нынѣ же мнози у насъ в рустей земли простцы невѣгласи суще, аки облацы водни, отъ ветръ преносими скитающися по всяком ветре ученія, суесловяще глаголютъ бутто у нас святіи отцы грамоте не знали и вѣру исправили нынѣ по грамматике и по иным мудрым философским книгам, и то их безумное пустословие от конечнаго их неразумія и несмысльства, понеже всѣмъ то извѣстно, іако по всей вселенней православная христіянская вѣра состоится и утвержается не грамматическими и философскими еллинскими мудростьми, но Божіею силою і еvангельским Христовым ученіемъ, і апостольскымъ и святых седми вселенскых соборъ правильным изложениемъ<…> Может бо духовно слово вѣрою добрѣ живущых без грамматики и риторики препрѣти<…> а грамматическое бо ученіе нѣсть ино, точію внѣшних словесъ вѣденіе ко еже правѣ глаголати и писати, составлено суще от еллинских мудрецов и в’ православнѣй вѣре оно ел’линское хитрословіе ни в чем не помогает<…>»[20]. Сходные рассуждения содержатся и у инока Савватия в его челобитной царю Алексею Михайловичу (1660-е годы), где под этим углом зрения специально анализируются грамматические исправления никоновских справщиков; эти рассуждения будут рассмотрены нами ниже.

Наконец, совершенно такое же отношение к грамматике, риторике, философии и другим «внешним» знаниям выразительно заявлено в сочинениях протопопа Аввакума и его духовного отца, старца Епифания. Вот как начинает Епифаний свою автобиографию (конец 1660-х — начало 1670-х годов): «<…> не позазритѣ скудоумію моему, і простотѣ моей, понеже грамотики, и философій не учился, і не желаю сего, і не ищу; но сего ищу, како бы ми Христа милостива сотворити себѣ и людем, і Богородицу і святых его»[21]. Как и у Филофея, это высказывание вписывается в этикетную традицию авторского самоуничижения; и вместе с тем, подобно Филофею, Епифаний заявляет не только о своей необразованности, но и об отрицательном отношении к соответствующим дисциплинам (в данном случае — грамматике и философии). Эти слова Епифания отразились, возможно, в известном высказывании протопопа Аввакума (1675 г.): «<…> і вы Господа ради чтущій і служащій, не позазрите просторѣчию нашему, понеже люблю свой русской природной язык, виршами филосовскими не мбыкъ рѣчи красить, понеже не словесъ красныхъ Богъ слушает, но дѣлъ наших хощет<…> Я і не брегу ω краснорѣчій, і не уничижаю своего языка русскаго<…>»[22].

Равным образом в своем «Житии» Аввакум говорит о себе, перефразируя апостола Павла: «Но аще и не ученъ словомъ, но не разумомъ [ср.: II Кор. XI, 6]; не ученъ діалектики и риторики и философіи, а разумъ Христовъ в себѣ имамъ»[23]. Ср. еще в «Книге толкований» (1673-1677): «Не ищите риторики и философіи, ни краснорѣчія, но здравымъ истиннымъ глаголомъ послѣдующе, поживите. Понеже риторъ и философъ не можетъ быти христіанинъ. Григорій Нискій пишетъ и Златоустъ тому же согласуетъ, сице глаголя, яко ни на прагъ церковный риторъ и философъ достоинъ внитти<…> Да и вси святіи насъ научаютъ, яко риторство и философство — внѣшняя блядь, свойственна огню негасимому. Отъ того бо раждается гордость, мати пагубѣ. И нѣсть ми о семъ радѣнія. Азъ есмь ни риторъ, ни Оилософъ, дидаскалства и логофетства неискусенъ, простецъ человѣкъ и зѣло исполненъ невѣденія»[24]. Аввакум часто касается этой темы в разных своих сочинениях, причем в других случаях он говорит и о грамматике. Так, еще в «писанейце» Ф. М. Ртищеву (1664), отвечая на вопрос о том, «достоин ли учитися риторике, диалектике и философии», Аввакум писал: «Христос<…> не учил диалектики, а ни красноречию, потому что ритор и философ не может быти християнин. Чюдно рещи, яко ко приятию учения Христова невежество ключаемо есть наипаче [т. е. невежество более подобает христианину], нежели премудрость внешних философов. Християном открывает бог Христовы тайны духом святым, а не внешнею мудростию, та бо яко рабыни бещестная не оставлена бысть внити внутрь церкве, ниже вникнути во Христовы тайны<…> Преподобный же Ефрем Сирин рече: И кроме философии и риторики, и кроме грамматики мощно есть верну сущу препрети всех противящихся истинне. И по сему слову веры потреба ко спасению и ко прению противящихся, а не литорики и грамматики, и християнских добродетелей от чиста сердца, а не философкаго кичения<…> Простота, государь, о Христе<…> созидает, а разум от риторства кичит. Попросим мы с тобою от Христа, бога нашего, истиннаго разума, како бы спастися, до наставит нас дух святый на всяку истинну, а не риторика з диалектиком»[25]. Соответственно в письме «двум девам» (конца 1670-х — начала 1680-х годов) Аввакум преподает следующее наставление: «Евдокея, Евдокея, почто гордаго беса не отринешь от себя? Высокие науки исчешь, от нея же падают богом неокормлени, яко листвие<…> Дурька, дурька, дурищо! На что тебе, вороне, высокие хоромы? Граматику и риторику Васильев, и Златоустов, и Афанасьев разум [т. е. разум Василия Великого, Иоанна Златоуста и Афанасия Александрийского] обдержал. К тому же и диалектик, и философию, и что потребно, — то в церковь взяли, а что непотребно, — то под гору лопатою сбросили. А ты кто, чадъ немощная? <…> Ай, девка! Нет, полно, меня при тебе близко, я бы тебе ощипал волосье за граматику ту»[26]. Как видим, грамматика, риторика, диалектика и философия воспринимаются как единый комплекс знаний — они предстают, в сущности, как разновидности одного общего знания, которое в принципе признается опасным и соблазнительным.

Этой же теме посвящено и специальное рассуждение чудовского инока Евфимия (1684-1685), которое начинается таким образом: «Вопроси нѣкто человѣкъ, мужъ, глаголя: учитися-ли намъ полезнѣе грамматики, риторики, философіи и феологіи и стихотворному художеству и оттуду познавати божественная писанія, или, и не учася симъ хитростемъ, в простотѣ Богу угождати и отъ чтенія разумъ святыхъ писаній познавати?»[27]. Как видим, это тот же вопрос, который в свое время задавал Аввакуму Ртищев. Отвечая на этот вопрос, Евфимий — известный справщик и сторонник реформ патриарха Никона — стремится обосновать необходимость изучения соответствующих дисциплин: он различает простоту как дородетель и простоту как невежество («простота сугуба есть: ова незлобіе глаголется, еже есть добродѣтель терпѣния и непамятозлобія и немщеніе обидящимъ, ова-же невѣжество, рекше неученіе…») и решительно осуждает практику начетничества. Появление этого трактата было, по-видимому, обусловлено учреждением школы Лихудов, которая становится затем Славяно-греко-латинской академией: организация учебной программы в этой школе вызывала, вероятно, нарекания приверженцев старины. Сочинение Евфимия имеет, таким образом, полемический характер; для нас же важно прежде всего то обстоятельство, что изучение грамматики и риторики нуждается в специальном обосновании.

Как же понимать эти высказывания? Как объяснить столь устойчивый протест против грамматики, риторики и т. п.? Следует подчеркнуть, что авторы, протестующие против изучения этих дисциплин, могут быть очень образованными людьми[28], и, таким образом, соответствующие заявления никак нельзя объяснить простым обскурантизмом — совершенно очевидно, что за ними стоит вполне определенная идеологическая позиция. Отметим далее, что такого же рода протесты можно найти и в святоотеческой литературе (на которую, как мы видели, и ссылаются иногда цитированные нами авторы), однако там они обусловлены полемикой с античной, языческой культурой; эта полемика совсем не актуальна для Руси ХVІ-ХVІІ вв. — ясно, что эти высказывания попадают здесь в совсем другой культурный контекст, они наполняются каким-то другим содержанием. Но каким именно?

Нетрудно заметить, что в целом ряде случаев выступления такого рода непосредственно сочетаются с протекстами против латинского учения (так, например, у Филофея, у Иоанна Вишенского, у Спиридона Потемкина). Можно предположить, что речь идет о программе так называемых семи свободных наук, принятых в латинских школах, куда входили грамматика, риторика и диалектика (составляющие вместе первый раздел данной программы — «trivium»)[29]; что касается философии, то она понимается как мать этих наук, объединяющая их в себя как составные части: свободные науки и рассматриваются,, собственно, как путь к философии[30]; впрочем, в России иногда считали, что философия входит в состав свободных наук[31]. Действительно, изучение латыни было сопряжено с овладением грамматикой, риторикой, диалектикой и другими свободными науками[32]; знаменательно при этом, что выступления против грамматики, диалектики и т. п., аналогичные тем, которые были цитированы выше, могут быть встречены и у представителей польской реформации, что также связано, конечно, с борьбой против латинского языка[33]. Разумеется, семь свободных наук преподавались и в греческих школах, однако на Руси они могли ассоциироваться, по-видимому, с латинской системой образования; более того, здесь могли считать, что сами греки находятся под латинским влиянием. Иными словами, поскольку в плане гуманитарного образования греческая культура не отличалась от латинской, обучение такого рода могло восприниматься как характерный знак латинства там, где борьба с латинским языком и латинской образованностью была актуальна. Такая борьба была действительно актуальна во Пскове (где появилось послание Филофея), в Юго-Западной Руси, а с середины XVII в. и в Руси Московской.

Таково одно из возможных объяснений, но оно явно недостаточно: антилатинская полемика, безусловно, не объясняет всех случаев протеста против грамматики — она скорее создает условия для актуализации соответствующей идеи.

Вместе с тем высказывания такого рода могут быть помещены в более широкий контекст, имеющий при этом самое непосредственное отношение как к истории русской культуры, так и к истории русского литературного языка.

История литературного языка — это история языковой нормы[34]. Эта норма кодифицируется обычно в грамматических описаниях; но грамматики появляются на Руси поздно — они появляются здесь со вторым южнославянским влиянием и, видимо, в результате условения инокультурной (прежде всего греческой) традиции[35]. Наиболее совершенной из них является, несомненно, грамматика Мелетия Смотрицкого, вышедшая первым изданием в Евье (близ Вильны) в 1619 г., а затем переизданная в переработанном виде в Москве в 1648 г. Все предшествующие грамматические трактаты очень неполны и никак не могут претендовать на исчерпывающее описание языка; самый ранний из таких трактатов представлен в списке конца XV в. — это так называемые «Барсовский список» сочинения «О восьми частях слова»[36], сочинения южнославянского происхождения, попавшего на Русь именно со вторым южнославянским влиянием[37].

Как же осуществлялась кодификация языковой нормы до появления грамматических описаний? Надо полагать, что это происходило в процессе обучения книжному, т. е. церковнославянскому, языку. Церковнославянский язык воспринимался вообще как кодифицированная (предельно правильная) разновидность родной речи (иными словами, он понимался как «свой» язык — именно поэтому, собственно говоря, он и не нуждался в самостоятельном описании). Такое восприятие предполагает соотнесение форм книжного (церковнославянского) языка с формами живой речи. Книжные и некнижные формы могут противопоставляться как правильные (нормативные) и неправильные (ненормативные), но при этом они коррелируют друг с другом. Обучение книжному языку реализуется в виде Запретов (т. е. отказа от специфически некнижных форм) и замен (некнижной формы на коррелянтную книжную), но и оно не представлено при этом в виде имманентной системы правил.

Обучение такого рода основывается на определенном корпусе канонических текстов. Эти тексты заучивались наизусть (так, при обучении церковнославянскому языку наизусть учили Псалтырь, а также основные молитвы) и при этом как-то понимались. Таким образом, при овладении книжным языком носитель языка шел от текста к смыслу — говоря словами Иоанна Вишенского, обучение языку осуществлялось «простым прилежным питанием»[38]. Как мы помним, Вишенский именно противопоставляет изучение священных текстов изучению грамматики, риторики и диалектики («Чи не лѣпше тобѣ изучити Часословец, Псалтырь, Охтаик, Апостол и Евангелие … ?» — там же).

Обучение такого рода, вообще говоря, не предполагает активного пользования книжных (в нашем случае — церковнославянским) языком. Оно не исключает активного употребления церковнославянского языка, однако в результате такого употребления не создаются канонические, эталонные тексты[39].

Поэтому активное пользование церковнославянским языком реализуется, как правило, в виде упрошенного, гибридного церковнославянского языка. Это вполне естественно в условиях, когда на основе пассивного усвоения языка (от текста к смыслу) более или менее спонтанно возникают правила, обеспечивающие некоторое (посильное) приближение к правильной речи.

Итак, традиционный способ пассивного усвоения церковнославянского языка не предполагал существования системы правил, которые могли бы использовать при создании новых текстов. Обучение языку в принципе ориентировано на канонические (богодухновенные) тексты и призвано в первую очередь обеспечить понимание этих текстов. При таком подходе именно конкретный текст, а не система языка в целом подлежит кодификации и нормализации.

Так обстоит дело до второго южнославянского влияния. После второго южнославянского влияния появляются грамматики, упорядочивающие систему правил и предназначенные, вообще говоря, для активного пользования церковнославянским языком. Появление грамматик свидетельствует о принципиально новом отношении к языку. В самом деле, грамматика в принципе задает правила порождения текста — при этом любого текста на данном языке, независимо от его содержания. Правила как таковые позволяют манипулировать смыслом — и тем самым моделировать мир[40].

По средневековым представлениям мир — это книга, т. е. текст, воплощающий в себе Божественный смысл. Символом мира является книга, а не система правил, текст, а не модель. Вместе с тем грамматика — это именно модель мира; как всякая модель, она позволяет порождать тексты, наполненные новым смыслом, в том числе и тексты, заведомо ложные по своему содержанию. На этом основании на Западе в средние века могли ассоциировать латинскую грамматику с дьяволом — постольку, поскольку она учит склонять словоБогпо числу[41].

По заявлениям древнерусских книжников, на церковнославянском языке вообще невозможна ложь — постольку, поскольку это средство выражения богооткровенной истины. Так, по словам Иоанна Вишенского, «в языку словянском лжа и прелесть [дьявольская]… никако же мѣста имѣти не может», и поэтому дьявол не любит этого языка и с ним борется; церковнославянскийязыкобъявляется при этом «святым» и «спасительным», поскольку он «истинною, правдою божию основан, збудован и огорожен есть»; соответственно, заявляет Вишенский, «хто спастися хочет и освятитися прагнет, если до простоты и правды покорнаго языка словенского не доступит, ани спасения, ани освящения не получит» («Зачапка мудраго латынника з глупым русином»[42]).

При таком понимании протесты книжников против изучения грамматики становятся совершенно понятными: в самом деле, если исходить из грамматики, на сакральном церковнославянском языке вполне может быть выражено ложное, еретическое содержание. Об этом с предельной ясностью говорит инок Савватий в своей челобитной царю Алексею Михайловичу (1660-х годов), которая представляет собой один из первых протестов против никоновской книжной справы[43], Савватий (в миру Третьяк Васильев), инок Чудова монастыря, в 1659 г. был сослан в Кириллов монастырь за извет на справщиков Печатного двора в порче церковных книг[44]— «за то, что извѣщалъ <…> о книжномъ неисправленіи, в грамматическаго ученія будто неумѣючи», как он формулирует в своей позднейшей — дошедшей до нас — челобитной[45]. Таким образом, Савватий, в сущности, пострадал за грамматику или, точнее, за свое отношение к грамматике. Тем не менее, оказавшись в Кириллове монастыре, он пишет царю новую челобитную, настаивая на своей правоте и обвиняя «нынѣшнихъ Московскихъ грамматиковъ» в злоупотреблении грамматическим учением — в том, что, исходя из грамматики, они портят священные книги: в результате ориентации на грамматику, утверждает Савватий, эти книги оказываются наполненными еретическим смыслом.

Приводя примеры порчи церковных книг в процессе никоновской книжной справы. Савватий заявляет, в частности, в своей челобитной: «… сами справщики совершенно грамматики не умѣютъ, и обычай имѣютъ тою своею мелкою грамматикою Бога опредѣлити мимошедшими времены, и страшному и неописанному Божеству его, гдѣ не довлѣетъ, лица налагаютъ»[46]. Поводом для этого заявления послужила регулярная замена в новоисправленных книгах аорисной формыбыстпънабыл ecuво 2-м лице ед. числа — при обращении к Богу; так, в частности, стих из псалма, читавшийся раньше «Господи, прибѣжище бысть намъ», читается теперь «Господи, прибѣжище былъ еси намъ» (Пс. LXXXXIX, 2) и т. п. Действия справщиков вызваны при этом стремлением избавиться от омонимии форм 2-го и 3-го лица (ед. числа) в парадигмах прошедшего времени; тот же принцип разрешения омонимии нашел отражение и в грамматической традиции ХVІ-ХVII вв. — в частности, в грамматике Мелетия Смотрицкого, на которую и ориентируются справщики, во 2-м лице ед. числа прошедших времен узаконивается форма перфекта, которая объединяется в одной парадигме с формами аориста и имперфекта[47].

Исходя из грамматики, т. е. из своих представлений о правильно устроенной парадигме церковнославянского глагола, справщики отвлекаются при этом от употребления (в частности, от употребления соответствующих форм в предшествующей церковнославянской традиции): проводя дифференциацию глагольных форм по лицу, они могут жертвовать дифференциацией временных значений. С точки же зрения Савватия и других противников никоновских книжных реформ, которые исходят именно из употребления, а не из грамматики, формабыл ecuнеправомерно ограничивает Божественное бытие во времени: эта форма, как утверждает Савватий, относится к «имошедшему времени» и означает состояние, отмеченное в своем конце, т. е. то, что слу чилось, но более уже не имеет места[48].

Савватий при этой вполне отдает себе отчет в аргументации справщиков. Он понимает, что они основываются на грамматических правилах не могут, однако, с его точки зрения, прилагаться к уже существующим богодухновенным текстам: в них смысл задан, и применение подобных правил приводит к искажению этого смысла. Никоновские справщики, говорит Савватий, на Божество «гдѣ не довлѣетъ, лица налагаютъ», т. е. к Божественной сущности прилагают человеческую грамматику, тогда как «грамматика въ сихъ не потреба»[49]. «Аще бы я и слѣда не умѣлъ грамматики, да зла никакаго не сотворитъ, — заявляет Савватий, — а справщики будто и умѣютъ грамматику, да пакости ею многіе творятъ»[50]; это заявление очень напоминает по духу цитированное высказывание Филофея. «Напрасно, Государь, насъ беспомощныхъ за грамматику ихъ разорять, — заключает Савватий, — мелка грамматика ихъ, добро грамматика кто умѣетъ ея совершенно. А съ ихъ грамматики точію книгамъ пагуба, а людемъ соблазна»[51]; Савватий ссылается на свои устные прения со справщиками, состоявшиеся на очной ставке после его извета: «Только, Государь, у нихъ и отвѣту было, что грамматикою путали, говорили, неумѣючи въ богословіи… отвѣту дати»[52]. «Совершенное» умение грамматики, по Савватию, в принципе неотделимо от богословия (т. е. нашего знания о Боге), тогда как «мелкая грамматика» неизбежно вступает с ним в конфликт. Иначе говоря, истинная, совершенная грамматика, как и всякое вообще подлинное знание, представляет собой — с точки зрения Савватия — разновидность богословия, т. е. познания Божественной правды: не может существовать знания, независимого от знания о Боге, — мир познается через богослове, а не Бог через наши знания о мироустройстве (в частности — об устройстве языка).

При таком понимании отказ от «внешней мудрости» представляется логичным и естественным. Мы можем, во всяком случае, заключить, что протесты древнерусских книжников против изучения грамматики, риторики и тому подобных дисциплин никак не объясняются простым невежеством — это вполне принципиальная и в общем последовательная позиция.

§1. Языковая ситуация Московской Руси в специальных лингвистических терминах должна быть определена не как ситуация церковнославянско-русского двуязычия в строгом терминологическом смысле этого слова, а как ситуация церковнославянско-русской диглоссии. Диглоссия представляет собой такой способ сосуществования двух языковых систем в рамках одного языкового коллектива, когда функции этих двух систем находятся в дополнительном распределении, соответствуя функциям одного языка в обычной (недиглоссийной) ситуации. При этом речь идет о сосуществовании «книжной» языковой системы, связанной с письменной традицией (и вообще непосредственно ассоциирующейся с областью специальной книжной культуры), и «некнижной» системы, связанной с обыденной жизнью; по определению, ни один социум внутри данного языкового коллектива не пользуется книжной языковой системой как средством разговорного общения. В наиболее явном случае книжный язык выступает не только как литературный (письменный) язык, но и как язык сакральный (культовый), что обусловливает как специфический престиж этого языка, так и особенно тщательно соблюдаемую дистанцию между книжной и разговорной речью; именно так и обстоит дело в России (см. подробнее: Успенский, 1983а; Успенский, 1987).

Зиновий Отенский видел основную ошибку Максима Грека именно в том, что тот, будучи иностранцем, не проводил различия между книжным и простым языком: «Мняше бо Максимъ по книжнѣй рѣчи у насъ и обща рѣчь»; в этой связи он протестует против тех, кто уподобляет и низводит «книжныя рѣчи отъ общихъ народныхъ рѣчей» (Зиновий Отенский, 1863, с. 967, ср. еще с. 964-965). В другом своем сочинении Зиновий писал о современных ему еретиках, что те «безсловеснейши свиней суть», поскольку не могут прочесть не только книжный текст, но и народную грамоту : «Сии же еретицы, о них же ныне слышах, их же и жабы нарекох по сему, понеже безсловеснейши свиней суть, токмо змиино шептание имуть, не токмо грамотическых не ведяху словес, неже и поборников мужей философов, но ниже народных грамот ведят или умеют прочитати» (Корецкий, 1965, с. 175-176); итак, церковнославянские тексты четко противопоставляются народным грамотам, подобно тому как «книжные речи» противопоставляются «народным речам»[53]. По свидетельству Лудольфа (1696, предисловие, л. 2), церковнославянским языком на Руси не пользовались в обиходных ситуациях, т. е. этот язык не являлся средством разговорного общения: «<…> Sicuti nemo erudite scribere vel disserere potest inter Russos sine ope Slavonicae linguae, ita e contrario nemo domestica & famiiiarianegotia sola lingua Slavonica expediet <…> Adeoque apud illos dicitur,loquendum est Russice & scribendum Slavonics <…>»[54].Лудольф специально отмечает при этом, что злоупотребление церковнославянским языком в обычной речи может вызвать отрицательную реакцию в языковом коллективе[55]. Весьма показательны в этом же плане нападки на церковнославянский язык Петра Скарги, который ставит под сомнение, так сказать, сам лингвистический статус этого языка, ввиду того, что на церковнославянском — в отличие от латыни или греческого — никто не говорит: «<…> никто не может его понимать в совершенстве: потому что нет на свете такого народа, который им говорил бы так, как пишут в книгах <…>» (РИБ, VII, стлб. 485-486).

Если вне диглоссии одна языковая система нормально выступает в разных контекстах, то в ситуации диглоссии разные контексты соотнесены с разными языковыми системами. Отсюда, между прочим, члену языкового коллектива свойственно воспринимать сосуществующие языковые системы как один язык, тогда как для внешнего наблюдателя (включая сюда и исследователя-лингвиста) естественно в этой ситуации видеть два языка. Таким образом, если считать вообще известным, что такое разные языки, диглоссию можно определить как такую языковую ситуацию, когда два разных языка воспринимаются (в языковом коллективе) и функционируют как один язык. Знаменательно, что в условиях церковнославянско-русской диглоссии вообще не существовало какого-либо особого наименования для обозначения разговорного (русского) языка. Название «русский» специально не обозначало именно разговорный язык, но могло относиться и к книжному (церковнославянскому) языку, выступая при этом как синоним слова «словенский»; равным образом и термин «простой» мог употребляться в отношении книжного языка. Разговорный и книжный языки объединяются в языковом сознании как две разновидности одного и того же языка (правильная и неправильная, испорченная), а отсюда и именуются одинаковым образом.

Соответственно в отличие от двуязычия, т. е. сосуществования двух равноправных и эквивалентных по своей функции языков, которое представляет собой явление избыточное (поскольку функции одного языка дублируются функциями другого) и по существу своему переходное (поскольку в нормальном случае следует ожидать вытеснения одного языка други или слияния их в тех или иных формах), диглоссия представляет собой очень стабильную языковую ситуацию, характеризующуюся устойчивым функциональным балансом (взаимной дополнительностью функций).

§2. Понятие языковой нормы — и соответственно языковой правильности — связывается в условиях диглоссии исключительно с книжным языком, что выражается прежде всего в его кодифицированности (некнижный язык в этих условиях в принципе не может быть кодифицирован). Таким образом, книжный язык фигурирует в языковом сознании как кодифицированная и нормированная разновидность языка. Книжный язык в отличие от некнижного эксплицитно усваивается в процессе формального обучения, и поэтому только этот язык воспринимается в языковом коллективе как правильный, тогда как некнижный язык понимается как отклонение от нормы, т. е. нарушение правильного речевого поведения.

Вместе с тем именно в силу престижа книжного языка такое отклонение от нормы фактически признается не только допустимым, но даже и необходимым в определенных ситуациях.

В России церковнославянский язык воспринимался как благодатный и спасительный. Подобно тому как спасительно в православном сознании имя Бога[56], так и сам язык общения с Богом может признаваться спасительным по своей природе; ср. специальные рассуждения на этот счет Иоанна Вишенского (1955, с. 191-194, 197): церковнославянский язык объявляется здесь «святым» и «спасительным», поскольку он «истинною, правдою Божиею основан, збудован и огорожен есть», причем утверждается, что «хто спастися хочет и освятитися прагнет, если до простоты и правды покорнаго языка словенскаго не доступит, ани спасения, ани освящения не получит»[57]. Страстная полемика вокруг церковнославянского языка как в Юго-Западной Руси (полемика Иоанна Вишенского и Петра Скарги), так и в Руси Московской (дело Максима Грека) в известной мере объясняется верой в его чудодейственную силу (ср. Житецкий, 1905, с. 14-15; Грушевский, 1917, с. 299-304). В оригинальной статье о сотворении русской (т. е. церковнославянской) грамоты, внесенной в состав Толковой Палеи, но дошедшей также и в других списках ХV-ХVІІ вв., русская грамота наряду с русской верой признается богооткровенной: «Еже вѣдомо всѣмъ людемъ буди, яко рускій языкъ ни откуду прия вѣры святыя сея, и грамота руская нікімъ же явъленна, но токмо самим Богомъ вседеръжителемъ, Отцемъ и Сыномъ и Святымъ Духомъ» (Мареш, 1963, с. 174); точно так же и в былинах церковнославянская грамота именуется «святой», «Господней», «Божьей» (Марков, 1901, с. 256, 269, 297). Церковнославянский язык может считаться на Руси даже святее греческого, поскольку греческий язык создан язычниками, а церковнославянский — святыми апостолами[58].

По утверждению русских книжников, церковнославянский язык приводит к Богу уже самим фактом своего употребления в подобающих ситуациях. «Аще человѣкъ чтетъ книги пріятно (т. е. с соблюдением церковнославянской произносительной нормы), а другій прилѣжно слушаетъ, то оба с Богомъ бесѣдуютъ», — читаем мы, например, в предисловии к служебнику и требнику троицкого архимандрита Дионисия 1630-х годов (РГБ, ф. 163, № 182, л. 2 об.); ср. утверждение Иоанна Вишенского (1955, с. 23), что «словенский язык <…> простым прилежным читанием <…> к Богу приводит»[59]. Поэтому применение этого языка в неподобающей ситуации может рассматриваться как прямое кощунство[60]—точно так же, как недопустимо и кощунственно и обратное явление, т. е. употребление русского (разговорного) языка в ситуации, предписывающей использование языка церковнославянского. Итак, в силу специального престижа церковнославянского языка употребление как книжного, так и некнижного языка в несоответствующей ситуации в принципе оказывается — в той или иной степени — кощунством; при этом книжный язык, естественно, весьма ограничен в своем употреблении. Практическая неизбежность употребления некнижного (русского) языка, который осмысляется при этом как испорченный в процессе повседневного употребления церковнославянский, может, по-видимому, восприниматься в связи с первородным грехом: отказ от некнижных средств выражения и переход на тот язык, который считается правильным, церковнославянский, предполагал бы абсолютный — в принципе недостижимый — отказ от земной жизни, полное устранение тех ситуаций, которые не связаны непосредственно со сферой сакрального.

Можно сказать, что в условиях диглоссии только книжный язык является нормативным, однако употребление некнижного языка предстает как нормальное, практически обычное и неизбежное явление.

§3. Мы видим, что отклонение от нормы правильного поведения в условиях церковнославянско-русской диглоссии не является кощунством: вместе с тем недопустимо и кощунственно смешение разных планов поведения, т. е. нарушение соответствия между речевым поведением и ситуацией. Недопустимость несоответствия такого рода может быть проиллюстрирована как невозможностью перевода сакрального текста на разговорный язык, так и невозможностью обратного перевода, т. е. перевода на книжный язык текста, предполагающего некнижные средства выражения.

Отсюда следует, в свою очередь, принципиальная невозможность в этих условиях шуточного, пародийного использования церковнославянского языка, т. е. применения книжного языка в заведомо несерьезных, игровых целях. В самом деле, пародия на книжном языке представляет собой именно недопустимый при диглоссии случай употребления книжного языка в неподобающей ситуации. Вполне закономерно поэтому, что древнерусская литература — понимаемая именно как совокупность текстов на книжном языке — вообще не знает пародию как литературный жанр, так же как не знает в общем и другие несерьезные литературные жанры: несерьезное, шуточное содержание, как правило, не выражается средствами книжного (литературного) языка.

Не случайно в древнерусских епитимейниках мы встречаем предписания, запрещающие подобное употребление и полагающие за него очень строгое наказание: «Ли преложилъ еси книжная словеса на хулное слово, или на кощюнно. опитем[ьи]. 2. лѣт», «Рекше слово хулно. іли смѣшно, на святыя книгы <…> і оборотивъши слово святыхъ книгъ на ігры. 2. лѣт», «Писанія св. на кощуны не примаешь ли» и т. д. (Смирнов, 1913, прилож., с. 142; Алмазов, III, с. 150, 158, 276, 282).

Это разительно отличается от западной языковой ситуации, и прежде всего от функционирования латыни на Западе. Действительно, латынь в отличие от церковнославянского вполне может выражать несерьезное содержание, что, естественно, отражается на жанровом диапазоне западной литературы. Здесь возможно даже пародирование церковного культа («parodia sacra»), которое в России между тем может иметь только кощунственный смысл. Это различие между отношением к латыни на Западе и отношением к церковнославянскому языку в России в большой степени объясняется тем, что латынь стала языком церкви, уже задолго до этого быв языком цивилизации; напротив, церковнославянский становится языком культуры именно потому, что он является языком церкви. Соответственно, если в первом случае книжный (литературный) язык усваивается во всех своих функциях, то во втором возникает специальный престижный момент использования книжного языка (ср. Унбегаун, 1973).

Пародийные тексты на церковнославянском языке становятся возможными в Московской Руси как более или менее нейтральные, а не заведомо кощунственные произведения только в условиях разрушения диглоссии и перехода церковнославянско-русской диглоссии в церковнославянско-русское двуязычие, когда церковнославянский язык — в конечном счете под влиянием западноевропейской языковой ситуации, которое на великорусской территории первоначальноосуществляетсячерез посредство Юго-Западной Руси, — начинает играть приблизительно ту же роль, что латынь на Западе. Соответствующие тексты появляются на территории Московской Руси только в XVII в., преимущественно после раскола (ср. прежде всего «Службу кабаку», которая, несомненно, восходит к латинским службам пьяницам, известным на Западе уже с XIII в.) — в результате так называемого «третьего южнославянского влияния», т. е. влияния Юго-Западной Руси на великорусскую книжную культуру, которое обусловливает пересмотр отношений между церковнославянским и русским языками и в конечном итоге ликвидацию церковнославянско-русской диглоссии. Имеются прямые свидетельства о том, что первоначально подобные тексты могли расцениваться здесь как кощунство (ср. упоминание об этом в предисловии к одному из списков «Службы кабаку» — Адрианова-Перетц, 1936, с. 44-45, 82).

Следует иметь в виду, что, в отличие от Руси Московской, в Юго-Западной Руси к этому времени функционирует не один, а два полноправных литературных языка, т. е. имеет место не ситуация диглоссии, а ситуация двуязычия. Наряду со «словенским» («славенским»), т. е. церковнославянским языком, в функции литературного языка здесь выступает так называемая «проста (руска) мова»[61], причем отношение между этими языками в Юго-Западной Руси калькирует латинско-польское двуязычие в Польше: функциональным эквивалентом латыни выступает церковнославянский, а функциональным эквивалентом польского литературного языка — «проста мова». Соответственно сфера употребления церковнославянского языка в Юго-Западной Руси оказывается в прямой зависимости от сферы употребления латыни: в частности, возможность — и распространенность — пародийной литературы на латинском языке обусловливает здесь появление соответствующей литературы на церковнославянском языке. В свою очередь, в результате культурной экспансии Юго-Западной Руси во второй половине XVII — первой половине XVIII в. церковнославянско-русская диглоссия на великорусской территории претворяется в церковнославянско-русское двуязычие, причем церковнославянский язык великорусского извода расширяет сферу своего употребления в соответствии с функционированием церковнославянского языка Юго-Западной Руси. Таким образом, под влиянием литературно-языковой ситуации Юго-Западной Руси — отражающей, в свою очередь, западноевропейскую литературно-языковую ситуацию — в Великой России становится возможным пародийное обыгрывание церковнославянского языка, т. е. использование его в пародийной литературе[62].

§4. Отношения сосуществующих при диглоссии языков строятся существенно различным образом в чисто формальном и в содержательном плане — иначе говоря, в плане выражения (формы) и в плане содержания (употребления, функционирования), — обнаруживая здесь принципиальное отсутствие изоморфизма (несимметричность).

В плане выражения книжный язык маркирован в языковом сознании, определяя единственно возможные для данного языкового коллектива критерии языковой правильности и соответственно ту норму, через призму которой воспринимается некнижный язык. Тем самым некнижный язык закономерно предстает в языковом сознании как отклонение от нормы, а не как самостоятельная норма (ср. §2). Отношение сосуществующих языков можно охарактеризовать,следовательно, как привативную оппозицию. Книжныйязык четко очерчен в своих границах (кодифицирован) и противостоит некнижному как организованное целое — неорганизованной стихии, т. е. как информация — энтропии, культура — природе, цивилизация — хаосу. В этих условиях любое значимое (неслучайное) отступление от языковой нормы автоматически превращает текст из книжного в некнижный. Это, естественно, способствует гетерогенности некнижного языка, органической консолидации в рамках некнижной речи самых разнообразных по своему происхождению языковых элементов. Так, например, в условиях церковнославянско-русской диглоссии отвергнутые в процессе книжной справы церковнославянизмы — соответствующиепрошлойязыковой норме — естественно объединяются в языковом сознании с исконными русизмами и в общем воспринимаются именно как русизмы[63]. Равным образом именно к «русскому» языковому полюсу могут относиться в этих условиях и разнообразные заимствования их чужих языков (европеизмы, тюркизмы и т. п.), свободное усвоение которых прямо связано с ненормированностью (некодифицированностью) живого, некнижного языка; между тем церковнославянский язык был изолирован от заимствований, если не считать грецизмов[64].

Итак, в плане выражения соотношение сосуществующих при диглоссии языков (книжного и некнижного) представляет собой привативную оппозицию. Между тем контексты употребления этих языков характеризуются дополнительным распределением (практически не пересекаются), и, следовательно, в плане содержания (функционирования) отношение данных языков предстает как взаимоисключающая, эквиполентная оппозиция. Как книжный, так и некнижный язык оказывается, таким образом, прямо связанным с семиотическим ключом, обусловливающим его употребление, т. е. с определенными семантическими характеристиками, присущими тому или иному контексту.

Иначе говоря, если сами по себе, будучи рассматриваемы в отвлечении от своего функционирования, книжный и некнижный языки противопоставляются по признаку соответствия языковой норме (причем соответствие норме маркировано), то контексты, связанные с их употреблением, оказываютсявзаимнопротивопоставленными, образуя две самостоятельных и относительно независимых семантических сферы: каждый язык оказывается соотнесенным с самостоятельным миром ситуаций, который организуется как семантическое целое. Это означает, что отступление от языковой нормы переводит речь в иной семиотический ключ, в иную семантическую сферу.

Различие между данными семантическими сферами определяется в конечном счете характером соотношения выражаемого содержания с высшей реальностью, т. е. с сакральным началом, что проявляется прежде всего в соотнесении этого содержания со сферой сакрального или со сферой мирского. Тем самым, дело идет о семантическом различии не на уровне денотатов, а на уровне смысла — при этом смысловых характеристик текста в целом, а не отдельных составляющих его компонентов. Применение книжного или некнижного языка определяется, таким образом, не непосредственно самим выражаемым содержанием, а отношением к этому содержанию со стороны говорящего как представителя языкового коллектива. Иными словами, различие между двумя языками предстает — в функциональном плане — как модельное различие. Неточно было бы считать, например, что, когда речь идет об ангелах, употребляется церковнославянский язык, а когда о людях — русский. Один и тот же мир объектов в принципе может быть описан как тем, так и другим способом — в зависимости от отношения говорящего к предмету речи. Так, если в людях видят проявление сакрального начала или вообще если в тексте предполагается — эксплицитно или имплицитно — соотнесение со сферой сакрального, уместно использование церковнославянского языка; в противном случае уместно использование русского языка[65]. Соответственно мы можем встретить в церковнославянском тексте, например, достаточно детальное описание работы пищеварительного тракта, как это имеет место в Похвальном слове св. Константину Муромскому — гомилетическом памятнике XVI в., явно предназначенном для произнесения с амвона: «И аще ли вопрашаете моея худости: повѣждь намъ, любимче, почто ны созываеши во обитель пресвятыя Богородица честнаго Ея Благовѣщенія <…> и что-ли мзда будетъ сристанія нашего во святую обитель сію? — Не на плотное [т. е. плотское] веселіе созываю вы, но на духовное, не на земное пиршество, идѣже мяса и многоразличныя яди предлагаются, я же входятъ во уста, а въ сердце не вмѣщается и аОедрономъ исходитъ и мотыло [кал] именуется, ни вино, ни медъ гортань веселящее, а умъ омрачающее и въ дѣтородный удъ изливающееся и потом смрадомъ воняюще, но созываю вы на трапезу духовную» (Серебрянский, 1915, с. 244, примеч. 1; цитируется список XVII в.). Соотнесение со сферой сакрального в данном случае совершенно очевидно: плотская трапеза, предполагающая устремление мирской пищи вниз, противопоставляется здесь трапезе духовной, предполагающей устремление духовной пищи вверх: соответственно, в этом контексте вполне оправдано применение церковнославянского языка.

В предисловии к сборнику пословиц, составленному во второй половине XVII в. («Повѣсти или пословицы всенароднѣйшыя по алфавиту»), — первому из известных сборников такого рода — говорится: «Аще ли речет нѣкто о писанных здѣ, яко не суть писана здѣ от Божественных писаній, таковый да вѣсть яко писана многая согласна Святому писанію, точію без украшенія, как мирстіи жители простою рѣчію говорятъ. И в лѣпоту от древних сіе умыслися еже в Божественная писанія от мірских притчей не вносит, такоже и в мирскія притчи, которое будет сличнѣ еже вносити от книг избранных, и приточныя строки, или мирскія сія притчи Божественнаго писанія реченіем приподобляти. обоя бо. аще и един имут разум, но иже своя мѣста держат» (Симони, 1899, с. 70-71). Итак, одно и то же содержание («един разум») может быть выражено как на церковнославянском языке, так и «простою речию»: применение того или другого языка определяется не содержанием, а общими смысловыми параметрами текста; в этих условиях книжный и некнижный язык «своя мѣста держат»[66].

Возможность выражения одного и того же содержания на том и на другом языке никак не оправдывает в этих условиях перевод с одного языка на другой (ср. §3): коль скоро содержание получило то или иное выражение в тексте, перевод с церковнославянского на русский или с русского на церковнославянский не допускается — это нарушало бы языковую установку, т. е. функциональную противопоставленность этих языков.

Поскольку применение книжного языка обусловлено связью (непосредственной или опосредствованной) с сакральным началом, постольку противопоставление книжного и некнижного языка в плане содержания может в принципе приближаться к противопоставлению «истинного — ложного», т. е. неправильное (некнижное) речевое поведение может пониматься как анти-поведение. При этом греховность употребления некнижного языка естественно связывается вообще с греховностью повседневной, мирской жизни: и то и другое определяется первородным грехом (ср. §2).

§5. Специфика русского языкового и, шире, культурного сознания как раз и состоит в большой степени в том, что здесь — в условиях диглоссии как языкового и культурного механизма — принципиально отсутствует нейтральная семантическая зона, которая бы вовсе не имела отношения к сакральной сфере. Соответственно отсутствие связи с сакральным, Божеским в принципе означает связь с противоположным, дьявольским началом.

В этих условиях неправильное с точки зрения принимаемой языковой нормы выражение может связываться с иным содержанием, т. е. с иной информацией, а не с отсутствием информации или простыми помехами при ее передаче. В специальных терминах можно сказать, что изменения в плане выражения могут связываться с иным языком, а не с иным кодом, предполагающим перекодирование одного и того же текста. В том случае, когда то или иное слово имеет непосредственный сакральный смысл, неправильному обозначению может даже приписываться прямо противоположное (антонимическое) содержание. Так, например, неправильно произнесенное слово «ангел» — прочтенное в соответствии с написанием (которое отражает греческие орфографические нормы, но предполагает при этом и греческие правила прочтения соответствующих орфограмм) какаггел —приобретает противоположный смысл, обозначая дьяк-юла (беса), т. е. падшего ангела; это значение, в свою очередь, было закреплено в языковой норме, т. е. вошло в книжный церковнославянский язык (Успенский. 1968, с. 51-63, 78-82; 1971, с. 330-339, ХХІХ-ХХХІV)[67]. Совершенно аналогично, когда в результате никоновских книжных реформ имя Исус стало писаться как Иисус, новая форма стала восприниматься старообрядцами как имя другого существа — не Христа, а антихриста (Смирнов, 1898, с. 041; Успенский, 1969, с. 216) — между тем как оппоненты старообрядцев могут считать, напротив, что старая форма Исус относится не к Христу, а к какому-то другому лицу (Димитрий Ростовский, 1755, л. 18 об,; ср. Пращица, 1726, ответ 146); обе полемизирующие стороны занимают при этом, по существу, одинаковую позицию в своей трактовке отклонений от правильного написания, расходясь лишь в вопросе о том, какое написание является правильным: искажению формы в обоих случаях приписывается иное значение. Весьма примечательно в этом отношении обличение на петровский Всешутейший собор (1705 г.), где поставление в шутовские митрополиты и патриархи описывается как бесовское действо: здесь говорится, что поставление совершается по образцу церковного чина, однако в отрицание и поругание Божие, и при этом поставляемые приносят обеты не Богу, но некоему Багу (Белокуров, 1888, с. 539). СловоБаг(предполагающее, надо думать, произношение с задненебным фрикативным согласным, подобно тому как произносится словоБог),восходит, несомненно, к имениБахус,призывавшемуся в петровских шутовских церемониях, однако это имя явно сближается со словомБоги трактуется именно как искаженное наименование Бога — и, следовательно, как имя черта[68].

Равным образом то или иное отклонение от нормативного сакрального текста, воспринимаемого как целое, — например, искажение молитвы — может соотносить весь этот текст с прямо противоположным содержанием, т. е. превращает его в свою противоположность. Так, исключение при патриархе Никоне слова истинный из текста «Символа веры» (во фразе: «И въ Духа Святаго, Господа истиннаго и животворящаго <…>») было воспринято консервативной старообрядческой партией как очевидное свидетельство того, что никониане исповедуют духа неистинного, т. е. лукавого: по словам протопопа Аввакума, Никон «глаголеть неистинна Духа Святаго» и в никонианских книгах «напечатано: «духу лукавому молимся»»; и в другом месте Аввакум пишет; «Всѣхъ еретиковъ отъ вѣка ереси собраны в новыя книги: духу лукавому напечатали молитца» (РИБ, XXXIX, стлб. 413, 729, ср. стлб. 739, 749); то же утверждение находим и в других старообрядческих сочинениях; ср., например: «въ крещеніи новыхъ книгъ въ молитвѣ напечатали: молимся тебѣ духъ лукавый, — истиннаго изгнавше, лукаваго призываютъ и молятся» (Смирнов, 1898, с. 5). И соответственно, уже минимальные отклонения от канонической формы могут восприниматься как свидетельство о еретическом содержании или соответствующей направленности всего текста в целом. Характерна в этом смысле реакция московских книжников игумена Ильи и Ивана Наседки в 1627 г. на формуХристовав «Учительном Евангелии» Кирилла Транквиллиона Ставровецкого (книге, опубликованной в Юго-Западной Руси с соблюдением совершенно иных норм правописания, нежели те, к которым привыкли москвичи). «Скажи, противниче, — обращаются к Кириллу Транквиллиону московские книжники, — от кого та рѣчь: «суть словесаХристова?ЕслиХристова,для чего литеру перемѣнилъ и вмѣсто аза иже напечаталъ?» Московские книжники воспринимают неправильную форму как достоверное свидетельство неправославия Кирилла Транквиллиона, т. е. свидетельство того, что данный текст исходит не от Бога; слог этой книги был признан в Москве «еретическим» (Голубцов, 1890, с. 552, 565). В точности так же воспринимались и новые грамматические формы, появившиеся в богослужебных текстах в результате книжных реформ патриарха Никона и его преемников. Обсуждая исправления такого рода в «Символе веры» — например, такие, как исправление «насъ радичеловѣкъ»на «насъ радичеловѣковъ»,«судитиживымъимертвымъ»на «судитиживыхъимертвыхъ», «единусвятую соборную и апостольскую церковь» на«единуюсвятую соборную и апостольскую церковь» и т. п., — инок Авраамий заключает в своей Челобитной 1678 г. (ссылаясь на сочинения Максима Грека, а также на «Большой катехизис» Лаврентия Зизания): «А отъ сего, богословцы рѢша, велика ересь возрастаетъ въ церкви, якоже Максимъ въ 13 главѣ пишетъ. Тако же и въ книгѣ Большаго Катихисиса пишетъ яко единымъ азбучнымъ словомъ (т. е. буквой) ересь вносится <…> и подъ анаѲему полагаетъ таковая творящихъ» (Субботин, VII, с. 319-320). Соответственно в одном из своих посланий Авраамий рекомендует своему адресату: «Блюди же ся кова и лести бѣсовскія, еже естьвѣковъ,яко еретицы и сіе малое слово тщатся преложити, ежево вѣки вѣкомъ.Глаголю же ти, яко ни малѣйшія чертицы не прелагай» (Барсков, 1912, с. 159). Ср. заявление попа Лазаря относительно исправления фразы «во вѣкивѣкомъ»на «во вѣкивѣковъ»в никоновских книгах: «Да въ новыхъ же книгахъ напечатано во всѣхъ молитвахъ и во всѣх возгласѢхъ: нынѣ и присно и во вѣки вѣковъ. И та рьчь еретическая» (Субботин, IV, с. 200; Симеон Полоцкий, 1667, л. 150 об.-151). Так же пишет относительно формывѣковъ,вместовѣкомъ,вданной фразе и протопоп Аввакум: «Малое слово сіе, да велику ересь содержитъ» (РИБ, XXXIX, стлб. 465); в точности то же самое говорит Аввакум и относительно формы аминъ, появляющейся в текстах, правленных при патриархе Никоне: «<…> в старых (книгах)аминь,а в новыхъаминъ.Малое бо се слово велику ересь содбваетъ» (Бороздин, 1898, прилож., с. 42).

Возражая против никоновской редакции «Символа веры», устранившей союзав словах «рожденна, а не сотворенна», дьякон Федор — сподвижник протопопа Аввакума — писал: «Намъ <…> всемъ православнымъ христіанамъ подобаетъ умирати за единъазъ, егоже окаянный врагъ(патриарх Никон) выбросилъ изъ Символа» (Субботин, VI, с. 188-189, ср. с. 11-12). Можно с уверенностью утверждать, что подобное отношение было вообще характерно для того времени, а не характеризовало исключительно представителей консервативной старообрядческой партии. Так, когда при своем поставлении во епископы архимандрит Симеон — сторонник никоновских книжных реформ — в процессе чтения «Символа веры» случайно возгласил по-старому:«рожденна, Ане сотворенна», то присутствовавший на хиротонии царь Алексей Михайлович хотел было остановить хиротонию, т. е. был склонен усомниться в действительности самого акта (Субботин, VI, с. 229-230). Другой сторонник никоновских нововведений справщик Евфимий, инок Чудова монастыря, в своем сочинении «О исправлении в прежде печатаных книгах Минеах некиих бывших погрешений в речениих» (1692 г.) следующим образом мотивирует необходимость точного воспроизведения минейного текста: «Елико бо житіе святыхъ лучшее, толико ихъ и словеса нашихъ лучша словесъ и дѣйствителньйша сут[ь]» (Никольский, 1896, с. 61; относительно авторства Евфимия и датировки данного произведения см.: Протасьева, 1980, с. 164; Сиромаха, 1972, с. 12-43)[69]. Во всех этих случаях обсуждается вопрос о действительности сакрального слова, т. е. о соответствии его сакральной реальности.

Вполне естественно ввиду всего сказанного, что малейшие ошибки в произношении при чтении сакральных текстов (такие, например, как неразличение в чтении букв Е и ѣ и т. п.) немедленно исправлялись непосредственно во время богослужения (как это и сейчас наблюдается у старообрядцев — Селищев,1920, с. 16;Успенский, 1971, с. 45). В одном из орфоэпических руководств середины XVII в. разбор некоторых типичных ошибок в чтении, сводящихся главным образом к неправильной акцентовке и т. п., заканчивается следующим знаменательным выводом: «Страшно бо есть братіе не точію сіе рещи, но и помыслити <…>» (Буслаев, 1861, стлб. 1088); соотнесение неправильного выражения с неправильным содержанием проявляется в этих словах с предельной отчетливостью. Ср. сходное отношение к опискам у переписчиков священных книг, см. специальную «Молитву разрешению писарем», входившую в русские требники: «Съгрѣших преписываа святаа и божественная писания, святых апостолъ и святых отець. по своей воли и по своему недоразумию, а не яко писано» (Горский и Невоструев, III. 1. с. 219; ср. Петухов, 1888, с. 45-46, Алмазов, III, с. 210, 216; Никольский, 1896, с. 58, 62; Огнев, 1880, с. 9); положение переписчика было, однако, более сложным, поскольку он в то же время должен был исправлять ошибки копируемого текста[70]. Замечательно, что подобное отношение к ошибкам устной или письменной речи совершенно не характерно для католического Запада (см.: Матьесен, 1972. с. 48-49): невольная ошибка там не связывается с нелременностью с искажением содержания и, следовательно, не рассматривается как грех (ср. между тем рус.погрешностьв значении «ошибка»). Не менее показательно в этом плане различное отношение к данной проблеме в Московской и в Юго-Западной Руси. Зак, Петр Могила специально подчеркивал в предисловии к Требнику 1646 г., что если в требниках встречаются какие-либо погрешности или ошибки, то они нисколько не вредят нашему спасению, ибо не уничтожают «числа, силы, материи, формы и плодов святых таинств»: «<. .> если суть яковые погрѣшенія, албо помылки в <…> Требникахъ, тые Спасенію нашому нѢчого нешкодят, поневажъ Личбы, Моци, Матеріи, Формы и Скутковъ святыхъ Таинъ незносятъ» (Титов, 1918, с. 268; прилож., с. 371).

Отсюда не только мысль или верование, но и само обозначение может быть признано еретическим (ср. Матьесен, 1972, с. 28): форма и содержание принципиально отождествляются, и всякое отклонение от правильного обозначения может связываться с изменением в содержании, т. е. во всяком случае не безразлично по отношению к содержанию. В принципе слова книжного языка функционируют в этих условиях так, как в обычном случае функционируют только имена собственные. В самом деле, именно собственные имена характеризуются непосредственной и однозначной связью обозначения и обозначаемого: изменение в форме имени связывается обычно с другим денотатом (содержанием), т. е. измененная форма естественно понимается как другое имя.

§6. Итак, при диглоссии фактически оказывается оправданным в определенных ситуационных условиях отклонение от нормы правильного поведения — иначе говоря, такое речевое поведение, которое самими членами языкового коллектива квалифицируется как «неправильное» (см. §2). Носитель языка очень часто (в абсолютном большинстве случаев) вынужден вести себя неправильно — со своей же собственной точки зрения; практически невозможным оказывается избежать греховного поведения — избежать можно только поведения кощунственного (ср. §3).

Поскольку при этом отклонение от нормы переводит речь в иную семантическую сферу, которая оказывается противопоставленной сакральной сфере, постольку неправильное речевое поведение естественно смыкается в языковом сознании с анти-поведением (см. §4 и 5).

Так, под известным углом зрения некнижный русский язык может объединяться по признаку «неправильности», греховности с такими заведомо неправославными (еретическими) языками, как, например, татарский или латынь — иначе говоря, отклонение от церковнославянской языковой нормы (практически неизбежное и необходимое!) может отождествляться со своего рода анти-нормой. Русские книжники могли рассматривать живой русский язык — которым они по необходимости должны были пользоваться в быту — как книжный язык, испорченный именно в результате смешения с татарским и тому подобными «нечистыми» языками; отсюда русский язык, в отличие от церковнославянского, имеет как бы субстанциональную общность с этими языками: по словам Федора Поликарпова (1704, Предисловие, л. 6), «рѣснота и чистота славенская засыпася [от] чужестранныхъ языковъ въ пепелъ»[71].

Вообще в условиях диглоссии книжный церковнославянский язык относительно с табилен (кодифицирован и нормирован), а разговорная русская речь постоянно изменяется, все более удаляясь от книжного языка (не будучи кодифицирована, она никак не ограничена в своей эволюции): соответственно считается, что русский язык происходит из церковнославянского как результат порчи этого последнего (ср. §2). Это изменение живой речи, обусловливающее все большую и большую дистанцию между книжным и некнижным языком, связывается с греховностью человеческой природы и приписывается делу рук дьявола. «<…> Лукаваго (т. е. дьявольское) умышленіе въ христоборцѣхъ или въ грубыхъ смысломъ, еже уподобляти и низводити книжныя рѣчи отъ общихъ народныхъ рѣчей, — писал, например, Зиновий Отенский. — Аще же и есть полагати приличнѣйши, мню, отъ книжныхъ рѣчей и общія народныя рѣчи исправляти, а не книжныя народными обезчещати» (Зиновий Отенский, 1863, с. 967, ср. также с. 965). Ср. заявление Иоанна Вишенского о дьявольских кознях против церковнославянского языка (непосредственным стимулом для этих заявлений послужило распространение текстов на «простой мове»): «Евангелиа и Апостола в церкви на литургии простым языком не выворочайте <…> Книги церковные всѣ и уставы словенским языком друкуйте. Сказую бо вам тайну великую: як диявол толикую завист имает на словенский язык, же ледве жив от гнѣва; рад бы его до щеты погубил и всю борбу свою на тое двигнул, да его обмерзит и во огиду и ненавист приведет. И што нѣкоторие наши на словенский язык хулят и не любят, да знаеши запевно, як того майстра дѣйством и рыганем духа его поднявши творят. Ато для того диавол на словенский язык борьбу тую мает, зане ж ест плодоноснѣйший от всѣх языков и Богу любимший <…>» (Иоанн Вишенский, 1955, с. 23). В другом месте Вишенский объясняет, что дьявол «для того языка словянскаго не любит и от всѣх других на онаго подвигом силнѣйшим (стлумити и угасити его хотяй) подвигнулся есть, иж в языку словинском лжя и прелесть его никакоже мѣста имѣти не может, ибо <…> истинною, правдою Божиею основан, збудован и огорожен есть<…>» (там же, с. 194). Напротив, с помощью церковнославянского языка, по утверждению того же автора, можно бороться с дьяволом.

Знаменательно в этом смысле, что Сатана в книжном церковнославянском тексте может говорить по-русски — см., например, в «Повести о некоем богоизбранном царе и о прелести дьявола» (Демкова и Дробленкова, 1965, с. 256-257) или в старообрядческом «Собрании от Святаго Писания об Антихристе» (Кельсиев, II, с. 251); это вполне естественно с точки зрения русского книжника, который приписывает порчу церковнославянского языка, выражающуюся в тенденции «книжные (речи) народными обечещати», говоря словами Зиновия Отенского, именно умышлению дьявола. Точно так же в псалмодическом, распевном церковном чтении (lectio solemnis) прямая речь бесов может быть отмечена разговорной интонацией, контрастирующей с торжественным стилем чтения (Владышевская, 1976, с. 90). Наконец, и халдеи в Пещном действе, исполнявшемся до середины XVII в. в кафедральных соборах Москвы, Новгорода, Вологды и др., говорили (в церкви!) на русском, а не на церковнославянском языке (Никольский, 1885, с. 176, 202-204; Савинов, 1890, с. 47-49, 53; Голубцов, 1899, с. 63-66, 247-248, примеч.; ДРВ, VI, с. 374, 377), и это соответствует ассоциации халдеев с нечистой силой (ср. Олеарий, 1906, с. 301-303); речь халдеев оказывается противопоставленной, таким образом, речи других участников Пещного действа. Можно сказать, что русский язык как бы объединяется с халдейским в своей противопоставленности языку церковнославянскому; примечательно, что в вологодском Пещном действе халдеи могли говорить с яканьем (так, вологодский халдей произносилчаво«чего» — Савинов, 1890, с. 47) при том, что яканье нехарактерно для вологодскихговоров, — т. е.с подчеркнутыми русизмами, на сугубо неправильном русском языке.

Если в книжном церковнославянском тексте бесовская речь может наделяться признаками русского разговорного языка, то в собственно русском (некнижном) тексте бесы могут изъясняться на заумном, «тарабарском» языке, который может, видимо, рассматриваться как своеобразное обобщение иноязычной речи в языковом сознании[72]. В обоих случаях, конечно, перед нами не что иное, как анти-поведение, т. е. русская речь и глоссолалическая речь выступают как функционально соотносимые явления.

Не менее характерно ходячее представление о том, что черт любит, когда его называют по-русскичерт,но не выносит церковнославянского названиябес(Зеленин, II, с. 89); здесь отчетливо выступает специфическое отношение как к церковнославянскому, так и к русскому языку, когда церковнославянская речь ассоциируется с крестной силой, а русская речь — с нечистым, дьявольским началом (ср. мнение Иоанна Вишенского, что с помощью церковнославянского языка можно бороться с дьяволом). Точно так же в определенном контингенте носителей русского языка такое русское слово, какспасибо(усечение изспаси Бог),может восприниматься именно как обращение к антихристу[73]. Это непосредственно связано, конечно, с искажением слова Бог как этимологического компонента данного слова (ср. §5), но сама возможность подобного восприятия характеризует вообще отношение к русскому языку как к искаженному церковнославянскому (ср. §2). Очень похожая ситуация имеет место и в отношении народно-разговорной формыСус Христос(«Иисус Христос»), которая может восприниматься как бесовская форма (Садовников, 1884, с. 237, №71). Как в том, так и в другом случае обиходный русский язык предстает в языковом сознании как результат греховной порчи сакрального языка — порчи, которую естественно приписать делу рук самого Сатаны. Тем более знаменательно, вообще говоря, что этим языком по необходимости приходится пользоваться и что использование во всех случаях одного церковнославянского языка представлялось бы кощунством!

Исключительно знаменательны в свете сказанного указания древнерусских грамматик относительно написания сакральных слов под титлом. Так, в одном грамматическом сборнике 1620-х годов (РГБ, ф. 299, № 336) говорится, что титло пишется «над стыми аггелы і архагглы», но предписывается писать складом «лже пророки і апосталы, і оучители сващеньники, отца лжи <…>» (л. 15 об.-16)[74]; и в другом случае тот же писец противопоставляет написание под титлом «апслкое», уместное и необходимое в том случае, когда речь идет об истинных апостолах, и написание складом «апосталы ложная» (л. 92 об.). Мы видим, что, говоря о лжеапостолах, писец прследовательно пишет слово «апостол» с отражением аканья(апостал),и это, конечно, не случайная описка в этой исключительно грамотно написанной рукописи: наряду с противопоставлением написания под титлом и написания складом здесь противопоставляется церковнославянское «окающее» и русское акающее произношение, причем специфическое русское произношение соотносится с дьяволом как «отцом лжи».

Итак, четко противопоставляются формы: святыхангел,но злыхангелов,святыхапостол,но ложныхапостолов,священныхархиепископ,ноархиепископовне священных, святыхученик,но обычныхучеников —при этом церковнославянская (нулевая) флексия род. падежа множ, числа связывается с сакральным началом, а противопоставленная ей русская флексия — со злым, бесовским началом.

В том же сочинении («Сила существу книжнаго писма») указывается, что противопоставление написания сжди написания сж —имеются в виду рефлексы общеслав. * dj — аналогично противопоставлению написания одних и тех же слов под титлом (с «взметом») и без титла («складом»); соответственно здесь предписывается в определенных случаях писать сакральные слова, «покрывал во в’змета мѣсто добромъ». Отсюда, в частности, вытекает рекомендация не писатьвраждебно,новражебно,поскольку слово «враг» означает дьявола: «врага пиши вражеб’но с^що без добра вражебно» (Ягич, 1896, с. 421, примеч. 5). Итак, поскольку данное прилагательное образовано от слова, которое нельзя писать под титлом, оказывается неуместным церковнославянское написание сжд —церковнославянская орфография отчетливо предстает как сакральная[75].

Во всех этих случаях противопоставление церковнославянского и русского языка рассматривается как противопоставление Божественного и сатанинского, хотя в одних случаях это проявляется на уровне фонетики, в других — на уровне морфологии.Вышемы видели, что то или иное отступление от канонической формы сакрального слова, поскольку оно воспринимается как искажение этой формы, закономерно связывается с противоположным содержанием (см. §5); в приведенных примерах такого рода искажение одновременно связывается и с русской языковой стихией — русский язык в соответствии с прямыми заявлениями древнерусских книжников предстает в подобных случаях как греховное искажение сакрального церковнославянского языка, которое предписывается д ь я в о л ьс к о м у у м ы ш л е н и ю.

В переводной славянской письменности можно встретить указание на то, что дьявол говорит на сирийском языке. Этот мотив неоднократно фигурирует, например, в Житии преподобного Илариона, вошедшем в состав Макарьевских Четьих Миней под 21 октября. Так изгоняя беса из взбесившегося верблюда, преподобный спрашивает беса «сирьскы»: «не боиши ли ся мене, злокознене діаволе, въ такъ сосудъ влѣзъ». В другом эпизоде к Илариону приходит некий муж, в которого вселился бес; окружающие изумляются, «яко не ведый иного языка мужь той, точию немечьскы, в нем’ же рожденъ бѣ. и римьскы, начатъ противу вопрашаніа святаго палестиньскымъ языкомъ<…> отвѣщаше ему бѣсъ сирьскы, исповѣдая, како исперва влѣзе в онь» (ВМЧ, октябрь, стлб. 1721-1722.).

Вместе с тем, и юродивый Андрей Царьградский, когда к нему обратился некий юноша за наставлением, «преврати языкъ хлапѣй [т. е. речь юноши] на сvрьску рѣчь, и нача сѣдя повѣсти дѣяти с нимъ сvрьски, еликоже мышляше и хотяше» (ВМЧ, октябрь, стлб. 121. Ср.: Леонид, IV, с. 148 (№ 1828).).

Вопреки мнению некоторых исследователей, речевое поведение такого рода не является специфичным для беса (как считает А. И. Яцимирский, см.: Яцимирский, 1913, с. 97) или юродивого (как считает А. М. Панченко, см.: Лихачев и Панченко, 1976, с. 125.), нет оснований видеть в данном случае и речевое анти-поведение, т. е. восприятие иноязычной речи как глоссолалической. Необходимо думать, что бес в цитированных примерах изъясняется по-сирийски не столько ввиду непонятности или какой-либо отрицательной характеристики этого языка, сколько ввиду его древности; совершенно аналогично в средневековой каталической литературе бес может пользоваться латинским языком (ср. католическую легенду, где монах, к которому приводят бесноватого, требует, чтобы бес говорил с ним на латыни[76]). Так, в апокрифических «Вопросах от скольких частей создан был Адам» мы встречаем утверждение, что Бог «сурьянским языкомъ хощетъ всему миру судити» (Тихонравов, 11, с. 452). В сказании «О письменах» черноризца Храбра утверждается, что Бог первоначально сотворил именно сирийский язык и что на этом языке говорил Адам, так же как и все люди вплоть до Вавилонского столпотворения: «нѣсть бо Богъ створилъ жидовьска языка прѣжде. ни римска. ни еллиньска. ня сир’скы. имже и Адамъ глагола, и от Адама ло потопа, и от потопа, дондеже Богъ раздѣли языки при стльпотвореніи<…>» (Куев, 1967, с. 189-190. Ср также с. 193, 196, 199, 203, 206, 209, 212, 216, 219 и др·). Храбр явно пользовался при этом греческими источниками: мнение о том, что сирийский язык является самым древним из всех языков, высказывал, например, Феодорит Кирский в своем толковании на книгу Бытия, ссылаясь на сирийское происхождение первых библейских имен (Адам, Каин, Авель и Ной), а также слова «еврей» (Ягич, 1896, с. 25; Куев, 1967, с. 68.), с этим мнением полемизировал Георгий Амартол, который считал, что старейшим языком является еврейский, а не сирийский (Истрин, I, с. 57-58.).

Характерно в этом смысле, что Житие св. Кирилла (Константина) Философа, согласно наиболее вероятной интерпретации этого памятника, приписывает Кириллу знание сирийского языка и знакомство с сирийским переводом Св. Писания (см.: Вайан, 1935; Якобсон, 1944; Якобсон, 1954. с. 68-70; Горалек, 1956; Иванова, 1969.).

1. Александра Николаевича Афанасьева (1826-1871) по праву называют «русским Гриммом». Действительно, его знаменитое собрание русских народных сказок ближайшим образом напоминает собрание немецких сказок братьев Гримм. Более того: в мировой сказочной литературе, вышедшей в свет после сборника братьев Гримм, не было ни одного такого монументального собрания сказок, как афанасьевское[155]. Этот классический труд (включающий в себя помимо русских сказок также сказки украинские и белорусские) был впервые опубликован в 1855-1863 гг.[156]и с тех пор неоднократно переиздавался[157]. Вместе с тем целый ряд сказок, собранных Афанасьевым, по цензурным условиям не мог быть опубликован в России; сказки эти составили особый сборник, который первоначально был озаглавлен «Народные русские сказки не для печати»[158]. Эти тексты были вывезены за границу и частично опубликованы там — без указания имени составителя — под названием «Русские заветные сказки»; остальные материалы должны были составить продолжение данной книги, однако этот замысел остался нереализованным[159]. Первое издание «Русских заветных сказок» вышло в Женеве в 1872 г., второе стереотипное издание — в 1878 г.[160].

Словозаветныйопределяется в словаре В. И. Даля как «завещанный; переданный или хранимый по завету, заповедный, зарочный [т. е. секретный], обетный; задушевный, тайный; свято хранимый»[161]. Вместе с тем тот же В. И. Даль назвал «заветными» непристойные (эротические) пословицы и поговорки, собранные им совместно с П. А. Ефремовым; «Русские заветные пословицы и поговорки» В. И. Даля и П. А. Ефремова, так же как и «Русские заветные сказки» А. Н. Афанасьева, не могли быть опубликованы в России[162]. Вслед за В. И. Далем эпитетзаветныйпоявляется в заглавии афанасьевского сборника[163]—словозаветныйприобретает тем самым особый смысл, выступая как определение специфического корпуса фольклорных текстов.

2. Основной корпус сборника Афанасьева составляют сказки непристойного, эротического содержания. Сказки такого рода были очень распространены в русском быту; они до сих пор распространйены в крестьянской среде, хотя обычно рассказываются лишь в определенной аудитории и, видимо, в особых ситуациях.

Адам Олеарий, немецкий путешественник, посетивший Россию в XVII в., замечает, что русские часто «говорят о разврате, о гнусных пороках, о непристойностях<…> Они рассказывают всякого рода срамные сказки, и тот, кто наиболее сквернословит и отпускает самые неприличные шутки, сопровождая их непристойными телодвижениями, считается у них лучшим и приятнейшим в обществе» («Ihre meiste Reden seynd dahin gerichtet, worzu sie ihre Natur und gemeine Lebensart veranlasset. Nembiich von Uppigkeiten, schendlichen Lastern, Geilheiten und Unzucht, so theils von ihnen selbst, theils von andern begangen. Erzehlen allerhand schandbare Fabeln, und wer die grobesten Zotten und Schandpossen darbey zureissen, und sich mit leichfertigen Gebarden heraus zu lassen weib, der ist der beste und angenehmste»)[164]. По свидетельству современного фольклориста, почти в каждой деревне «есть свои мастера, нередко кроме сказки эротической ничего не рассказывающие»[165]. Между прочим, эти сказки обычно рассказываются в деревне мальчикам-подросткам (которые сами их при этом, по-видимому, не рассказывают) — ознакомление с такого рода текстами призвано оказать влияние на половое развитие[166].

Вместе с тем наряду с непристойными (эротическими) сказками мы находим в сборнике Афанасьева сказки антиклерикальные, высмеивающие попов. Нередко эти темы объединяются, и мы имеем непристойные рассказы о священнослужителях; есть, однако, и такие сказки о попах, в которых совсем нет эротики (см. сказки под №№ ХХХVIII, XLII, XLVIIIa, XLVIIIb, L, LXIVa, LXXIV, LXXVI). После революции, когда были сняты цензурные ограничения на антиклерикальные тексты, эти сказки были опубликованы в России[167]. Что же касается эротических сказок, то они продолжали оставаться под запретом; в какой-то мере это объясняется особой табуированностью обеденной лексики — табуированностью, специфичной для русской культуры[168].

Итак, «Русские заветные сказки» включают в себя, с одной стороны, сказки эротические, с другой же стороны — сказки антиклерикальные. Чем же объясняется подобное объединение? Можно ли считать, что оно достаточно случайно и определяется всего лишь цензурными условиями, т. е. невозможностью публикации соответствующих текстов в России? Думается, что причины лежат гораздо глубже.

Аполлон Григорьев (1822-1864), известный писатель и критик, вспоминая о своем детстве, описывает общение с дворней: «Рано, даже слишком рано пробуждены были во мне половые инстинкты и, постоянно только раздражаемые и не удовлетворяемые, давали работу необузданной фантазии; рано также изучил я все тонкости крепкой русской речи и от кучера Василья наслушался сказок о батраках и их известных хозяевах»[169]. Под «известными хозяевами» Аполлон Григорьев имеет в виду попов — таким образом, рассказы, которые слышал от дворовых людей маленький барчук, соответствуют по своему содержанию афанасьевским «заветным сказкам»[170]. Это совпадение, конечно, не случайно и заслуживает самого пристального внимания.

Добавим еще, что антиклерикальный характер соответствующих текстов очень выразительно подчеркнут на титульном листе афанасьевского сборника: место издания обозначен Валаамский монастырь (один из самых строгих и почитаемых монастырей православной России)[171], само издание представлено как дело рук монашествующей братии, причем эпиграфом к книге служит цитата из послесловия к богослужебной книге, которая приобретает при этом кощунственный смысл.

Характерно, наконец, что среди «заветных сказок» имеются тексты не только антиклерикальные, но и прямо кощунственные (см., например, сказку № LXVb, вариант подстрочного примечания) — иначе говоря, наряду с текстами, направленными против недостойных служителей культа, здесь представлены тексты, направленные против самого культа.

3. Итак, непристойным, эротическим текстам приписывается антиклерикальная направленность, и вместе с тем рассказы, высмеивающие попов, непосредственно ассоциируются с рассказами непристойного содержания. Для понимания этого феномена необходимо иметь в виду, что тексты того и другого рода принадлежат к сфере анти-поведения, т. е. обратного поведения, поведения наоборот — поведения, сознательно нарушающего принятые социальные нормы.

Анти-поведение всегда играло большую роль в русском быту. Очень часто оно имело ритуальный, магический характер, выполняя при этом самые разнообразные функции (в частности, номинальную, вегетативную и т. п.). По своему происхождению это магическое анти-поведение связано с языческими представлениями о потустороннем мире[172]. Оно соотносилось с календарным циклом и, соответственно, в определенные временные периоды (например, на святки, на масленицу, в купальские дни) анти-поведение признавалось уместным и даже оправданным (или практически неизбежным).

Будучи антитетически противопоставлено нормативному с христианской точки зрения поведению, анти-поведение, выражающееся в сознательном отказе от принятых норм, способствует сохранению традиционных языческих обрядов. Поэтому наряду с поведением антицерковным или вообще антихристианским здесь могут наблюдаться архаические формы поведения, которые в свое время имели вполне регламентированный, обрядовый характер; однако языческие ритуалы не воспринимаются в этих условиях как самостоятельная и независимая норма поведения, но осознаются — в перспективе христианских представлений — именно как отклонение от нормы, т. е. реализация «неправильного» поведения. В итоге анти-поведение может принимать самые разнообразные формы: в частности, для него характерно ритуальное обнажение, сквернословие, глумление над христианским культом.

Типичным примером анти-поведения может служить поведение святочных ряженых. Так, на святки, т. е. в период от Рождества до Богоявления (Крещения), русские крестьяне, которые, вообще говоря, считали себя христианами, рядились в чертей, леших и т. п. и имитировали их поведение. Поведение участников карнавала имело вообще откровенно антихристианский и во многих случаях прямо кощунственный характер; важную роль играли при этом как эротика, так и пародирование церковных обрядов. Ср. описание святочных ряженых в челобитной нижегородских священников, поданной в 1636 г. патриарху Иоасафу I (автором челобитной был, как полагают, Иоанн Неронов): «<…> на лица своя полагают личины косматыя и зверовидныя и одежду таковую ж, а созади себе утвержают хвосты, яко видимыя беси, и срамная удеса в лицех носяще и всякое бесовско козлогласующе и объявляюще срамные уды <…>»; описанные здесь признаки в точности соответствуют иконографическому образу беса, для которого также характерны хвост, косматость, мена верха и низа (лица и полового органа). Характерным образом в этом же контексте говорится и о сквернословии:«Да еще, государь, друг другу лаются позорною лаею, отца и матере блудным позором <…> безстудною самою позорною нечистотою языки свои и души оскверняют»[173].

Кощунственное глумление над церковью в святочных играх описывается в челобитной вяземского иконописца старца Григория царю Алексею Михайловичу 1651 г. Григорий сообщает, что у них в Вязьме «игрища разные и мерзкие бывают вначале от Рождества Христова до Богоявления всенощные, на коих святых нарицают, и монастыри делают, и архимарита, и келаря, и старцов нарицают, там же и женок и девок много ходят, и тамо девицы девство диаволу отдают»[174]. Итак, ряженые изображают в данном случае монахов, которые занимаются распутством <…> Не менее показательны пародийные святочные похороны, в которых принимает участие ряженый «поп» в ризе из рогожи, в камилавке из синей сахарной бумаги, с кадилом в виде глиняного рукомойника (причем в кадило наложен куриный помет) и где вместо отпевания произносится отборная брань, сочетающаяся с элементами церковного обряда: ««Покойника» ставят среди избы и начинается отпевание, состоящее как со стороны «священника», так и со стороны «дьячка» из всевозможных матюгов, какие только употребляются здесь <…> «Поп» ходит кругом покойника и кадит, делает каждение и присутствующим, особенно девицам, норовит под самый нос, говоря «Благодать святого духа <…>»»[175]. Как видим, эротика и непристойность естественно объединяются в святочных играх со святотатством.

Существенно, что сами участники святочных, масленичных и тому подобных обрядов воспринимали свое поведение как греховное: предполагалось именно, что в «нечистые» дни необходимо грешить — при том, что грехи требуют в дальнейшем покаяния и очищения. Так, участники святочного обряда по окончании святок должны были искупаться в иорданской проруби (устраиваемой в праздник Богоявления) и тем самым искупить свою вину; с этой же целью участники купальских обрядов должны были искупаться в Петров день и т. п. Повседневная жизнь представала, тем самым, как постоянное чередование «правильного» (нормативного) и «неправильного» поведения (т. е. анти-поведения). Разумеется, очень часто приходится наблюдать экспансию анти-поведения, которое никак ситуационно не обусловлено. Но даже и в этих случаях анти-поведение не приобретает самостоятельный ценностный статус: анти-поведение остается обратным, перевернутым поведением, т. е. воспринимается как нарушение принятых норм.

Все сказанное имеет самое прямое отношение к «заветным сказкам». Непристойные сказки, вообще говоря, встречаются у разных народов, и в этом отношении русские непристойные сказки не представляют собой чего-либо особенного. В сюжетном отношении русские «заветные сказки» могут ближайшим образом напоминать французские фаблио, немецкие шванки, польские фацеции и, наконец, известные новеллы Поджио и Боккаччо (тем более что сами сюжеты такого рода легко заимствуются и обнаруживают способность к миграции). Специфическим для русских сказок является не столько сюжет как таковой, сколько особенности их функционирования и восприятия, которые определяются четко осознаваемой принадлежностью их к сфере анти-поведения — т. е. именно запретным, «заветным» характером подобных текстов.

Достоевский писал в этой связи: «Народ наш не развратен, а очень даже целомудрен, несмотря на то, что это бесспорно самый сквернословный народ в целом мире, — и об этой противоположности, право, стоит хоть немножко подумать»[176]. Действительно, непристойные сказки могут быть сколь угодно широко распространены в народном быту, подобно тому, как распространены и непристойные выражения, — однако это никоим образом не делает их нормой поведения; это, собственно говоря, и определяет их особый статус[177].

4. В некоторых случаях «заветные сказки» обнаруживают самую непосредственную связь со святочными увеселениями, ближайшим образом напоминая описание святочных игр.

Вот в сказке № LXVb кузнец находит попа у своей жены, и поп притворяется «снятьем», т. е. сакральным изображением: он скидывает с себя одежду и становится в переднем углу, распустив косу и бороду; кузнец пытается прилепить свечку к его члену, свечка отваливается, тогда кузнец решает накалить «подсвечник», чтобы свечка лучше пристала, и поп «оживает», убегая из избы. Аналогии к этому сюжету можно обнаружить в святочных играх. Так, игры на святки могут устраиваться в храме, причем случившегося тут же покойника вынимают из гроба и, вставив ему лучину в зубы, ставят в угол в качестве своеобразного светильника (который одновременно предстает в виде изваяния)[178], вместе с тем «оживление» попа кузнецом ближайшим образом напоминает святочные игры в «умруна» (покойника), когда ряженого, изображающего покойника, «оживляют», хватая его за срамные места[179]. Действия кузнеца, хватающего в той же самой сказке «женихов» раскаленными клещами за testiculi, вызывают в памяти святочные игры, где кузнец «перековывает» людей[180].

Описание похорон животного (кобеля или козла) по христианскому обряду в сказке № XLVIII находит соответствие в святочной игре, когда ряженые, переодетые в священника, дьякона, дьячка и певчих, с «хоругвями» и «образами», сделанными из рогожи и соломы, имитируя отпевание, хоронят дохлого теленка или же куклу с телячьей головой[181]; как сказка, так и соответствующая ей игра имеют откровенно кощунственный характер.

В ряде сказок незадачливого попа мажут экскрементами (см. сказки LXXV и LXXVI); и этот мотив также находит соответствие в святочных играх[182]. Персонажи других сказок вымазываются в саже или же в краске, и их принимают за чертей (сказки №№ LXVa, LXVb, LXIX); подобным же образом и святочные ряженые, изображающие чертей, обыкновенно мажут лицо сажей.

В сказке № LXIV представлен похотливый поп, который ржет, как жеребец (иго-го), и ему отвечает женщина, изображая кобылу (иги-ги), — таким образом передается их любовная страсть; ср в этой связи обличение языческих игр на Владимирском соборе 1274 г., где говорится, что язычники, «вкупе мужи и жены, яко и кони вискають и ржуть, и скверну деють»[183]; вместе с тем имитация крика животных характерна для святочных обрядов, направленных на обеспечение плодородия (так же, как и для обрядов, совершаемых в Великий четверг, т. е. в четверг на страстной неделе)[184].

Надо полагать, что сказки такого рода и рассказывались именно на святках; соответствуя по своему содержанию святочным играм, они могли выступать как словесный субститут этих игр. Указание на то, что «заветные» сказки принято рассказывать в святочные вечера, содержится, по-видимому, в грамотах царя Алексея Михайловича 1647-1649 гг., направленных на искоренение языческих обрядов, «<…> а в навечери Рождества Христова и Васильева дни и Богоявления Господня клички бесовские кличут — коледу, и таусен, и плугу<…> и загадки загадывают, и сказки сказывают небылные, и празднословие с смехотворением и кощунанием»[185].

Разумеется, совсем не все «заветные сказки» связаны со святочным поведением. Вместе с тем функционирование подобных сказок отнюдь не обязательно определяется календарным циклом. Так, они могли играть определенную роль в славянском свадебном обряде; в Болгарии, например, в брачную ночь, т. е. во время соития молодых, собравшиеся за столом гости рассказывают друг другу непристойные сказки[186]. Соответствующие тексты явно соотносятся с тем, что одновременно происходит на брачном ложе: эротический сценарий свадебного действа параллельно развертывается, таким образом, в двух планах — акциональном и вербальном. Можно предположить, что нечто подобное могло иметь место и у других славян — в том числе и у славян восточных[187].

Равным образом «заветные сказки» могут быть связаны с похоронным обрядом, и это особенно показательно, поскольку здесь отчетливо проявляется связь анти-поведения с представлениями о потустороннем мире. Следует заметить, что этот обычай обнаруживает широкие типологические параллели: так, у самых разных народов принято в ночь бдения при покойнике вести шутливые или даже непристойно-скабрезные рассказы, причем это может специально мотивироваться тем, что для самого покойника эти рассказы имеют в точности обратный, а именно глубоко моральный смысл[188]. Подобный обычай (правда, без соответствующей мотивировки) зафиксирован и у славян, в частности, у южных славян[189]; ср. также «сороміцькі голосіня» эротического характера[190], «жартовливі голосіня»[191]и вообще разнообразные шутки над покойником[192]в украинском похоронном обряде; соответствующие моменты отразились, по всей видимости, и в эротических моментах святочной игры в покойника, о которых мы отчасти уже упоминали выше.

Одновременно украинские ритуальные забавы, устраиваемые в ночь бдения при покойнике, могут иметь явно выраженный кощунственный характер, когда, например, устраиваются пародийные похороны, причем один из играющих изображает покойника, другой священника и церковный причет, вместо Евангелия и проповеди читают те или иные забавные тексты и т. п.[193]; совершенно такие же пародийные похороны устраиваются и на святки (ср. выше). Как видим, поведение участников святочных игр может ближайшим образом напоминать ритуальное поведение в ночь бдения; это вполне понятно, если иметь в виду поминальный характер святочных игр, которые связаны по своему происхождению с культом предков.

В рассмотренных обычаях проявляется архаическое представление о потустороннем мире как о мире с противоположной ориентацией или, иначе говоря, с обратными, противоположными — по сравнению с нашим миром — связями. Это представление широко распространено, и есть все основания полагать, что оно имеет универсальный характер: действительно, у самых разных народов бытует мнение, что на том свете все наоборот, т. е. то, что здесь является правым, там оказывается левым, верх соответствует низу и т. д. и т. п. Подобные представления зафиксированы, в частности, и у славян, где они отражаются как в верованиях, так и в обрядах — прежде всего в похоронных обрядах, когда, например, к покойнику прикасаются лишь левой рукой, одежда на нем застегивается обратным, по сравнению с обычным образом, траурное платье выворачивается наизнанку, предметы переворачиваются вверх дном и т. п.[194]Совершенно аналогично объясняется, как мы видим, и обычай рассказывать при покойнике непристойные сказки. Вообще по своей первоначальной функции «заветные сказки» связаны, видимо, с языческим культом мертвых (предков).

5. Итак, «заветные сказки» обнаруживают несомненную связь с обрядами языческого происхождения. Не удивительно, что символическая образность этих сказок может быть очень архаичной. Вот. например, в сказке № XXXII описывается, как мужской член вырастает до неба[195]. В других — неэротических — сказках аналогичным образом вырастает гороховый стебель[196], и это понятно, поскольку горох символизирует плодородие[197]: в качестве символа плодородия горох и фаллос могут уподобляться друг другу и в других случаях; ср. выражениепокушать горошку,означающее «забеременеть»[198], а также сказочный мотив чудесного рождения от съеденной горошины[199]. В то же время как в гороховом стебле, так и в фаллосе, вырастающем к небу, можно узнать архаический образ мирового дерева[200].

Или другой пример: в ряде сказок прослеживается ассоциация фаллоса с богатством. Так, в одной из сказок (№ XX) девка говорит парню: «ах, душечка! да твоим богатством можно денежки доставать!»; в другой сказке (№ XLIIIа) coitus представлен как добывание золота; наконец, здесь может обыгрываться мотив продажи фаллоса (№ XV) или отдачи его под заклад (№ ХХХІІа); во всех этих случаях фаллос предстает как средство обогащения, орудие добывания золота или денег (ср. еще в этой связи сказку № XLVII). Все это отвечает мифологическим представлениям о coitus‘e, которое отражается, в частности, в ассоциации женского полового органа с золотым кольцом, золотой дырой и т. п.[201]

Отметим еще сказку № XLVI, где-чесалкавыступает как метафорическое обозначение фаллоса, ачесатьозначает «futuere». Эта символика отвечает мифологической ассоциации волос с обилием, плодородием и т. п.[202]Плодоносная сила гребня отчетливо выступает в распространенном сказочном сюжете: герой бросает гребень в чистое поле, и на этом месте сразу же вырастает лес[203]. Итак, гребень провоцирует плодородие, и это объясняет его соотнесение с фаллосом; соответственно, например, в русском свадебном обряде дружка, укладывая молодых в постель, приказывает: «Ройся в шерсти»[204]—и в этом случае фаллос оказывается уподобленным гребню[205].

6. Архаическая природа «заветной сказки» весьма наглядно проявляется в ее соотнесенности с загадкой. Загадка и сказка как фольклорные жанры вообще существенным образом связаны друг с другом — это проявляется прежде всего в условиях их функционирования[206]. В ряде случаев в тексте сказки инкорпорирована загадка — она может вплетаться в речь сказочного героя[207]; в других случаях в сказке описывается испытание героя, который должен отгадывать предлагаемые ему загадки[208].

Однако в случае «заветной сказки» эта связь оказывается гораздо более тесной[209]. Нередко загадка закодирована в тексте «заветной сказки» и в той или иной мере определяет ее сюжет: иначе говоря, сказка представляет собой сюжетное оформление загадки.

Так, например, в сказке № XL vulva метафорически именуется «тюрьмой». Этим пользуется батрак: он надевает чужие носки на penis, заявляет, что поймал вора, и добивается того, чтобы «вор» (penis) попал в «тюрьму» (vulva). Совершенно очевидно, что сюжет этой сказки определяется загадкой, в которой половой акт иносказательно представлен как заключение вора в тюрьму: как видим, сказка предстает в данном случае именно как сюжетное оформление загадки — как загадка, переведенная в сюжетный план[210].

Особенно показательна сказка № XIII. Она посвящена взаимоотношениям парня (дурака) и девки и состоит из двух эпизодов. В первом эпизоде дурак домогается девки, она соглашается удовлетворить его страсть, но в решительный момент незаметно подставляет ему кость щучьей головы; дурак ссаживает до крови penis и бежит от нее, считая, что ее vulva кусается. Здесь явно обысрывается мотив «vulva dentata», широко известный в мифологии разных народов. Во втором эпизоде девка выходит замуж за этого парня, они соединяются, и у нее появляется кровь; дурак демонстрирует свой penis, заявляя: «Это шило все в ней было». Здесь явно обыгрывается мотив потери невинности.

Итак, перед нами два эпизода, которые антитетически противопоставлены друг другу: в первом эпизоде девка торжествует над парнем, во втором же эпизоде, напротив, парень берет верх над девкой. Эти два эпизода сюжетно друг с другом связаны — их объединяет мотив состязания; связующей темой оказывается при этом тема крови. Вместе с тем в основе каждого из этих эпизодов скрыта загадка, т. е. каждый из них может рассматриваться опять-таки как сюжетное оформление загадки.

В первом случае щучья голова, в которую попадает мужской член, иносказательно описывает совокупление, в котором участвует vulva dentata, во втором случае шило, вставленное в женщину, иносказательно описывает совокупление во время брачной ночи. Соответственно, мы можем в общем виде реконструировать загадки, в которых щучья голова символически обозначает vulva dentata, а шило предстает как символическое обозначение penis’a. Эта символика и определяет сюжет сказки. Итак, загадка может лежать в основе сюжетообразования, иметь сюжетообразующую функцию.

7. Обратимся теперь к сказке № XIV. Здесь описывается женитьба дурака, который настолько глуп, что не знает, как ему надлежит действовать во время брачной ночи. Дружка объясняет дураку, что тот должен делать, однако дурак не может его понять, т. е. неадекватно воспринимает его объяснения. Следуя указаниям дружки, дурак оказывается на сохе, сваливается оттуда и разбивается до крови (травестийным образом кровь в данном случае идет не из женщины, а из мужчины). Мы можем считать, что и в этом случае сюжет сказки основывается на загадке, в которой женщина метафорически уподобляется сохе. Вместе с тем загадка здесь представлена, так сказать, в обратной перспективе: если в обычном случае загадка предполагает расшифровку и мы должны прочесть загадку, т. е. узнать за внешним образом какой-то другой, зашифрованный денотат, то в данном случае загадка преобразуется в простое сопоставление, полностью лишенное иносказательного, метафорического смысла. В самом деле, обозначаемый денотат здесь известен заранее, и только представив себе то же сравнение (женщины и сохи) в ином — метафорическом — ракурсе, мы можем увидеть загадку.

В сущности, перед нами тот прием, который в школе формального литературоведения принято называть приемом поэтического остранения — когда предметы или явления не называются своими именами, а описываются со стороны, глазами стороннего наблюдателя, не понимающего сути описываемого; иначе говоря, нам предлагается новый — «странный» — взгляд на уже знакомые вещи и явления, когда вещь описывается как в первый раз увиденная, а случай — как в первый раз произошедший. Очевидно, что прием остранения генетически связан с загадкой[211].

Остранение очень типично для эротической тематики, когда невозможность называть вещи или действия своими именами заставляет прибегнуть к их описанию. Не случайно Виктор Шкловский, который впервые описал этот прием, приводит примеры из эротических текстов, ссылаясь, в частности, и на «заветные сказки»[212]. Действительно, в наших сказках этот прием встречается весьма часто. Так, в сказке № VII мы находим описание coitus‘a с точки зрения вши и блохи, которые спрятались в женщине; между тем в сказке № V coitus описывается с точки зрения медведя, лисы и слепня. Эта последняя сказка представлена в сборнике Афанасьева в неполном виде (без начала), и мы приведем ее текст по записи Д. К. Зеленина:

«Мужик пахал поле на пеганой [т. е. пегой] кобыле. Приходит к нему медведь и спрашивает: «дядя, хто тебе эту кобылу пеганой делал?» — «Сам пежил», — «Да как?» — «Давай, и тебя сделаю!?» — Медведь согласился. Мужик связал ему ноги веревкой, снял с сабана сошник, нагрел ево на огне и давай прикладывать к бокам: горячим сошником опалил ему шерсть до мяса, сделал пеганым. Развезал, — медведь ушол; немного отошол, лег под дерево, лежит. — Прилетела сорока к мужику клевать на стане мясо. Мужик поймал ее и сломал ей одну ногу. Сорока полетела и села на то самое дерево, под которым лежит медведь. — Потом прилетел, после сороки, на стан к мужику паук (муха большая) и сел на кобылу, начал кусать. Мужик поймал паука, взял — воткнул ему в задницу палку и отпустил. Паук полетел и сел на то же дерево, где сорока и медведь. Сидят все трое. Приходит к мужику жена, приносит в поле обед. Пообедал мужик с женой на чистом воздухе, начал валить ее на пол, заваривать ей подол. Увидал это медведь и говорит сороке с пауком: «батюшки! мужик опять ково-то хотит пежить». — Сорока говорит: «нет, кому-то ноги хотит ломать». — Паук: «нет, палку в задницу кому-то хотит засунуть»»[213].

Перед нами классический пример остранения; можно полагать вместе с тем, что в основе данной сказки скрыты загадки, в которых представлено иносказательное описание coitus’a[214]. Соответствующие загадки имеют при этом сюжетообразующую функцию; в самом деле, остраненное описание coitus’a, которое восходит к загадкам такого рода, непосредственно мотивируется сюжетом сказки.

Рассмотрим, наконец, сказку № XXXVI. Это сказка про стыдливую барыню, которая запрещает лакею называть вещи своими именами, но при этом побуждает его объяснять поведение животных, которые на их глазах совокупляются друг с другом. Лакей вынужден придумывать то или иное пристойное объяснение, которое лишь с внешней, поверхностной точки зрения соответствует тому, что происходит на самом деле. Она как бы загадывает ему загадки, но по условиям игры он должен придумать ложную разгадку. В результате мы получаем своеобразное описание coitus‘a; в сущности, это остраненное описание: в самом деле, нам предлагается именно странный взгляд на известное явление. В конце концов барыня предлагает лакею вступить с ней в связь, и они говорят друг с другом условным, метафорическим языком, в котором penis называется «конем», vulva — «колодцем» и, соответственно, соитие образно описывается как напоение коня; на этом языке они и приходят к соглашению. При этом если первоначальное — остраненное — описания coitus‘a имеют более или менее окказиональный характер (это вообще типично при остранении), то в заключительной сцене фигурируют образы, традиционные для эротической загадки[215]. Итак, здесь демонстрируется переход от окказионального остранения к традиционной загадке.

8. Подобно тому как сюжет «заветной сказки» может основываться на загадке, он может основываться на двусмысленности того или иного глагола, который наряду с основным своим значением имеет переносное значение в сфере сексуальной семантики. В сущности, это один и тот же принцип, когда обыгрывается двойное прочтение текста — при этом одно из прочтений всякий раз предлагает эротическое содержание. Так, в сказках №№ XLIIIb, XLIVa, XLIVb обыгрывается двойное значение глаголадатъ(в непереходном употреблении этот глагол, как известно, означает «отдаваться мужчине»), в сказке 8. № V (ср. также приведенный выше вариант этой сказки в записи Д. К. Зеленина) — переносное употребление глаголапежить(в переносном смысле этот глагол имеет значение «futuere»)[216]; ср. еще сказку № LXI, где обыгрывается двусмысленность глаголарешетить —в контексте свадебной обрядности этот глагол имеет значение «одаривать молодых», однако он означает также «продырявливать»; это последнее значение может окказионально получать сексуальные коннотации.

9. Остается добавить, что загадка — это не единственный малый жанр, с которым связана «заветная сказка». Так, в целом ряде случаев в сказку включается рифмованная прибаутка эротического содержания; такие прибаутки (или просто рифмованные фразы) встречаем, например, в сказках №№ I, ХIII, XV, XXXI. XXXII, XLV, XLVI, XLIX (вариант подстрочного примечания), LV; иногда мы находим близкие по форме прибаутки в разных сказках (так, например, в сказках № I и XV). Вместе с тем прибаутка играет в сказке принципиально иную роль, нежели загадка: прибаутка может отмечать point повествования (или какой-то его части) и тем самым организовывать его форму. В условиях импровизации, которая неизбежно — при каждом воспроизведении — так или иначе преобразует текст сказки, прибаутка остается, видимо, ее стабильным элементом. В самом деле, прибаутка обладает мнемонической функцией: она легко запоминается, и рассказчик, импровизируя в процессе воспроизведения сказки, может опираться на прибаутку именно как на стабильный компонент текста, который он хорошо помнит, — как бы он ни отклонялся от основной сюжетной линии, как бы ни наполнял ее новыми семантическими связями, он должен подвести повествование к этому компоненту, к этой вехе. Итак, прибаутка организует форму сказки. Между тем загадка, как мы видели, может лежать в основе сюжетообразования сказки, находясь, таким образом, у истоков порождения текста. Тем самым загадка относится прежде всего к внутренней форме сказки, тогда как прибаутка относится к ее внешней форме.

Все сказанное говорит о большой архаичности русских «заветных сказок». Эта архаичность проявляется как в содержательных, так и в формальных моментах организации сказки, подобно тому как она проявляется и в специфических условиях ее бытования. В более специальных — семиотических — терминах мы можем заключить, что эти тексты архаичны как по своей семантике, так и по своей синтактике и прагматике.

Очень часто имя (как личное, так и фамильное) выступает как социальный знак[217]. Отсюда перемена имени может быть связана с переходом в иное состояние — со сменой социума в широком смысле этого слова. Примеры здесь могли бы быть достаточно многочисленны. Ср. хотя бы обычную в ХVIII-ХІХ вв. практику перемены фамилии при поступлении в семинарию (отсюда, например, еще и в XX в. среди лиц, вышедших из духовного сословия, можно было встретить братьев, носящих разные фамилии[218]), при записи в солдаты; или перемену имен при поступлении на театральную сцену или в цирк, где эта традиция в той или иной мере может сохраняться еще и сейчас (характерно, что во всех этих случаях имеют место специфические по своей форме семинарские, театральные или цирковые фамилии, которые легко опознаются как таковые).

Если в приведенных примерах переход в иной социальной статус сопровождается меной фамилии, то в других случаях может меняться имя, а иногда даже отчество.

Так, девица Мария Хлопова, взятая на царский двор в качестве невесты для царя Михаила Федоровича, была переименована в «Анастасию»; когда же брак не состоялся, она снова стала «Марией». Точно так же девичьим именем Софьи Палеолог — жены Иоанна III — было имя «Зоя»; «Софьей» же она стала называться лишь выйдя замуж за Иоанна — точнее, с момента вступления на русскую территорию[219]. Марина Мнишек, жена Лжедимитрия, став царицей, называется не Мариной, а Марией.

Позднее два брата — Иоанн V и Петр I — при вступлении в брак переименовывают своих будущих тестей (Александра Федоровича Салтыкова и Илариона Абрамовича Лопухина) в «Федоров», и, соответственно, жены их становятся «Федоровнами» (Прасковья Федоровна и Евдокия Федоровна)[220]. Любопытно, что в ХVІII-ХІХ вв. русские царицы иноземного происхождения, получая при вступлении в брак русское имя, относительно часто становились «Федоровнами»; может быть, здесь своего рода традиция?[221]

Аналогичные примеры известны и в духовной среде (речь не идет здесь оритуальноймене имени при принятии иноческого образа). Так, в нач. XV в. митрополит Фотий переменил монашеские имена двум поставленным от него новгородским епископам: чернеца Сампсона, избранного в 1415 г., он назвал Симеоном, а чернеца Еме(и)лиана, избранного в 1424 г., назвал Евфимием (ср. характерное наименование последнего в летописи: «архиепискуп Емелиан, наречены от Фотия Евфимием»[222]), причем Голубинский объясняет это тем, что имена «Емелиан» и «Сампсон» Фотий находил не архиерейскими именами[223]. Изменение монашеского имени при епископской хиротонии было возможно — во всяком случае в Юго-Западной Руси — и в XVII в. Так, архимандрит Иезекииль Курцевич стал при хиротонии Иосифом. Еще чаще монахи меняли свое (новое) имя при рукоположении в иеродиаконы или иеромонахи: так, например, монах Дамаскин Прилуцкий при посвящении в иеромонахи по желанию епископа Варлаама Коссоьского принял имя Иерофея, а монах Сисой ШмигельскиЙ сделался иеродиаконом Симеоном. Характерно, что и Феофан Прокопович был первоначально назван при пострижении вовсе не Феофаном, а Самуилом, имя же Феофан было дано ему позднее[224].

Особый случай составляет мена имен, связанная с двуязычием. Так, например, имяПрасковьяв XIX в, более или менее регулярно заменялось в определенных кругах наПолина —по всей видимости, потому, что Прасковья осмыслялась как социально окрашенное, провинциальное[225]; это — один из многих примеров установившихся соответствий между русскими и иностранными именами. Напротив, в это же время происходит и массовый перевод иностранных имен на русские — у иностранцев, ассимилирующихся в России[226].

И в наше время определенные имена могут считаться «городскими», а какие-то — «деревенскими», и крестьяне, переезжая в город или поселок могут менять имя: нам известны, например, Феврония, ставшая Верой, или Фекла, ставшая Фирой…[227]

Стихийный процесс семиотической дифференциации личных имен — не говоря уже о фамилиях — продолжается.

Нет нужды специально говорить о тех случаях, когда перемена имени имеет обрядовый характер — например, при пострижении в монахи[228]; но характерно, что при выходе из данного социума соответствующее лицо лишалось и полученного имени. Так, известный Сильвестр Медведев, по документальному свидетельству, «лишен был образа иноческого и именования: из Сильвестра Медведева стал Сенка Медведь»[229].

Этот пример интересен в двух отношениях: замечательно, что здесь меняется не только личное имя (иноческое на мирское), но и фамилия(Медведеву Медведь),причем можно сказать, по-видимому, что фамилия заменяется в этом случае на прозвище, что соответствует резкому понижению социального статуса самого Медведева. (Мы видим, таким образом, что не только отчество на-ич,но и фамилия в XVII в. имеет социальную значимость[230].) Еще более явно это в другом случае насильственного расстрижения: так, митрополит Арсений Мацеевич, будучи расстрижен, волею Екатерины II стал именоваться «Андреем Брехуном»: и здесь, опять-таки, не только меняется иноческое имя, но и фамилия заменяется на прозвище.

Приведенные примеры — мена фамилии на прозвище — любопытны и в том отношении, что они противостоят по своей направленности общему процессу эволюции имен, заключающемуся, напротив, в превращении прозвища в фамилию [ср.:Седойкак признак индивида ->Седой(а затем иСедов)как признак рода]. Эта обратная эволюция, отнесение назад во временном плане отвечает в данном случае соответствующей трансформации в плане социальном. Но в других случаях подобное явление может быть не связано непременно с понижением социального статуса, будучи связано вообще с его изменением.

Любопытно привести пример аналогичного явления — регрессивного превращения фамилии в прозвище — совсем из другой области, относящейся уже к нашему времени. Речь идет о школь ных прозвищах, которые восходят, как правило, к соответствующим фамилиям. Попадая вшколу,например,«Соколов» обычностановится «Соколом», «Попов» называется «Попом» и т. п. — подобно тому, как в свое время прозвища «Сокол», «Поп» и т. д. порождали соответствующие фамилии. Существенно, что эти прозвища снова выступают именно как индивидуальные, а не родовые названия: прозвище «Сокол» относится именно к данному «Соколову», а не вообще к этой фамилии (ср. трансформацию здесь «Иванова» в «Ивана»[231]и т. п.).

Если перемена имени очень часто знаменует собой переход в иное (социальное) состояние, иначе говоря, смену социального статуса, — то естественным следствием отсюда является то обстоятельство, что социальные катаклизмы влекут за собой часто и перемену имен. Надо сказать вообще, что социальные изменения широкого масштаба часто имеют своим следствием и изменение (обновление) отношения к знаку — когда то, что раньше считалось чистой условностью, вдруг начинает восприниматься содержательно (например, этимология фамилии). С другой стороны, не менее характерен и сам факт свободного выбора имен: то, что раньше воспринималось как безусловное, заданное извне, вообще не подлежащее обсуждению, начинает расцениваться теперь как простая условность, доступная произвольной замене. Отсюда всевозможные попытки пересмотреть отношение между формой и содержанием в этот период, сопровождающееся обычно резким изменением семиотичности поведения[232]; можно сказать, что социальные реформы сопровождаются реформами семиотическими.

Этот процесс и выражается прежде всего в мене имен и названий[233]. С другой стороны, подобные явления могут служить важным показателем при характеристике того или иного периода жизни общества — выступая в качестве своего рода лакмусовой бумажки при выявлении скрытых процессов эволюции семиотического механизма культуры.

Если перемена фамилии может быть обусловлена ее непосредственными этимологическими связями, то подобные связи, понятно, не могут быть актуальны в случае личных имен (как и вообще в случае заимствованной лексики). Мотивом мены личных имен может быть социальная или национальная окрашенность имени, его обычность или, напротив, необычность, наконец, мода и т. п.; все эти мотивы сводятся, по существу, к общему стремлению приобщаться к известному социуму либо, напротив, выйти из социума. Вместе с тем и в случае личных имен (как и в случае фамилий) могут иметь место определенные ассоциации значений, обусловленные нарицательным употреблением личных имен[234](не говоря уже о народной этимологии имен — возможной, например, в формах типаСила, Карпи др., ср. также уменьшительные формыГруша, Дуня[235], Липа, Едка(эта форма соотносится как с женским именем Елена, так и с мужским Елисей),Палка(уменьшительная форма от Павел)[236],Гадка(Галина),Лиса(Елизавета)[237],Душенька(Евдокия) и т. п.).

Следует особенно подчеркнуть в этой связи, что, как правило, нарицательное употребление личных имен имеет пейоративный характер. Здесь можно было бы сослаться на такие характерные примеры, каколух,идущее от соответствующего употребления имени «Елевферий» (ср.Олух —форма отЕлевферий)[238]илипентюх,идущее от имени «Пантелеймон — ПантелеЙ»[239]. Ср. также:фофан(<Феофан) «дурак»,фефёла(<Феофил или Феофилакт), «простофиля»,андрон«лжец, хвастун»,викул«растяпа»,капитон«плут»,емеля, елисей«обманщик, пустомеля»,окуля(<Акила) «плут», «хвастун»,окудя(<Акилина) «дурочка, немытая»,улита«дура»,чурилья(<Кирилл) «неряха»[240], возможно такжеохреян(<Ефрем) «увалень, лентяй»,омёльфа(<Мамельфа, вероятно в контаминации с Емелиан) «обжора» и т. д. и т. п.[241]. Кажется, большая часть русских имен может быть употреблена — окказионально или в системе — в отрицательном смысле[242].

Оставляем в стороне при этом те случаи, когда то или иное личное имя употребляется для табуистического обозначения нечистой силы, ср.антипка, анцифер, анчутка(из Онисифор)[243], а также случаи использования имен людей для обозначения животных[244]; отметим только, что иногда народные формы христианских имен любопытным образом совпадают с именами отрицательных исторических персонажей, ср.Пилат(форма от Филат, Феофилакт),Нерон[245](форма от Мирон), ср. отсюда и фамилию Неронов[246].

Само собой разумеется, что подобное употребление личных имен могло способствовать при благоприятных условиях их перемене.

Наконец, в историческом плане процесс мены имен может находиться в определенной связи с известным дуализмом личных имен, характерным для русского антропонимического узуса до XVII -XVIII вв., но в остаточных формах сохраняющемся и позднее; речь идет о сосуществовании у одного и того же лица крестного и мирского имени. Это противопоставление имен в идеальном случае могло осмысляться как противопоставление имени, полученного (от Бога), и имени, выбранного (сознательно) — в соответствии с теми или иными значимыми характеристиками именуемого лица.

В самом деле, выбор крестного имени был обычно обусловлен святцами[247]или, в некоторых случаях, какими-то особыми причинами, но, опять-таки, причинами обычно внешними, воспринимаемыми как указание Провидения[248]. В такой ситуации, естественно, и сам факт выбора того или иного имени не мог, в общем, быть значимым в социуме, а само имя не соотносилось с социальными или личностными характеристиками именуемого[249].

С другой стороны, противопоставленное крестному мирское имя могло даваться осмысленно — часто в непосредственной или опосредственной связи с теми или иными характеристиками именуемого лица. Характерно, что как раз мирское имя использовалось в табуистической функции (отсюда часто эти имена давались по отрицательной характеристике, причем такое имя «не ассоциировалось со словами обыденной речи, и отрицательного значения его в применении в качестве личного имени не воспринималось»[250]).

При этом, если в одних случаях мирские имена давались при рождении ребенка и противостояли именам, полученным при крещении, то в других случаях имел место обычай давать имя (мирское) детям, по усмотренным в них способностям, при первом пострижении волос, которое производилось с особым обрядом на третьем или на седьмом году[251]. Можно предположить, что при этом могла происходить перемена имени (связанная с достижением известного социального уровня). С другой стороны, подобные имена могли быть даваемы не родителями, а обществом, средой — опять-таки, при достижении определенного возраста и связанным с этим вхождением в социум — т. е. получаемы в виде прозвищ (этот процесс до сих пор еще жив в русской деревне[252]). Наконец, перемена мирского имени ребенка могла, по-видимому, производиться (как у русских, так и у других народов) в связи с магическим обрядом мнимой подмены ребенка: немощи дитяти связывались с тем, что ему дано неладное имя, его выносили из избы и затем вносили снова под видом другого (найденного, украденного, купленного) ребенка; при этом ребенку давалось и иное имя (мирское). А. М. Селищев связывает с этим обрядом такие русские (и вообще славянские) имена, какНайден, Продан, Краден, Куплен, Ненаш, Прибыток,а также и имена, связанные с названиями птиц, т. к. «птицы считались оберегами от болезней»[253]. В связь с этим наблюдением Селищева можно поставить и широко распространенные в России фамилии, образованные от названий птиц[254].

Понятно, что и сам факт сознательного выбора имени, противопоставляемого имени, полученному извне, и возможность (хотя бы и ограниченная) его перемены могли сформировать определенные предпосылки для смены фамилий и личных имен в более позднее время.

Но следует подчеркнуть, что это сознательно выбираемое мирское имя могло быть и календарным, т. е. входить в святцы. Так, о великом князе Василии III летописец сообщает: «родися великому князю сын Гаврило <…> и нарекоша имя ему Василий»[255]; о Иоанне III читаем в летописи: «родися великому князю сын Тимофей, а дали имя ему Иоан»[256](или в другом источнике: «сей бо великий князь Иоанн, именуемый Тимофей Грозной»[257]). Точно так же и на старопечатных книгах острожской печати можно встретить объявление, что книга издана «накладом <…> князя Константина, во святом крещении нареченного Василия, княжати Острозского», ср. во вступлении к Острожской библии, где князь Константин Константинович ОстрожскиЙ говорит о себе: «Я, Константин зовомый и во святом крещении Василий нареченный <…>». Упоминавшийся уже деятель эпохи раскола Иоанн (в иночестве Григорий) Неронов был назван в крещении Гавриилом, но называли его все Иваном[258]; аналогично, крестным именем известного иконописца Симона Ушакова было Пимен, тогда как Симон было его мирским именем (ср. его запись на иконе с изображением Иоанна Богослова 1673 г.: «писал зограф Пиминъ Феодоров сынъ по прозванию Симонъ Ушаковъ»; ср., с другой стороны, запись на иконе «Тайная вечеря» 1685 г.: «писал Симонъ Федоров с[ы]нъ Ушаковъ»[259]). Ср. еще хроникальное свидетельство о царевиче Дмитрии Угличском: «а прямое имя ему Уар»[260], а также примеры, приведенные у Тупикова[261]: «Тимошка ОѲонасьевъ, прямое имя Ѳедка, прозвище Густень», «Остафію, которого былъ прозвалъ Михаилъ», митрополичий наместник «Михаил, нарицаемый Митяй» (т. е. Димитрий), «Иван Ѳома», «Лука Овдоким», «Филип Юрий» и др.[262]. См. также специально собранные Чичаговым[263]аналогичные примеры со словом «прозвище»: «Івашко, прозвище Васка» и т. п.

Характерно, что этот дуализм календарных имен могли использовать в своих целях самозванцы: так, известный Тимошка Анкундинов, выдававший себя за сына царя Василия Шуйского, называл себя Иоанном Шуйским, хотя и признавал, что «наречен в св. крещении Тимофеем»[264].

Можно сослаться, наконец, на Устав старообрядцев-федосеевцев Преображенского кладбища в Москве, где ставится вопрос: как быть в том случае, когда при крещении младенца «имя ему забыли по погружении нарещи от простоты» — и следует знаменательный ответ; «как ему было имя наречено прежде крещения, тако его именовать по крещении». Итак, предполагается, что у младенца до крещения было уже какое-то имя — причем, видимо, имя календарное![265]

Надо полагать, что в ситуации подобного рода выбор мирского (календарного) имени в принципе иногда мог тем или иным образом осмысляться, и само имя, тем самым, становилось значимым. Характерно в этой связи, что в качестве мирских имен часто выбирались кальки греческих имен, которые при этом уже не осмыслялись как календарные[266].

Кажется, что подобные примеры (в общем, относительно редкие) более распространены в ХVI-ХVIІ вв. — будучи возможны и в более раннюю эпоху. С другой стороны, примеры такого рода встречаются и в наше время. В старообрядческой среде нам известны, например, Александр по паспорту, но по крещению Софроний, Валентина по паспорту, а по крещению Василиса[267]. Вероятно, паспортные имена обусловлены в данном случае социальным стандартом (модой), тогда как имена крестные обусловлены святцами. Но аналогичное в принципе объяснение может быть предложено — разумеется, с соответствующими коррективами — и для более раннего времени.

Мы живем в мире имен. Имя выступает как основная характеристика человека, как его идентифицирующий признак. В каких-то случаях имя способно даже заменить человека: это проявляется в таких противоположных сферах — они находятся на разных уровнях цивилизации и, казалось бы, не могут иметь друг с другом решительно ничего общего, — как магия и бюрократия. Магическое действие, направленное на человека, оперирует с его именем (в колдовстве, в гадании и т. п.)[268]; равным образом и бюрократическая документация имеет дело не с людьми, а с именами, и судьба человека может непосредственно зависеть от бюрократической процедуры[269]; все это способствует мистическому отношению к имени, которое ощущается и в наши дни[270].

Будучи лишены самостоятельного значения, имена — призванные, вообще говоря, называть, но не значить, — могут быть, тем не менее, чрезвычайно значимы. Для окружающих они оказываются значимыми постольку, поскольку отражают определенную традицию наименования, принятую в той или иной социальной среде. Соответственно, имя может выступать как социальный знак, как социальная характеристика человека — это относится как к личному, так и к фамильному имени.

Пушкин писал в примечании к «Евгению Онегину»: «Агафон, Филат, Федора, Фекла и проч. употребляются у нас только между простолюдинами»[271]; Тургенев в рассказе «Уездный лекарь» выводит лекаря Трифона, отвергнутого дворянкой из-за его плебейского имени; лекарь женится на купеческой дочери — «зовут ее Акулиной; Трифону-то под стать»[272]. Свидетельствам такого рода вполне можно верить: они подтверждаются документальными источниками.

Достаточно показателен хотя бы следующий эпизод, относящийся к 20-м гг. XIX в. (т. е. именно к той эпохе, которую имеет в виду Пушкин). Флигель-адъютант В. Д. Новосильцев ухаживал за дочерью генерала-майора П. К. Чернова и сделал ей предложение. Новосильцев принадлежал к высшей аристократии, невеста была незнатного происхождения (Черновы происходили из провинциальных дворян). По дневниковой записи А. Сулакадзева, мать Новосильцева (дочь графа В. Г. Орлова) «смеясь, говорила: «Вспомни, что ты, а жена твоя будет Пахомовна». Ибо отец ее был в СПб, полицмейстером Пахом Кондратьевич Чернов. Ветреник одумался <…>»[273]. Свадьба расстроилась, и дело кончилось дуэлью жениха с братом отвергнутой невесты (К. П. Черновым), окончившейся трагически для обоих участников[274]. По другому источнику (письмо В. Савинова от 1 октября 1825 г.) «Новосильцев <…> просил мать позволить ему жениться, но она слышать не хотела об этом, потому что имя невесты Пелагея Федотовна!!!»[275]. Автор цитируемого письма неточно называет имя невесты, однако сама ошибка весьма характерна: именаПахомиФедотестественно ассоциируются друг с другом в силу их социальной равноценности. Наконец, еще один современник, А. А. Жандр, вспоминая о дуэли Чернова и Новосильцева, писал, что мать Новосильцева «не позволила сыну жениться, потому что у Черновой имя было нехорошо — Нимфодора, Акулина или что-то в роде этого»[276]. Все эти свидетельства расходятся друг с другом, но неизменно сохраняют инвариантный тип простонародности имени[277]. Мы видим, что имена могут объединяться по своим социолингвистическим характеристикам.

Или другой пример — на этот раз не из дворянского, а из купеческого быта. Бабка писателя Н. С. Лескова по материнской линии родилась в 1790 г. в Москве в зажиточной купеческой семье Колобовых. Родители хотели назвать ее Александрой, но священник окрестил младенца Акилиной (по святцам, поскольку день рождения девочки приходился на день св. Акилины). Отец «слышать не мог неблагозвучного имени новорожденной, видя в нем поругание своей купеческой именитости и избыточности. Бросился к архиерею — тщетно! Тогда он строго-настрого приказал всем в доме облагороженно называть девочку Александрой <…> Тайна эта соблюдалась всеми <…>». Подлинное ее имя открылось лишь на панихиде[278]. ИмяАкилина (Акулина)явно воспринималось как простонародное. Примеры такого рода нетрудно было бы умножить.

Как видим, имя может нести определенную социальную окраску: так, аристократические имена могут противопоставляться простонародным, городские — деревенским и т. п.[279]». Само собой разумеется, что конкретная оценка тех или иных имен может быть неодинаковой в разные исторические эпохи, но сами противопоставления остаются стабильными и актуальными.

* * *

Мы говорили о личных именах; но совершенно аналогичным образом могли восприниматься и фамилии — фамилия, как и личное имя, могла свидетельствовать о социальном статусе (происхождении) ее носителя. Так, знатная барыня (Е. П. Янькова) заявляет в начале XIX в.: «<…> важничать ей [невестке] не приходилось с нами; мы были ведь не Чумичкины какие-нибудь или Доримедонтовы, а Римские-Корсаковы, одного племени с Милославскими, из рода которых была первая супруга царя Алексея Михайловича»; в другом случае она же замечает: «Кто-то на днях сказывал, видишь, что гербы стыдно выставлять напоказ <…> На то и герб, чтоб смотреть на него, а не чтобы прятать — не краденый, от дедушек достался. Я имею два герба: свой да мужнин, и ступай, тащись в карете, выкрашенной одним цветом, как какая-нибудь Простопятова, да статочное ли это дело?»[280]. ЕслиЧумичкиниПростопятовнапоминают «говорящие» фамилии комедийных персонажей, тоДоримедонтов —фамилия, несомненно, подлинная; как видим, она вызывает такое же отношение, как именаПахомилиФедот.В повести Салтыкова-Щедрина «Противоречия» домашний учитель оказывается на хлебах «у некоего г. Вертоградова», который «между нами будь сказано, происхождения не дворянского, как это достаточно показывает и фамилия его»[281];Вертоградов —типичная «семинарская» фамилия, которая указывает на происхождение из духовной среды. Итак, подобно тому, как могут различаться дворянские и недворянские имена, могут различаться дворянские и недворянские фамилии.

Особенно показательны случаи, когда подобные противопоставления выражаются в чисто формальных признаках. Вот несколько красноречивых примеров.

Фамилиина -ский/-ской (-цкий/-цкой).Эти фамилии в свое время были признаком аристократического происхождения; они нередко встречаются в княжеских семьях, где обычно предстают как производные от топонима (названия владения), ср., например:Вяземский, Шаховской, Елецкий, Трубецкойи т. п.[282]. При этом под ударением всегда писалось (и соответственно произносилось) окончание -ой,тогда как в безударной позиции окончание могло писаться по-разному; принятое сейчас написание -ий отражает церковнославянские орфографические нормы.

Со второй половины XVII в. фамилии на-ский/-цкиймогут указывать также на украинско-белорусское или польское происхождение[283], при этом такие фамилии образованы обычно не от названия места, но от наименования (имени или прозвища) человека[284]. Поскольку выходцы из Юго-Западной Руси в XVIII в. занимают ведущее положение в церкви[285], фамилии на-ский/-цкийстановятся принятыми в духовной среде — в результате и великорусское духовенство получает фамилии с таким окончанием. Создаваемые таким образом фамилии обычно производятся от названия церковных праздников (Рождественский, Покровский, Успенский, Богословский, Предтеченский)или от библейский топонимов(Иорданский, Елеонский);в последнем случае фамилии духовных лиц как бы соответствуют по своей внутренней форме фамилиям русских аристократов (образованным от названий владений) отличаясь от них, однако, по своей мотивировке[286]. Наконец, и фамилии евреев, выходцев из польско-литовских и украинско-белорусских земель, могут быть образованы по той же модели: обычно они образованы от топонима, указывая на происхождение их носителя (ср., например:Бродский. Слуцкийи т. п.); в подобных случаях еврейские фамилии совпадают по способу образования с фамилиями аристократов[287].

Итак, фамилии, оканчивающиеся на-ский/-цкий,образуют сложную социолингвистическую гамму; вместе с тем, фамилии на-ской/-цкойв принципе маркированы как дворянские. Соответствующее восприятие наглядно проявляется в тех случаях, когда фамилия сознательно видоизменяется, адаптируясь к той или иной социальной норме.

Так, граф А. Г. Разумовский, морганатический супруг императрицы Елизаветы Петровны и родоначальник династии Разумовских, был сыном простого «реестрового» казака с Черниговщины. Его первоначальная фамилия была Розум; будучи приближен Елизаветой, он становится Разумовским[288], при этом замечательно не только окончание-ский,придающее фамилии аристократический облик[289], но и отражение акающего произношения, которое заставляет воспринимать ее как великорусскую[290].

По свидетельству А. П. Сумарокова, В. К. Тредиаковский сознательно дал «имени породы своей окончание Малороссийское, по примеру педантов наших; ибоой,пременяти вийесть у педантов наших то, что у Германских педантов Латинской ус»[291]. Тредиаковский — великорус, выходец из духовной среды[292]. Фамилия Тредиаковский — типичная фамилия духовного происхождения, она искусственно образована по украинской модели; отсюда объясняется, между прочим, окончание -ий,которое воспринимается Сумароковым как славянизм и расценивается им как педантство. Это соответствует амплуа педанта, каким в глазах Сумарокова является вообще Тредиаковский; в комедии «Тресотиниус» Сумароков выводит Тредиаковского в виде педанта Тресотиниуса, где латинизированное окончание-уссоответствует славянизированному окончанию-ий[293].

Вместе с тем, как указывает здесь же Сумароков, «дельно пишет г. Козицкой получив право Великороссийскаго дворянства:Козицкойа неКозицкий»[294].Итак, великорус В. К. Тредиаковский, будучи представителем духовного сословия, искусственно украинизирует свою фамилию, а украинец Г. В. Козицкий, «получив право Великороссийскаго дворянетва», свою фамилию русифицирует.

В этих условиях окончание фамилии на-ойоказывается значительным социолингвистическим признаком. Не случайно графы Бобринские, ведущие свое происхождение от А. Т. Бобринского (1762-1813), сына Екатерины II и Григория Орлова, пишут свою фамилию — искусственно образованную — в им. падеже именно какБобринской[295]. Федор Степун замечает о писателе Борисе Садовском, что он настаивал на произношенииСадовской:«не дай Бог назвать егоСадовский —ценил свое дворянство»[296], как видим, фамилияСадовский,в отличие отСадовской, невоспринимается как специфически дворянская. В данном случае существенно как окончание-ой(а не-ий),так и место ударения: действительно, ударение на последнем слоге не встречается в русский фамилиях духовного происхождения (равно как и в украинско-белорусских фамилиях).

Н. С. Лесков в своем очерке «Печерские антики» (который имеет, как известно, документальный характер) воспроизводит характерный диалог между киевским митрополитом Филаретом Амфитеатровым и священником отцом Евфимием Ботвиновским. Е. Ботвиновский вел вполне светский образ жизни, необычный для духовного лица: он прекрасно танцевал, любил играть в биллиард, охотиться с гончими. «<…> Когда Филарету наговорили что-то особенное об излишней «светскости» Ботвиновского, — сообщает Н. С. Лесков, — митрополит произвел такой суд:

- Ты Батвиневской? — спросил он обвиняемого.

- Ботвиновский, — отвечал о. Евфим.

- Чт-о-о-о?

- Я Ботвиновский.

Владыка сердито стукнул по столу ладонью и крикнул:

- Врешь!.. Батвиневской!

Евфим молчал.

- Что-о-о? — спросил владыка. — Чего молчишь? повинись!

Тот подумал, — в чем ему повиниться? и благопокорно произнес:

- Я Батвиневской.

Митрополит успокоился, с доброго лица его радостно исчезла непривычная тень напускной строгости, и он протянул своим беззвучным баском:

- То-то и есть… Батвиневской!.. И хорошо, что повинился!.. Теперь иди к своему месту.

А «прогнав» таким образом «Батвиневского», он говорил наместнику лавры (тогда еще благочинному) о. Варлааму:

- Добрый мужичонко этот Батвиневской, очень добрый… И повинился… Скверно только, зачем он трубку из длинного чубука палит?»[297].

В этом эпизоде очень наглядно проявляются именно те социолингвистические признаки, о которых мы говорили выше — такие, как акающее произношение (которое в данном случае противопоставляется оканью, принятому в духовной среде[298]) или окончание фамилии на-ой.

Мы говорили о случаях, когда человек сознательно видоизменяет свою фамилию, прибавляя к ней окончание-ский/-цкий —с тем, чтобы выразить свою принадлежность к дворянской или же к духовной среде. Возможны, однако, случаи, когда человек отказывается от фамилии с таким окончанием — именно потому, что она слишком отчетливо говорит о его происхождении. Так, первоначальной фамилией Якова Ивановича Смирнова (1754-1840), священника русской посольской церкви в Лондоне, была Линицкий. Выходец из Харьковской семинарии, он вместе с другими учащимися в 1776 г. был направлен в Лондон для службы в посольской церкви, а также для обучения земледелию; по пути в Санкт-Петербург им рекомендовали изменить фамилии, ввиду предубеждения некоторых официальных лиц (от которых зависела их поездка) против украинцев. Линицкий стал Смирновым, считая, что его фамилия образована от лат. lenis ‘кроткий, смирный’: когда в 1778 г. к нему присоединился в качестве переводчика его младший брат Иван, он также стал называться Смирновым[299]. Сходным образом рязанский архиепископ (1804-1809) Амвросий Яковлев-Орлин не любил фамилий, оканчивающихся на -ский; соответственно, в рязанской семинарии фамилии на-скийрегулярно преобразовывались в фамилии на-ов/-евили-ин(например, ПолотебенскиЙ становился Полотебновым и т. п.)[300].

Итак, если в одних случаях придают фамилии окончание-ский/-цкийс тем, чтобы она воспринималась как дворянская(Разумовский)или духовная (Тредиаковский),то в других случаях стремятся избавиться от этого окончания с тем, чтобы фамилия не воспринималась как украинская(Линицкий).

Фамилии на-ский/-цкийв ряде случаев обнаруживают колебания в ударении, причем в одном из вариантов ударение всегда приходится на предпоследний слог. Гак. например, наряду с произношениемМусоргскийизвестно произношениеМусоргский;наряду с произношениемКеренскийприходится слышать и произношениеКеренский[301].При этом известны случаи, когда ударение переходит на предпоследний слог: так, отца известного военного историка — А. И. Михайловского-Данилевского (1790 1848) звали Михайловским-Данилевским[302]. Вместе с тем. в XIX в. фамилии на-ский/-цкийс ударением на предпоследнем слоге могут восприниматься как полонизированные, и это может обусловливать искусственное изменение ударения; напомним, что претензия на великорусское происхождение фамилии с таким окончанием фактически означает претензию на происхождение аристократическое (см. выше). Так, в конце XIX в. возникает, по-видимому, произношениеДостоевский:по свидетельству Е. П. Карновича, «сочувственники покойного Достоевского, желая обрусить вполне его прозвание, называют егоДостоевской»[303];место ударения имеет здесь такое же значение, как и окончание-ой,о котором говорилось выше[304]'.

Фамилии на-ов/-ев.Если фамилии на-ский/-ской (-цкий/-цкой)могли быть противопоставлены всем прочим фамилиям как специфически дворянские, то фамилии на-ов/-евмогли сходным образом противопоставляться фамилиям прозвищного типа, т. е. вообще не имеющим какого бы то ни было специального окончания. Так, персонаж комической оперы Я. Б. Княжнина «Сбитенщик» (ок. 1783 г.) Болдырев, который характеризуется как «купец, переселившийся в Петербург из другого города, где он назывался Макеем», заявляет «<…> я из своей отчизны переселился в Питер, и к старинному имени приклеил новое прозвание, которое, по обычаю прочей нашей братьи охотников дворяниться, кончится наов»[305]. Совершенно так же в романе П. И. Мельникова-Печерского «В лесах» крестьянин Алексей Лохматый, переехав в город и записавшись в купеческое сословие, превращается из Лохматого в Лохматова: «<…> он теперь уже не Лохматый, а Лохматов прозывается. По первой гильдии <…>»[306]. Надо иметь в виду, что у крестьян в это время обычно не было фамилий в собственном смысле, а были прозвища, которые имели более или менее индивидуальный характер и во всяком случае могли восприниматься как индивидуальные наименования. Наличие фамилии, тем самым, оказывается социально значимым, оно выступает как социальный признак, характеризующий прежде всего дворянское сословие; естественно, что купцы в этих условияхмоглиподражать дворянам («дворяниться», как выражается купец у Княжнина)[307].

Вообще, в условиях, когда фамилиями обладают не все, наличие фамилии приобретает очевидную социальную значимость. Вместе с тем, фамилия противопоставляется прозвищу как родовое наименование — индивидуальному. Поскольку индивидуальное наименование (прозвище) характеризует конкретное лицо, актуальным оказывается его непосредственное значение; напротив, значение родового наименования, т. е. фамилии — собственно говоря, ее этимология — как правило, вообще не воспринимается. Так, прозвищеСедойкак признак индивида ассоциируется с сединой; ничего подобного не происходит между тем, с фамилиейСедов;и т. п. Тем самым, стремление избавиться от прозвища в каких-то случаях может быть связано со стремлением избавиться от тех семантических ассоциаций, которые в нем (прозвище) заложены.

Мы говорили о случаях превращения прозвища в фамилию. Возможны, однако, и другие случаи — превращение фамилии в прозвище; при этом, как правило, понижается социальный статус именуемого лица и может актуализироваться значение прозвища. Так, в 1689 г. Сильвестр Медведев — известный книжник и справщик московского Печатного двора — за участие в заговоре Шакловитого, согласно документальному свидетельству, «лишен был образа [иноческого] и именования: из Сильвестра Медведева стал Сенька Медведь»[308]. Итак, ставши расстригой, он получает свое прежнее имя(Семен),которое он имел до того, как стал монахом; но одновременно он лишается своей фамилии(Медведев),которая превращается в значимое прозвище(Медведь), —это соответствует резкому понижению социального статуса Медведева, который вскоре после того был приговорен к смертной казни[309]. Сходным образом, когда Иван Грозный казнил князя Андрея Овцына, последний, по свидетельству современника (Генриха Штадена) был «повешен в опричнине на Арбатской улице; вместе с ним была повешена живая овца»[310]. И в этом случае актуализируется значение фамилии (или, вернее, ее этимология), которая тем самым как бы превращается в прозвище — повешенная овца призвана символически свидетельствовать о наименовании повешенного князя. В подобных случаях время как бы обращается вспять, человек возвращается в прежнее состояние — и это глубоко символично.

Любопытно привести пример аналогичного явления — превращения фамилии в прозвище — совсем из другой области, относящейся уже к нашему времени. Речь идет о школьных прозвищах, которые восходят, как правило, к соответствующим фамилиям. Так, попадая в школу, «Соколов» обычно становится «Соколом», «Попов» именуется «Попом», «Киселёв» — «Киселём» и т. п.; этот процесс в точности противоположен процессу образования фамилий, поскольку в свое время прозвищаСокол, Попи т. п. преобразовывались в соответствующие фамилии(Соколов, Попови т. п.). Существенно, что эти прозвища вновь выступают именно как индивидуальные, а не как родовые наименования, т. е. выступают на правах личного имени: прозвищеСоколотносится именно к данному Соколову и т. и. В последнем случае, однако, превращение фамилии в прозвище не свидетельствует о понижении социального статуса: просто это переход от официального наименования (фамилии) к более интимному индивидуальному наименованию.

Если представители низших социальных слоев стремились, как мы видели, образовать фамилии на-ов/-еви тем самым избавиться от прозвищ, то для представителей аристократических родов, у которых личные прозвища достаточно давно уже стали фамильными (родовыми), такое стремление, кажется, нехарактерно: здесь адъективные фамилии прозвищного типа (на-ой/-ый/-ий)могут свободно варьироваться с соответствующими формами на-ов/-ев. Так, Л. Н. Толстой в «Войне и мире» называет Пьера тоБезухий,тоБезухов —эти формы свободно варьируются в тексте романа, никак друг другу не противопоставляя[311]. Здесь нет исторической стилизации, т. е. подобные формы, по-видимому, еще могли восприниматься как вариантные. Такая же вариация наблюдается и в фамилииДолгорукий — Долгоруков.В XIX в. кн. П. В. Долгоруков, известный специалист по генеалогии, настаивает на том, что его фамилия должна писаться именно какДолгоруков,но неДолгорукий[312].Кажется, что дело идет скорее о процессе унификации, чем об исторической достоверности той или иной формы[313].

Наряду с варьированием форм на-ов/-еви форм на-ой/-ый/-ийв дворянских фамилиях может наблюдаться и варьирование с соответствующими формами на-ово/-ево.Так, известный историк и общественный деятель князь Μ. М. Щербатов (1733-1790) мог еще называтьсяШербатово[314].По своему происхождению форма на-ово/-евопредставляет собой форму прилагательного в род. падеже; таким образом, формаШербатоводолжна рассматриваться как промежуточная форма при переходе от формыЩербатойк формеЩербатов (Шербатой -> Шербатово -> Щербатов)[315]. Иначе говоря, подобно тому, как «Иван Петров сын Федорова» превращается в «Ивана Федорова», так и «Иван Петров сын Щербатово» превращается в «Ивана Щербатова»[316]. Нет ничего удивительного в том, что в дворянских фамилиях — которые оформились раньше других фамилий и отличаются относительно большей консервативностью — могла закрепляться именно такого рода промежуточная форма:Дурново, Хитрово, Сухово, Недоброво, Благово, Плоховои т. п. (с ударением на последнем слоге). Вместе с тем, обращает на себя внимание то обстоятельство, что подобные фамилии сохраняются обычно в том случае, когда они образованы от прилагательного с отрицательной характеристикой[317]; можно предположить, что образованию таких фамилий способствовало стремление их носителей избавиться от ассоциации с соответствующим прилагательным (это же стремление могло обусловливать и изменение в месте ударения)[318]. Фамилии на-ово/-еводолжны считаться, таким образом, специфически дворянскими.

Иного происхождения фамилии на-аго (Живаго, Веселагои т. п.). Нельзя считать, как это часто думают, что мы имеем здесь ( славянизированный вариант фамилий на-вов,т. е. что формаЖиваговосходит кЖивовои т. п. Как показал Б. Унбегаун, эти фамилии восходят к прозвищам на-ага/-ягатипаВерещага[319].Вместе с тем, именно такого рода осмысление помогло соответствующим прозвищам превратиться в фамилии без специального морфологического оформления.

В целом ряде случаев фамилии на-ов/-евобнаруживают колебания в акцентуации, причем противопоставление форм, различающихся по своему ударению, может иметь социолингвистический характер. Это объясняется тем, что в дворянской среде могут сохраняться более архаичные акцентные формы.

По своему происхождению фамилии на-ов/-евпредставляют собой притяжательные прилагательные: соответственно, их акцентуация и определялась первоначально теми закономерностями, которые определяют место ударения в притяжательных прилагательных. Так, прилагательные, образованные от имен с ударением на флексии, закономерно получают ударение на суффиксе-ов/-ев;такое ударение принимали и соответствующие фамилии, ср.Хвостов (хвост, хвоста), Бобров (бобёр, бобра), Быков (бык, быка),Шипов(шип, шипа),Дьяков(дьяк, дьяка)и т. п. В дальнейшем, однако, фамилии на-ов/-евполностью обосабливаются от притяжательных прилагательных и начинают жить самостоятельной акцентуационной жизнью: иначе говоря, они могут подчиняться особым акцентным закономерностям, которые и отличают их от соответствующих прилагательных. Так, в частности, для двусложных и трехсложных фамилий характерно передвижение ударения на первый слог: этот процесс распространяется на фамилии, но не затрагивает притяжательных прилагательных. В результате фамилииШипов, Быков, Дьяков, Кустов, Пластов, Новикови т. п. начинают произноситься какШипов, Быков, Дьяков, Кустов, Плостов, Новиков[320]. Точно так же, например, фамилиюТопоровчасто произносят какТопоров, ЧебышевкакЧебышев[321], ЖивовкакЖивов[322].

Поскольку у дворян фамилии обычно образованы непосредственно от притяжательных прилагательных, у них может сохраняться старое ударение (которое совпадает с ударением притяжательных прилагательных); сохранению такого ударения естественно способствует консерватизм дворянской среды, культивируемая здесь приверженность родовым традициям — соответственно, мы наблюдаем здесь формыШипов, Быков, Новиков, Жебелёви т. п.[323]. Иначе обстояло дело в тех слоях населения, где соответствующие формы осваивались в качестве уже готовых фамилий (которые никак не ассоциировались с притяжательными прилагательными); будучи обособлены от притяжательных прилагательных, эти фамилии переживают вполне самостоятельные акцентуационные процессы — соответственно, здесь распространяются такие формы, какШипов, Быков, Новиков, Жебелеви т. п.[324].

В других случаях мы наблюдаем противоположный процесс, когда в фамилии на-овударение переходит на суффикс; в каких-то случаях это, безусловно, связано с вульгаризацией фамилии. Так, советский писатель С. В. Михалков — выходец из дворянской семьи Михалковых: фамилиюМихалковон изменил наМихалкови это, видимо, объясняется стремлением к социальной мимикрии[325]—действительно, в фамилиях, произведенных от собственных имен с суффиксом-ко (Михалко, Василъкои т. п.), ударение на-ков впринципе может восприниматься как просторечное, сниженное[326]. Другим (правда, менее понятным) случаем такого рода является изменение фамилииИвановвИванов.В. Пяст, описывая в своих мемуарах сцену обыска на квартире у поэта Вячеслава Иванова в 1905 г., вспоминает, что полицейский «называл хозяина упорно «Вячеслав Иванов» — с ударением на последнем слоге. До сих пор никому в голову не приходило такое произношение, — продолжает Пяст. — Мне чудится в этом или нарочитое издевательство, — или же <…> признак того, что весь внутренний мир вот этих, полицейских, коренным образом разнился с тем миром, в котором вращались все прочие люди»[327]. Свидетельство В. Пяста — мемуариста, очень чуткого к языку и особенно к звучащей речи, — можно понять двояко: либо он вообще никогда ранее не слышал произношенияИванов,либо он не слышал, чтобы так называли Вячеслава Иванова; при этом он воспринимает подобное произношение как вульгарное и даже оскорбительное. В любом случае данное свидетельство представляет для нас непосредственный интерес[328].

Как видим, функция ударения в фамилиях на-ов/-евоказывается весьма сложной — ударение на этом суффиксе в разных случаях выражает разную информацию.

Фамилии на-ич.Фамилии на-ичпоявляются на великорусской территории вместе с выходцами из Юго-Западной Руси (Украины и Белоруссии). В ХVIІ-ХІХ вв. фамилии с таким окончанием могут иметь также сербское происхождение. Итак, фамилии на-ич —не великорусского происхождения, и это обусловливает особое к ним отношение.

Восприятие фамилий такого рода в Великой России определялось тем обстоятельством, что отчество на-ичимело здесь специальную значимость. Вообще говоря, как фамилии на-ов/-еви-ин, так и фамилии на-ичимеют патронимическое происхождение, т. е. восходят к отчествам. Однако, в отличие от форм на-ов/-евили-ин, отчества на-ичв Московской Руси никогда не становились фамилиями, т. е. не превращались в родовое наименование; иначе обстояло дело в Руси Юго-Западной. При этом отчество на -ич было в Московской Руси исключительно престижным: право именоваться таким образом составляло особую привилегию и регламентировалось специальными указами. В XV в. отчества на-ичв официальных документах применяются только к князьям и боярам; в ХVI-ХVIІ вв. такие отчества становятся не сословной, а должностной привилегией — княжеское происхождение уже не дает право на подобное наименование, но так именуются бояре, думные дворяне, окольничие, постельничие, оружничие, сокольничие, казначеи[329].

От ХVIІ-ХVIІІ вв. до нас дошел ряд специальных установлений, регламентирующих написание отчества. Иногда они имеют частный характер, т. е. относятся к именованию конкретного лица. Так, царь Иван Грозный велит называться таким образом немцу-опричнику Генриху Штадену, сыну Вальтера (он стал называться Андреем Володимеровичем)[330]; царь Василий Шуйский в 1610 г. жалует «именитого человека» Петра Семеновича Строганова и велит писать его «с вичем»[331]; ср. также царские указы «О писании имени убитого народом Траханиотова по прежнему свичем»(1649 г.)[332]или «О внесении имени стряпчего с ключом Семена Полтева в боярский список под думными дворянами сѳичем»(1687 г.)[333]. В других случаях такие постановления имеют достаточно общий характер, т. е. определяют право на соответствующее наименование той или иной группы лиц. Так в 1626 г. царь Михаил Федорович «велел комнатным ближним людем на поместья писати свои государевы грамоты в челобитье безвичейопричь бояр и окольничих и думных дворян»[334]. В 1681 г. царь Федор Алексеевич издает указ «О писании думных дьяков во всяких письмах свичем»:«<…> велеть их в наказех и в <…> Государевых грамотах и во всяких делех писать свичем;а в боярском списку писать их по прежнему, как они до сего его Государева указу писаны»[335]. Это правило распространяется и на жен думных дьяков, и, соответственно, в 1658 г. от имени царей Ивана и Петра Алексеевичей и регентши царевны Софьи Алексеевны выносится следующее постановление: «Будет кто напишет думнаго дворянина жену безвича:и им на тех людех Великие государи и сестра их, Великая Государыня, благородная Царевна, указали зато править безчестье»[336].

При Екатерине II написание отчества в официальных бумагах приводится в соответствие с табелью о рангах: в специальной «чиновной росписи» указывается, что отчество особ первых пяти классов следует писать с окончанием-ич,отчества лиц шестого, седьмого и восьмого классов — с окончанием-овили-ин, для всех же прочих чиновных лиц отчества не указывать[337]. Вместе с тем, в 1765 г. Екатерина повелевает Сенату «при сочинении жалованных грамот, даваемых разным персонам на деревни или достоинства, кому именно отечества с окончанием навичписать и кому не писать, так как оное зависит от собственнаго Ея Величества к тем персонам благоволения, докладывать всегда Ея Императорскому Величеству словесно»[338]. Итак, если в XV в. написание отчества такого рода в принципе определялось происхождением именуемого лица, в ХVI-ХVII вв. — занимаемой им должностью (отступления от этого принципа предполагают, вообще говоря, особый законодательный акт), то в XVIII в. оно может непосредственно зависеть от расположения монарха: в этих условиях способ наименования характеризует не столько данное лицо, сколько отношение к нему монарха на данный момент.

Разумеется, приведенные постановления относятся к официальной сфере; но и в народном быту употребление отчества на-ичбыло ограничено. «По имени называют, по отчеству величают», — говорит народная пословица; согласно другой пословице, именовать следует «богатого по отчеству, убогого по прозвищу»[339]. В крестьянских семьях было принято, чтобы жена «величала» мужа, называя его по имени-отчеству[340]; между тем дворяне не обращались к крестьянам с отчеством на -ич[341]. В городском быту еще и в XIX в. таким образом называли только людей, занимающих равное или же более высокое социальное положение[342].

Это особое значение отчеств на-ичв какой-то мере объясняется тем, что соответствующий формант выступал как вторичный, наслаивающийся на уже готовую форму отчества (с суффиксом-ов/-евили-ин). Действительно, суффикс-ичприбавлялся к отчествам на-ов/-еви-ин;Иванович, Сергеевич, Фоминичи т. п. Поскольку суффикс -ичдублирует уже имеющийся показатель отчества, он оказывается дополнительным, семантически необязательным: тем самым, его наличие имеет не смысловую, а семиотическую значимость — прибавление этого суффикса воспринимается как особая честь. Знаменательно в этой связи, что ограничения в употреблении отчеств в Московской Руси относились именно к формам на-ович/-евич, -инич, но непросто к формам на -ич[343]. Не менее характерно и то, что отчества на -ичобычно не образуются здесь от прозвищ (от которых, между тем, свободно могли образовываться отчества на-ов/-евили-ин)[344]. Это, несомненно, объясняется тем, что прозвища, так сказать, менее почтительны, чем стандартные личные имена, они куда менее престижны[345]: тем самым, соединение прозвища с формантом -ичзвучало бы как диссонанс[346].

При этом суффикс-ич,прибавляясь к отчествам на-ов/-евили-ин,превращает их из кратких прилагательных в существительные: в отличие от прилагательных, которые выражают значение принадлежности, существительные по своей природе имеют вполне самостоятельный и независимый статус — при назывании кого-либо они характеризуют скорее непосредственно данное лицо, нежели его отношение к другому лицу. Будучи лишены посессивного значения (которое присуще формам на-ов/-ев, -ин),формы на-ичвыражают идею именитого происхождения, т. е. идею знатности, родовой чести. В самом деле, еслиПетровпри наименовании первоначально означает сына Петра, тоПетровичозначает, вообще говоря, потомка Петра: так любой потомок князя Рюрика именуется «Рюриковичем» и т. п.[347]. В обобщенном значении форма на-ичможет указывать, таким образом, на знатность происхождения. Именно поэтому, между прочим, отчество на-ич,как правило, не повторяется при имени отца: если, положим, Иван Петрович является сыном Петра Федоровича, то он называется «Иван Петрович Федоров» или «Иван Петрович Федорова» (возможно также наименование «Иван Петров Федоровича») — характеризуя весь род как таковой, формант-ичне нуждается в повторении[348].

Итак, в Московской Руси отчества на-ичобладали особым престижем: так официально именовались лишь те, кто принадлежал к социальным верхам. Между тем, в Юго-Западной Руси отчества на-ичтакого значения не имели[349]; соответственно, здесь свободно образовывались фамилии с окончанием-ич[350].

Это специфическое значение отчеств на-ичпредставляет собой вообще относительно новое явление: оно развивается на великорусской территории именно в московский период (между тем, этот период принципиально важен для нашей темы, поскольку как раз в это время и начинается образование фамилий). Естественно, что это развитие не затрагивает Юго-Западной Руси, отделенной от Московской Руси административными и культурными границами. Вместе с тем, до поры до времени оно нехарактерно, кажется, и для новгородско-псковского ареала — постольку, поскольку здесь сохраняется культурная автономия[351]. Таким образом, как в Юго-Западной Руси, так и в Новгороде и Пскове употребление отчеств на-ичоказывается более архаичным.

Фамилии на-ич,обычные в Юго-Западной Руси, могли восприниматься в Московской Руси как отчества; во всяком случае к ним могли относиться совершенно так же, как относятся к отчествам, и подвергать их соответствующим трансформациям. Вот характерный пример.

В 1567 г. польский король Сигизмунд II Август и гетман Григорий Ходкевич направили виднейшим московским боярам — князьям Ивану Дмитриевичу Бельскому, Ивану Федоровичу Мстиславскому, Михаилу Ивановичу Воротынскому и конюшему Ивану Петровичу Федорову (Челяднину) грамоты с предложением изменить своему государю, т. е. Ивану Грозному, и перейти на сторону Польши. Московские бояре отвечали письмами, исполненными негодования. Замечательно при этом то, как в этих ответных письмах они обращаются к гетману Ходкевичу. Князья И. Д. Бельский и И. Ф. Мстиславский — потомки Гедимина, великого князя Литовского, потомком которого является и польский король Сигизмунд II Август; соответственно, обращаясь к королю, они именуют его «братом», между тем как гетман Ходкевич оказывается по отношению к ним в положении подданного. Поэтому в обращении к гетману они именуют его не «Ходкевичем», а «Хоткеевым», называя себя при этом полным именем[352]. Что касается князя М. И. Воротынского, то, будучи потомком Рюрика, а не Гедимина, он не находится в родстве с польским королем и не может рассматривать гетмана Ходкевича как своего подданного; поэтому, обращаясь к гетману, он называет его полным именем, так же как самого себя — в то же время, приводя свой собственный титул, он никак не титулует гетмана, и это должно подчеркнуть разницу между ними[353]. Наконец, и боярин И. П. Федоров обращается к гетману как к равному и называет его полным именем («Григорий Александрович Хоткевича») с титулом — однако при этом он именует себя «Иваном Петровичем Федоровича»; в Московской Руси так именоваться было не принято, но в противном случае его наименование выглядело бы как более низкое по сравнению с наименованием гетмана[354].

Последний пример особенно показателен. В официальных документах Московского государства И. П. Федоров именуется в указанный период «Иван Петрович Федорова»[355], где формаФедорова(в род. падеже) образована от имени деда, т. е. представляет собой отчество отца[356]. Отца И. П. Федорова звали «Петр Федорович», однако трехчленные наименования с двумя отчествами на-ичне были приняты в Московской Руси (см. выше): плеонастические образования такого рода встречаются здесь крайне редко и, кажется, всегда имеют окказиональный характер[357]—во всяком случае сам И. П. Федоров так себя не называл. Иными словами, в трехчленном наименовании отчество отца именуемого субъекта закономерно принимает форму на-ов/-евили-ин —в нашем случае «Петр Федорович» становится «Петром Федоровым», и это не является для него бесчестьем, если речь идет не о нем самом, а о его сыне («Иване Петровиче»). Называя гетмана Ходкевича «Григорий Александрович Хоткевича», гдеХоткевичапредставляет собой форму род. падежа, И. П. Федоров явно трактует фамилию (родовое прозвание)Хоткевичкак отчество; соответственно, он и себя именует по той же модели, называя себя «Иван Петрович Федоровича». Как видим, отношение к фамилии на-ичничем не отличается в Московской Руси от отношения к отчеству с таким же суффиксом.

Послания из Польши были доставлены московским боярам служилым человеком Иваном Козловым, который в обоих посланиях называется «Иваном Петровичем Козловым». Замечательно, что князь И. Д. Бельский, который, как мы знаем, называет гетмана Ходкевича «Григорьем Хоткеевым», в послании королю язвительно именует И. П. Козлова «Иваном Петровичем»: «Што присылал еси к нам з листом своим слугою своего верного Ивашка Козлова <…> што ж тебе поведал слуга твой верный Иван Петрович Козлов <…>»[358]. Вся язвительность этого пассажа могла быть и не почувствована адресатом, поскольку в Юго-Западной Руси, как уже упоминалось, отчество на -ич не означало какой-либо привилегии.

Итак, фамилии на-ичтрактовались в Московской Руси как отчества. Соответственно, в приказном делопроизводстве Московского государства формы на-ич —независимо от того, отчества это или фамилии, — регулярно заменялись соответствующими формами на-ов/-евили-ин.Так, в середине XVII в. торговый человек г. Нежина Корней Ананич (или Ананиевич) — при этом наименованиеАнаничопределяется в украинских документах как «прозвиско», т. е. оно является, надо думать, фамилией, а не отчеством, — называется в документах русского происхождения «Корнюшка, Ананьин сын»; послы гетмана Богдана Хмельницкого Герасим Яцкович, Павел Обрамович, Самойло Богданович и Семен Савич закономерно превращаются в московских документах в Герасима Яковлева, Павла Аврамова, Самойлу Богданова и Семена Савинова; полковник Онтон Жданович именуется в Москве Онтоном Ждановым и т. п.[359]; равным образом гетмана Самойловича в конце XVII в. писали в Москве Самойловым, украинцев Домонтовича, Михневича, Мокриевича, Якубовича — Домонтовым, Михневым, Мокриевым, Якубовым и т. п.[360]. Соответственно, например, русский дворянский род Зиновьевых восходит к польско-литовскому роду Зеновичей сербского происхождения: сербские деспоты Зеновичи, переселившись в Литву, стали называть себя Зеновьевичи, а затем на великорусской территории были переименованы в Зиновьевых[361]. Аналогичную трансформацию претерпевали в Московском государстве и фамилии на-ичпсковского происхождения. Так, в Пскове прежние боярские фамилии Строиловичи, Казачковичи, Дойниковичи, Райгуловичи, Ледовичи и Люшковичи изменились под влиянием Москвы в Строиловых, Казачковых, Дойниковых, Райгуловых, Ледовых и Люшковых[362].

Если в XVII в. фамилии на-ичпревращались в Московской Руси в фамилии на -ов/-ееили-ин,то в XVIII в. мы наблюдаемобратный процесс: здесь появляются фамилии на -ич, и при этом формы на-ов/-евили-инмогут преобразовываться в соответствующие формы на-ич.Это объясняется влиянием культуры Юго-Западной Руси на великорусскую культуру, исключительно характерным для этого периода (не случайно в это же время здесь распространяются и фамилии на-ский/-цкий,о чем мы уже говорили выше)[363]. Так, митрополит Дмитрий Ростовский, выходец из Юго-Западной Руси, может называть Федора Поликарпова (известного книжника, директора московского Печатного двора) «господином Поликарповичем», а новгородский учитель Федор Максимов может именоваться «Максимовичем»[364]. Независимо от того, образована ли подобная форма от фамилии или от отчества, она явно выступает как фамилия. В XIX в. известны случаи перемены фамилии, когда принимается фамилия на-ич.Так, например, писатель С. Е. Раич (1792-1855) назывался по отцу Амфитеатровым; при поступлении в семинарию он изменил фамилию на Раич[365]; не исключено, что фамилия Раич образована от словараеки семантически соотносится с фамилией Амфитеатров. Точно так же профессор Лицея, а затем Петербургского университета А. И. Галич (1783-1848) первоначально имел фамилию Говоров; будучи в семинарии, он переменил ее на Никифоров в память имени деда, а затем, поступив в педагогический институт, переименовал себя в Галича[366]. Существенно при этом, что как Раич, так и Галич были великорусами; таким образом, принятые ими фамилии никак не могут объясняться их происхождением.

* * *

Способность русских фамилий видоизменяться, адаптируясь к той или иной социальной норме, не может не вызывать удивления, если иметь в виду, что фамилии в России представляют собой относительно новое явление. Об этом в какой-то мере свидетельствует, между прочим, иностранное происхождение самого словафамилия:это слово было заимствовано в XVII в., причем первоначально оно означало род, семью (в соответствии со значением латинского или польского слова farnilia); значение наименования выкристаллизовывается к 30-м годам XVIII в., но окончательно закрепляется за этим словом только в конце XVIII — начале XIX в.[367]. Показательно, что до XVIII в. в русском языке не было средства для адекватного выражения соответствующего понятия (такие слова, какпрозвище, прозваниемогли недифференцированно обозначать как родовое, так и индивидуальное наименование).

Процесс образования фамилий, начавшийся в XVI в., закончился во второй половине XIX в.; при этом распространению фамилий, несомненно, способствовали культурные процессы ХVIІ-ХVIІІ вв. — ориентация на Польшу, а затем на Западную Европу. Будучи связан с бюрократическими потребностями Российской империи, процесс этот имел до некоторой степени искусственный характер. О его искусственности может говорить, между прочим, тот факт, что в русских деревнях крестьяне, не считающие себя родственниками, очень часто носят одну и ту же фамилию; обычны случаи, когда вся деревня или значительная ее часть носит одну фамилию. Вместе с тем, наряду с официальными фамилиями у крестьян могут бытовать неофициальные, «уличные» фамилии, которые достаточно разнообразны и способны выполнять дифференциирующую функцию — разнообразие «уличных» фамилий в значительной мере компенсирует униформность фамилий официальных[368]. Не будучи формально фиксированы, «уличные» фамилии гораздо менее стабильны, чем фамилии официальные: они могут меняться от поколения к поколению и, тем самым, напоминают скорее прозвища — или, точнее говоря, так называемые «прозвищные отчества»[369], — чем фамилии в собственном смысле. Все это, по-видимому, говорит о том, что стихийный процесс образования фамилий в крестьянской среде мог не иметь никакого отношения к их официальному наименованию[370]. Отсюда же объясняется и смена фамилий, которая наблюдается еще и в нашем столетии[371].

Итак, еще относительно недавно целые слои населения в России были лишены фамилий. В первую очередь это относится к крестьянам. Однако, и в духовной среде употребление фамилий было настолько своеобразным, что мы вправе задаться вопросом: в какой мере соответствующие наименования могут рассматриваться как фамилии?

В самом деле, в духовном сословии фамилии, строго говоря, не были родовым наименованием, т. е. они не обязательно наследовались от отца к сыну. Американский путешественник, посетивший Россию в XIX в., с удивлением отмечал, что русские священники не носят фамилии своих отцов[372]. Действительно, до середины XIX в. это было обычным явлением. Образование в духовной среде с петровского времени приобретает сословный характер, т. е, сыновья духовных лиц получали, как правило, духовное образование[373]. Именно при поступлении в училище или семинарию они получали обычно новую фамилию. Вот как вспоминает об этом известный историк церкви академик Е. Е. Голубинский: «Когда мне исполнилось семь лет, отец начал помышлять о том, чтобы отвести меня в училище. Первым вопросом для него при этом было: какую дать мне фамилию. В то время фамилии у духовенства еще не были обязательно наследственными. Отец носил такую фамилию, а сыну мог дать, какую хотел, другую, а если имел несколько сыновей, то каждому свою особую (костромской архиерей Платон прозывался Фивейским, а братья его — один Казанским, другой Боголюбским, третий Невским). Дедушка, отцов отец, прозывался Беляевым, а отцу, в честь какого-то своего хорошего знакомого, представлявшего из себя маленькую знаменитость, дал фамилию Пескова. Но отцу фамилия Песков не нравилась (подозреваю, потому, что, учившись в училище и семинарии очень не бойко, он слыхал от учителей комплимент, что у тебя-де, брат, голова набита песком), и он хотел дать мне новую фамилию, а именно — фамилию какого-нибудь знаменитого в духовном мире человека. Бывало, зимним вечером ляжем с отцом на печь сумерничать, и он начнет перебирать: Голубинский, Делицин (который был известен как цензор духовных книг), Терновский (разумел отец знаменитого в свое время законоучителя Московского университета, доктора богословия единственного после митроп. Филарета), Павский, Сахаров (разумел отец нашего костромича и своего сверстника Евгения Сахарова, бывшего ректором Московской Духовной Академии и скончавшегося в сане епископа симбирского <…>), заканчивая свое перечисление вопросом ко мне: «какая фамилия тебе более нравится?» После долгого раздумывания отец остановился наконец на фамилии Голубинский. Кроме того, что Федор Александрович Голубинский, наш костромич, был самый знаменитый человек из всех перечисленных выше, выбор отца, как думаю, условливался еще и тем, что брат Федора Александровича, Евгений Александрович, был не только товарищем отцу по семинарии, но и был его приятелем и собутыльником <…>»[374]. Как видим, изменение фамилии воспринимается как нечто вполне естественное и неизбежное. В дальнейшем фамилия могла меняться еще несколько раз: при переходе из училища в семинарию, из семинарии в Академию, при переходе из класса в класс и даже несколько раз в течение курса[375]. В подобных случаях фамилия давалась ректором или же архиереем: в этих случаях, как правило, семинаристу не давалась фамилия какого-то другого лица (как это имело место в случае с Е. Е. Голубинским), но он получал искусственно образованную фамилию[376]. Отличительным признаком типичных семинарских фамилий является вообще их искусственность, которая может проявляться, между прочим, и в чисто формальном аспекте: ср., например, наличие форманта-овтам, где по словообразовательной структуре ожидается-ин,в таких характерных семинарских фамилиях, какРозов,а такжеПалладов, Авророви т. п.[377].

Эта практика имеет достаточно устойчивую традицию; возникновение этой традиции несомненно, обусловлено тем, что лица, поступающие в духовные училища, в свое время вообще не имели фамилий. Б. Унбегаун считает, что одна из первых фамилий такого типа была фамилия Леонтия Магницкого (1669-1739), учившегося в московской Славяно-греко-латинской академии в конце XVII в.[378]. Во всяком случае в XVIII в. рассматриваемое явление становится вполне обычным. Так, Тихон Задонский (1724-1783) родился в семье дьячка Савелия Кириллова и, видимо, фамилии не имел; при поступлении в училище в 1738 г. он получил фамилию Соколовский[379]. Поэт Василий Петров (1736-1799) был сыном священника Петра Поспелова[380]; фамилия Петров восходит, видимо, к его отчеству, но характерно, что он не унаследовал фамилии отца. Μ. М. Сперанский до поступления в семинарию по отцу звался Михайловым; фамилию Сперанский он получил в семинарии как подающий надежды[381](ср. лат. sperans ‘надеющийся’). Происхождение фамилии Г. Н. Теплова (ум. в 1779 г.) объясняется тем, что он был сыном истопника; можно предположить, что он получил эту фамилию при поступлении в школу Феофана Прокоповича в Петербурге[382]. Ср. еще стихотворение Г. Р. Державина «Привратнику» (1808 г.), поводом для которого послужило то обстоятельство, что у поэта оказался однофамилец священник И. С. Державин; в стихотворении подчеркивается разница в происхождении их фамилий:

Державин род с потопа влекся;

Он в семинарьи им нарекся <…>[383]

Рассматриваемая практика наименования была упразднена лишь в середине XIX в.[384]; соответственно только с этого времени духовенство получает фамилии в собственном смысле — как родовые наименования, переходящие по наследству.

Как видим, до середины XIX в. фамилии в духовном сословии в большой степени напоминают прозвища: они выступают не столько как родовые, сколько как семейные наименования, когда соответствующее наименование утрачивается при вступлении в самостоятельную жизнь (вместе с тем, при выходе из духовного сословия эти наименования могут превращаться в родовые, т. е. в фамилии в собственном смысле). Можно предположить, таким образом, что приобретение фамилий в духовном сословии отражает традицию бытования прозвищ на Руси — традицию, которая до сих пор еще очень устойчива в крестьянском быту[385].

В поэтическом наследии М. В. Ломоносова есть стихотворение, которое не может не привлечь к себе внимания лингвиста — историка русского языка. Оно посвящено одной специальной орфоэпической проблеме, представлявшей собой, можно сказать, камень преткновения для русского общества сер. XVIII в., а именно — произношению буквы г; соответственно и называется оно: «О сомнительном произношении буквыгв Российском языке».

В церковном чтении (т. е. в соответствии с церковнославянскими орфоэпическими нормами), равно как и в высоком стиле, буквагчиталась как задненёбный фрикативный звонкий согласный [ў]; между тем, в живой русской речи — иначе говоря, в «обыкновенных разговорах» — звучал обычно взрывной [g] (см. об этом: Успенский, 1968, с. 40-44, 60-72; Успенский, 1987, с. 102-105). Если первоначально литературный язык (и особенно язык поэзии!) вообще не допускал просторечных слов (ср. красноречивое свидетельство Тредиаковского: «читают око все, хоть говорят все глаз», см.: Тредиаковский, 1972, с. 392), то постепенно — так, в частности, уже к сер. XVIII в. — русские обиходные слова, вместе со свойственным им произношением, стали допустимы в контексте литературной речи. По словам Винокура (1959, с. 359), «живое произношение одерживало в течение XVIII в. частичные победы над произношением традиционно-книжным, и по мере того как эти победы становились более частыми, традиционное произношение постепенно переходило на положение поэтической вольности, то есть из обязательной нормы превращалось в допустимый вариант»; можно добавить только, что этот процесс продолжался еще и в XIX в. Винокур (1959, с. 484) намечает следующие стадии в эволюции русского литературного произношения в связи с произношениемгкак взрывного или фрикативного звука. I. Всякое слово произносится на церковнославянский манер, т. е. с [ў], если попадет в контекст литературной речи:блаўо —ўусь.II. Книж­ное (литературное) слово произносится с [ў], просторечное — с [g]:блаўо — дусъ.Наконец, на следующем, III-ем этапе, всякое лите­ратурное слово произносится двояко(блаўо — бладо),после чего имеет место вообще вытеснение фрикативногог. Последний остаток данной традиции можно наблюдать сейчас в произношении с фрикативным таких форм, какбог, господи,и иногда в других формах этих же слов; между тем, еще сравнительно недавно фрикативный согласный звучал в литературной речи и в таких словах, какблаго, богатыйи т. п. (см. описание процесса утраты спирантного произношения у Ушакова, 1928).

Итак, если в свое время литературное произношение полностью соответствовало нормам церковнославянской орфоэпии, иначе говоря, произносительным нормам церковного чтения, и было противопоставлено русскому разговорному произношению (это соответствовало представлению о церковнославянском и русском как о разных стилях одного языка, причем русский воспринимался самими носителями языка как испорченный церковнославянский), то затем в литературной речи была узаконена определенная интерференция того и другого произношения (что соответствовало представлению о русском и церковнославянском как о самостоятельных языках — с открывающейся при этом возможностью заимствования из одного языка в другой)[386]. Соответственно, на определенном этапе становится необходимым знать, какие именно слова произносятся по нормам книжного (в основе своей — церковнославянского) произношения и, в частности, с фрикативнымг,а какие — по нормам разговорной речи, т. е. со взрывнымг.Ср. в этой связи слова Сумарокова (X, с. 44), что «мы <…> знаемъ [т. е. умеем —Б.У.] отдѣлитиГ. д.отъГ. h»,иначе говоря, знаем, в каких случаяхгпроизносится как лат.h,а где — как g. В другом месте Сумароков (1787, X, с. 48-49) учит, как достичь такого знания.«Гво Славенскихъ реченіяхъ произносится какъ ЛатинскоеH,а во простонародныхъ какъ ЛатинскоеGа какъ сіи чужія литеры произносятся, то вамъ скажетъ вашъ учитель: а когда онъ не знаетъ, такъ спросите у чужестранца[387]; но вы то и безъ вопроса скоро познаете, слыша и церковное служеніе[388]и простонародныя рѣчи[389]». Итак, необходимо было специально учиться, чтобы уметь правильно читать буквуг.Отсюда объясняются характерные списки в грамматических руководствах второй пол. XVIII в. и еще первой пол. XIX в., где указываются слова, произносимые с фрикативнымгили, напротив, слова, произносимые с взрывнымг:см., например, подобные перечни в соответствующих руководствах Ломоносова, Курганова, Барсова, Аполлоса Байбакова[390]и др. авторов, а также в академической грамматике 1802 г. и т. д.

Именно этой проблеме и посвящено рассматриваемое стихотворение Ломоносова. Из 84 знаменательных слов данного стихотворения 77 слов содержат буквуг:если же исключить последние две строки, то окажется, что все знаменательные слова содержат данную букву. Сверх того следует прибавить еще незнаменательные словагдѣ(которое встречается в стихотворении 5 раз) икогда(встречающееся однажды). При этом на каждое слово приходится обычно всего одна букваг; исключение представляет словомягкаго,но буквагв окончании-аго,по всей видимости, не идет в счет, т. к. имеет в данном случае только орфографическое значение (см. ниже), и последнее слово стихотворения —глаголю.

Полный текст данного стихотворения приводится ниже. Следует указать, что стихи эти (написанные, по предположению, в период 1748-1754 гг.) при жизни Ломоносова опубликованы не были. Они сохранились в бумагах Г. Ф. Миллера (см. РГАДА, ф. 199 — портфели Миллера, № 414, тетр. 16) и были присланы в Российскую академию Аполлосом Байбаковым со следующим пояснением: «Стихи, приписываемые покойному Михайле Васильевичу Ломоносову о употреблении твердого и мягкого глагола»[391]; см. историю дела у Сухомлинова, 1874-1888, I, с. 219-220. Впервые они были напечатаны (по списку Миллера) С. П. Шевыревым в «Москвитянине» за 1854 г. (№ 1-2, отд. IV, с. 4), т. е. спустя примерно сто лет после их написания. Все последующие публикации данного стихотворения ориентируются — прямо или косвенно, с большей или меньшей степенью точности — именно на тот вариант, который представлен в тетради Миллера и который был опубликован в свое время С. П. Шевыревым: см. прежде всего публикацию М. И. Сухомлинова, 1874-1888, I, с. 220, и академические издания Ломоносова: Сухомлинов, II, с. 286, и Ломоносов, VIII, с. 580, не говоря уже о многочисленных менее авторитетных перепечатках. Это до некоторой степени и имеет свои основания, поскольку все варианты, представленные в других рукописях, явно менее исправны[392]; надо сказать, что списки Миллера вообще отличаются большой надежностью в текстологическом отношении (см.: Моисеева, 1971, с. 70). Но необходимо иметь в виду одно обстоятельство, которое, как правило, ускользало от внимания исследователей, а именно, что в Миллеровской тетради данное стихотворение представлено не в одном, а в двух, несколько различающихся между собой списках — на л. 2 об. и на л. 6, причем второй список (на л. 6) написан более ранним почерком, тогда как первый (л. 2 об.) представляет собой его позднейшую копию[393]. Нет никакого сомнения, что именно старший Миллеровский список является наиболее аутентичным из всех списков рассматриваемого стихотворения. (Ниже мы убедимся, между тем, что различие Миллеровских списков представляет в одном случае специальный интерес для темы настоящей работы[394]). Этот список мы здесь и воспроизводим[395].

О сомнительномъ произношеніи буквы Г: в россійскомъ языкѣ.

1. Бугристы берега, благопріятны влаги,

2. О горы съ гроздами, гдѣ грѣетъ югъ ягнятъ.

3. О грады гдѣ торги, гдѣ мозгокружны враги

[sic! Следует читать: «браги». — Б. У.[396]],

4. И денги, и гостей, и годы ихъ губятъ,

5. Драгіе ангелы, пригожія богини,

6. Бѣгущія всегда отъ гадскія гордыни,

7. Пугливы голуби изъ мягкаго гнѣзда,

8. Угодность съ нѣгою, огромные чертоги,

9. Недуги наглые и гнусные остроги,

10. Богатство, нагота, слуги и господа,

11. Угрюмы взглядами, игрени, пѣги, смуглы,

12. Багровые глаза продолговаты, круглы,

13. И кто гораздъ гадать и лгать, да не мигать,

14. Играть, гулять, рыгать, и ногти огрызать,

15. Нагаи, болгары, гуроны, геты, гунны,

16. Тугіе [sic!][397]головы, о иготи чугунны,

17. Гнѣвливые враги и гладкословной другъ,

18. Толпыги, щоголи когда вамъ есть досугъ.

19. Отъ васъ совѣта жду; я вамъ даю на волю;

20. Скажите гдѣ быть га, и гдѣ стоять глаголю?

Итак, стихотворение Ломоносова заканчивается знаменательным вопросом: «Скажите, гдѣ быть га, и гдѣ стоять глаголю?» При этом название глаголъ, несомненно, относится к книжному (церковнославянскому) произношению данной буквы в виде фрикативного звука, между тем как название га соответствует произношению ее в виде взрывного согласного[398].

Между тем, сам Ломоносов, очевидно, знал ответ на этот вопрос. Ведь стихи в то время непременно предполагали прочтение вслух, и надо полагать, что Ломоносов как-то читал свои стихи. В дальнейшем мы попытаемся определить, как он их читал, т. е. какие слова данного стихотворения он произносил с фрикативнымг, а какие — со взрывным.

Будучи прочтено по нормам современного русского произношения, данное стихотворение воспринимается как результат аллитерации, основывающейся на повторении одного и того же звука — [g]. Мы постараемся, однако, показать, что в его основе лежит гораздо более сложная аллитерационная структура.

Возьмем для иллюстрации одну строку:

Драгіе ангелы, пригожія богини.

Приведенная фраза состоит из двух синтагм, совпадающих по синтаксической структуре, которые противопоставлены, однако, по своим стилистическим характеристикам и, что для нас важно, по своему произношению; структурный параллелизм как раз и оттеняет указанное противопоставление. В самом деле: словодрагіес его неполногласием и словоангелы,несомненно, принадлежат к церковнославянской стихии и, значит, произносились с фрикативным [ў]. Между тем,пригожія, как откровенный русизм, определенно читалось с взрывнымг.Точно так же, по-видимому, произносилось и словобогини,как не имеющее соответствия в христианских представлениях: такого рода противопоставление(богс фрикативным, нобогиняс взрывным согласным) может наблюдаться еще и в современном литературном языке[399].

Ср. наблюдения исследователя традиции произношения фрикативного [ў] в современном русском литературном языке — Д. Н. Ушакова: «По отношению кбогазамечено, что в числе произносящихбоўабольшинство произносит, однако,бога Аполлонаи т. п. сгвзрывным; почти не встречаются молодые люди, произносящие ў во множ, числе(боги, богови т. д.), и, наконец, я совсем не встречал молодых москвичей, говорящихбогиня.Это странное на первый взгляд различие в произношении христианского бога и бога языческого <…> показательно для суждения о факторах, способствовавших сохранению традиции» (см.: Ушаков, 1928, с. 239). Точно так же и Ф. Е. Корш специально подчеркивал, что с фрикативным звуком произносится Бог в христианском смысле (см. Корш, 1907, с. 761)[400]. Можно предположить, следовательно, что в свое время словобог(или производные от него формы) в смысле нехристианском, например, языческом, произносилось с взрывным согласным; иначе говоря, фрикативный звук в произношении выполнял в точности ту же роль, что прописная буква — в написании[401].

Что и во времена Ломоносова соответствующие произносительные варианты могли в принципе противопоставляться по смыслу, видно, например, из следующего места в ломоносовских подготовительных материалах к «Российской грамматике»; «Благій (blahji) bonus. Благой (blagoi) fatuus» (см. изд.: Ломоносов, VII, с. 619).

Итак, словобогинипроизносилось, по всей вероятности, с взрывным [g]; тем более, оно должно было так читаться в сочетаниипригожія богини.Таким образом, сочетаниедрагіе ангелыбыло фонетически противопоставлено сочетаниюпригожія богини —и именно по признаку смычного или спирантного произнесения буквыг[402].

Если обозначить слово, произносимое с взрывным г, черезG,а слово с фрикативнымг —черезН,то аллитерационная структура только что разобранной ломоносовской строки будет выглядеть таким образом:H-H-G-G[403]

Можно предположить, что и другие строки этого стихотворения организованы столь же симметрично; ниже мы и попытаемся проверить это предположение, и с этой целью рассмотрим в последовательном порядке произношение каждого слова, имеющего в своем составе буквуг.Естественно, наша реконструкция ломоносовского чтения в каких-то случаях будет гипотетической; однако в большинстве случаев мы можем достаточно точно восстановить произносительную норму того времени.

* * *

Необходимо остановиться на тех источниках, на которых мы основываемся в своей реконструкции ломоносовского чтения[404].

Прежде всего, в некоторых случаях мы располагаем непосредственными указаниями грамматических руководств по интересующему нас вопросу — как руководств XVIII в., так и более поздних. При этом, если в позднейших руководствах мы встречаем указание на то, что то или иное слово произносится с взрывнымг,это в принципе отнюдь не исключает того, что данное слово во времена Ломоносова еще произносилось с фрикативным согласным; напротив, указания на фрикативное произношение являются обычно достаточно информативными, позволяя судить и о более ранней орфоэпии (в связи с тем, что эволюция произносительной нормы характеризуется более или менее последовательной элиминацией фрикативногог). Соответственно, как можно видеть из вышестоящего, определенная информация может быть извлечена даже и из данных современного литературного произношения.

С другой стороны, определенный материал по данному вопросу может быть извлечен из собственно литературных источников. Так, некоторые указания насчет того, какие слова произносились с фрикативнымг, а какие — с взрывным, дают рифмы[405]. Отметим еще один нетривиальный источник; речь Вральмана из «Недоросля» Д. И. Фонвизина[406]. Как известно, Вральман говорит с акцентом; при этом немецкий акцент передается Фонвизиным при помощи определенных модификаций, из которых наиболее яркой чертой является замена звонких согласных на соответствующие глухие[407]. В остальном же в речи Вральмана в общем достаточно точно отражается фонетика живой русской речи, например, аканье и т. п. Ср., например, «Матушка ты моя! сшалься натъ сфаей утропой, катора тефять мѣсесофъ таскала, такъ скасать, асмое тифа фъ сфѣті. Тай фолю этимъ преклятым слатѣям. Исъ такой калафы толголь палфань?» и т. д. и т. п. При такой модификации фрикативныйгзакономерно переменяется у Вральмана вх,а взрывнойг —вк. Соответственно, Вральман последовательно говорит, например,хосподи «господи», хоспотинъ«господин»,хоспсождъ«госпоже»,хоспотамь«господам» (bis!),бохъ«бог»,никахта«никогда» (bis!),пихтѣ«нигде»,плагоротіе«благородие» и т. п. — но при этомкалафы«головы»,калоушка«головушка»,хараздо«гораздо»[408]. Акцент Вральмана позволяет судить, таким образом, об интересующей нас черте.

В тех случаях, когда мы не располагаем прямыми свидетельствами о том, как должно было читаться то или иное слово, мы можем исходить из его стилистической принадлежности. Естественно, что очевидные церковнославянизмы, характеризующиеся специфическими формальными признаками (например, такими, как неполногласие и т. п.), читались на церковнославянский манер и, в частности, с фрикативнымг. Но следует иметь в виду, что соответствующим образом в принципе могло произноситься (хотя и не обязательно произносилось так во всяком контексте) вообще любое слово, возможное в «церковных книгах». Еще Булич (1893, с. 71) отмечал — ссылаясь при этом на знаменитое ломоносовское «Предисловие о пользе книг церковных в российском языке», — что Ломоносов основывает свое разграничение слов первично-русских и слов церковнославянских не на формальных признаках, а на критериях употребления: употребление или неупотребление в церковных книгах. Понятно, что среди «церковных книг» особенно важны в интересующем нас отношении Новый Завет, Псалтырь, тексты основных молитв и т. п. «Ближайшее знакомство с текстом стихотворений Ломоносова показало нам, — констатирует И. И. Солосин (1916, с. 241-246), — что церковнославянские слова и выражения заимствованы Ломоносовым, главным образом, из книг богослужебных, т. е. они падают на те книги священного писания, которые по преимуществу употребляются в церковном богослужении, а именно: Псалтырь, Евангелие. Довольно много заимствований из паремий, а также из церковных песнопений (стихир, ирмосов и т. п.) и молитв. Вот источник заимствований и подражаний церковнославянскому языку в стихотворениях Ломоносова»[409].

Необходимо иметь в виду, что в ряде случаев одинаковые по форме слова имеют разное значение в церковнославянском и в русском языках, т. е. семантика слова выступает единственным признаком его стилистической принадлежности. Естественно считать в этих случаях, что произношение того или иного слова было обусловлено именно тем значением, в каком оно было употреблено в тексте: будучи употреблено в значении, специфическом для церковнославянских текстов, данное слово произносилось на церковнославянский манер (в частности, с фрикативнымг), и наоборот (ср. приведенное выше свидетельство Ломоносова о произношении слова «благий»).

С другой стороны, о стилистической принадлежности слова можно судить в некоторых случаях по специальным стилистическим пометам в словарях XVIII в. См., например, характеристику тех или иных слов как «славенских» или, напротив, «русских», resp. «народных» и т. п., в рукописном лексиконе первой пол. XVIII в., изданном Аверьяновой (1964), в Словаре Академии Российской или в «Аналогических таблицах», предварявших издание этого последнего словаря. При этом систематизация лексики в Словаре Академии Российской, как известно, основывалась именно на стилистической теории Ломоносова.

Наконец, определенный интерес представляют в этом отношении глоссы, т. е. лексические параллели, которые встречаются в ряде произведений XVIII в. На известном этапе эволюции русского литературного языка сообщаемые таким образом синонимы начинают противопоставляться стилистически, в частности, как «славенские» и «русские», «высокие» и «низкие» и т. п. Богатый материал этого рода представлен, например, в «Тилемахиде» Тредиаковского: общая совокупность глосс этого памятника образует, вместе со словами, к которым относятся эти глоссы, своеобразный стилистический словарь[410].

Если явные церковнославянизмы произносились всегда (т. е. в любом контексте) с фрикативным г, а явные русизмы произносились с г взрывным, то очень большое количество слов в принципе могло произноситься и так, и эдак, в зависимости от стиля речи. Так, Аполлос Байбаков учит в своей грамматике 1794 г. (на с. 3), чтогв словегромпроизносится «мяхко» (как [ў]) во фразе «Господи, гласъ грома твоего грядеть», но «жестко» (как [g]) во фразе «громъ гремитъ». Это необходимо учесть в нашей реконструкции фонетической структуры стихотворения Ломоносова. Естественно считать, что в тех случаях, когда слово имеет двоякое произношение, его конкретное звучание определяется контекстным окружением во фразе. Поскольку в рассматриваемом стихотворении все знаменательные слова (за исключением последних двух строк) имеют в своем составе буквуг(см. выше), практически это значит, что чтение соответствующего слова с [ў] или с [g] ставится в зависимость от того, как читаетсягв других словах, ближайшим образом с ним связанных.

* * *

Рассмотрим последовательно произношение каждого слова ломоносовского стихотворения, имеющего в своем составе букву г, фиксируя внимание именно на произношении этой буквы.

1.Бугристы —произносилось, конечно, с взрывнымг, как некнижное слово.

Береги —произносилось с взрывнымг(ср. полногласие). Ср., между тем, выражениебугристы брегас неполногласной формой, употребленное Ломоносовым в поздравительной оде Елисавете Петровне 1759 с. (ст. 83).

Благопріятны —произносилось, несомненно, с фрикативнымг(так, между прочим, еще и в конце прошлого века, см. соответствующую рекомендацию в словаре Орлова, I, с. 240).

Влаги —также произносилось с фрикативнымг(очевидный церковнославянизм, ср. помету «сл[авенское]» при этом слове в Словаре Академии Российской).

Итак, фонетическая структура данной строки предстает в следующем виде: G-GH-H.

2.Горы —это слово произносилось, по всей видимости, с фрикативнымги вообще воспринималось по преимуществу как книжное, Так, Шишков (III, с. 39) прямо указывал, что «в Ломоносова стихе:на гору как орел всходя он возносился, должно в словена горубуквугпроизнести какhи ударение сделать на букве о; но в простой речи, такой, например, как:под-гору-то нам хорошо было идти, каково-то будет брести на гору, —здесь в словена горубуквагобыкновенно произносится какд,и ударение делается на букве а, то есть не на самом имени, но на его предлоге». Ср. аналогичное свидетельство о том же и у Каржавина (1791): «Le MotГора <…>SE LITHoraavec aspiration comme le motHeroset SE DITGora»[411].Ср. известный стих из Псалтыри: «Рѣки восплещутъ рукою вкупе, горы возрадуются» (ХСVІІ, 8), который в целом ряде случаев находит отражение в поэзии Ломоносова (см.: Солосин, 1913, с. 249, 252, 264. 267, 273); это слово неоднократно встречается вообще как в Псалтыри, так и в новозаветном тексте (см.: Гильдебрандт, 1882-1885, с. 472-473; 1898, 92-93).

Гроздами —также произносилось, видимо, с фрикативным г; это слово встречается в новозаветном тексте (см.: Матфей, VII, 16, Апокалипсис, XIV, 18 и др.), так же как и в других церковных текстах. В Словаре Академии Российской сообщается, что данное слово употребляется в св. Писании, а «в простом употреблении говорится умалительно», т. е. в уменьшительной форме.

Гдѣ —произносилось с фрикативнымг,см., например, специальное указание на этот счет в «Российской грамматике» А. А. Барсова 80-х гг. XVIII в. (Барсов, 1981, с. 43); о том же свидетельствует, между прочим, и фонвизинский Вральман (см. у негонихтѣ).Такое произношение может объясняться прежде всего чисто позиционно, т. е. как результат диссимиляции по смычности в консонантном сочетании; с другой стороны, данное слово вовсе не чуждо и церковнославянским текстам (см., например, в Новом Завете, «Гдѣ ти, смерте, жало, гдѣ ти, аде, побѣда», I Коринф. XV, 55; о возможной реминесценции этого места в поэзии Ломоносова см. у Солосина, 1913, с. 246). Соответствующее произношение рекомендуется в русской орфоэпии еще в начале нашего столетия (см., например, Чернышев, 1908, с. 17).

Грѣетъ —могло, видимо, произноситься и с взрывным и с фрикативнымг.Возможность последнего произношения обусловлена тем, что соответствующий глагол встречается в новозаветном тексте: Ефес. V, 29, I Солун. II, 7, и др. С другой стороны, этот глагол был вполне употребителен и в обиходной речи.

Югъ — это словотакже, видимо, могло иметь двоякое произношение. На возможность произнесения данного слова сгфрикативным указывает то обстоятельство, что оно встречается в церковнославянских текстах и прежде всего в Новом Завете (Лука XII, 55, XIII, 29, Деяния, XXVII, 13, XXVIII, 13; ср. Апокалипсис, XXI, 13), ср. также Псалтырь LXXVII, 26, СХХV, 4. Следует, однако, подчеркнуть, что словоюгв церковнославянском может иметь иное значение, нежели соответствующее слово в русском, а именно: «южный ветер, приносящий дождь и сырость» и вообще «влага, сырость» (ср.: «въ югъ сѣющій слезами радостію пожнутъ класы присноживотія», Степен. в I антифоне 3-го гласа, т. е.: «кто проливает слезы покаяния, те как бы сеют под дождь, в влажную почву — они с радостью пожнут колосья вечной жизни, т. е. получат вечное блаженство»); см.: Ильминский, 1898, с. 85. Вместе с тем, данное слово, несомненно, было употребительно и в обиходной речи, ср., например, пословицу в «Письмовнике» Курганова (1777, с. 124, также и у Даля, IV, с. 667), в точности совпадающую по словоупотреблению с рассматриваемым ломоносовским стихом: «югъ вѣетъ, стараго грѣетъ». В подобных случаях это слово, надо полагать, звучало с взрывнымг.Исходя из сказанного, можно с достаточной вероятностью предположить такое произношение и в нашем случае.

Ягнятъ —произносилось, несомненно, с взрывным г, ср. ц.-сл.агнец.(Ср., между прочим, стилистическое разграничение обоих слов в «Тилемахиде» Тредиаковского, кн. XVII: словоягнятадается здесь как глосса к словуагнцы).

Итак, первые два слова рассматриваемой фразы(грѣетъ югъ ягнятъ)в принципе могут читаться и с взрывным и с фрикативнымг(причем для словаюгъв данном значении и словоупотреблении едва ли не более вероятен взрывной звук), тогда как третье слово(ягнятъ)определенно звучало с взрывным. Исходя из сформулированного выше положения о том, что в случае возможности двоякого произношения конкретное произнесение слова во фразе определяется его контекстным окружением, признаем, что все три слова в данном контексте читались со взрывным согласным[412].

Тогда фонетическая структура рассмотренной строки предстает в следующем виде:Η-H-Η-G G-G.

3.Грады —произносилось с фрикативнымг(очевидный церковнославянизм).

Гдѣ —произносилось с фрикативнымг(см. выше).

Торги;словоторгь, вообще говоря, встречается в новозаветном тексте (Деяния, XVI, 19; XXVIII, 15), но в церковнославянском языке соответствующее слово имеет иное значение, нежели в русской обиходной речи, а именно: «площадь, forum» (см. Гильдебрандт, 1882-1885, с. 2178). Характерно, с другой стороны, мнение Тредиаковского (III, с. 223), что непростительно писать на церковнославянский манерпо торгомъ і рынкомъ,вместопо торгамъ і рынкамъ.Итак, в обиходном значении (связанном с торговлей) соответствующее слово подчинялось собственно русским речевым нормам. Правомерно считать, соответственно, чтоторгъмогло читаться, в зависимости от значения, и с взрывным и с фрикативнымг.Поскольку можно полагать, исходя из общего контекста, что в рассматриваемой фразе данное слово употреблено как раз в обиходном значении, т. е. так или иначе ассоциируется именно с торговлей (см. непосредственно ниже упоминаниебраги, денег, гостейи т. п.), — постольку следует думать, что оно здесь звучало с взрывнымг.Русская и церковнославянская формы Nom. Pl., возможно, были противопоставлены и по ударению: рус.торги(см. такую же форму в «Ведомостях» за 1703 г., см. Кипарский, 1962, с. 28) — ц.-сл.торги(хотяторгав Gen. Sg. — так в новозаветном тексте, но в Словаре Академии Российской, как и в предварявших его «Аналогических таблицах», тем не менее,торга).

Мозгокружны —произносилось с фрикативнымг(ср. характерный тип сложного слова), хотя отдельно стоящее слово «мозг» и могло произноситься с взрывным[413].

Браги —произносилось с взрывнымг.

Структура строки:H-H-G-H-H-G.

4.Денги —произносилось, надо думать, с взрывнымг[414]. Характерно, что словоденьгирегулярно соответствует в глоссах к «Тилемахиде» Тредиаковского словампѣнязи(кн. XII, XVII) илицаты(кн. XII, XXI, XXIV, ср. ц.-сл. цята), употребляемым в основном тексте поэмы.

Гостей;Аполлос Байбаков специально указывает в своей грамматике 1794 г. (с. 3), что это слово произносится с фрикативным («мягким»)г; акцентная форма, кстати, ничуть не противоречит ударению в церковнославянских текстах (см.: Кипарский. 1962, с. 28). Любопытно, между прочим, что данный корень транскрибируется черезghв словарных записях Ричарда Джемса 1618-1619 гг., относящихся как раз к холмогорскому наречию, т. е. к родине Ломоносова:ghoste«гость»,ghostintsa idet ( = to goe to guesse)(см. изд.: Ларин, 1959, с. 84, 153); Ларин (1959, с. 36) видит здесь определенное указание на произношение со спирантным г, которое он относит за счет белорусского или южно-русского вкрапления (см. там же); гораздо больше оснований видеть здесь отражение книжного произношения[415].

Годы —произносилось, видимо, с взрывным г, поскольку в церковнославянском соответствующее слово имеет иное значение: «час, время, срок» (ср. Ильминский, 1898, с. 78; см., например, Лука I, 10; XIV, 17). С другой стороны, рус.годсоответствует ц.-сл.лѣто,ср. у Ломоносова в материалах к грамматике: «лѣто, Sl.annusRuss,aestas. — лѣта,Sl. et Russ,аппі»(см. изд.: Ломоносов, VII, с. 627). Ср. указание, чтоГодъпроизносится какGодъу Копиевича (1706, л. I тетради «Е»[416]; или транскрипцию рус. формыгодукакgodouв двух случаях у Каржавина (1791, см. здесь образцы русского текста с французской транскрипцией)[417].

Губятъ —можно полагать, что это слово, как книжное, читалось с фрикативнымг.О стилистической принадлежности данного слова в какой-то степени можно судить, между прочим, по следующему контексту в притчах Сумарокова (VII, с. 243):

Онъ ихъ [деревья. — Б. У] пришелъ губитъ,

А по просту рубитъ.

В отношении этимологически очень близкого словагибельАполлос Байбаков, кстати, прямо указывает в своей грамматике 1794 г. (с. 3), что оно читается сгфрикативным.

Структура рассмотренной строки тогда выглядит так:G-H-G-H.

5. Эта строка была рассмотрена выше; ее структура:H-H-G-G.

6.Бѣгущія —произносилось, видимо, с фрикативным г, поскольку причастные формы на-щийвоспринимались вообще как книжные (см. об этом §§343, 440 грамматики Ломоносова). Ср., с другой стороны, различные формы с корнембѣг-,приводимые в церковном словаре П. Алексеева, а также соответствующие цитаты из Псалтыри у Гильдебрандта, 1898, с. 36[418].

Всегда —произносилось обычно с фрикативнымг, см. специальное указание на этот счет в «Российской грамматике» А. А. Барсова (Барсов, 1981, с. 43). Соответствующее произношение, конечно, объясняется прежде всего позиционно, но следует иметь в виду, что данное слово встречается и D тексте Нового Завета (Иоанн, XII, 8), Псалтыри (LXX, 14); ср. сказанное выше о словегдгь.Данное произношение еще недавно было принято в русской произносительной норме (см., например, Чернышев, 1908, с. 17, Брандт, 1892, с. 112).

Гадскія —это слово определенно читалось с фрикативнымг:см. специальную помету «церк[овное]» при нем (с примером из Четьих-Миней) в Словаре церковнославянского и русского языка и затем у Даля. Следует иметь в виду, что в более поздней копии рассматриваемого стихотворения, которая имеется в начале тетради Миллера, на л. 2 об. (тогда как публикуемый здесь более аутентичный список находится в середине той же тетради, на л. 6[419], данное слово заменено нагадкія.Между тем, последнее слово(гадкія)гораздо более сомнительно в отношении своего произношения: есть основания полагать, что оно звучало с взрывнымг[420], и в этом случае данное слово противостоит всем остальным словам этой строки, которые читались, по-видимому, с фрикативнымг.Соответствующая конъектура, т. е. заменагадскіянагадкіявоспроизводилась во всех последующих изданиях нашего стихотворения — начиная с первой публикации С. П. Шевырева в «Москвитянине» и кончая последним академическим изданием[421].

Как видим, рассмотренная конъектура существенно нарушает аллитерационную структуру стиха. С другой стороны, структура текста может иметь в данном случае самое непосредственное отношение к текстологии (ср. в этой связи; Успенский, 1971а).

Гордыни —читалось, несомненно, с фрикативнымг.См. помету «сл[авенское]» при этом слове в Словаре Академии Российской. Ср. стих из Псалтыри (XVI, 10): «Уста их глаголаша гордыню», который Шишков (III, с. 39) цитирует в качестве примера на чтениегв виде спиранта. Ср., с другой стороны: «гордыню сопостатов стерти» в оде Ломоносова на день рождения Елисаветы Петровны (1746 г., ст. 6), в котором Солосин (1913, с. 259) не без основания видит отражение одного рождественского песнопения. Это слово встречается и в Новом Завете (Марк, VII, 22; Иаков, IV, 16), см. также сводку примеров из Псалтыри у Гильдебрандта, 1898, с. 93[422].

Структура данной строки:Н-Н-Н-Н.

7.Пугливы —произносилосьсвзрывнымг(некнижное слово).

Голуби —это слово в своем первичном (а не символическом) значении должно было произноситься, по всей вероятности, с взрывнымг.

Мягкаго —орфоэпические руководства XVIII в. единогласно свидетельствуют, что это слово читалось с фрикативным звуком. Ср., прежде всего, свидетельство самого Ломоносова в «Российской грамматике» (§102): «Въ срединѣ реченій передъ твердыми согласными [читается буква г], какъ:лехкой, мяхкой,вмѣстолегкой, мягкой»[423],ср. о том же у Каржавина (1794, с. 5): «слово нашемягкойвыговариваетсямяhкой,а немяgкой»;в «Кратких правилах…» 1984 г. (с. 16, §20):«легкой, мягкойвыговариваютсялехкой. мяхкой»;а также в «Правилах о произношении…» 1772 г. (с. 10), у Шарпантье (1768, с. 7), наконец, в академической грамматике 1802 г. (с. 7) и т. п. Подобное произношение легко объясняется позиционно, ср., однако, это слово в евангельском тексте (Лука, VII, 25, Матфей, XI, 8). Что же касается флексии-аго,то она, скорее всего, читалась в данном случае как-ава/-ова(ср. Ломоносов, 1755, §102, и особенно Ломоносов, VII, с. 653; «Правила о произношении…», 1772 г., с. 11).

Гнѣзда —произносилось, видимо, с фрикативным. Ср. у Ломоносова в материалах к «Российской грамматике» транскрипцию этого слова: «гнѣздъ — hnest» (см. изд.: Ломоносов, VII, с. 634). Это слово, между прочим, встречается в Псалтыри (LXXXIII, 4).

Фонетическая структура данной строкиG-G-H-H.

8.Угодность —произносилось, вероятно, с фрикативнымг[книжное слово: ср., с одной стороны, стилистический характер основы, ср.угодник, угодныйи т. п. (ср., в частности, в Новом Завете), с другой — суффикс-ость,о книжном характере которого см., например, у Обнорского, 1927 (с. 80-81 и примеч. на с. 82-83), Виноградова, 1947 (с. 127), Хютль-Ворт, 1968 (с. 26)].

Нѣгою —призносилось с фрикативнымг(книжное слово).

Огромные —это слово, по-видимому, относилось к нейтральному стилю и, следовательно, могло произноситься, в зависимости от контекста, и с взрывным, и с фрикативнымг.О возможности употребления его в книжной речи свидетельствует хотя бы известный стих из «Тилемахиды» Тредиаковского (кн. XVIII, ст. 514), взятый эпиграфом к «Путешествию из Петербурга в Москву» Радищева, который в передаче Радищева звучит как «Чудище, обло, озорно. огромно, стозѣвно, и лаяй»[424]; ср. также этот эпитет у самого Ломоносова в оде на прибытие Елисаветы Петровны 1742 г. в стилистически очень выдержанном обращении Господа к императрице (ст. 368)[425].

Следует заметить, что выражениеогромные чертогиможно встретить и в других источниках, например, у Карамзина в переводе из Шекспира 1787 г. (см. изд.: Карамзин, 1966, с. 61), а также в Словаре Академии Российской (CAP, II, с. 359), где это сочетание приводится как пример к словуогромный;если это сколько-нибудь устойчивое сочетание, то следует полагать, что рассматриваемое слово читалось с фрикативнымг.Во всяком случае, в данном окружении оно могло произноситься таким образом.

Чертоги —произносилось с фрикативнымг(очевидный церковнославянизм)[426]. Книжное произношение данного слова (с фрикативнымг), по-видимому, сохранялось в русском литературном языке еще и во второй половине XIX в. Так, в руководстве по русскому языку Манассевича в списке слов с г фрикативным, наряду с такими словами, какБог, господи, благо, убог,находим ичертог (атакжеподвиг).

Фонетическая структура данной строкиН-Н-Н-Н.

9.Недуги —произносилось, вероятно, с фрикативным г. См. помету «сл[авенское]» при этом слове в Словаре Академии Российской (CAP, III, с. 787). Это слово часто встречается в новозаветном тексте (см. у Гильдебрандта, 1882-1885, с. 1187-1188)[427], ср. также в Псалтыри (СII, 3).

Наглые —произносилось, скорее всего, с фрикативным г. Следует иметь в виду, что в церковнославянском языке это слово имеет значение «быстрый», «внезапный», т. е. не имеет, вообще говоря, той отрицательной характеристики, какую имеет соответствующее русское слово[428]. Итак, еслинедуги наглые уЛомоносова значат «внезапные недуги» (ср. в этой связи перевод близкого по смыслу выражениянаглая смертькакgewaltsamer Todв лексиконе Целлария 1746 г., с. 209), то рассматриваемое слово, по всей вероятности, читалось с фрикативным г; если же усматривать здесь отрицательную оценочную характеристику, содержащуюся непосредственно в самом прилагательном (например, в виду намечающегося тогда параллелизма:наглые недуги — гнусные остроги),то можно в принципе предположить произношение сгвзрывным. Более вероятно, однако, что Ломоносов употребил данное слово в обычном для 44 книжного языка значении[429].

Гнусные —произносилось, должно быть, с фрикативным г, как церковнославянизм.

Остроги —читалось, скорее всего, с фрикативнымг. Следуетиметь в виду, однако, что это слово в церковнославянском имеет значение «крепость», «земляной вал» (см., например, Лука, XIX, 43); значение «тюрьма» — собственно русское и в принципе не исключено, поэтому, что в этом последнем значении рассматриваемое слово могло произноситься и со взрывнымг[430].

Ситуация со словомостроги,таким образом, в точности аналогична ситуации со словомнаглый.Если одно из этих слов произносилось с взрывнымг,то, надо думать, так же произносилось и другое слово. Итак, вероятной фонетической структурой данной строки является:Н-Н-Н-Н, но не исключена структура:H-G-H-G.

10.Богатство —определенно произносилось с фрикативным г; соответствующее произношение еще до недавнего времени сохранялось в русском литературном языке. По мнению Шахматова (1925, с. 41), подобное произношение данного слова (и однокоренных слов) как раз и указывает на его церковное происхождение. Ср. специальное указание А. А. Барсова в «Российской грамматике» (Барсов, 1981, с. 43) относительно произношения этого слова в XVIII в.

Нагота —произносилось, несомненно, с фрикативнымг(см. это слово в новозаветном контексте — II Коринф. XI, 27; Римл. VIII, 35; Апокалипсис, III, 18). По свидетельству Брандта (1892, с. 112-113), словонагойеще в конце прошлого века звучало в литературном произношении с фрикативным [ў], причем Брандт видит здесь указание на заимствование из церковнославянского.

Слуги —видимо, произносилось с фрикативнымг:ср. отражение этого произношения в речи фонвизинского Вральмана, который говоритслуха(а не*слука,как ожидалось бы при отражении взрывногог; см. выше). На соответствующее произношение, может быть, указывает в какой-то степени и архаическое ударениеслугив форме Nom. Pl. (о его архаичности см. у Кипарского, 1962, с. 223, 45).

Господа —произносилось с фрикативнымг.Руководства XVIII в. единодушно указывают, что все вообще производные от словагосподьпроизносятся с фрикативным: прямое свидетельство о том, что таким образом произносилось и словогосподин,можно найти у Ломоносова (VII, с. 605, 688), Курганова (1769, с. 93), Барсова (1768, с. 39; 1981, с. 43; в «Кратких правилах…», 1773, с. 84; 1784, с. 16; 1797, с. 88-89), в «Правилах о произношении…» 1772 г. (с. 11), у Семигиновского (1794, §36); такое произношение отражается и в речи фонвизинского Вральмана, который произносит:хоспотип, хоспотамъ, хоспожть.Оно фиксируется еще в словаре Орлова 1885 г. (II, с. 121). Таким образом, противопоставление по данному признаку слов [ўосподъ, но Господин, которое констатируют, например, Брандт (1892, с. 112-113, Корш, 1902, с. 42, Манассевич, с. 7-11), — относительно недавнего происхождения (может быть, не раньше сер. XIX в.).

Структура рассмотренной строки:Н-Н-Н-Н.

11.Угрюмы —произносилось, несомненно, с взрывнымг(некнижное слово).

Взглядами —тоже. На это указывает форма префикса (ср., с другой стороны, ц-сл.возглядатив Псалтыри (XV, 5). Характерно, что Ломоносов приводит это слово в своей грамматике (§172) именно как пример некнижной формы, говоря, что стилистическая характеристика данного слова обусловливает формувзгляду(невзгляда)в Gen. Sg.; ср. позднее этот же пример и в «Российской грамматике» А. А. Барсова (1981, с. 117), где соответствующие формы прямо характеризуются как «простонародные»[431]. Достаточно показательны в этом отношении и критические рассуждения Тредиаковского в его памфлете против Сумарокова 1750 г.: «Ода не терпит обыкновенных народных речей: она совсем от тех удаляется, и приемлет в себя токмо высокие и великолепные. По сему, чегоб ради ему [Сумарокову —Б.У.] не положитьвоззри,вместовзгляни»(см. изд.: Куник, 1865, с. 456). Итак, словавзгляд, взглянутъи т. п. единодушно квалифицируются как «народные» и «обыкновенные» (т. е. разговорные).

Игрени(название местности) — тоже (ср. определение этого слова как «провинциального» у Будиловича, 1871, с. 147).

Пгьги —тоже.

Смуглы —тоже (соответствующей церковнославянской формой являетсясмугляный,см. Словарь церковнославянского и русского языка).

Структура строки:G-G-G-G.

12.Багровые —произносилось с взрывнымг; (ср. книжную формубагряный.Словарь Академии Российской (CAP, I, 77) фиксирует, между прочим, что в просторечии словобагровыйупотребляется не в. значении «червленый, пурпуровый, густокрасный» (в этом значениибагровыйибагряныйсовершенно идентичны), а в значении «красный, смешанный с синевою». Можно полагать, что в сочетаниибагровые глазаданное слово употреблено именно в специфическом просторечном значении (ср. ниже).

Глаза —несомненно произносилось с взрывнымг.Это слово выступает в абсолютном большинстве орфоэпических руководств XVIII в. как типичный пример чисто русского (некнижного) слова, которое произносится с [g], а не с [ў]. См. соответствующие указания, например, у Копиевича (1706, л. 3 первой пагинации); у самого Ломоносова (1755, §§21, 23, 24), у Барсова (1768, с. 39; в «Кратких правилах…», 1773, с. 84, 1797, с. 88-89), в «Правилах о произношении…» 1772 г. (с. 11), у Аполлоса Байбакова (1794, с. 3). Ср. вообще характерное противопоставление словаглаз —«сл[авенскому]»оков рукописном лексиконе первой пол. XVIII в., изданном Аверьяновой (1964, с. 73), у Фонвизина (I, с. 245), а также у Тредиаковского (Поэты XVIII в., II, № 192[432]).

Выражениебагровые глазастилистически непосредственно противостоит выражениюбагряное око,употребленному Ломоносовым в благодарственной оде Елисавете Петровне 1750-1751 гг., строфа 8-я (ст. 71: «Когда заря багряным оком…»)[433]. С другой стороны, семантически данное выражение смыкается с выражениемглаза кровавые,которое встречаем у Ломоносова в другом месте (см. Будилович, 1871, с. 159)[434].

Продолговаты —произносилось с взрывнымг.

Круглы —тоже.

Структура строки:G-G-G-G.

13.Гораздъ —произносилось, без сомнения, с взрывнымг. Длякнижного стиля это слово кажется совсем не характерно; можно сослаться, вместе с тем, на многочисленные примеры просторечного его употребления, см. хотя бы в Вейсманнове лексиконе 1731 г. (с. 389, 483, 643). Будилович (1871, с. 146) приводит словогоразд —именно в данном контексте, с цитированием рассматриваемой строки — в числе «провинциальных» слов. Ср., наконец, транскрипцию этого слова какgrasda(«горазда»),garas(«горазд») — по-видимому, с отражением редукции безударного гласного и аканья — в парижском «Словаре московитов» 1586 г. (см.: Ларин, 1948, №401 и 403). Так же, т. е. со взрывным г, произносилось, между прочим, и наречиегораздо,ср. передачу этого слова каккараздов речи фонвизинского Вральмана (ср. также помету «нар[одное]» при этом слове в Словаре церковнославянского и русского языка).

Гадать —произносилось, скорее всего, с взрывнымг.В книжном стиле этот глагол едва ли был возможен.

Лгать;считаем возможным предположить, что это слово могло произноситься как с фрикативнымг(как книжное слово, встречающееся, между прочим, в новозаветном тексте: Деяния, V, 4; XIV, 19; Матфей, V, 11), так и сгвзрывным. Характерно, что в «Аналогических таблицах», т. е. предварительном словнике к Словарю Академии Российской, приведена как книжная форма лганіе[435], так и некнижнаялганье(между тем, в Словаре Академии Российской оставлено тольколганіе).Ср. также многочисленные примеры просторечного употребления данного слова, приводимые у Даля (II, с. 241), ср., между прочим, аналогичные примеры в собрании пословиц Барсова, 1770 г. (с. 15, 90, 104, 114, 115, 120, 134, 143, 192,), в письмовнике Курганова (1777, с. 114), Тогда в рассматриваемом контексте данное слово должно было звучать именно с взрывнымг[436].

Мигать —произносилось, видимо, с взрывным (ср. соответствующие церковнославянские формы:мизати, мжати,ср. последнюю форму в Новом Завете; II, Петр, I, 9). Ср. в рукописном лексиконе первой пол. XVIII в., изданном Аверьяновой (1964, с. 177) соответствие:мигати —сл[авенское]мизати; мигание —сл[авенское]мазание.Подобное же соответствие можно обнаружить и в «Аналогических таблицах»:«мизаю,сл[авенское]»,«мазаніе,сл(авенское) — см.миганіе»;ср., с другой стороны, в Словаре Академии Российской, где не форммизаю, мизаніе: «мженіе,сл[авенское], просто жемиганіе»(CAP, IV, с. 123)[437].

Не исключено, что выражениегоразд мигатьпредставляет собой намек на Сумарокова, миганье которого, как известно, было излюбленным предметом насмешек со стороны его литературных противников (см.: Сухомлинов, II, с. 235-236 второй пагинации), выступая своеобразным символом в сатирических зашифровках, В частности, у Ломоносова в эпиграмме на примирение Сумарокова с Тредиаковским, 1759 г., сообщается, что Сумароков «Картавил, шепелял [вариант: «картавил и сипел»], качался и мигал»[438]. Между тем, выражениегоразд лгать, да не мигать,т. е. вся фраза целиком (вместе со своим продолжением в следующей строке) может относиться к Тредиаковскому, который объединяется у Ломоносова с Сумароковым (лжет, как Сумароков, но не мигает)[439]. Ломоносов вообще перечисляет здесь тех, кто так или иначе участвует в решении вопроса «где бытьгаи где стоятьглаголю»;среди них он упоминает и своих литературных противников, прежде всего Тредиаковского, как представителя ориентации на книжнославянские языковые нормы; см. еще об этом ниже[440].

Итак, фонетическая структура рассмотренной строки с вероятностью может быть представлена в следующем виде:G-G-G-G.

14.Играть —это слово, вероятно, могло произноситься, в зависимости от контекста, как с фрикативным (см. этот глагол в новозаветном тексте: I, Коринф, X, 7), так и с взрывнымг(ср. примеры на просторечное употребление этого слова в словарях Поликарпова, 1704, Вейсманна, 1731, с. 327, и в целом ряде других источников ХVIII в.).

В данном контексте оно, можно полагать, звучало сгвзрывным.Гулять —произношение с взрывнымг(несомненный русизм).Рыгать —произносилось с взрывнымг(ср. специальную оценку этого слова как «низкого» у Шишкова (1818, с. 14).

Ногти —это слово, вообще говоря, произносилось обычно с фрикативным звуком на месте буквы г; свидетельства на этот счет можно найти как у самого Ломоносова (см. его грамматику §101, а также черновые материалы к ней в изд.: Ломоносов, VII, с. 634), так и у других авторов XVIII в. (Шарпантье, 1768, с. 7; Шлёцер, 1904, с. 6). Поскольку, однако, фрикативное произношение было обусловлено в данном случае, видимо, не стилистической принадлежностью слова, а позиционно, допустимо думать, что слово это могло равным образом произноситься и со взрывным: [nokti]. Полагаем, что именно так оно читалось и в рассматриваемом стихе.

Огрызать —также читалось, скорее всего, с взрывным -во всяком случае в данном контексте[441].

Если соглашаться со сказанным, то структура рассмотренной строки предстает в следующем виде:G-G-G-G-G.

15.Ногаи —произносилось с взрывнымг.

Болгары —тоже.

Гуроны —это слово, согласно своей этимологии, в принципе должно было произноситься агфрикативным (происходит от фр. huron).

Геты[т. е. «готы»] — должно было произноситься с взрывным г[442].

Гунны —в соответствии с исходной формой это слово должно было произноситься с г фрикативным, ср. нем. Hunnen, лат. Hunni, греч. χοΐννοι, θύννοι, θύννοι.

Итак, фонетическая структура данной строки предстает в видеG-G-Н-G-Η.Нельзя ли предположить, однако, что все эти слова, как не имеющие соответствия в церковнославянских текстах, читались с взрывным г, т. е. оформлялись по нормам собственно русской, а не церковнославянской фонетики (аналогично тому, как это происходило со словомбогиня —см. выше)? Может быть, не случайно в грамматике Ломоносова (§101) к правилу о том, что «въ иностранныхъ реченіяхъ <…> выговаривать пристойно как А, гдѣ А; какg,гдѣgу Иностранныхъ» делается следующее знаменательное примечание: «однако въ томъ нѣтъ дальней нужды». Тогда структуру данной строки можно представить в виде:G-G-G-G-G.

16.Тугіе —произносилось, видимо, с взрывнымг.

Головы —несомненно, произносилось с взрывнымг(очевидный русизм). См., между прочим, передачу этого слова каккалафыу фонвизинского Вральмана (ср. у него же икалоушка«головушка»).

Иготи[«иготь» -ручная ступка] — в данном контексте произносилось, надо думать, с взрывным г, хотя в принципе не исключено, что это слово могло иметь вообще двоякое произношение; на возможность произношения его со спирантом указывает то обстоятельство, что данное слово вошло в «Лексикон славеноросский» Памвы Берынды, также в «Букварь славенороссийских писмен» Кариона Истомина (см.: Тарабрин, 1916, с. 307 и табл. XXV), наконец, в трехъязычном славено-греко-латинском букваре Ф. Поликарпова (1701, л. 119 об). С другой стороны, данное слово вряд ли могло восприниматься как специфический церковнославянизм.

Чугунны —произносилось с взрывнымг.

Структура рассмотренной строки:G-G-G-G.

17.Гнѣвливые враги;эти два слова целесообразно рассматривать вместе, поскольку данное сочетание представляет собой явную цитату из Псалтыри (XVII, 49): «Избавитель мой отъ врагъ моихъ гнѣвливыхъ»[443]. Оба слова представляют собой вообще несомненные церковнославянизмы и, по всей вероятности, и вне данного контекста, произносились с фрикативным г; тем более, они должны были так читаться в рассматриваемом стихе.Врагпроизносилось с фрикативнымгеще и в нач. XIX в., как об этом свидетельствует Гейм (1816, с. 2).

Любопытно, что слововрагиможет рифмоваться а поэзии Ломоносова сверхи(поэма «Петр Великий», 1760-1761 гг., ст. 719-720).

Под «гневливыми врагами» имеются ввиду, скорее всего, Тредиаковский и Сумароков.

Гладкословный —произносилось, конечно, с фрикативнымг, как очевидный церковнославянизм. Любопытно отметить, что это слово, наряду сгладкословіе,приводится в так называемых «Аналогических таблицах», послуживших основой для Словаря Академии Российской (CAP, I, с. 345); между тем, в сам Словарь ни то, ни другое слово не вошли.

Другъ —это слово произносилось, вообще говоря, с взрывным г; имеем на этот счет целый ряд указаний грамматических руководств XVIII — нач. XIX вв. и в первую очередь самого Ломоносова. См. §101 его «Российской грамматики», где констатируется произношениедругкакдрук,а также замечание в черновых материалах к грамматике, что«другъне пишутъдрукъради косвенных падежей», см. изд.: Ломоносов, VII, с. 690; ср. о том же в «Новом российском букваре» 1775 г., с. 21, в грамматиках Шлёцера (1904, с. 4), Родде (1773), Гейма (1789), а также и в более поздних грамматиках Фатера (1808), Таппе (1810), Греча (1834). Знаменательно, однако, что в грамматике Гейма (1816, с. 2), переработанной Вельсином, указывается два возможных произношения для данного слова:druchиdruk.Надо полагать, это вызвано тем, что согласныйгмог иметь вообще спирантное произношение на конце слова, т. е. перед паузой (см. Богородицкий, 1902, с. 5, который приводит примерденех),т. е. независимо от стилистической принадлежности слова; рефлексы этой черты могут быть прослежены у носителей московского произношения и по сей день. Характерно, что слововдругможет рифмоваться Ломоносовым как слукиливнук,так и сдух(см.: Дурново, 1921, с. 94, примеч.; Обнорский, 1940, с. 59, примеч.). Не менее показательна рифмаруках — флагв ломоносовской оде на день рождения Елисаветы Петровны, 1746 г. (ст. 72-74): в соответствии со своей исходной формой словофлагдолжно было произноситься, вообще говоря, с взрывнымг(ср. нем. die Flagge). Знаменательно в этом смысле возражение Сумарокова (X, 85) против этой рифмы:«Въ рукахъифлагъне дѣлаютъ ни какой риѲмы».

Итак, мы вправе полагать, что в рассматриваемом контексте словодругзвучало с конечным фрикативным согласным. Действительно, рифмудруг — дух, друг — глухи т. п. мы находим еще у поэтов нач. XIX в. (при том, с течением времени, вообще говоря, следует ожидать постепенную утрату фрикативногог): так, у Озерова, Крылова, Пушкина (см.: Дурново, 1921, с. 94, примеч.), но, наряду с этим, например, у Пушкина встречаем идруг — звук(см.: Булаховский, 1954, с. 19 и сл.).

Тогда фонетическая структура рассмотренной строки предстает в следующем виде:Н-Н-Н-Н.

18.Толпыги(ср.толпыга, толпега, телепега —бестолковый, грубый, неуклюжий, неотесанный человек) — произносилось с взрывнымг.Это слово — именно в данном контексте — определяется у Будиловича, 1871, с. 150, как «провинциальное». Следует заметить, что в XVIII — нач. XIX вв. данное слово принадлежало скорее разговорной, обиходной, нежели специально диалектной речи: оно вполне могло прозвучать в устах столичного аристократа, например, в речи Пушкина (см. несколько ниже).

Шоголи —произносилось с взрывнымг.

Словатолпыгаищегольпредставляют собой очевидные антонимы. Вместе с тем, «толпыги» и «щеголи» объединяются здесь на том основании, что как те, так и другие в языковом отношении выступают в ярко выраженной антитезе к книжному («славенскому») языку[444]. С точки зрения пуриста, и толпыги и щеголи знаменуют две разновидности «порчи» книжного языка. Действительно, в точности такое противопоставление мы находим у Тредиаковского в его стихотворном рассуждении о чистоте русского языка (написанном предположительно около 1753 г.; см.: Поэты XVIII в., II, с. 393), который подчеркивает, что «<…> нашей чистоте все мера есть славенский, ни щегольков, ниже и грубый деревенский», при этом «грубый деревенский» у Тредиаковского прямо соответствует «толпыгам» у Ломоносова. Как для «толпыг», так и для «щеголей» должно было быть характерно произнесение взрывногог: дляпервых как для представителей «низкого», просторечного произношения, для вторых — в связи с ориентацией их на иностранные языки (и в некоторых случаях, вероятно, на манерный иноземный акцент[445]). Соответственно, Ломоносов называет «толпыг» и «щеголей» в числе тех, кому предстоит решать, «где бытьгаи где стоятьглаголю».В этом списке, между тем, есть и представители противоположной позиции, т. е. блюстители книжных языковых норм; ср. выше о предположительном намеке на Тредиаковского. Соответственно, Ломоносов представляет решение вопроса на их суд: они как бы должны разделить между собой сферы влияния.

Когда —произносилось с фрикативным г, см. указание на этот счет у Барсова в «Российской грамматике» (1981, с. 43), ср. сказанное выше о словевсегда.Ср., между прочим,никахта(bis!) у Вральмана в «Недоросле».

Досугъ —произносилось, вообще говоря, с взрывнымг(см. об этом в «Правилах произношения…» 1772 гг., с. 11, в академической грамматике 1802 г., с. 7). Однако в данном случае это слово могло произноситься и с фрикативным — в полной аналогии с тем, что было сказано выше о произношении словадруг.

Тогда фонетическая структура данной строки такова:G-G-H-H.

20.Гдтъ —произносилось обычно с фрикативным г, см. выше.

Га —как название г в значении взрывного согласного (см. об этом выше), должно было произноситься, конечно, не иначе, как с взрывнымг.

Глаголю;это слово (название буквыг)произносилось с фрикативнымиг.См., между прочим, специальное указание на этот счет в «Российской Грамматике» А. А. Барсова (1981, с. 43).

Структура данной строки, соответственно:H-G-H-H-H.

Поскольку при этом в рассматриваемой строке имеет место явная цезура, кажется возможным представить ее таким образом:

H-G.

Н-Н-Н.

* * *

Итак, фонетическая структура рассматриваемого стихотворения Ломоносова с известной вероятностью может быть представлена в следующем виде:

1.G-G-H-H.

2.H-H-H-G-G-G.

3.H-H-G-H-H-G.

4.G-H-G-H.

5.H-H-G-G.

6.Н-Н-Н-Н.

7.G-G-H-H.

8.Н-Н-Н-Н.

9.Н-Н-Н-Н (H-G-H-G ?)

10.Н-Н-Н-Н.

11.G-G-G-G.

12.G-G-G-G.

13.G-G-G-G.

14.G-G-G-G-G (?)

15.G-G-G-G-G — (?)

16.G-G-G-G.

17.Н-Н-Н-Н.

18.G-G-H-H.

19.· ·

20.H-G Н-Н-Н.

Структурная упорядоченность данного текста представляется достаточно очевидной. Каждая строка стихотворения обнаруживает симметрично организованную аллитерационную структуру, представляющую собой ту или иную комбинацию взрывных и фрикативных звуков, соответствующих буквег.Аллитерационная структура строки может основываться либо на повторении однородных звуков (взрывных или фрикативных), либо на упорядоченной организации разнородных звуков (взрывных и фрикативных), противопоставленных друг другу; во втором случае последовательность смычных и спирантов каждый раз организована по принципу симметрии.

Первые семь строк стихотворения (1-7) представляют различные упорядоченные комбинации слов, произносимых с взрывным г, и слов, произносимых сгфрикативным. Этот цикл окаймляется фразой, имеющей аллитерационную структуру типаG-G-Н-Н,причем внутри данной группы комбинации не повторяются.

Затем идут десять строк (8-17), где аллитерация строится на повторении однородных звуков. Первые три строки (8-10) этой группы и последняя (17-я) представляют собой последовательности слов, читаемых с фрикативным г; напротив, строки 11-16 представляют собой последовательности слов, читаемых с взрывнымг.

После этого идет строка 18, совпадающая по своей структуре с 1-й строкой стихотворения (а также строкой 7, замыкающей первый цикл комбинационных чередований). Можно считать, что на этом заканчивается упорядоченная в аллитерационном отношении часть стихотворения, которая окаймляется, таким образом, структурной последовательностьюG-G-H-H,т. к. строка 19 вообще не содержит интересующих нас звуков, а заключительная (т. е. 20-я) строка стихотворения построена по иному принципу, хотя и в ней может быть усмотрена известная упорядоченность.

Остается добавить следующее. Надо полагать, что те слова данного стихотворения, которые читались сгфрикативным, вообще произносились по специальным нормам книжной орфоэпии, ассоциировавшимися прежде всего с церковнославянским языком [они характеризуются, наряду с рассмотренным признаком, и такими чертами, как отсутствие смягчения согласного перед е, чтениеевсегда как [е] (никогда как [о]), отсутствие аканья и вообще редукции гласных и т. п., см. описание этих норм в работах: Успенский, 1968; Успенский, 1971]. Напротив, те слова, которые произносились с взрывным г, должны были и в других отношениях подчиняться закономерностям живой речи, т е. произносились вообще по нормам живого русского произношения[446](в частности, с аканьем и т. п.). Можно заключить, таким образом, что рассматриваемое стихотворение произносилось как стихотворение макароническое — с характерным соблюдением специфических произносительных особенностей, присущих той и другой языковой системе.

Поэзия Хлебникова очень часто представляет определенную — сознательную или бессознательную — зашифровку текста (обусловленную отчасти собственно эстетическими задачами[447], отчасти — представлениями автора о языке[448], наконец, в значительной степени, — эзотерической автокоммуникацией, т. е. максимальным совпадением в одном лице отправителя и получателя текста), и в этом смысле то или иное произведение может рассматриваться как своеобразная криптограмма, которая нуждается в разгадке (дешифровке). Зашифровка может проявляться в использовании необычных форм (диалектных, иноязычных или специально созданных) или в более или менее сознательном нарушении обычных связей между сегментами текста — как между словами или морфемами (нарушение грамматических связей), так и между предложениями и большими отрезками текста. Именно последний случай будет нас прежде всего интересовать: речь пойдет о своеобразии композиции стиха у Хлебникова, причем композиция трактуется в терминах точек зрения (повествовательной перспективы)[449].

В стихах Хлебникова нередко представлена мена точек зрения (динамика авторской позиции), которая, однако, может быть замаскирована употреблением одних и тех же местоименных, форм по отношению к разным лицам. Так, в стихотворении, формально написанном от 1-го лица («я»), может, тем не менее, происходить изменение авторской позиции (точки зрения), поскольку «я» в разных местах одного и того же текста фактически наполняется различным содержанием (соотносится в разными лицами). Ср. отрывок из стихотворения «Мрачное» (Хлебников, II, с. 96), который повторен также в «Войне в мышеловке» (Хлебников, II, с. 258):

Я умер, я умер, и хлынула кровь

По латам широким потоком.

Очнулся я иначе, вновь

Окинув вас воина оком.

Семантическая перекличка слов «латы» и «воин» позволяет догадываться, что «я» во втором предложении не совпадает с «я» в первом (ср.: «очнулся я иначе»); более того, это первое «я» называется во втором случае местоимением 2-го лица — «вы»: итак, в процессе стихотворного повествования «я» изменилось в «вы», будучи вытеснено другим «я», — в связи с изменением точки зрения.

Аналогичное явление можно наблюдать в стихотворении «Моих друзей летели сонмы» (Хлебников, III, с. 25). Одни и те же субъекты здесь обозначаются сначала в 3-м лице (при повествовании от 1-го лица!), а затем — неожиданно — местоимением 1-го лица, не совпадающим при этом с 1-м лицом предыдущего текста. Иначе говоря, «они» переходит в «мы», никак не соотносящееся с тем «я», которое фигурировало раньше. Ср.:

Моих друзей летели сонмы.

Ихсемеро,ихсемеро,ихсто!

И после испустили стонмы,

Насотразило властное ничто,

Дух облака, одетый в кожух,

Насотразил, печально непохожих.

Затем, однако, те же субъекты снова начинают обозначаться в 3-м лице: «мы» непосредственно предшествующего текста изменяется в «они», знаменуя возвращение к первоначальной авторской позиции. Ср.:

Теперьихгрозный кубок вылит,

О, роковой ста милых вылет!

Ср., наконец, пояснение всех трех грамматических лиц в заключительной фразе стихотворения:

А вы, проходя по дорожке из мауни

Ужели нас спросите тоже, куда они?

Местоименнная форма 1-го лица («нас») соответствует здесь форме 1-го лица начала стихотворения («моих»), но, между тем, местоимение 3-го лица («они») соответствует местоимению 1-го лица («мы») середины стихотворения. Таким образом, композиционно дело идет в данном случае о тексте в тексте.

В приведенных примерах в результате динамики авторской позиции одни и те же наименования соотносятся на протяжении повествования с разными лицами; одновременно одни и те же лица именуются различным образом — взаимно противопоставленными местоименными формами. В ряде случаев имеет место только последнее.

Так, в «Ночном бале» (Хлебников, III, с. 284-285; 1960, с. 186-187) разбойник, от лица которого ведется рассказ (в 1-м лице), неожиданно называется в конце стихотворения местоимением 2-го лица(«Тыстоял лесным разбойником<…> тихо смотришь на кистень»). Иначе говоря, сообщение от лица разбойника переходит в сообщение, обращенное к нему самому: один и тот же субъект обозначается сначала местоимением «я», а затем местоимением «ты»[450].

Стихотворение «Гонимый — кем, почем я знаю?»[451]. (Хлебников, II, с. 111-113; 1960, с. 79-80) начинается от 1-го лица; затем субъект, обозначавшийся местоимением 1-го лица («я»), называется в 3-м лице («он»), т. е. меняется перспектива описания («я» -> «он»).В свою очередь, в конце стихотворения «он» опять меняется в «я» («он» -> «я»). Повествование от 1-го лица, таким образом, окаймляет текст, выступая в функции композиционной рамки произведения[452]. Уместно отметить, что переходу от 1-го лица к 3-му приблизительно соответствует и изменение грамматического времени повествования — а именно, переход от настоящего времени к прошедшему, который также указывает на динамику авторской позиции (изменение точки зрения в плане временной перспективы)[453].

Наконец, и в стихотворении «Меня проносят на слоновых…» (Хлебников, 1940, с. 259), ключ к содержательной интерпретации которого был найден В. В. Ивановым[454], местоимение 3-го лица («он») в заключительной строфе соответствует по смыслу местоимению 1-го лица («я») во всем предшествующем тексте, тогда как местоимение 1-го лица в этой строфе («Он снами,нанас,синеокий») соответствует местоимению 2-го лица предшествующего текста («вы» — обращение к девам, несущим героя и в своей совокупности образующим слона). Иначе говоря, если все стихотворение, кроме последней строфы, дается от лица героя во 2-м лице, то последняя строфа написана от лица дев, его несущих.

Итак, то, что в обычных условиях характеризует несколько отдельных текстов, объединяется у Хлебникова в одном произведении. Иначе можно сказать, что в соответствующих произведениях нарушаются нормальные условия связности текста. Само нарушение этих условий является признаком изменения точки зрения (динамики авторской позиции).

Следует отметить, что в отдельных случаях совмещение различных точек зрения может быть предельно концентрировано в хлебниковском тексте — сосредоточено в пределах одной фразы. В этом случае мы наблюдаем нарушение обычных синтаксических связей.

Именно таким образом может быть истолкован известный пример из поэмы «Немотичей и немичей» (II, с. 192)[455], на который в свое время обратил внимание Р. О. Якобсон[456]:

«О пощади меня, панин»,

Но тот «не можем» говорю[457]

Можно считать, что здесь имеет место мгновенный перескок на точку зрения панича: форма «говорю» дана с его точки зрения, тогда как текст, предшествующий фразе «не можем», излагается с противоположной авторской позиции. Граница между разными точками зрения здесь предельно фиксирована.

Чередование разных точек зрения во фразе может проявляться у Хлебникова и с изменении формы времени. См., например, в стихотворении «Тризна»: «Мыстоим, хранилитишь» (Хлебников, II, с. 229). Аналогичные примеры из хлебниковских поэм приведены у Вл. Маркова[458].

Значенье — суета, и слово — только шум,

Когда фонетика — служанка серафима. ·

(«Мы напряженного молчанья не выносим…»)

Не своей чешуей шуршим,

Против шерсти мира ноем<…>

(«Я по лесенке приставной…»)

Понятие метафоры основывается, как известно, на противопоставлении прямого и переносного употребления: в метафорической речи слова оказионально выступают в несвойственном им значении и, тем самым, оказываются в необычном для них контексте[460]. Отсюда метафорическая речь в принципе имеет, так сказать, криптолалический, зашифрованный характер, она всегда так или иначе нуждается в дешифровке, разгадке; самый процесс дешифровки может приобретать при этом эстетическую функцию. В каких-то. случаях метафорическое употребление ближайшим образом напоминает вообще криптолалическую речь: действительно, употребление слов в каком-то другом значении — это обычный принцип всевозможных условных языков (арго).

Вот классический пример метафоры:

Пчела за данью полевой

Летит из кельи восковой.

(Пушкин. «Евгений Онегин», VII, 1)

Здесь — очевидным образом —кельяозначает «улей» или же «соты», тогда какданьвыступает в значении «нектар, цветочный сок». Это типичный пример аллегорического употребления, которое принципиально не отличается от употребления слов в условных языках: разница состоит лишь в том, что в данном случае слова принимают другое значение не в системе, а в тексте — переносное употребление характеризует здесь не язык как таковой (т. е. не систему принятых обозначений), но именно данный, конкретный текст.

В обычной речи за каждым словом закреплено какое-то значение или, точнее, какой-то круг значений, семантическое поле, которое и определяет его нормальное, т. е. прямое употребление. В образной, метафорической речи слова употребляются в переносном смысле, т. е. окказионально получают новое значение, входят в новое семантическое поле. Эти семантические поля — исходное (первичное) и окказиональное (вторичное) — могут, вообще говоря, объединяться воедино, и тогда значение слова расширяется, включая в себя значение того слова, вместо которого оно выступает (и которое, тем самым, подспудно, парадигматически присутствует в тексте). Так создается (моделируется) новый мир, отличающийся по своим семантическим характеристикам от обыденного, профанного мира, возникает новое семантическое пространство; нечто подобное имеет место в мифологическом тексте, где нарушаются привычные, нейтральные семантические связи. Кажется, что это очень характерно для Мандельштама, и не случайно Блок сравнивал его поэзию со сновидениями: по словам Блока, «его стихи возникают из снов — очень своеобразных, лежащих в областях искусства только» (запись в дневнике от 22 октября 1920 г.)[461]. Сам же Мандельштам имел все основания сказать о себе:

Я — создатель миров моих…

(«Истончается тонкий тлен…»)

Я вернулся в мой город, знакомый до слез,

До прожилок, до детских припухлых желез.

Ты вернулся сюда — так глотай же скорей

Рыбий жир ленинградских речных фонарей!

Узнавай же скорее декабрьский денек,

Где к зловещему дегтю подмешан желток.

(«Ленинград»)

«Рыбий жир» фонарей мотивирует появление слова «желток» — и то, и другое представляет собой типичную детскую еду, которая дается обычно больному ребенку; все это объединяется темой детства и детской болезни («детских припухлых желез»)[462]. В то же время «декабрьский <…> желток» при описании Петербурга-Ленинграда находит соответствие в другом стихотворении Мандельштама:

За барскую шубу, за астму, за желчь петербургского дня…

(«Я пью за военные астры… »)[463]

В итоге мы имеем одновременно как описание Ленинграда, так и воспоминание о детстве (и слово «вернулся» оказывается здесь чрезвычайно значимым). Можно сказать, что возвращение в город показано как возвращение в детство: пространственное перемещение одновременно является перемещением во времени[464]. Этот параллелизм двух планов выступает очень отчетливо: так, в частности, «глотай же скорей» явным образом перекликается с «узнавай же скорее». При этом фраза «глотай же скорей рыбий жир» может рассматриваться как прямая цитата (реминисценция из детства) — так обычно обращаются к ребенку, который должен выпить невкусное лекарство; однако в данном случае эта фраза применяется к описанию города, в который вернулся поэт.

Едва ли мы вправе ограничиваться утверждением, что описание Ленинграда дается через описание детства. Нет, здесь одновременно речь идет как о том, так и о другом, т. е. одновременно раскрываются две темы: здесь говорится и о том, что поэт видит, и о том, что он вспоминает, и это мотивировано самим сюжетом данного стихотворения (возвращением в город детства, когда детство ушло и город стал другим[465]) — определяющим в данном случае является мотив узнавания, эксплицитно заданный в тексте.

Или другой пример:

Катит гром свою тележку

По торговой мостовой

И расхаживает ливень

С длинной плеткой ручьевой.

(Из «Стихов о русской поэзии»)

Описание грозы в Москве одновременно дается здесь и как описание грозы и как описание московской уличной жизни, как бы взятое из старинной картинки («гром» и «ливень» предстают здесь как персонажи жанровой сцены).

Вот еще:

По темнобархатным лугам

В сафьяновых сапожках

Они пестрели по холмам

Как маки на дорожках.

(«Вы помните, как бегуны…»)

Здесь одновременно описывается пейзаж и бегуны, причем описание пейзажа зависит от описания людей («темнобархатные луга» явным образом перекликаются с «сафьяновыми сапожками»), а описание людей дается как описание пейзажа (бегуны изображены как цветы, поэтому они оказываются неподвижными).

Вообще метафора предстает у Мандельштама как осознанный поэтический прием, и сам поэт писал об этом:

С чего начать?

Все трещит и качается.

Воздух дрожит от сравнений.

Ни одно слово не лучше другого,

Земля гудит метафорой…

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.

Конь лежит в пыли и храпит в мыле,

Но крутой поворот его шеи

Еще сохраняет воспоминание о беге с разбросанными ногами…

(«Нашедший подкову»)

Или еще: «Разве вещь хозяин слова? Слово — Психея. Живое слово не обозначает предмета, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела» («Слово и культура» — из книги «О поэзии»)[466]. Отметим особенно: «брошенного, но не забытого<…>» — этот момент для нас в первую очередь важен.

Отсюда именно «слово как таковое» — не значение, а слово — оказывается первичным в поэтическом тексте, и в программной статье «Утро акмеизма» Мандельштам говорит: «<… реальность в поэзии — слово как таковое. Сейчас, например, излагая свою мысль по возможности в точной, но отнюдь не поэтической форме, я говорю, в сущности, сознанием, а не словом. Глухонемые отлично понимают друг друга, и железнодорожные семафоры выполняют весьма сложное назначение не прибегая к помощи слова. Таким образом, если смысл считать содержанием, все остальное, что есть в слове, приходится считать простым механическим привеском, только затрудняющим быструю передачу мысли. Медленно рождалось «слово как таковое». Постепенно, один за другим, все элементы слова втягивались в понятие формы …>» («Утро акмеизма», 1). Итак, смысл для Мандельштама не то же, что содержание: смысл — это исходное, первичное слово[467].

Подробнее эта тема обсуждается в «Разговоре о Данте»: «Поэтическая речь или мысль лишь чрезвычайно условно может быть названа звучащей, потому что мы слышим в ней лишь скрещивание двух линий, из которых одна, взятая сама по себе, абсолютно немая, а другая, взятая вне орудийной метаморфозы, лишена всякой значительности и всякого интереса и поддается пересказу, что, на мой взгляд, — вернейший признак отсутствия поэзии; ибо там, где обнаружена соизмеримость вещи с пересказом, там простыни не смяты, там поэзия, так сказать, не ночевала, <…> Вообразите нечто понятое, схваченное, вырванное из мрака, на языке, добровольно и охотно забытом тотчас после того, как совершился проясняющий акт понимания-исполнения. В поэзии важно только исполняющее понимание — отнюдь не пассивное, не воспроизводящее и не пересказывающее. Семантическая удовлетворенность равна чувству исполненного приказа. Смысловые волны-сигналы исчезают, исполнив свою работу; чем они сильнее, тем уступчивее, тем менее склонны задерживаться» («Разговор о Данте», 1). Хотя поэт и говорит здесь о забывании первоначального образа, по существу речь идет о том же самом: просто в данном случае ему важно подчеркнуть, что первоначальный образ исчезает после того, как он дает жизнь образу поэтическому — он оказывается поглощенным этим последним.

Кажется, к Мандельштаму вполне применимо то, что он говорит о Данте: «Я сравниваю — значит я живу, — мог бы сказать Дант. Он был Декартом метафоры. Ибо для нашего сознания (а где взять другое?) только через метафору раскрывается материя, ибо нет бытия вне сравнения, ибо само бытие есть сравнение» («Разговор о Данте»; из черновых записей)[468]. Итак, метафорическая образность для Мандельштама — это способ мышления, а не способ выражения некоторого содержания: содержание не мыслится в данном случае в отрыве от формы. Если в обычном случае смысл порождает текст, то здесь, напротив, текст порождает смысл. Перефразируя Стефана Яворского, мы могли бы сказать, что поэт мыслит «тропическим разумом»[469].

* * *

Поэтическая речь противопоставлена обычной, профанной речи метафорическим употреблением. Вместе с тем, поэтическая речь определенным образом связана с обычной речью — постольку, поскольку, отталкиваясь от обычной речи, она может быть получена из нее: обычная речь может быть преобразована, трансформирована в поэтическую. И напротив: в некоторых случаях поэтическая речь может быть обратным образом преобразована в обычную речь; в этих случаях мы можем исследовать, так сказать, анатомию метафоры. Иначе говоря, мы можем расчленить метафорический текст, производя, так сказать, обратный ход действий — восстановив то прямое употребление, на котором основывается употребление метафорическое. В результате мы получаем возможность наблюдать процесс порождения метафорического текста.

Такой вид метафоры, как кажется, особенно характерен для поэзии Мандельштама: очень часто здесь мы можем не только определить значение слова в переносном употреблении, но и восстановить то слово, которое стоит за данным употреблением и которое задает, таким образом, исходный контекст. Иначе говоря, слово в переносном значении (в метафорическом употреблении) может заменять у Мандельштама вполне конкретное слово (которое отвечает прямому употреблению); оба слова — реально употребленное и то, которое стоит за ним, — и создают новый образ. Оба слова при этом обычно обнаруживают какое-то сходство — как правило, они изоритмичны и фонетически схожи.

Исследователи метафоры в поэзии Мандельштама обычно восстанавливают значение слова, обращаясь к внеязыковому — историческому и биографическому — «контексту» или «подтексту» (ища, например, биографические или какие-либо иные реминисценции, оправдывающие переносное употребление)[470]. Нас же интересует собственно языковая мотивированность мандельштамовской метафоры. Очень часто метафора Мандельштама — это не что иное, как метаморфоза, и таким образом к поэтике Мандельштама в полной мере относится то, что сам он писал о Данте: «Научное описание дантевской Комедии <…> неизбежно приняло бы вид трактата о метаморфозах и стремилось бы проникать в множественные состояния поэтической материи, подобно тому, как врач, ставящий диагноз, прислушивается к множественному единству организма. Литературная критика подошла бы к методу живой медицины» («Разговор о Данте», 2).

Обратимся, например, к стихотворению, которое мы уже цитировали выше:

И расхаживает ливень

С длинной плеткой ручьевой.

(Из «Стихов о русской поэзии»)

Для того, чтобы получить из метафорического текста обычный текст (отвечающий прямому, а не переносному употреблению), мы должны, по-видимому, как-то заменить в нем словоливень(поскольку оно употреблено здесь метафорически). Вместе с тем, кажется ясным, какое именно слово должно быть подставлено вместо данного: надо полагать, что это словопарень.Фонетическое сходство обоих слов позволяет легко догадываться о субституте, и в то же время искомое слово предсказывается самим контекстом. Таким образом, словоливень —реально употребленное — читается на фоне не произнесенного вслух, но ожидаемого словапарень;оба слова как бы соединяются, образуя единый семантический спектр[471]. Вместе с тем, этот образ поддерживается фразеологизмомдождь идет —поскольку дождь может «ходить», ливень может «расхаживать».

Равным образом можно предположить, что эпитетторговыйв этом стихотворении выступает вместоторцовый:

Катит гром свою тележку

По торговой мостовой…[472]

Оба слова семантически объединяются, и раскаты грома предстают как перекаты тележки, скачущей по торцам мостовой.

Вот еще пример такого же рода:

Но сильней всего непрочно -

Выпуклых голубизна:

Полукруглый лед височный

Речек, бающих без сна.

(«Как подарок запоздалый…»)

Словоледявно заменяет здесь слово лоб, изоритмическое и фонетически близкое — так же, как и в предыдущих примерах, оба слова сливаются в поэтическом образе: описание замерзшей воды дается как описание выпуклого лба с голубыми прожилками на висках.

Другой пример:

Как мусор с ледяных высот

Вода голодная течет…

(«Грифельная ода»)

Кажется очевидным, что словоголодная,метафорически употребленное, заменяет здесь словохолодная,отвечающее прямому употреблению и ожидаемое в данном контексте.

Вот еще:

И не рисую я, и не пою,

И не вожу смычком черноголосым…

(«Вооруженный зреньем…»)

Словочерноголовый,по-видимому, выступает здесь вместочерноволосый.Для того, чтобы понять эту ассоциацию, надо иметь в виду, что смычок для скрипки и других струнных инструментов делается из конского волоса, причем смычки из белого волоса ценятся больше, чем смычки из волоса черного; соответственно, начинающие музыканты пользуются обычно черноволосыми смычками.

Отметим еще:

Гниющей флейтою настраживает слух,

Кларнетом утренним зазябливает ухо…

(«Чернозем»)

Ясно, что словонастраживаетвыступает здесь вместонастраивает: настраивать(музыкальный инструмент) превращается внастраживатьслух — образ, который поддерживается выражениембыть настороже.

В этом же стихотворении читаем:

Ну, здравствуй, чернозем: будь мужествен, глазаст…

Черноречивое молчание в работе.

Эпитетчерноречивыйявно восходит в этом контексте к эпитетукрасноречивый.

Еще пример:

Омут ока удивленный,

Кинь его вдогонку мне!

(«Твой зрачок в небесной корке…»)

Словоомутпри описании радужной оболочки глаза, по всей вероятности, заменяет словообод:взгляд кидается как обод — подобно обручу в детской игре, — и этот образ находит поддержку в выражениибросить взгляд.

В подобных случаях для того, чтобы объяснить порождение метафоры, мы должны, констатировав необычное, переносное употребление того или иного слова, подобрать то слово, которое отвечало бы прямому употреблению и при этом было бы фонетически созвучным и, по возможности, изоритмичным. Таким образом мы получаем возможность определить, так сказать, языковую природу метафоры, ее внутреннюю форму; это нечто вроде языковой игры, отчасти напоминающей ребус или шараду. Такой прием был намечен еще Аристотелем, который говорит в «Поэтике»:

«<…,> достаточно вместо <…> переносного <…> слова подставить общеупотребительное, и видно будет, что мы говорим правду» («Поэтика», 22).

Восстанавливая исходное слово, которое участвует в поэтическом образе, мы нередко находим подтверждение нашему решению в других стихотворениях Мандельштама. Вот характерный пример:

Не у меня, не у тебя — у них

Вся сила окончаний родовых:

Их воздухом поющ тростник и скважист,

И с благодарностью улитки губ людских

Потянут на себя их дышащую тяжесть.

(«Не у меня, не у тебя…»)

Можно с полной уверенностью утверждать, что словоулиткипредстает здесь как субститут словаулыбки.Характерно, что в другом своем стихотворении (совпадающем по времени написания), Мандельштам употребляет тот же образ, но при этом тут же его и раскрывает; в данном случае само стихотворение знаменательным образом называется «Рождение улыбки»:

Когда заулыбается дитя

С развилинкой и горести и сласти,

Концы его улыбки, не шутя,

Уходят в океанское безвластье.

На лапы из воды поднялся материк -

Улитки рта наплыв и приближенье…

Улитка выползла, улыбка просияла,

Как два конца их радуга связала…

(«Рождение улыбки»)

Вот другой, аналогичный пример:

Уносит ветер золотое семя, -

Оно пропало — больше не вернется.

(«Феодосия»)

Словосемяздесь, кажется, выступает вместовремя скоторым оно фонетически ассоциируется:золотое времяпредставляет собой фразеологизм в русском языке, к которому и восходит, таким образом, выражениезолотое семя.Эта замена мотивирована самой темой данного стихотворения, которое посвящено уходящему времени (и уходящему миру)[473]; тема времени вообще является одной из центральных тем сборника «Tristia», в составе которого находится это стихотворение[474]. При этом словасемяивремявообще, по-видимому, могут ассоциироваться в мандельштамовской поэзии. Ср. в других стихах из того же сборника:

Их пища — время, медуница, мята.

(«Возьми на радость…»)

Время вспахано плугом, и роза землею была.

(«Сестры — тяжесть и нежность.. »)[475]

Как видим, в этих примерах (близких по времени написания) слововремяпоявляется в ботаническом или вегетативном контексте[476].

Следующий пример:

Бежит волна — волной волне хребет ломая,

Кидаясь на луну в невольничьей тоске,

И янычарская пучина молодая,

Неусыпленная столица волновая,

Кривеет, мечется и роет ров в песке.

А через воздух сумрачно-хлопчатый

Неначатой стены мерещатся зубцы,

И с пенных лестниц падают солдаты

Султанов мнительных — рарбрызганы, разъяты -

И яд разносят хладные скопцы.

(«Бежит волна…»)

Можно предположить, что словопучинаассоциируется здесь со словомдружина.Ср. в стихотворении того же времени:

Но мне милей простой солдат

Морской пучины…

(«Исполню дымчатый обряд…»)

Как видим, словопучинав принципе может иметь у Мандельштама военные коннотации, и это, как кажется, подтверждает правильность нашей интерпретации: волнующееся море предстает в виде янычарской дружины, идущей на приступ[477].

Итак, как правило, соотносимые слова изоритмичны и обнаруживают фонетическое сходство. В редких случаях одно их этих условий может не выполняться. Вот, например:

Еще обиду тянет с блюдца

Невыспавшееся дитя…

(«О, как мы любим лицемерить…»)

Словообиду,несомненно, воспринимается на фоне словаеду,с которым оно ассоциируется не только по смыслу, но и по форме[478]. В данном случае соотносимые слова не изоритмичны, но это не типично.

Или другой пример:

Прозрачная весна над черною Невой

Сломалась, воск бессмертья тает.

(«На страшной высоте блуждающий огонь…»)

Слово весна, по-видимому, заменяет здесь слово свеча: образ сломавшейся свечи, с которой капает тающий воск, определяет восприятие смерти Петрополя. Одновременно «прозрачная весна» — это типичный образ у Мандельштама, ср. «прозрачная весна» в стихотворении «Мне холодно. Прозрачная весна…», а также «прозрачно-серая весна» в стихотворении «Еще далеко асфоделей…». Уместно отметить при этом, что стихотворение «Мне холодно. Прозрачная весна…» было опубликовано вместе со стихотворениями «Не фонари сияли нам, а свечи…» и «В Петрополе прозрачном мы умрем…» — в первоначальной публикации эти стихи выступали как три строфы одного стихотворения, посвященного Петрополю-Петербургу (см.: «Ипокрена», 1918, №2-3, с. 28); весна, смерть и свеча связаны здесь в одном тематическом цикле. С этим циклом явно перекликается разбираемое нами стихотворение: наряду с эксплицитно представленными образами весны и смерти, в нем подспудно присутствует и образ свечи. Словавеснаисвечане ассоциируются по форме, но при этом они изоритмичны.

Иногда поэт сам подсказывает нам, какое именно слово стоит за словом в переносном употреблении. Вот пример:

Квартира тиха, как бумага -

Пустая, без всяких затей…

(«Квартира тиха…»)

Фразаквартира тиха, как бумагапредставляет собой очевидную метафору: так не говорят в обычной речи. Вместе с тем, легко угадывается то слово, которое стоит за словомтихий —это словопустой.В самом деле, фразаквартира пуста, как бумагавполне соответствует обычному речевому узусу: как квартира, так и страница может быть пустой, незаполненной; напротив, предикаттихийможет естественным образом относиться к квартире и лишь в переносном смысле — к бумаге.

Соответственно, фразаквартира пуста, как бумагапорождает фразуквартира тиха, как бумага.Замечательно при этом, что расшифровка этого образа дается в непосредственно следующей за ним строке(пустая без всяких затей).Таким образом, здесь как бы подсказывается то слово, которое стоит за метафорически употребленным. При этом обнажается структура тропа — поро-· ждающая модель метафорического употребления. Кажется, что этот прием — мы могли бы назвать его приемом «обнажения метафоры» — особенно характерен для позднего Мандельштама.

Усложнение этого приема может приводить к своего рода метатезе, когда в тексте фигурируют два слова, каждое из которых (употреблено вместо другого. Так, стих

Вода их учит, точит время

(«Грифельная ода»)

представляет собой трансформацию фразы «Вода их точит, учит время», где представлены предикаты[479]. В результате каквода,так ивремявыступают как метафоры, причемводаоказывается метафорическим обозначением времени, авремя,напротив, — обозначением воды.

Аналогичная перестановка эпитетов имеет место в стихах:

Колхозного бая качаю,

Кулацкого пая пою.

(«У нашей святой молодежи…»)

Н. Я. Мандельштам вспоминала: «Он сам смеялся над этими стихами: смотри, перепутал —колхозный байикулацкийпай»[480].

Вернемся к стихам «Квартира тиха, как бумага…». Вот другой пример такого рода:

Еще машинка номер первый едко

Каштановые собирает взятки,

И падают на чистую салфетку

Разумные, густеющие прядки.

(«Еще мы жизнью полны…»)

Слово взятки в этом контексте — очевидная метафора[481], и столь же очевидно, что это слово заменяет здесь словопрядки,которое и лежит, таким образом, в основе метафорического употребления. Это исходное слово мы встречаем вслед за тем в том же тексте. Так же как и в рассмотренном выше примере, Мандельштам сначала дает переносное, а затем мотивирующее его прямое употребление; сперва нам предлагается метафорический образ, а затем — расшифровка этого образа. Он ставит перед нами задачу, и сам подсказывает ее решение.

Или еще:

Плод нарывал.

Зрел виноград.

(«Грифельная ода»)

Словонарывалпредстает здесь в переносном значении и за ним стоит, очевидно, словосозревал (или назревал),подсказанное в следующей фразе.

Вот еще менее явный случай:

Песнь одноглазая, растущая из мха, -

Одноголосый дар охотничьего быта…

(«Пою, когда гортань сыра…»)

За словомодноглазаяугадывается словоодногласая,и это становится ясным благодаря словуодноголосый,раскрывающему данный образ[482]: то, что является «одноголосым» или «одногласым» в плане акустического восприятия, оказывается «одноглазым» в плане восприятия зрительного. Итак, ассоциация эпитетоводноглазыйиодноглавыйпревращаетпеснь одногласуювпеснь одноглазую,и мы едва ли могли бы понять этот образ, если бы сам поэт не подсказал нам решения[483].

Ср. сознательное обыгрывание этого приема:

Вехи дальние обоза

Сквозь стекло особняка.

От тепла и от мороза

Близкой кажется река.

И какой там лес — еловый?

Не еловый, а лиловый,

И какая там береза,

Не скажу наверняка, -

Лишь чернил воздушных проза

Неразборчива, легка…

(«Вехи дальние…»)

Еловый лесоборачивается здесьлиловым лесом,и пейзаж превращается в текст, написанный чернилами: ассоциация с чернилами раскрывается при этом в самом тексте данного стихотворения[484].

Вот несколько более сложный пример:

Неужели я увижу завтра -

Вас, банкиры горного ландшафта,

Вас, держатели могучих акций гнейса.

(«Канцона»)

Выражениебанкиры ландшафтапредставляет собой поэтический образ; в тоже время выражениедержатели акцийвполне обычно, т. е. отвечает обычному употреблению. Соответственно, фразадержатели акций гнейсапорождает фразубанкиры горного ландшафта.Словомогучийприложимо при этом как к акциям, так и к горным породам — оно объединяет, тем самым, разные семантические поля. И здесь также сначала дается образ, а затем следует его расшифровка.

При этом смысловые и фонетические ассоциации могут дополнять друг друга, одновременно участвуя в создании поэтического образа. Так, например, в строке

Для женщин воск, что для мужчины медь.

(«Tristia»)

словомедь,по-видимому, объединилось смед:семантическая ассоциация воска и меда[485]сочетается с фонетической ассоциацией меда и меди, о которой Мандельштам специально говорит в связи с обсуждением творчества Данте, ср. «Семантические циклы дантовских песней построены таким образом, что начинается, примерно,мед,а кончается —медь<…>»(«Разговор о Данте», 2)[486]. В данном случае семантическая ассоциация реализуется синтагматически, а фонетическая — парадигматически[487].

Особо должны быть отмечены случаи, когда слова, совпадающие или же очень близкие по форме, предстают у Мандельштама, в сущности, как одно слово (объединяющее значения этих исходных слов): в результате омонимия (или квази-омонимия) превращается в полисемию. В подобных случаях полное или частичное совпадение двух слов заставляет ассоциировать их семантически. Вот характерный пример:

И я выхожу из пространства

В запущенный сад величин

И мнимое рву постоянство

И самосознанье причин.

И твой, бесконечность, учебник,

Читаю один, без людей, -

Безлиственный, дикий лечебник,

Задачник огромных корней.

(из «Восьмистиший»)

Образсад величинявляется странным и сам по себе нуждается в расшифровке. Вместе с тем, он становится ясным из дальнейшего, поскольку мы видим, что здесь обыгрываются два значения словакорень —ботаническое (корень растения) и математическое (корень, извлекаемый из числа)[488]. В обычной речи эти два значения предстают как омонимические, однако в поэтическом коде данного стихотворения они не противопоставляются друг другу, но напротив — объединяются, одновременно присутствуют и, тем самым, мотивируют употребление данного слова.Сад величинозначает, таким образом, то же, что исад корней, —и, напротив,задачник корнейможет по той же логике определяться здесь не только какучебник,но и каклечебник.Опять-таки и в этом случае, как и в предыдущих, сперва дается метафорический образ — в качестве своего рода загадки, — а затем следует расшифровка этой загадки, т. е. раскрываются семантические основания, мотивирующие подобное употребление.

Совершенно так же в стихотворении «Ленинград» обыгрываются два значения словазвонок:предметное и акустическое. Ср.:

Я на лестнице черной живу, и в висок

Ударяет мне вырванный с мясом звонок.

И всю ночь напролет жду гостей дорогих,

Шевеля кандалами цепочек дверных.

(«Ленинград»)

Поэт (или его лирический герой) ожидает ареста и представляет, как в его квартиру врываются «дорогие гости», т. е. чекисты. При этом в обычной речи едва ли возможно сказать:звонок ударяет в висок;можно сказатьзвонок ударяет в уши,и мы можем предположить, что имеется в виду акустический эффект резкого звука. Этому предположению, однако, противоречит фразавырванный с мясом звонок,где словозвонок,несомненно, обозначает материальный предмет, т. е. речь идет о звонке, вделанном в дверь[489]. Ясно, что поэт использует оба значения этого слова, которые в обычной речи омонимически противопоставлены друг другу. Соответственно, фразазвонок ударяет в високможет вызывать ассоциацию со сценой избиения.

Итак, в основе данного образа лежат, по-видимому, следующие фразы, вполне обычные для русского языка (т. е. соответствующие прямому, а не переносному употреблению): вырванныйс мясом звонок звонок ударяетвуши (некто) ударяетв висок.

Объединение этих фраз и создает предельно насыщенную картину, в которой сконцентрировано, таким образом, несколько тем. Можно сказать, что в каждой строфе цитированного отрывка перед нами предстает монтаж из двух сцен, которые как бы объединены в одном кадре. Так в первой строфе звонок вызывает в сознании сцену избиения; во второй строфе ожидание ареста мотивирует описание тюремного заключения.

Точно так же в стихотворении «10 января 1934», где описывается прощание с Андреем Белым, обыгрываются, по-видимому, два значения словамех.Ср.:

Дышали шуб меха, плечо к плечу теснилось…

(«10 января 1934»)

Если выражениешуб мехаотносится к одежде, то выражениедышали мехавызывает ассоциацию с мехами музыкального инструмента. Этому отвечают темы мороза и музыки, фигурирующие в этом стихотворении.

Аналогичным образом слово век явно соотносится в поэзии Мандельштама со словом веки, в результате чего мы регулярно встречаем ассоциацию века со зрением, с глазами и т. п.[490]. Вот, например:

Кто веку поднимал болезненные веки -

Два сонных яблока больших…

Два сонных яблока у века-властелина

И глиняный прекрасный рот…

О глиняная жизнь! О умиранье века!

Какая боль — искать потерянное слово,

Больные веки поднимать…

(«1 января 1924»)

Ср. вариант той же темы:

Два сонных яблока у века-властелина

И глиняный прекрасный рот…

Я с веком поднимал болезненные веки -

Два сонных яблока больших…

И в жаркой комнате, в кибитке и в палатке

Век умирает, а потом

Два сонных яблока на роговой облатке

Сияют перистым огнем.

(«Нет, никогда ничей я не был современник…»)

И другое стихотворение, целиком посвященное веку, начинается и кончается мотивом зрения:

Век мой, зверь мой, кто сумеет

Заглянуть в твои зрачки

И своею кровью склеит

Двух столетий позвонки?

Но разбит твой позвоночник,

Мой прекрасный жалкий век!

И с бессмысленной улыбкой

Вспять глядишь, жесток и слаб…

(«Век»)

Ср. еще:

Средь народного шума и спеха,

На вокзалахипристанях

Смотрит века могучая веха

И бровей начинается взмах.

(«Средь народного шума…»)

Отметим также несколько менее явный случай:

Твой зрачок в небесной корке,

Обращенный вдаль и ниц,

Защищают оговорки

Слабых, чующих ресниц.

Он глядит уже охотно

В мимолетные века,

Светлый, радужный, бесплотный,

Умоляющий пока.

(«Твой зрачок…»)

Как видим, и в этом случае мотив века связан с мотивом зрения — и это можно объяснить, только исходя из ассоциации века во временном значении и века в значении биологическом.

* * *

Приведенные примеры при всем их разнообразии обнаруживают несомненное и вполне очевидное сходство. Действительно, во всех этих случаях одно слово — реально присутствующее в тексте — выступает вместо другого, явно не выраженного, но имплицитно подразумеваемого. Точнее всего об этом сказал сам Мандельштам;

Часто пишется казнь, а читается правильно песнь,

Может быть, простота — уязвимая смертью болезнь…

(«Голубые глаза и горячая лобная кость…»)

Или еще:

Звук еще звенит, хотя причина звука исчезла.

(«Нашедший подкову»)

К этой же теме он возвращается и в «Разговоре о Данте»: «Когда мы произносим, например,солнце,мы не выбрасываем из себя готового смысла — это был бы семантический выкидыш, — но переживаем своеобразный цикл. Любое слово является пучком, и смысл торчит из него в разные стороны, а не устремляется в одну официальную точку. Произносясолнце,мы совершаем как бы огромное путешествие, к которому настолько привыкли, что едем во сне. Поэзия тем и отличается от автоматической речи, что будит нас и встряхивает на середине слова. Тогда оно оказывается гораздо длиннее, чем мы думали, и мы припоминаем, что говорить — значит всегда находиться в дороге. Семантические циклы дантовских песней построены таким образом, что начинается, примерно,мед,а кончается —медь,начинается лай, а кончается —лед»(«Разговор о Данте», 2). Итак, за каждым словом стоит какое-то другое слово, и порождая слово в процессе поэтического творчества, мы всегда находимся в дороге — в дороге парадигматических ассоциаций[491]. Соответственно, Данте характеризуется как «колебатель смысла и нарушитель целостности образа» (там же, 5). Эта характеристика в полной мере относится и к самому Мандельштаму[492].

Итак, сближение слов обусловливает в поэзии Мандельштама их семантическую ассоциацию. В результате поэт не только исходит из смысла — он одновременно и творит смысл: семантическое поле слова расширяется, включая в себя значение другого слова, и для того, чтобы понять смысл высказывания, мы должны учитывать оба значения; Мандельштам имел все основания определять себя как «смысловика»: «мы — смысловики», — заявлял он подобно тому, как ремесленники говорят о себе «мы плотники» или «мы сапожники»[493]. Таким образом создается, в сущности, новый язык, где слова обладают принципиально иными — и при этом гораздо более широкими — возможностями, нежели в обыденном, повседневном языке[494].

Это сближение основывается прежде всего на формальном сходстве, и, соответственно, такого рода сходство может представать как неслучайное, семантически мотивированное, т. е. отражающее некую онтологическую реальность. Характерным образом в том же «Разговоре о Данте» Мандельштам сравнивает форму с губкой, из которой выжимается содержание, — содержание как бы заложено в форме, нужно только его получить, выжать, используя те потенциальные возможности, которые заданы формой («Разговор о Данте», 2). Тем самым, поэтическое творчество предстает как припоминание, своего рода άνομυησις, т. е. восстановление исконных онтологических связей, скрытых в языковой материи, и не случайно Мандельштам говорит в одном из своих стихотворений о «воспоминающем топоте губ» («Флейты греческой тэта и йота…»)[495]; и в другом случае поэт говорит о том, как в своих стихах он «вспоминает наизусть и всуе» («Вооруженный зреньем…»)[496].

Так восстанавливается первозданность «слова как такового», первоначальная нерасчлененность его смыслов: слово предстает, так сказать, в его эмбриональной сущности, как пучок потенциальных возможностей, которые и раскрываются в поэтическом творчестве. Поэтический язык мыслится вообще как онтологическая данность, как стадиально первичное явление, существующее «до опыта»; в этом смысле творческий процесс — это возвращение к первоосновам языка, а в конечном счете и к первоосновам бытия[497].

Отсюда ассоциативные связи получают вообще в творчестве Мандельштама особое значение и особую функцию. Действительно, при таком подходе в принципе становится оправданным и осмысленным соединение слов, близких по своей форме, столь характерное для его стихов. Ср., например:

И когдаянаполнился морем -

Мором стала мне мера моя.

(«Флейты греческой тэта и йота…»)

Ах, тяжелые соты и нежные сети!

Легче камень поднять, чем имя твое повторить.

(«Сестры — тяжесть и нежность…»)

Вооруженный зреньем узких ос,

Сосущих ось земную, ось земную…

(«Вооруженный зреньем…»)

Сломалась милая соломка неживая,

Не Саломея, нет, соломинка скорей.

(«Соломинка»)[498]

Иногда мы наблюдаем откровенное обнажение этого приема, как, например, в следующих стихах:

Долго ль еще нам ходить по гроба,

Как по грибы деревенская девка?..

(«Дикая кошка — армянская речь…»)

Совершенно очевидно, что фразаходить по гробавозникает по аналогии сходить по грибы,и эта ассоциация не скрывается от читателя[499].

Может быть, всего отчетливее и откровеннее такой подход проявляется в стихотворении «Жил Александр Герцевич…», где скрипач последовательно именуется то Александр Герцевич, то Александр Сердцевич, то Александр Скерцович:Герцпереводится каксердце(ср.herz«сердце»), асердце,в свою очередь, ассоциируется соскерцо:

Что, Александр Герцевич,

На улице темно?

Брось, Александр Сердцевич,

Чего там! Все равно!

Все, Александр Герцевич,

Заверчено давно,

Брось, Александр Скерцович,

Чего там! Все равно!

(«Жил Александр Герцевич…»)

Таким образом, близость слов — как фонетическая, так и смысловая — обусловливает их взаимозаменяемость.

Собственно говоря, даже и рифма может получать при этом семантическую мотивировку. Н. Я. Мандельштам отметила, что рифмыкутерьмаитьмав «Стансах» — при описании попытки самоубийства поэта после его ареста и ссылки — вызывает в сознании непроизнесенное словотюрьма[500].Совершенно так же в стихотворении «Посох» не названо ключевое словопилигрим,отголоски которого представлены при этом в рифмахпалимиРим[501].

Итак, когда поэт говорит в шуточном стихотворении

И глагольных окончаний колокол

Мне вдали указывает путь…

(«И глагольных окончаний…»),

мы, видимо, должны отнестись к этому признанию со всей серьезностью.

* * *

В какой мере рассмотренный подход специфичен для Мандельштама? Вообще говоря, нечто подобное может наблюдаться иногда и у других поэтов. Так, например, у Жуковского мы читаем:

Их [небес] блаженства пролетая…

Там, в блаженствах безответных.

(«Алонзо»)

Ясно, что словоблаженствозаменяет здесь фонетически близкое словопространство,которое и определяет поэтическое употребление[502]. Совершенно так же и в цитированном в начале нашей работы отрывке из пушкинского «Евгения Онегина» словокельяобнаруживает фонетическое сходство со словомулей.В этом смысле приведенные примеры никак нельзя признать уникальными.

В то же время у Мандельштама, как мы убедились, примеры такого рода обнаруживают вполне очевидную последовательность.

Более того: мы видели, что семантическая актуализация ассоциативных связей, объединение значений соотносимых слов выступает здесь как вполне осознанный поэтический прием. Так, в частности, говоря о Данте, Мандельштам по существу описывает принципы своей собственной поэтики; вообще «Разговор о Данте» имеет, кажется, не меньшее — если не большее — отношение к поэзии Мандельштама, чем к поэзии Данте: это своего рода литературный автопортрет[503]. Во всяком случае собственные стихи Мандельштама могут служить наглядной иллюстрацией к тезису о том, что «только через метафору раскрывается материя, ибо нет бытия вне сравнения, ибо само бытие есть сравнение».

1805 года

Ноября дня

Санктпетербургъ

Его

Превосходительству

Господину Тайному Советнику,

Сенатору,

Товарищу Министра

народнаго просвѣщенія

Императорскаго Московскаго университета

Попечителю

и

Разныхъ орденовъ

Кавалеру,

Михаилу Никитичу

МУРАВЬЕВУ,

Милостивому Государю

Съ истинными чувствованіями признательности, глубокопочитанія и преданности посвящаетъ Семенъ Бобровъ

Utile dulci… Ног. -

- И нынѣ, кромѣ прехожденія [т. е. преселенія], а паче отъ неразсудныхъ и не хранящихъ чести народа и языка своего безъ нужды отъ самохвальства чужие слова, да иногда и неправо вносятъ, мня, яко бы тѣмъ свой языкъ украшаютъ. -

Татищевъв ист. Росс. Гл. 31, стр. 390.

- Самохвалы вредъ въ языкѣ наносятъ, мня странными рѣченіи ихъ разговоры и письма украсить, что токмо въ голову придетъ и тѣмъ… в недоумѣніе или странное мнѣніе приводятъ.

Тамъ же стр. 494

Слова еще въ первой половинѣ прошедшаго столѣтія съ жалобою на порчу языка сказаны.[898]

Дѣствіе произходитъ между Галлоруссомъ, Бонномъ, Ломоносовымъ и Меркуріемъ на той сторонѣ рѣки Стикса[899]

Въ прежніе времена смѣшеніе народовъ и ихъ языковъ бывало по случаю преселеній, или завоеваній; тогда имъ необходимо надобно было вступить въ нѣкоторое родство съ инокровными жителями какъ по образу слова, такъ и по образу чувствованій. Во временаРюрикачрезъ преселеніе Варяговъ въ Новогородскую область сіе легко могло статься. Но нынѣ таковое смѣшеніе произходитъ со всѣмъ иначе. Безъ всякаго преселенія, безъ всякаго завоеванія, и безъ всякой нуждыГальская стать,обычай и наряды вкрадываются даже и въ руской языкъ, такъ что на коренной и существенной образъ нашего слова[900]как будто наложено запрещение или амбарго[901], и видно, что безъ боя трудно будетъ намъ отъ себя выпроводить сихъ гостей. Что я говорю! — Не толькоВельшскияпоговорки[902], но и нѣкоторые умствованія, которые, правду сказать, не очень, … подобно выходцамъ, кажется, пріѣхали токмо препроводить время, или погостить подъ рускимъ небомъ; а вмѣсто того они уже вздумали совершенно водвориться. — Лестное сближеніе и родство! — Изъ сей то смѣси языка родились не давно полуроссы и полугаллы, или однимъ именемъ назвать,Галлоруссы[903]. Число ихъ въ нашемъ отечествѣ нынѣ довольно; но никто изъ нихъ по образу мыслей и разговоровъ не заслужилъ такого общаго вниманія, какъ сей избранный мною теперь рыцаремъ произшествія. Онъ напоенъ бывъ чрезъ мѣруГальскимъдухомъ, старался влить его и въ самые чувства соотечественниковъ, старался влить и въ самый образъ ихъ слова. Мнимый блескъ его ослѣпилъ многихъ слабодушныхъ; но къ щастію и радости истинныхъ любителей всякаго отечественнаго блага вдругъ онъ преселился на другой берегъСтикса[904]. Испивъ воды изъ рѣки Забвенія, забываетъ все прошедшее, но не забываетъ токмо любимыхъ своихъ выраженій. Въ такомъ мрачномъ состояніи будучи по выходѣ изъ Хароновой лодки, на конецъ какъ бы пробужается, собираетъ въ памяти все прежнее, изумляется отъ настоящаго[905], оглядываеть всѣ предметы, страшится, — ободряется, изъявляетъ удивленіе свое въ полурускихъ словахъ, и между тѣмъ видитъ нѣкоторыя тѣни старыхъ рускихъ. Одна изъ нихъ ходитъ съ важнымъ видомъ; Меркурій подлѣ нее. — «Какая странность[906]? — сказалъ онъ; — Гдѣ я теперь? откуда и куда меня занесло? а! — къ старымъ рускимъ! —я не на хорошей ногѣ[907], —такъ; — я вижу сѣдаго бородача съ какимъ то свиткомъ и сквозными гуслями[908]! — Не это лиФиломела Рюриковыхъ,илиОлеговыхъ дней[909]? —Повидаться съ нимъ. —[узнаетъ его]Здравствуй, старина! — возможно ли? — Я лично честь имѣю видѣть здѣсь Бояна, котораго в Россіи не давно и по слуху узнали! — на какой ты здѣсьногѣ[910]?неретушируешь[911]ли старыя свои погудки?…»

* * *

Такова была первая встрѣча и привѣтствіеГаллорусскагопереселенца.Боянъсколь ни извѣстенъ былъ около девятаго или десятаго вѣка въ древней Россіи, такъ какъ и всѣ одноплеменные съ нимъ Скандинавские Барды; но имя его подлинно еще недавно открыто. — При переправѣГаллоруссачрезъ Стиксъ онъ спокойно прохаживался по берегу; но увидя его приближающагося, съ нѣкоторымъ удивленіемъ говоритъ про себя: — Кто бы это такой былъ? — Не одноземецъ ли, не потомокъ ли мой? — нѣтъ; — онъ нимало не сходствуетъ съ моими современными; надобно полагать, что онъ и говоритъ на иномъ языкѣ. — [къ нему] Добро пожаловать, дорогой гость! благодарю за привѣтствіе твое, могу ли вопросить, коея ты страны? твоя одежда, поступь и чуждое мнѣ[912]нарѣчіе показываютъ тебя иноплеменникомъ; не изъДалмаціили? или изъИстріи,или изъВандаліи?

Галлоруссъ

Какъ иноплеменникомъ? — Какъ изъВандаліи?[ей сторону] ахъ[913]! какъ это всёпахнетъ стариной[914]? —даже не сносно; — будто мой языкъ чужой ему! — [къ нему] не ужь ли ты не видишь во мнѣ россіянина? Знаешь ли, что нынѣ у насъ всё[915]перемѣнившись[916]? — Ятебѣ разскажу: — на мѣсто неуклюжаго вашего платья, вашихъ жупановъ носятъ послѣдней моды фраки, какъ видишь на мнѣ; — прическа на головѣ славная[917]а Іа Тііе[918], —бороды брѣютъ; — старыхъ упрямцовъ обычаи брошены; всѣихныяморщины разправлены; —ихнаягрубость,ихная[919]серыозностъ,или по вашему степенность[920], как ветхія и поношеныя вещи, презрѣны; нынѣ все моложе, всеосвѣженнѣе,все улыбается; — чувства утонченнѣе[921]; — языкъ рускойочищеннѣе[922]; кисть нашихъ Авторовъ[923]не по прежнемусентиментальнѣе[924], живѣе, рѣзвѣе; вотъ какая во всемъреформировка[925]!по чести скажу: прежняя Россіябылаподлиннопокрывшись[926]какимъ то ночнымъ мерцаніемъ; все было тогдазаблудительно[927], не развязано[928],не выяснено; а нынѣ, — ты видишь и судишь по мнѣ, — вездѣ ужьразсвѣтавши[929]; — однимъ словомъ, все въ своейтарелкѣ[930][931][932].

Праведное небо[933]! что я слышу? — какой язык? — [обратясь къ нему] Государь мой! не уже ли нынѣ въ Россіи всѣ изъясняютъ мысли свои такъ, какъ ты? — Естли бы ты не предувѣдомилъ о себѣ: то ей! ей! не зналъ бы я, что ты россіянинъ, потомокъ Славянъ и мой единоземецъ. — Горе языку! — Лучше подлинно со всѣмъ забыть его, и употреблять чужестранный, нежели говорить на немъ такимъ образомъ, какъ ты. Я видался съБогомилом[934], Іакимомъ, Несторомъ, Могилою, Тупталомъ[935], Прокоповичемъ, Яворскимъ, Кантемиромъ, Ломоносовымъ,и со всѣми ими говорилъ; но бесѣда всѣхъ сихъ вѣтій, списателей и пѣвцовъ не такова, какъ твоя. — Правда; — и въ ихъ языкѣ ощутилъ я многую перемѣну, но безъ преступленія предѣловъ, и въ немъ не забыты основанія древняго слова[936].

Галлоруссъ.

Ты меня еще не можешь разумѣть, Г.Боянъ,надобно,что бъ[937]ты перевоспиталъ, иперечистилъсебя,чтобъ[938]меня понимать. Брось лучше эту стариннуюгалиматью[939].ахъ[940]! — ты бы[941]весьмащастливъ былъ, чтобъ[942]учиться въ нашихъпансіонахъ[943];а естли бъ при томъ узналъ всѣ нашиэтикеты[944]·,и естли бъ, такъ сказать, ты былъ нарядясь[945]подобно намъ;тобы ей! во всемъ былъ развязаннѣе[946]; то бы многіебыли[947]тобоюплѣняющіеся[948]. —На вѣрное въ твои времена не было такихъ училищь, не было иутонченнаго вкуса[949]',а безъ вкуса можно ли писать, говорить, иблистать[950]въ жизни? Когда быльзя было, что бъ[951]ты опять возвратился на землю; то бы россіянъ засталаиграть[952]славную ролъ[953]—не по прежнему. Герои дерутся бойко, апоэты поютъ браво[954], — невсѣ правда, но не такъ, какъ твоихъ временъ виршесплетатели похожіе, какъ видно, на ханжей, или слѣпыхъ старцовъ бродящихъ по Украинскимъ ярморкамъ[955]. — Ну! сыграй на пробу что нибудь на своихъ гусляхъ! и я наиболѣе[956]въ себѣ увѣренъ буду.

Меркурій.

Ты опять, братъ, сталъ видно по прежнему умничать, и чуху городить[957], да еще заставляешь старика играть. Пора тебѣ къВелыискимъкрасавицамъ, вѣдьмамъ[958]! Тамъ наслушаешься пѣсней[959]; пора, пора!

Боянъ

Не возбрани, сынъ Перуна[960]! [сънегодованіемъ Галлоруссу]Какое пустословіе? — Галлоруссъ! Какъ ты ни странно, какъ ни смѣшно говоришь; но я сквозь сумятицу твоихъ словъ понимаю твою цѣль, и чувствую, что ты бы очень радъ былъ наставленіями своими развратить образъ чувствъ и словъ моихъ. Но тщетно. Вижу, что скромность тебѣ со всѣмъ чужда; ты съ чрезмѣрностію и неистовствомъ спѣшишь предо мною хвалиться собою; — безстыдное рвеніе! — конечно: въ мои времена не было вашихъ такъ называемыхъпансіоновъ[961], где, сказываютъ, руская сорока прибавляетъ себѣ чужей пестроты, бѣснуется, и какъ бы хмѣлѣетъ отъ нѣкіихъСекванскихъ[962]паровъ, становится болтливѣе и щекотливѣе, забываетъ родное, и на конецъ — себя не узнаетъ. Въ моемъ вѣкѣ болѣе Природа была училищем; но за то чада ея умѣли выспрашивать у нее, какъ у чадолюбивой Матери, преизящныя тайны[963], и ими пользоваться. Наши Пѣвцы почитали также долгомъ слѣдовать на брань за своими витязями и храбрыми князьями, видѣть собственными очами ратные ихъ подвиги, воспѣвать при ихъ торжествахъ, или пиршествахъ, словомъ: быть душею всѣхъ ихъ празднествъ и увеселеній, каковой чести едва ли ваши пѣвцы удостоиваются! — Тогда военная труба была ихъ языкомъ; мужественное велерѣчіе, котораго въ новыхъ писаніяхъ, говорятъ, мало уже находится, сопровождало ихъ пѣсни; любезная простота вдыхаемая природою была ихъ управляющею душею; — вотъ былъ нашь вкусъ, и кажется, довлѣлъ нашему пѣснопѣнію[964]. Всѣ тѣ Древніе Пѣвцы, которые не столь[965]къбольшому свѣту[966],сколь[967]къ природѣ ближе были, чрезъ сіе одно учинились дивными и очаровательными[968]. Знай, чтоОмиръ, Оссіянъ[969], БоянъиПриродавсегда были между собою друзья!

Галлоруссъ

Да вѣдь и мы, Г.Боянъ,не прочь отъ природы; она также водитъ нашею кистію; да разница во вкусѣ.

Боянъ

Великая разница; — въ новыхъ книгахъ вездѣ либо ложная блистательность[970], непомѣрная пестрота, напыщеніе, и нѣкая при томъ ухищренная гибкость пера, либо на противъ излишняя разнѣженность, — притворная какая то чувствительность, влюбчивость, слезливость, страшливость — даже до обмороковъ. — Не спорю, что писать страстнымъ слогомъ, или по вашему, —патетически[971]очень похвально, особливо, когда самъ писатель чувствуетъ силу и достоинство предмета; но всему свое мѣсто и время. — Шествіе по стезямъ природы хотя бъ и не ограничивалось правилами искуства; но тогда и самое заблужденіе не безъ пріятности. Я испыталъ сіе. И такъ что мнѣ нужды въ вашихъпансіонахъ,въ вашихъэтикетахъ,или ученіивъ большомъ свѣтѣ[972]?Мнѣ всегда пріятнѣе и полезнѣе было играть на лонѣ великой матери моей, нежели на шагъ отъ нее отступить, и своевольствовать. Довольно того, что я писалъ, и пѣлъ подъ однимъ ея руководствомъ, — и такимъ же образомъ жилъ. —Меркурій!Пусть онъ докончитъ рѣчь свою! Это для меня, да и для тебя, думаю, также, ново и забавно.

Меркурій

Ну,Галлорусъ,мѣли! — а то скоро, скоро въ объятія твоихъ подругъ, —Вельшскихъфурий[973]!…

Галлоруссъ

Что ты,Боянъ,толкуешь? Возьми только трудъ прочесть что-нибудь! — ты тогда увидишь…

Боянъ

Избав[974]меняΤορъотъ сей тягости! — Когда я мало понимаю тебя: то кольми паче на бумагѣ писателей твоихъ временъ; въ нихъ, думаю, еще больше мудрости. Но ты, Г.Галлоруссъ,и Самъ, видно изъ числа ихъ.

Галлоруссъ

Конечно; — и жалѣю добезконечности[975],что я не способенъ переспорить, и убѣдить теперь тебя въ моихъ началахъ. Ты, старикъ, кажется, весьма увѣренъ о себѣ, и оченьупрямъ, чтобъ[976]оставить[977]закоренѣлыя[978]свои пустяки[979], ичтобъподлинно увидѣть свѣтъ. Надобно, чтобъ теперь между нами былъ кто нибудь третій, которой бы рѣшилъ, кто лучше; — ваши, или наши? — безъ того же коса на камень. — Ахъ, старовѣры, старовѣры! -

Боянъ

А я думаю, и увѣренъ, что ты наполни тощій свой черепъСекванскимипарами не хочешь, да и конечно не можешь увидѣть истиннаго свѣта; это непремѣнный жребійнововѣровъ[980],галлизированныхъ несѣкомыхъ[981], изчадій отечества[982]. Нещастная тѣнь! Ты трогаешь честь моихъ добрыхъ современниковъ, и побуждаешь отвѣчать тебѣ равною мѣрою. Ты безпокойнаго, вижу, духа; и такъ естли теперь уже до того дошло, что нуженъ для тебя посредникъ: то призови безпристрастнаго и знающаго какъ обычай, и языкъ моего вѣка, такъ и твоихъ временъ мудрованія!

Галлоруссъ

Всего лучше автора первой половины осьмнатцатаго вѣка; — слышишь ли, старикъ? — но кого жь? —Прокоповича! —нѣтъ, онъ, говорятъ, съ лишкомъ славянируетъ[983]; —Кантемира! —то же. — Всего складнѣеЛомоносова[984]',этофеноменъ[985]нашихъвременъ; слышишь ли? Онъ многоначитанъ[986]въ старыхъ и новыхъ книгахъ, идовольно силенъ, чтобъ[987]рѣшить насъ. Въ немъ кромѣ того найдешь[988]француза и нѣмца, латыньщика и грека; онъ химикъ, физикъ, ораторъ, поэтъ, и всё… Онъ то будетъ судьею стоящимъ на средней точкѣ[989]между древностію и новостію рускаго просвѣщенія. Этотъ славной человѣкъ[990]много трудовъ положилъ; за то теперь отдыхаетъ; при мнѣ еще Музы унесли его въ Елисейскія бесѣдки[991], и говорятъ, емуздѣлали постѣль[992]для вѣчнаго спокойствія, а можетъ быть также произвели его здѣсь въ судьи всѣхъ рускихъ авторовъ. О! Естли такъ; вѣрно онъ не смѣетъ опрокинуться на меня[993]; я буду правъ въ моихъбютахъ[994],и дѣло выиграю. — Попросить Меркурія, чтобъ онъ пригласилъ его сюда! — Эй, Г. Меркурій!Здѣлай, чтобъ[995]пришелъ сюдаЛомонос…

Меркурійсъ хохотаньемъ прерываетъ его:

Ха, ха, ха! — Онъ мнѣ ужь и повелѣніе даетъ, да еще французскимъ манеромъ[996]! — право, ты, забавенъ, Г. Красномѣля; — не думаешь ли по дару слова своего заступить мое мѣсто? нѣтъ, пріятель, не доросъ еще; — ну! какого ты спрашиваешь судью? мнѣ послышалось,Миноса;да я и безъ спросу сей часъ отведу тебя къ нему; онъ знаетъ, куда тебя приговорить.

Галлоруссъ

Ахъ, Меркурій! Повремени не много! Намъ надобенъЛомоносовъ,а неМиносъ. Здѣлай только, чтобъ[997]онъ пришелъсюда, и разсудилъ меня съБояномъ! Мыположили его быть[998]нашимъ судьею.

Боянъ

Божественный вѣстникъ! пусть сей юноша самъ себѣ приготовитъ должное истязаніе! Онъ съ лишкомъ рьянъ. Я не уповаю, чтобыЛомоносовъ,какъ истинный судья, услыша столь странное Галлобѣсіе[999], поставилъ его одесную[1000]. Сказываютъ, что онъ часто прогуливается съ священнѣйшими тѣнями, слушаетъ бесѣдыОмара, Исіода[1001], Пиндара, Анакреона, Демосфена, Цицерона, Виргилія,и ему также внимаютъ вмѣстѣ съ нимиМалербъ, Жанъ-Батистъ Руссо,иГинтеръ[1002].Теперь онъ безъ сумнѣнія съ ними; пригласи сего знаменитаго мужа[1003]!

Меркурій

А! — развѣ для того, чтобъ приготовить Галлобѣса[1004]къ тому воздаянію, какое опредѣлено будетъ остроумным Холмогорцемъ! Я знаю его; онъ не проронитъ, что надобно[1005]; а послѣ я…

Сказавъ сіе,Меркурійлетитъ, и тотчасъ возвращается съЛомоносовымъ,который подходя, вдругъ слышитъ неожидаемую гармонію, приходитъ въ восхищеніе, и останавливается. —Боянъмежду тѣмъ по усмотрѣніиЛомоносовавзявъ арфу[1006], играетъ тор жественную пѣснь, какую онъ нѣкогда возглашалъ при срѣтеніиРюрикаизъГалліивозвращавшагося; аГаллоруссъприходитъ въ крайнее изумленіе[1007], отскакиваетъ шаговъ на пять, и хранить молчаніе.

Галлоруссъпро себя:

Я не ожидал этаго; — Онъ еще замысловатъ; изрядно выигрываетъ[1008]. — Вот иЛомоносовъ!Онъ что то хочетъ говорить; — не обо мнѣ ли? -

Ломоносовъ

Какое слышу божественное согласіе[1009]? Сія стройная и очаровательная пѣснь[1010]выше человѣческой; это пѣснь какого нибудь пророка! — Но кому я нужен здѣсь? для какой разправы? скажите мнѣ, друзья мои! — А! — Ты здѣсь, почтенныйБоянъ! —съ кѣмъ занимаешься разговоромъ? — не напрасно ли я призванъ сюда? — Ты самъ столько знаменитъ и совершенъ, что едва ли могу быть полезенъ къ приращенію славы твоихъ дарованій!

Боянъпереставъ играть

Радуюсь прибытію твоему, великій пѣвецъ Славы россійской! — Первенствуй во вѣки между нами, и суди праведно[1011]челомъбьющихъ тебѢ Бардовъ! — Не я, но паче сей юноша ищетъ нѣкоего уряда; онъ въ краткое время бесѣды успѣлъ поразить буесловіемъ своимъ, издѣваясь надъ праотеческимъ обычаемъ, языкомъ и правилами, а превознося токмо свои и сверстническіе непонятные мнѣ писанія. Ты самъ услышишь отъ него.

Ломоносовъ обратясь къ Галлор.

Тѣнь безпокойная! о чемъ ты здѣсь споришь, и шумишь?

Галлоруссъ съ почтительностію, но и не безъ надменнаго вида.

Вообразите! — Этотъ старикъ, — правда, онъ какъ видно, не безъ таланта, — но ахъ! — презираетъ все, что вы ни ввели въ руской языкъ. — Мы всѣ кромѣ его также слѣдуемъ вамъ, а можетъ быть — и далѣе, чѣмъ вы. — Презрѣніе его мнѣ не сносно; я вступаюсь, какъ должно, съ горячностію; представляю ему прелести новаго[1012]; ноБоянъ,какъ деревянная стѣна, не чувствуетъ, — и всё ладитъ по своему: упрямъ до безконечности[1013]. — Не думайте, чтобъ я хотѣлъ[1014]браниться съ нимъ! — нѣтъ; я съ лишкомъженерозъ[1015]; съ лишкомъдалекъотъ[1016]того,чтобъ[1017]заниматься[1018]съ нимъ; мнѣ больно лишь то, что онъ беретъ мѣсто[1019]между нашими поэтами, и перехватываетъ у нихъ вѣнки. Ветошка, — всё ветошка[1020]; и старая мудрость — всё пометъ, всё не дѣльна, и не достойна памяти нашей. Вотъ, въ чемъ все дѣло! и ябезъ тогоне рѣшился съ нимъ,что бъ[1021]вы были нашимъ судьею.

Ломоносовъ

Много говорено, да мало сказано добраго[1022]. Я примѣчаю въ твоихъ словахъ больше ложнаго предубѣжденія и клеветы, нежели разсудка. Вспомни, гдѣ мы теперь! Ты еще не очистился отъ земныхъ примѣсей; образъ мыслей и рѣчей твоихъ сіе доказываетъ. Скажи, другъ мой, у какого ты профессора учился такъ хорошо разсуждать, и говорить? — уАдама Адамыча[1023],или у какогоМусье. —Видно, что ты читалъ много моихъ правилъ и сочиненій. Я это вижу изъ чистаго твоего нарѣчія, и правильныхъ выраженій, —безъ того не рѣшился, чтобъ; — очень далекъ отъ того, чтобъ[1024]… какоепрекрасное изьясненіе? — и ты хвалишь все сему подобное! — Докажи же мнѣ достоинство новыхъ своихъ введеній, вкусъ и доброту своей словесности[1025]!

Галлоруссъ

Сей часъ, сей часъ; — я въ доказательство прочту вамъ довольно собственныхъ и чужихъ сочиненій. — Нѣтъ, — коль скоро ужеБоянъигрою своею разтрогалъ[1026]мойжени[1027]·,такъ я и самъ для васъ пропою сперва свою арію, а потомъ чужіе; — вынайдете насъ очень далекимивъ новойметодѣ изливатькраснорѣчіе чувствъ[1028].

Ломоносовъ

Пожалуй избавь меня отъ многаго! — Изъ словъ твоихъ вижу, сколь пріятно будетъ слушать новостатейныхъ мудрагелей[1029]и отщепенцовъ. Ну! прочти! — или запой, что упомнишь, — да только отборное!

Галлоруссъ

Самое, — самое отборное![поетъ арію на разлуку съ любовницей]

Разставайся съ тобою

чистымъсердцемъ я кленусъ,

не забвенна будешь мною,покажизни не лишусь.

Ломоносовъ

Что это,пока жизни? —Гдѣ удареніе? Это оборотни стопъ! — или, —чистымъ сердцемъя клянусь; тутъ правильнѣе говорятъ;съ чистымъ,а не просто,чистымъсердцемъ. — Отборная пѣсенка, видно!

Галлоруссъ

Возьмите терпѣніе[1030], и дайте мнѣ продолжать! Я теперь въдухѣ пѣть[1031]. [поетъ далѣе]

Пусть судьбы ожесточатся!

Пусть сугубятъ свой ударъ!

Въ насъ сердца не премѣнятся,

не загаснетълюбвижаръ.

Уступая гнѣвну року,

любовьвѣчно сохранимъ,

безднучтясудебъглубоку,

въ волю ихъ сердца вручимъ. -

Ломоносовъ

Опять потеряно удареніе:любвй жаръ, или любовь вѣчно. —Въ мое время словоудареніе не было въ такомъ небреженіи, какъ у васъ, ГосподаГаллоруссы. —О прочемъ уже не говорю, а замѣчу: — Что за мысль въ послѣднихъ куплетахъ? Въ первомъ ты обѣщаешься, кажется, чрезъ постоянство любви быть выше самаго рока, а въ послѣднемъ уступаешь оному, подтверждая между тѣмъ вѣчность любви; — презирать судьбу, и вдругъ уступать, — это значитъ, что вещь или мало обдумана, или на удачу сплетена. — Что такое опять? —бездну чтя судебъ глубокуют. е. уважая пропасть судебъ! — нарядно[1032]! — късудьбѣ,или късудьбамъмало, кажется, идетъбездна,а къбезднѣприлаг. —глубокій.Лучше късудьбѣпримѣняется не проницаемыймракъ, покровъ или завѣса,такъ какъ и къ безднѣ лучше прилагается слово:необъятный, непостижимый, безпрѣделъный,что бездонно; то и необьятно, безмѣрно, безпредѣльно; а глубина, сколь бы ни ужасна была, имѣетъ еще дно, мѣру и предѣлъ. — Да ты, вижу, хорошійимпровизаторъ[1033]! —очень весело; а еще веселѣе, естли бы ты со всѣмъ за сіе ремесло не принимался, и замолчалъ. Напрасно ты и трудился. Жаль только тратить время на строгой разборъ такихъ пустословій! — Въ небольшомъ отрывкѣ столько погрѣшностей! — Что же сказать о большихъ? Не всѣ ли послѣ меня такимъ образомъ сочиняютъ? — Я ужасаюсь. — Ну! нѣтъ ли у тебя еще чего новаго? — да что за тетрадь подъ твоей мышкой? одолжи, пожалуй! можетъ быть лучше пѣсней твоихъ мы съБояномъчто нибудь тутъ прочтемъ, и позабавимся, а тебя — уволяемъ отъ пѣнія. — А! Это записная книга наполненная стихами!

Галлоруссъ

[седовольнымъ и тщеславнымъ видомъ подаетъ.]

Это выписки изъ лучшихъ авторовъ: извольте полюбопытствоватъ! вы тамъоткроете печать чистаго вкуса[1034].

Ломоносовъ-

[читаетъ на первомълистъ]

Вижу; — это выписка изъ хора!

Мыликуемъславызвуки,

чтобъвраги моглито зрѣть,

чтосвои готовы руки

въ край вселенной мыпростерть[1035].

Въ четырехъ стихахъ сичинитель, кажется, боролся съ языкомъ, и не смогъ. Естли бъ онъ нелѣпое выраженіе,ликуемъ звуки,гдѣ средній глаголъ худо управляетъ, — близкое стеченіе слоговъ,чтобъ, то, что,и бѣдность риѲмъ,зрѣть, простертъ, —потрудился исправить: то бы сіи четыре строки были правильнѣе и пріятнѣе[1036]. — Посмотримъ другія выписки! Вотъ, какъ любовница желая быть птичкою, говоритъ о любовникѣ! — Это, видно, одна изъ новыхпѣсней. -

Онъ сталъ быменянѣжа

ласкать, и цѣловать;

ябъ ласкиему mъ жа

старалась повторять[1037]. -

Вотъ, какъ еще любовникъ даетъ сильное наставленіе посылаемой отъ него къ любовницѣ пѣсенкѣ!

Внушисердечны муки

небеснымъкрасотамъ!

Когда бъ всѣ свѣта троны

въ мою давали власть;

непрезрилъбыкороны,

чтобъвъ ней предъ неюпасть

Напоминай всечасно,

что жизнь безъ ней мнѣ адъ,

ивсе,что естьпрекрасно,

Ея одинълишьвзглядъ. -

Такого же разбора; только отъ лица любовницы:

Ах, онъ тогодостоенъ,

чтобъ храмъ ему создать,

духъ вѣкъбудетъ спокоенъ

его лишь обожать. -

Помилуйте! — долго ли ушамъ моимъ мучиться отъ несносныхъ противо-удареній,меня, — ему, — будетъ? —также слышать изкаженные для риѲмы слова:нѣжа, тѣ жа, — достоенъ, спокоенъ;или на оборотъ, какъ я у многихъ читывалъ:достоинъ, спокоинъ, — строинъ[1038]?Положимъ, что стихотворцамъ дана вольность и право; однако не на порчу языка; въ противномъ случаѣ лучше писать безъ риѲмъ[1039], и во многихъ отношеніяхъ сохранить пользу Генія[1040], нежели для риѲмы изкажать слова. — Глаголъ,внуши,употребленъ со всѣмъ не къ стати; я слышалъ что въ такомъ же ложномъ понятіи у многихъ употребляется.Внушить, —значитъ точно,внимать, слушать,а необъявить,иливозвѣстить,какъ здѣсь употреблено[1041]. Иначе,внуши сердечны муки небеснымъ красотамъ, —будетъ значить:внемливмѣсто, обьяви,мученія моего сердца небеснымъ красотамъ,т. е. красотѣ, или божественной красавицѣ! Это выраженіе безъ всякаго знанія языка, безъ толку, и смѣшной тропъ. — Мысль, —не презрилъ бы,вмѣсто, не презрѣлъ бы,короны, чтобъ въ ней предъ нею пастъ, —такъ сказать, уже терта и перетерта. Сколько она съ начала по своей пышности была блистательна и пріятна[1042]; столько теперь по не умѣренному и частому ея примѣненію ко всякой безъ разборуПрелестѣ,или Пастушкѣ затьмилась, и опостылѣла. — Какъ не возвышаютъПрелесть?Онѣ выше царей: онѣ Богини; — еще больше; — повелительницы самаго царя Боговъ. Какъ тогда не падать смертнымъ? Какое перо въ состояніи изобразить ихъ чувствованія? можетъ ли простое воображеніе тутъ дѣйствовать? Оно должно быть наполнено коронами, престолами, скипетрами, чтобъ дарить ими пастушекъ, напыщать слогъ, и не рѣдко между тѣмъ портить языкъ. — Опять сказано в стихахъ:И все, что есть прекрасно, одинъ ея лишь взглядъ, —Помилуйте! руской ли человѣкъ это говоритъ? Кажется, сочинитель хотѣлъ сказать:и все, что ни есть в свѣтѣ прекраснаго, я нахожу въ одномъ ея взглядѣ·,или,все, на что она ни взглянетъ, прекрасно. —Какъ бы то ни было; но выраженіе и темно, и не выработано; надобно всегда догадываться. А слова:Духъ вѣкъ будетъ спокоенъ его лишь обожать, —похожи почти на твою, Галлоруссъ, милую поговорку, напр.очень далекъ отъ того, чтобъ заниматьсяи пр[1043]; помнишь ли ее? развѣ послѣ слова,спокоенъ,поставлена будетъ запятая; тогда найдется нѣкоторой толкъ, но въ чтеніи останется непонятнымъ; вездѣ должно только угадывать. — Стыдно вамъ изьясняться столь страннымъ образомъ. Как ни мудри въ стихахъ! но ихъ темнота то же, что чадъ для головы. — Посмотримъ далѣе!

Вотъ еще, как изнуренный тоскою бѣдный любовникъ вооружается противъ насилія смерти! -

Душу,что во мнѣ питало,

смерть не въ силахъ то сразить;

сердцу,что тебя вмѣщало,

льзя ли не безсмертну быть?

Нѣтъ, — нельзятомубыть мертву,

что дышало божествомъ, и пр.[1044]

Здѣсь хотя нѣтъ такихъ грубыхъ ошибокъ, какъ въ прежнихъ отрывкахъ, и языкъ чище; притомъ видно тутъ какъ бы дѣльное напряженіе мысли[1045]; но въ первыхъ двухъ, во вторыхъ двухъ, и даже въ третьихъ двухъ одно и то же твердится съ нѣкоторою только перемѣною; къ чему это? развѣ сочинитель обращаясь около одной милой точки, не могъ изобрѣсти другихъ нужныхъ идей, и сообразя ихъ наполнить пустоту сего круга? — Онъ еще доказываетъ, что сердце вмѣщавшее образъ любовницы, или дышавшее симъ тлѣннымъ Божествомъ не прѣменно будетъ безсмертно. — Новый доводъ безсмертія! — но не время ли закрыть записную твою книжку?

Галлоруссъ

Ахъ, почтенныйЛомоносовъ!Здѣлайте честь[1046]моимъ выпискамъ! прочтите еще далѣе! — Ей! много найдете плѣнительнаго[1047].

Ломоносовъ

[развертываетъ опятъ книжку]

А! — Еще любовная пѣсня! — Я бы хотѣлъ поважнѣе что нибудь; видно, ты только и замѣшанъ на аріяхъ[1048]. — Посмотримъ хотя ихъ!

Одна ты мнѣ мила

Есть, будешь,и была[1049].

Вотъ, какова красота! Что подлинно приличнѣе однойвѣчности,то смѣло также идетъ и къ смертной милой[1050]. — Далѣе.

Начну то пѣть съ зарею,

день стану продолжать,

встрѣчался съ луною,

то жь стану возпѣвать[1051].

Кажется, не льзя встрѣчаться съ луною, которая освѣщаетъ весь земный шаръ; она не ходитъ, такъ какъ мы, по улицѣ для разныхъ встрѣчь. Для чего бы не сказать,при возходѣ,илипри возсіяніи луны? —Далѣе.

Тогда лишь позабуду

припѣвъ ясейвоспѣтъ,

когда въ обьятьяха[1052]буду

себя твоихъимѣть[1053].

Сей куплетъ все дѣло скрасилъ. Какъ хорошо и ловко сказано,припѣвъ воспѣтъ,ивъ объятьях себя имѣть? —и смѣшно, и не по руски[1054]. — Вот, еще что то начинается громко[1055]!

Дрожащею рукою

за лируднесьберусь;

хочувоспѣтиХлою,

но въ сердцѣ я мятусь[1056].

Смѣсь Славенскаго с Новорускимъ[1057], великолепнаго съ бѣднымъ — да еще въ любовной пѣсни! — Какая[1058]пристойность и сообразность въ слогѣ? Что далѣе?

О несчастная минута!

вредной взоръ очамъ моимъ,

какъ принудила страсть люта

бытьмяплѣнникомъ твоимъ

Подобно предыдущему: тамъ,днесъ, воспѣти[1059],а здѣсь,мя,между простыми словами, какъ жемчугъ между голышемъ. Одинъ изъ моихъ современниковъ даже въ идилліяхъ, эклогахъ и др аммахъ любилъ также употреблять подобные симъ слова[1060]. — Что такое опять,вредной взоръ очамъ,т. е.вредной взоръ взору! —не лучше лиопасной, ослѣпляющій? —Какъ опять отработано выраженіепринудила страсть люта быть мя плѣнникомъ? —Далѣе.

Жажду зрѣть тебя, мой свѣтъ;

хотй вижутя,драгая,

но въ свиданьѣ пользы нѣтъ.

Опять, тя[1061], да еще не подалеку отъ,хотя,надъ коимъ и удареніе потеряно! — изрядная музыка! — Что то еще любовникъ говоритъ даже съ бѣшенствомъ?

Сердце,рвися, изрывайся!

нѣтъ конца бѣдамъ твоимъ;

всѣ бѣды мнѣ ясны стали и пр.

Тфу! Какая бѣда? — нѣтъ подлинно конца ни выпискамъ, ни ошибкамъ, какъ будто тѣмъ же бѣдамъ! — Довольно было сказать,сердце, рвися! —нѣтъ, надобно еще на закрѣпу прибавить дикой глаголъ,изрывайся! —также, — естьбѣды мнѣ ясны стали,вмѣсто,явны стали,илиоткрылись, видимо, явно возстали, —все сіи показываетъ недостатокъ въ знаніи языка. —[Ломоносовъ перевертываетълисты] О! да еще множество выписано! и все одно и то же, — ошибки за ошибками въ разныхъ родахъ и уборахъ! — Кажется, ты, Г. Галлоруссъ, нарочно выписалъ такія только статьи, гдѣ необходимо надобно рядомъ встрѣчать грубыя погрѣшности, особливо въ сихъ аріяхъ. Простота и естественность древнихъ нашихъ общенародныхъ пѣсней всегда плѣняла меня[1062]; въ нихъ я не находилъ ни чужеземнаго щегольства, ни грубыхъ погрѣшностей, ни лишняго напряженія[1063]по неволѣ доводящаго до оныхъ. Онѣ съГальскихъ,илиАвзонскихъобразцовъ не списаны. Собственное чувство, а не рабское и буквальное подражаніе водило перомъ; но онѣ вмѣстѣ съ кореннымъ основаніемъ языка[1064]презрѣны; — жалѣю. — Г.Боянъ!Какъ тебѣ кажется? — Понятна ли тебѣ красота нынѣшнихъ произведеній? не пострадалъ ли твой слухъ отъ нее? -

Боянъ

Какъ пострадать моему слуху, когда я мало могу разумѣть образъ такой красоты; мнѣ кажется, что я будто сквозь туманъ вижу едва мелькающее нѣчторуское.

Ломоносовъ

Нѣтъ ли,Галлоруссъ,между твоими выписками что нибудь поважнѣе? — можетъ быть найдемъ и ошибки сообразныя важности предметовъ; за то есть, чѣмъ заняться.

Галлоруссъ

Переверните нѣсколько страницъ къ концу! вы тамъ точно увидите и важное, и занимательное, — подлинно самоеинтересное[1065].

Ломоносовъ

[находитъ отрывокъ въ самомъ дѣлѣ хорошихъ стиховъ.]

А! — Это другаго покроя! — Виденъ соколъ по полету; — посмотримъ со вниманіемъ!

Кто рукойбѣло-атласной

арфы звучной, сладко-гласной

стрункамъ нѣжнымъ тонъ даетъ,

и гармоніей ліетъ

въ душу сладость, —въ сердце вздохъ[1066]?

Алебастровыя груди, марморные плечи, или шеи, и бѣлоатласныя руки, также снѣжные, или молочные тѣла нынѣшними метафористами употребляются очень часто и смѣло; но римляне и греки осторожнѣе и скромнѣе примѣняли женскія прелести къ безчувственнымъ камнямъ и другимъ хладнымъ вещамъ, дабы не обидѣть ихъ нѣжнаго и живаго сердца. Далѣе; —и гармоніей ліетъ въ душу сладость, въ сердце вздохъ. —Это для меня ново:въ сердце вздохъ.Посредствомъ трогательной музыки[1067]можно вливать въ сердце сладость, или пріятное чувствованіе, но не вздохъ. Приличнѣе сказать:пѣвицаилиарфистка гармоническимъ пѣніемъ,илиигрою заставляетъ вздыхать, —или ближе сказать, —изторгаетъ, извлекаетъ изъ сердца вздохъ,а нельетъ его въ оное. —Что еще? отрывокъ изъ какой то Хер[1068]…! прочтемъ!…

Кто тамъ сидитъ на бѣломъ камнѣ

подлѣ младаго человѣка,

на тисовый опершись посохъ,

въ печально вретище одѣянъ,

съглавой открытойпредъ возходомъ? и пр.[1069]

Писано безъ риѲмъ; — но всё лучше, нежели безобразить слова[1070]такими риѲмами, каковы напр:достоенъ, спокоенъ — румяность, пріятность, —илизрѣть, простертъ, — нѣжа, тѣ жа[1071].При всемъ томъ ежели здѣсь сочинитель успѣлъ, избѣгнуть ошибокъ въ языкѣ; то не успѣлъ остеречься отъ погрѣшностей въ вещи, въ мысляхъ и картинахъ, напр. говоря ошерифѣ: съ главой открытой предъ возходомъ; —это ошибка историческая. —Турки, ПерсіанеиАрабыникогда, ни предъ кѣмъ не снимаютъ съ головы чалмы, или турбана, особливо подъ открытымъ небомъ. —[читаетъ далѣе.]А! — Это выписка изъ 57 страницы[1072]! Тутъ описывается утесистый хребетъ раздѣляющійЯлтовскуюдолину отъБейдарской. —Видно, что сочинитель знакомъ съ прелестями природы[1073]; но какъ сообразить слѣдующее его представленіе? Онъ сперва изображаетъ путешественника стоящимъ на вершинѣ сего приморскаго хребта; спрашиваетъ его, взбирался ли онъ, или спускался ли съ нее по выбитой горной лѣсницѣ въ долину? — и потомъ вдругъ говоритъ:но коль спустился ты щастливо, —какъ будто уже путешественникъ при глазахъ автора сошелъ съ горы въ низъ. — Значитъ ли это исправность въ картинѣ[1074]? Естли бъ сказано было: но колъты спускался когда нибудь съ горы,то бы дѣло было получше. —[читаетъ еще другіе отрывки изъ того же[1075]] —Такъ, — довольно разноцвѣтно[1076]; но сочинитель, кажется, индѣ занимается[1077]съ лишкомъвиднымъподражаніемъ[1078], а индѣ для любимыхъ словъ и выраженій разтягиваетъ періоды; или для нихъ повторяетъ однѣ и тѣ же мысли, хотя и въ перемѣнномобразѣ; но тѣмъ самымъ либо ослабляетъ силу вещи; либо возмущаетъ, и затмѣваетъ смыслъ, чѣмъ очень много утомляется вниманіе читателя. Также я замѣтилъ у него, что онъ иногда выражаетъ высокими словами то, что можно по приличію слога изъяснить просто[1079].

Галлоруссъ

Это сочиненіе по частямъ было уже подъ судомъ раза три[1080]; но судьи съ лишкомъ ощадливы. О! — когда бы ониЛагарповыми глазами[1081]разсматривали; — критика была бына другой ногѣ[1082].

Ломоносовъ

Ты уже и радъ нападать, ничего не разбирая; а я думаю, что не худо самому писателю послѣ какихъ нибудь чужихъ сужденій всегда[1083]пересмотрѣть, и исправить свое произведеніе[1084].

Галлоруссъ

Оставте это, Г. Ломоносовъ! а лучше прочтите отрывокъ изъ трагедіи! Тутъ пишетъ лучшійжени[1085],онъ не давнопрославившись[1086];щегольской драмматистъ[1087], — знатокъ языка; въ немъ уже не найдете, ошибокъ, хотяСѣверныйвѣстникъ и разсматривалъ[1088].

Ломоносовъ

Ой! тыжени! прославившись[1089]! — [оборачиваетъ листъ, и читаетъ большой отрывокъ изъ трагедіи] —правда; — мастерски писано; сочинитель имѣлъ, видно, хорошаго проводника; но и тутъ примѣчается небреженіе; и тутъ надобно остановиться при нѣкоторыхъ мѣстахъ. — Прочтемъ на пр:

На нихъ власы изъ змѣй возстали, и взвились;

съ ихъ факеловъ огни къ намъискрами лились[1090].

Когда пламени придается въ словахъ нѣкое теченіе: тогда огонь не льется искрами, а пламенными струями; естли жь надобно, чтобъ пламень производилъ искры: то лучше сказать: отъ пламенниковъ искры сыпались[1091], а не лились; ибо свойственнѣе имъ первое, нежели второе. Но въ означенномъ стихѣ лучше съ факеловъ литься огнямъ пламенными токами, или струями, нежели сыпаться искрами, а еще меньше литься ими. Далѣе:

— и страх, и лесть, и смерть

Грозящую на насъкдсу свою простертъ -[1092].

Даже въ хвалимыхъ вашихъ Геніяхъ[1093]всегда найдешь, какъ найдешь досадной проступокъ либо въ словоудареніи, такъ, какъ здѣсь,косу[1094]вмѣсто косу, либо своенравную перемѣну въ окончаніяхъ падежей, какъ напр:чувствы, искуствы, существы, торжествы,вмѣсто,чувства, искуства, ина такой же выворотъ:опредѣленій, намѣреній,вмѣсто,опредѣленія, намѣренія;а оттударод.мн.опредѣленіевъ, намѣреніе въвмѣстоопредѣленій, намѣреній[1095], яко бы все это для различенія отъ род. падежа единственнаго числа[1096]; либо такую же нетерпимую погрѣшность въ склоненіи, какая въ сихъ стихахъ:

От крови царскія та жертва быть должна;

тогдапо бѣдствіямънаступитъ тишина.

Или

Пострашнымъ симъ словамъумолкли Эвмениды,

сомкнулась алчна дверь, и проч.[1097]-

Въ словахъ,по бѣдствіямъ, — по страшнымъ симъсловамъ, по смыслу требовался предложной падежь; но онъ или пренебреженъ, или по какому нибудь злоупотребленію дано ему не то измѣненіе, какое надлежало; на противъ того они вмѣсто предложнаго положены въ дательномъ падежѣ множ. числа, якобы предлогъпо,въ семъ случаѣ того требовалъ; но чрезъ то здѣсь вышла со всѣмъ другая мысль.По бѣдствіямъ наступитъ —сие значить будетъ или то, что тишина начнетъ ступать по бѣдствіямъ, будто по полямъ; или то, что наступитъ тишинасмотря набѣдствія, иликасательнобѣдствій,длябѣдствій,согласносъ бѣдствіями; но все сіе очень не складно и противно смыслу. Также и въ другомъ стихѣ,по страшнымъ симъ словамъ, длятѣхъ же самыхъ причинъ будетъ другой смыслъ; потому что падежь сихъ именъ не получилъ надлежащаго измѣненія. Умѣй только склонить такимъ образомъ: по бѣдствіяхъ, — по страшныхъсихъсловахъ! — тогда и мысль яснѣе, и языкъ чище[1098]. Что же на это сказалъСѣверной вѣстникъ?Я бы хотелъ знать.

Галлоруссъ

Ничего; — онъ только судилъ о нѣкоторыхъ лицахъ, характерахъ и ихъ разговорахъ вообще. Послѣ же сихъ стиховъ, которые вы теперьрецензируете[1099],тотчасъ слѣдуетъ сочинителю пышнойэложъ[1100]; какая гармонія стиховъ и чистота языка[1101]? нѣтъ ни одного стиха, которому можно было не удивляться.Вотъ что въ честь ему сказано! -

Ломоносовъ

Право! — Это подлинно лестная похвала; но я думаю, что она не совсѣмъ правильна. Сіе уже доказано мною. — Гладкость стиховъ, или легкое теченіе слова не составляетъ еще точной гармоніи. Я нашелъ стихи, которымъ не могу удивляться[1102]; чистота языка не вездѣ. Въ прочемъ тутъ вижу перо неГаллорусса,вашего брата, а хорошаго послѣдователя образцовымъ Геніямъ[1103]; ошибки хотя у него и есть, но рѣдки, и то, какъ видно, по нѣкоторой нуждѣ. — Ну! нѣтъ ли еще изъ другихъ именитыхъ писателей отрывковъ? О! сегоЛукана[1104]чуть помню…[1105]Онъ, думаю, на учился довольно; — посмотримъ!

Онѣ [нимфы] кружась, рѣзвясь летали,

шумѣли, говорили вздоръ,

възеркалыводъсебя казали…

а тутъ оставя караводы,

верхомъ скакали на коняхъ,

иль вълодкахъразсѣкаяводы,

въ жемчужныхъ плавали струяхъ.

Киприда тутъ средь митръ сидѣла,

смѣяласьглядяна дѣтей,

на возклицающихъ смотрѣла

поднявшихъ крылья лебедей[1106]…

Далѣе — —[1107]оттуда же; — вотъ, какъ описывается теремъ руской Киприды!

Въ семъ теремѣ Олимпу равномъ

Горѣли ночьютучи звѣздъ[1108]. -

Тотъ же авторъ говоритъ о соловьѣ, и дѣйствіи его пѣнія:

Молчитъ пустыня изумленна,

иловитъ громътвой жадный слухъ;

на крыльяхъ эха раздробленна

плѣняетъ пѣснь твоя всѣхъ духъ;

тобойцвѣтущій лугъсмѣется,

дремучій лѣсъ пускаетъ, и проч.[1109]

Галлоруссъ

Каково же этовыказано[1110]? браво,очень браво[1111]! -

Ломоносовъ

Не твое дѣло давать мнѣніе; ты слушай, и молчи! Краснорѣчіемъ своимъ только не тревожь моего слуха! — Правда, въ семъ сочинителѣ виденъ Геній[1112]спорящій съГораціемъи со мной; картины его отмѣнны и изящны[1113], особливо въ стихахъ:Kunpuдa тутъ средъ митръ сидѣла. —Это, кажетсяРубенсъвъ стихотвореніи; — но —въ зеркилы водъ себя казали, — слова, зеркилы,исебя казали, —похожи на вышесказанные, косу, будетъ, или —въ объятіяхъ себя имѣть[1114]; —по руски такъ не говорятъ[1115]. — Далѣе: —въ лодкахъ разсѣкая воды, —какъ будто въ самыхъ лодкахъ вода, которую разсѣкаютъ. — Также в стихахъ,глядя, — возклицающихъ смотрѣла, —странная смѣсь низкихъ словъ съ высокими[1116]; — да и во многихъ мѣстахъ слогъ то возвышенной, то такъ называемый у французовъ,burlesque,или смѣшенной съ тѣмъ и другимъ. Не новой ли это вкусъ[1117]? Однако все сіе по истиннымъ правиламъ мало терпимо, хотя бъ и обеспечено было свободою и именемъ Генія[1118], какъ будто нѣкоеймонополіей[1119].Можно ли также сказать точно по руски, —ловитъ громъ твой,т. е. соловья,жадный слухъ?Можно съ жадностію слушать лучшія и возхитительнѣйшія перемѣны его пѣсней; но что бъ слухъловилъсъжадностію громъ соловья!Это съ лишкомъ поразительно, и едва ли совмѣстно какъ для птичьяго горлышка, такъ и для слуха, и притомъ съ жадностію ловящаго; — или опять: —тобой цвѣтущій лугъ смѣется; — тобой смѣется; —очень дико; а говорятъ: при тебѣ, чрезъ тебя; или —горѣли ночью тучи звѣздъ; тучи звѣздъ; —здѣсь уподобленіе яркихъ свѣтилъ мрачному соборищу тусклыхъ паровъ, т. е. тучѣ, и притомъ горѣть ей — не умѣстно, хотятучаи взята вмѣстомножества,илисонма.И такъ въ соединенныхъ словахъ,тучи звѣздъ,понятіе о темнотѣ первыхъ ни мало не отвращается, или не уничтожается понятіемъ о свѣтлости вторыхъ. — Въ прочемъ я нахожу въ семъ сочинителѣ особливую смѣлость духа, довольно соли, и нерѣдко желчи; но желалъ бы я, что бъ онъ ограничилъ свою страсть кътропологическимъ пересолимъиэмфастическимизреченіямъ[1120]. Напряженіе ума и вообразительной силы, равно какъ и отважность въ выраженіяхъ конечно иногда нужны и похвальны; но должны имѣть свои предѣлы[1121]О теченіи слова и чистотѣ созвучій, какъ о мало значущихъ здѣсь предметахъ, говорить было бы дѣло не нужное. — Нѣтъ, Галлоруссъ! я уже утомляюсь отъ чтенія твоихъ выписокъ; время кончить, и тебѣ дать разрѣшеніе. -

Галлоруссъ

Послѣднюю, — послѣднюю прочтите! Вы увидите прекраснагожени, милагописателя въ новомъ вкусѣ, уважаемаго въ чужихъ земляхъ, любимаго въ отечествѣ всѣми людьми съчувствомъ,дамами, нимфами и учеными со вкусомъ[1122]. —Коронуйтеимъ[1123]!

Ломоносовъ

[перевертываетъ листъ съ видомъ нѣкотораго небреженія.]

Быть такъ; — заключимъ дѣло все хвалимыми тобою отрывками милаго пера[1124]: я желаю, чтобъкороновать,какъ ты говоришь, самымъ лучшимъ[1125][читаете]

Законы осуждаютъ

предметъ моей любви;

нокто, о сердце,можетъ

противитьсятебѣ?

какой законъсвятѣе

твоихъ врожденныхъчувствъ?

далѣе:

Священная Природа!

Твой нѣжный другъ и сынъ

невинена предъ тобою;

тысердцемнедала.

Природа! ты хотѣла,

ЧтобъЛилу ялюбилъ;

Твойгромъ гремѣлънадъ нами,

но насъ непоражалъ,

когда мы наслаждались

въ объятіяхъ любви;

оБорнг[1126]…

Галлоруссъ

Какъ вы это находите[1127]? — Здѣлайте милость, читайте далѣе! — ахъ! какія тутъ сіяющія мысли[1128]? -

Ломоносовъ

Опять на тебя находитъ: ну! выписки твои дѣлаютъ тебѣ много чести! — Подлинно нѣтъ ошибокъ ни въ языкѣ, ни въ правилахъ поэзіи; на противъ того вездѣ чистота, легкость и пріятность[1129]. Но знаешь ли, что надобно тутъ замѣтить? — не въ языкѣ, а въ самыхъ чувствованіяхъ заблужденіе. Я вижу въ сихъ стихахъ чрезмѣрнаго поблажателя чувственности и не позволенной слабости. Онъ при заманчивомъ слогѣ вперяетъ хорошее наставленіе въ сердца молодыхъ дѣтей въ нынѣшнемъ состояніи вселенной. — Беззаконную любовь брата къ родной сестрѣ,Лилѣ,которая въ другихъ стихахъ того же самаго содержанія описывается прямѣе и яснѣе, какъ то:любовница, сестрица, — супруга, вѣрной другъ, —и съ сею то сестрицею ужасное брата сладострастіе оправдывать законами природы, какъ будто въ первые годы золотаго вѣка! — Спасительная пища для молодаго слуха и сердца! Сладкая отрава подъ пріятными цвѣтами и красками! — Сверхъ того еще представлять, что громъ природы въ минуты сладострастныхъ обьятій преступниковъ ни мало не поражалъ; и чрезъ то преступники ободрены, и будто стали правы! — Довольно искусное усыпленіе совѣсти! изрядное поощреніе къ законной любви! — Ежели въ сихъ стихахъ и представляетсябылъ,то къ чему съ толь живымъ участіемъ обнаруживать сію быль противъ правилъ цѣломудрія? не лучше ли было бы скрыть, — или — по крайней мѣрѣ представить ее съ обличеніемъ заблужденія любовниковъ. Естли жь это вымыслъ: то къ чему забавлять такимъ вымысломъ на щотъ добродѣтели и невинности? — ни то, ни другое не оправдываетъ здѣсь намѣренія живописателя[1130], и не приращаетъ славы талантовъ. — Праведное небо[1131]! до какой степени уничижается духъ новыхъ пѣвцовъ? вотъ утонченной вкусъ[1132]! — Ступайте,Галлоруссы,ступайте далѣе! утончевайте чувства[1133]! вы много одолжите нашу нравственность своимисофизмами. — Боянъ!Слыхалъ ли ты такія пѣсни во времена мужественныхъ, благородныхъ и цѣломудренныхъ современниковъ своихъ? — Ей! для меня сноснѣе бы было видѣть ошибки въ слогѣ, нежели въ красотѣ онаго кроющіеся ложные правила и опасные умствованія[1134]. Вотъ,Галлоруссъ,чѣмъ ты увѣнчаваешь[1135]мое посредничество! ну! что еще далѣе? — надобно докончить…

Пѣсенка! — можно бы оставить; — но видно того же пера…

Вот Аглая! — взорънебесной;

русы кудри по плечамъ

вьются съ прелестьюнебрежной,

и по бѣленькимъ щекамъ

разливаетсярумяность

майской утренней зари;

въ нейстыдливая румяность[1136]

дерзко говоритъ:люби[1137]!

Слава Богу! Здѣсь по крайней мѣрѣ нѣтъ умствованій на щотъ нравственности. Но не упоминая, что въ такомъ маломъ числѣ стиховъ не соблюдена чистота риѲмъ, какъ то:небесной, небрежной, — румяность, пріятность, — зари, люби;что въ словѣ,плечамъ[1138],долгое удареніе замѣнено короткимъ, и чторумяность,сколь ни дика по новости[1139], ради риѲмы заступила мѣсто природнаго румянца, — скажемъ только вообще: это писано легкимъ перомъ; изображено живо, близко къ натурѣ, и довольно просто; — ностыдливая пріятность,или просто, стыдливость или дѣвическая скромность можетъ ли дерзко, нагло говоритьлюби?Слова…[1140]хороши; но разтроиваютъ надлежащую сообразность мыслей; я въ нихъ не вижу ее. Къ стыдливости всегда идетъ больше нѣкоторая робость, нежели дерзость; слѣдственно ей предлагать о любви съ отважностію не прилично. Кажется, свойственнѣе сказать:стыдливость,иликрасота стыдливости противъ воли вдыхаетъ, вселяетъ любовь, —иликак бы насильно заставляетъ любить, —и все сіетихо, тайно,а несъ дерзостію. -

Нѣтъ,Галлоруссъ!все обличаетъ твою суету, пустую надмѣнность и нечестіе, а особливолюбовница, сестрица, —неАглая,ноЛилавъ предыдущемъ отрывкѣ, которая столько поразила чувства мои. — Закроемъ на всегда твою записную книжку! я займу тебя лучшими выписками. — Ну! теперь ты слышалъ мой судъ. Ты хвалился доказать достоинство своего языка и современныхъ произведеній; — доказалъ ли? — Что же ты думаешь о тѣхъ господахъ, которымъ вѣкъ твой сталъ одолженъ толь изящными плодами[1141], а особливо аріями и другими имъ подобными?

Галлоруссъ

Упустимнѣ, Г. Ломоносовъ[1142]! можно ли[1143]доказывать тогда, когда столь сильный судья, какъ вы[1144], самъ опровергаетъ со всѣхъ сторонъ? но я не смѣю дать малой цѣны моимъ современнымъженіямъ[1145].Всѣ доказательно говорятъ, что ониулучшиваютъ[1146]нашь языкъ, и стараются о достоинствѣ его. Я самъ нашелъ въ нихъ весь тотъ вкусъ, съ какимъ писывалъРасинъ, Волтеръ, Мармонтель, Лагарпъи прочіегерои литтературы[1147], —вкусъ подлинно новой, чистой[1148], какой быть можетъ, — безъ всякаго стариннаго духа[1149]. -

Ломоносовъ

[повторяя съ негодованіемъ слова его.]

Упусти! —безъстариннаго духа[1150]·, — Волтеръ, Мармонтель —полуумной! ты только знаешьРасина, ВолтераиЛагарпапо однимъ именамъ; они никогда неанглизировали[1151]своего языка, такъ какъ ты и тебѣ подобные своими переводамиофранцузили[1152]свой. — Я стараясь очищать его, не только не опровергъ основаній Славенскаго языка, но еще въ оныхъ, какъ въ органическихъ законахъ, показалъ всю необходимость и существенность, и тѣмъ положилъ предѣлы[1153]всякому вводу иноязычныхънарѣчій[1154], какъ примѣси чужей крови. Но вы перелѣзли сіи предѣлы[1155], изказили языкъ, и сему изкаженію дали еще имя:новой вкусъ, чистое, блестящее, сладкое перо, утонченная кисть[1156]. —И ты еще осмѣлился оскорблять сего почтеннаго старца, которому долженствовалъ бы изьявить всякую признательность и справедливость! — Ветрогонъ! Слышалъ ли ты теперь изкуство игры его? Вотъ прямый орелъ парящій подъ облаками! Слава его очень поздо пробудилась; но за то послѣ сего никогда не уснетъ, и съ лихвою будетъ жить въ слѣдующихъ вѣкахъ. Можетъ быть до него никому не были отперты двери въ храмъСвѣтовида, или Аполлона; ноонъ родился; и Природа отворила заключенныя двери, и ввела перваго его туда. — Положимъ, что важный языкъ его для тебя кажется дикимъ, и какъ бы грубымъ тѣломъ мыслей[1157]; но знай, что въ семъ твердомъ и маститомъ тѣлѣ душа прекрасна и молода. По тогдашнему времени оно для нее было довольно удобнымъ и всякаго пріятия достойнымъ жилищемъ. Твой же на противъ того языкъ вмѣсто, чтобы по руководству моему[1158]возвышался, отъ часу болѣе чрезъ васъ упадаетъ, не имѣя другой души, кромѣ такой, которая находитъвкусъ въ Секванской водѣ, не рѣдковредной даже нравственности; Да и трудно ли упасть ему, когда мнимые твои Геніи[1159]надлежащимъ образомъ не вытвердя органическихъ правилъ языка[1160], и не повинуясь основательному разбору истинныхъ судителей, но слѣдуя только тщеславію, вольнодумству и самоугожденію безъ любви къ отечественному, вдругъ принимаются за перо, и похищаютъ блестящее имя[1161]какихъ то писателей? —Боянъвсегда будетъ слыть соловьемъ не только девятаго или десятаго вѣка[1162], но съ сего времени станетъ почитаться честію и украшеніемъ послѣднихъ вѣковъ; а твоя и тебѣ подобныхъ блистательность[1163]останется въ одной могилѣ съ тобою; повѣрь мнѣ!

Галлоруссъ

Г.Ломоносовъ!ты судья съ лишкомъ или строгой, или пристрастной къ старинѣ. Я не ожидалъ себѣ такого колкаго приговора[1164]. Но какъ угодно; я не могу не поставитьна своей ногѣ[1165]того, въ чемъ наиболѣе[1166]увѣренъ. На отрѣзъ скажу, что мои современные, любезные сочинители, сочинительницы, рускіеМармонтели,рускіяЭлизы, Штали,рускіеМерсьеры, Стерны, Буфлеры, Сегюрыпишутъ божественно, браво[1167], отмѣнно; вотъ все мое признаніе! Послѣ нихъ можно ли слушатьславенскихъ трубадуровъ, Бояновысказки, или Игоревъ походъ, или другіе какіе древніе стихотворенія, либо читать погудкиКантемираили рѣчиПрокоповича.Въ тѣхълюбезность[1168]и новость кисти привлекательна, волшебна, а въ сихъ угрюмая и старообраная степенность[1169]отвратительна и скучна[1170][1171][1172]. Развѣ ты сердишься за то, что самъ далъ поводъ къреформированьюязыка[1173], и заставилъ насъ итти далѣе тебя самаго! — сказать ли тебѢ правду? — ты и самъ нынѣ подъ судомъ[1174]; не погнѣвайся!

Ломоносовъ

Легкомысленной! Я также былъ человѣкъ; слабости столько же существенны въ человѣческой природѣ, какъ и лучшіе дары души. Судъ для нихъ необходимъ; только былъ бы правиленъ безъ пристрастія. Знай, что я не оправдывая себя въ погрѣшностяхъ, никогда не ослабѣю въ оправданіи всего древняго въ отечествѣ нашемъ — —[1175]; и сильно трогаюсь[1176]тѣмъ, что ты по высокомѣрію и упорству не перестаешь под знаменами новыхъ своихъбойкихъ умовъ[1177],новыхъБуфлеровъ, Сегюровъ[1178],госпожьШталейвооружаться противъ памяти предковъ, тѣмъ еще паче, что ненаказанность подкрѣпляетъ твою дерзость и необузданность. Слушай же, молодая тѣнь! Тебя ни что не защититъ, ниМерсье,ниСтернъ,ни мадамШталь,ниБуфлеръ.Ты не съ тѣмъ сюда привезена чрезъ черную рѣчку, чтобъ учить праотцовъ, но что бъ получить отъ нихъ приговоръ. Теперь время уже обьявить оной.Боянъ!Куда бы ты присудилъ его.

Боянъ

Я прощаю его; — вотъ мой голосъ! Здѣсь нѣтъ ни страстей, ни тяжебъ; ты судья; ты и знаешь, какое опредѣлить ему возмездіе. Я сердечно благодарю тебя за все твое ко мнѣ уваженіе[1179]и участвованіе; ты во вѣки будешь воспѣваемъ Бардами.

Меркурій

Знаете ли какое возмездіе? — отвести его въ черныя излучистыя пещеры, гдѣВельшскія втъдьмы[1180]сидятъ, и прядутъ; что ни выпрядутъ, то разсучится само собою, и тамъ его…

Ломоносовъ

Хорошо; — однако надобно еще нѣчто къ сему прибавить. — Когда ты отведешь сего вольнодумца въ темное ихъ логовище: то не забудь посадить его между двумя изъ нихъ, и заставь безъ перемѣжки читатьТилемахиду[1181],которая тебѣ извѣстна! но съ тѣмъ, что бъ онъ по прочтеніи въ ней каждаго періода раздроблялъ его по всѣмъ правиламъграмматики, логики, риторикиипоэзіи,и это на всегда. Я буду каждое утро навѣдываться о томъ. Хорошо ли? Кажется, не надобно лучше сего приговора. — Ступай,Меркурій,и веди его! — а я съБояномъпойду теперь на островъ пальмовъ[1182]и кедровъ къОссіянуиБогомилу[1183], [уходятъ]

Меркурій

Тилемахиду, Тилемахиду! —о ладно, ладно! очень хорошо! Сей же часъ закабалю его. Я знаю, какъ это чтеніе пріятно и занимательно. — Изчезни отсюда, Галской феноменъ[1184]!

* * *

Такимъ образомъ въ царствѣ тѣней произходилъ судъ надъГаллоруссомъ,и кончился тѣмъ, что бъ ему вѣчно читать такое сочиненіе, которое извѣстно по утомительному слогу. — Меркурій отводить его въ пещеруВелшскихфурій[1185], кои увидѣвъ любезную тѣнь, тотчасъ обнимаютъ ее, — достаетъ книгуin quartoназываемуюТилемахидою,и сажаетъ его за нее между двумя страшными женскими тѣнями: — ИзумленныйГаллоруссъ[1186]проклиная день новаго рожденія своего, безсмертіе и мнимую славу свою, садится на дерновую рухлую скамью, и противъ воли открываетъ тяжкую книгу.

ААЭ, І-ІV.Акты, собранные… Археографическою экспедицею имп. Академии наук. СПб., 1836. Т. І-ІV.

Аввакум, 1960.Житие протопопа Аввакума, им самим написанное,идругие его сочинения. Μ., 1960.

Аввакум, 1979.Житие протопопа Аввакума, им самим написанное, и друіие его сочинения. Иркутск, 1979.

Аверьянова, 1964.Рукописный лексикон первой половины XVIII века / Подг. текста, вступ. ст. А. П. Аверьяновой. Л., 1964.

Агренева-Славянская, I-III.О. X. Агренева-Славянская.Описание русской крестьянской свадьбы. М.-СПб., 1887-1889. Т. I-III.

Адальберг-Крыжановский, I-IV.Nowa ksiеga przyslow i wyrazed przyslowiowych polskich. W oparciu о dzielo S. Adalberga opracowal Zespol Redakcyjny pod kierunkiem J. Krzyzanowskiego. Warszawa, 1969-1978. T. I-IV.

Адодуров, 1731.В. E. Адодуров.Anfangs-Grunde der Russischen Sprache // Вейсманов лексикон. 1731. (Приложение). Факс, воспр.: Drei russische Grammatiken des 18. Jahrhunderts. Nachdruck der Ausgaben von 1706, 1731 und 1750 mit einer Einleitung von В. O. Unbegaun. Munchen, 1969. (Slavische Propyiaen. Bd. 55); Weismanns PetersburgerLexicon von1731. Munchen, 1983. Teil III. (Specimina Philologiae Slavicae. Bd. 48).

Адрианова-Перетц, 1935.В. Адрианова-Перетц.Символика сновидений Фрейда в свете русских загадок // Академия наук СССР — академику Н. Я. Марру. М.-Л., 1935.

Адрианова-Перетц, 1936.В. П. Адрианова-Перетц.Праздник кабацких ярыжек: Пародия-сатира второй половины XVII века. М.-Л., 1936.

Адрианова-Перетц,1977. Русская демократическая сатира XVII века / Подг. изд. В. П. Адриановой-Перетц. М., 1977.

Азадовский, І-II.М. К. Азадовский.История русской фольклористики. М., 1958-1963. Т. І-II.

Азадовский, 1938.М. Азадовский.Пушкин и фольклор // М. Азадовский. Литература и фольклор. Очерки и этюды. Л., 1938.

Азадовский, 1965.М. К. Азадовский.Декабристская фольклористика // М. К. Азадовский, Статьи о литературе и фольклоре. М.-Л., 1965.

Азбука гражданская…, 1877.Азбука гражданская с нравоучениями. Правлено рукою Петра Великого. СПб., 1877.

АИ, І-V.Акты исторические, собранные и изданные Археографическою комиссиею. СПб., 1841-1842. Т. І-V.

Аксаков, І-ІV.С. Т. Аксаков.Собрание сочинений. М., 1955-1956 Т. І-ІV.

Аксакова-Сиверс, I-II.Т. А. Аксакова-Сиверс.Семейная хроника. Paris, 1988. Кн. І-ІІ.

Акты Зап. России, І-V.Акты, относящиеся к истории Западной России. СПб., 1846-1853. Т. І-V.

Алексеев, І-ІV.Петр Алексеев.Церковный словарь… Изд. 4-е. СПб., 1817-1819. Ч. І-ІV.

Алексеев, 1983.Μ. П. Алексеев.Сравнительное литературоведение. Л., 1983.

Алмазов, I-III.А. И. Алмазов.Тайная исповедь в православной Восточной церкви. Опыт внешней истории. Исследование преимущественно по рукописям. Одесса, 1894. Т. I-III.

Альтшуллер, 1964.М. Г. Альтшуллер.С. С. Бобров и русская поэзия конца XVIII — начала XIX в. // Русская литература XVIII века. Эпоха классицизма. М.-Л., 1964.

Альтшуллер, 1975.М. Г. Альтшуллер.Крылов в литературных объединениях 1800-1810-х годов // Иван Андреевич Крылов. Проблемы творчества. Л., 1975.

Альтшуллер, 1975а.М. Г. Альтшулер.Неизвестный эпизод журнальной полемики начала XIX века («Друг просвещения» и «Московский зритель») // XVIII век. Сб. 10. Л., 1975.

Амбургер, 1953.Е. Amburger.Die Behandlung auslandischer Vornamen im Russischen in neurer Zeit. Mainz, 1953.

АМГ, I-III.Акты Московского государства. СПб., 1890-1901. Т. І-ІII.

Аналогические таблицы.Предварительные таблицы для Словаря русского языка. СПб., 1784-1787. Ч. І-V.

Анохин, 1924.А. В. Анохин.Материалы по шаманству у алтайцев // Сб. Музея антропологии и этнографии Академии наук. Л., 1924. Т. IV, вып. 2.

Антонова и Мнева, І-ІІ.В. И. Антонова, Н. Е. Мнева.Каталог древнерусской живописи. М., 1963. Т. І-ІІ.

Аполлос Байбаков, 1794.Аполлос Байбаков.Грамматика, руководствующая к познанию славено-российского языка. Киев, 1794.

Арзамас и арзамасские протоколы.Арзамас и арзамасские протоколы. Л., 1933.

Арзуманова, 1984.М. А. Арзуманова.Русский сентиментализм в критике 90-х годов XVIII в. // Русская литература XVIII века. Эпоха классицизма. М.-Л., 1984 (XVIII век. Сб. VI).

Арним, 1933.Б. фон Арним.Принасяне кучета в жертва при царь Симеона // Български преглед. 2 (1933). Кн. I.

Арсений и др.[Арсений, архиепископ Элассонский, и его ученики].ΑΔΕΛΦΟΤΗΣ. Грамматіка доброглаголиваго еллинословенскаго газыка. Во Лвовѣ, 1591. Воспр.: Adelphotes. Die erste gedruckte griechisch-kirchenslavische Grammatik, L’viv-Lemberg, 1591. Herausgegeben und eingeleitet von Olexa Horbatsch. Frankfurt am Main, 1973. (Specimina philologiae slavicae. Bd. 2).

Арх. словарь.Картотека Архангельского областного словаря, хранящаяся на кафедре русского языка Московского университета.

Архангельский, 1888.А. С. Архангельский.Очерк из истории западнорусской литературы ХVІ-ХVІІ в. // ЧОИДР. 1888. Кн. I.

Архив Тургеневых, І-VІ.Архив братьев Тургеневых. СПб., 1911-1921. Вып. І-ІІ.

Архипов, 1980.А. А. Архипов.О происхождении древнеславянской тайнописи // Советское славяноведение. 1980. №6.

Архипов, 1982.А. А. Архипов.Из истории гебраизмов в русском книжном языке ХV-ХVІ веков. АКД. М., 1982.

Аути, 1973.R. Auty.The Role of Purism in the Development of the Slavonic Literary Languages // The Slavonic and East European Review. 1973. Vol. LI, №124.

Афанасьев, I-III.A. H. Афанасьев.Народные русские сказки в трех томах / Под ред. Л. Г. Бараг и Н. В. Новикова. М., 1984-1985. Т. I-III.

Афанасьев, 1855-1863, І-VІІІ.А. Н. Афанасьев.Народные русские сказки. М., 1855-1863. Вып. І-VІІІ.

Афанасьев, 1859а.А. Н. Афанасьев.Русские сатирические журналы 1769-1774 годов. М., 1859.

Афанасьев, 1859.А. Н. Афанасьев.Образцы литературной полемики прошлого столетия // Библиографические записки. 1859. №15 (стлб. 449-476). №17 (стлб. 513-528).

Афанасьев, 1865-1869, I-III.А. Н. Афанасьев.Поэтические воззрения славян на природу. М., 1865-1869. Т. І-III.

Афанасьев, 1872.[А. Н. Афанасьев].Русские заветные сказки. [Женева, 1872].

Афанасьев, 1914.А. Н. Афанасьев.Народные русские легенды. Казань, 1914.

Ашукин, 1941.Н. С. Ашукин.Историко-бытовой комментарий к драме Лермонтова «Маскарад» // «Маскарад» Лермонтова. Сборник статей под ред. П. И. Новицкого. М.-Л., 1941.

АЮ, 1838.Акты Юридические. СПб., 1838.

АЮЗР, І-ХV.Акты, относящиеся к истории Южной и Западной России. СПб., 1861-1892. Т. І-ХV.

Бабкин, 1951.Д. С. Бабкин.Русская риторика начала XVII века // ТОДРЛ. 1951. Т. 8.

Бабкин и Шендецов, I-II.А. М. Бабкин, В. В. Шендецов.Словарь иноязычных выражений и слов. М.-.Л., 1966. Т. I-II.

Бадаланова и Терновская, 1983.Ф. К. Бадаланова, О. А. ТерновскаяО сове смаленой // Полесье и этногенез славян. Предварительные материалы и тезисы конференции. М., 1963.

Балов, Дерунов и Ильинский, 1898.А. Балов, С. Дерунов, Я. Ильинский.Очерки пошехонья, II // Этнографическое обозрение. 1898. Кн. XXXIX, №4.

Бараг и Новиков, 1984.Л. Г. Бараг, Н. В. Новиков.А. Н. Афанасьев и его собрание народных сказок // А. Н. Афанасьев. Народные русские сказки в трех томах / Под ред. Л. Г. Бараг и Н. В. Новикова. М., 1984. Т. 1.

Баррис, 1935.Е. Е. Burriss.The Place of the Dog in Superstition as Revealed in Latin Literature // Classical Philology. 30 (1935). №1.

Барское, 1912.Я. Л. Барское.Памятники первых лет русского старообрядчества. СПб., 1912.

Барское, 1915.Я. С. Барское.Переписка московских массонов ХVIII-го века. 1780-1792. Пг., 1915.

Барсое, 1768.[А. А. Барсов].Азбука церковная и гражданская с краткими примечаниями о правописании. М., 1768.

Барсов, 1981.Российская грамматика А. А. Барсова / Подг. текста и коммент. Μ. П. Тоболовой. Под ред. и с предисл. Б. А. Успенского. М., 1981.

Бартенев, І-ІV.Осмнадцатый век: Исторический сборник / Изд. П. Бартеневым. М., 1869. Кн. І-ІV.

Бартенев, 1887.П. И. Бартенев.Житие преподобного Сергия Радонежского. Написано Государынею императрицею Екатериною Второю. СПб., 1887.

БАС, І-ХVІІ.Словарь современного русского литературного языка. М.-Л., 1948-1965. Т. І-ХVІІ.

Батюшков, І-ІІІ.К. Н. Батюшков.Сочинения. СПб., 1885-1887. Т. І-ІІІ.

Батюшков, 1934.А.Н. Батюшков.Сочинения. М.-Л., 1934.

Баялиева, 1972.Т. Д. Баялиева.Доисламские верования у киргизов. Фрунзе, 1972.

Бейер, 1908.Н. Beyer.The Symbolic Meaning of the Dog in Ancient Mexico // American Anthropologist. 10 (1908). № 3.

Белецкий-Носенко, 1966.П. Білецький-Носенко.Словник украінськоі мови. Киів, 1966.

Белинский, I-XIII.В. Г. Белинский.Полное собрание сочинений в тринадцати томах. М., 1953-1959. Т. І-ХIII.

Белоброва, 1976.О. А. Белоброва.К изучению «Книги избранной вратце о девятих мусах и о седмих свободных художествах» Николая Спафария // ТОДРЛ. 1976. Т. 30.

Белокуров, 1886.Сергей Белокуров.Предисловие // Сильвестр Медведев. Известие истинное. М., 1886.

Белокуров, 1888.С. А. Белокуров.Материалы для русской истории. М., 1888.

Белокуров, 1911.С. А. Белокуров.О намерении Ломоносова принять священство и отправитьви с И. К. Кирилловым в Оренбургскую экспедицию 1734 г. // Ломоносовский сборник, 1711-1911 / Под ред. В. В. Сиповского. СПб., 1911.

Белоруссов, 1890.И. М. Белоруссов.Зачатки русской литературной критики. Воронеж, 1890. Вып. I.

Белый, 1933.Андрей Белый.Начало века. М.-Л., 1933.

Бенсон, 1967.М. Benson.Dictionary of Russian personal names. With a guide to stress and morphology. Philadelphia, 1967.

Берков, 1930.П. Берков.Изучение русской литературы иностранцами в XVIII веке // Язык и литература. Л., 1930. V.

Берков, 1934.П. Н. Берков.К истории русско-польских культурных отношений конца XVIII и начала XIX вв. I И. Т. Александровский, профессор российского языка и словесности в Кременецком лицее // Изв. АН СССР. 1934. № 9.

Берков, 1935.Π. Н. Берков.Неиспользованные материалы для истории русской литературы XVIII века. I. Анонимная статья Ломоносова (1755) // XVIII век. М.-Л., 1935. Сб. I.

Берков, 1936.Π. Н. Берков.Ломоносов и литературная полемика его времени. 1750-1765. М.-Л., 1936.

Берков, 1937.Π. Н. Берков.Ломоносов и проблема литературного руского языка в 1740-х гг. // Изв. АН СССР. Отд. общ. наук. 1937. №1.

Верков, 1949.Π. Н. Берков.О языке русской комедии XVIII века // Изв. АН СССР. Сер. ОЛЯ. 1949. Т. VIII, вып. I.

Берков,1951. Сатирические журналы Н. И. Новикова / Под ред. Π. Н. Беркова. М.-Л., 1951.

Берков,1951а.Π. Н. Берков.Новиков или Новиков? // Сатирические журналы Н. И. Новикова. М.-Л., 1951.

Берков, 1952.Π. Н. Берков.История русской журналистики XVIII века. М.-Л., 1952.

Берков, 1962.Π. Н. Берков.Несколько справок для биографии А. П. Сумарокова // XVIII век. М.-Л., 1965. Сб. 5.

Берков, 1964.Π. Н. Берков.Несколько замечаний о букве «ять» по литературным данным XVIII в. // Wissenschaftliche Zeitschrift der Ernst-Moritz-Arndt-Universitat Greifswald. Jg. XIII. 1964. Gesellschafts und sprachwissenschaftliche Reihe. №5-6.

Берх, I-IV.В. Берх.Жизнеописания первых российских адмиралов или опыт истории российского флота. СПб., 1831-1836. Т. I-IV.

Бессонов, I-VLН. Бессонов.Калеки перехожие. М., 1861-1864. Т. I-VI.

Бестужев, 1822.А. Бестужев.Примечания на критику, помещенную в 13-м № Сына Отечества, касательно опыта краткой истории Руской Литературы // Сын Отечества. 1822. Ч. 77, №20.

Бестужев, 1823.А. Бестужев.Взгляд на старую и новую словесность в России //Полярная Звезда. 1823.

Бешевлиев, 1936.Б. Бешевлиев.Нѣколико бележки към българеката история. София, 1936.

Билярский, 1865.П. С. Билярский.Материалы для биографии Ломоносова. СПб., 1865.

Биржакова, 1965.Е. Э. Биржакова.Описание фразеологического состава русского литературного языка XVIII века в «Словаре Академии Российской» 1789-1794 гг. // Материалы и исследования по лексике русского языка XVIII века. М.-Л., 1965.

Биржакова, Войнова и Кутина, 1972.Е. 3. Биржакова, Л. А. Войнова, Л. Л. Кутина.Очерки по исторической лексикологии русского языка XVIII в. Языковые контакты и заимствования. Л., 1972.

Бицилли, 1929.П. Бицилли.Из наблюдений над русской ономастикой как культурно-историческим источником // Sisicev zbornik. Melanges Sisic. Zagreb, 1929.

Бицилли, 1936.П. Бицилли.К вопросу о характере русского языкового и литературного развития в новое время // Годишник на Софийския университетъ. Историко-филологически факултетъ. София, 1936. Кн. XXXIII, 4.

Благово, 1989.Д. Благово.Рассказы бабушки. Из воспоминаний пяти поколений, записанные и собранные ее внуком / Изд. подг. Т. И. Орнатская. Л., 1989.

Блок, 1989.А. Блок.Дневник. М., 1989.

Блудов, 1903.[Д. Н. Блудов].Видение в какой-то ограде, изданное обществом ученых людей // Е. Бобров. Литература и просвещение в России XIX в. Материалы, исследования и заметки. Казань, 1903. Т. IV.

Блумфилд, 1905.М. Bloomfield.Cerberus. The dog of Hades. Chicago, 1905.

Бобров, I-IV.С. Бобров.Рассвет полночи… СПб., 1804. Т. І-ІV.

Бобров, 1798.С. Бобров.Таврида. Николаев, 1798.

Бобров, 1804.С. Бобров.Херсонида. СПб., 1804.

Бобров, 1902.Е. Бобров.Литература и просвещение в России XIX в. Материалы, исследования и заметки. Казань, 1902. Т. III.

Богаевский, 1916.Б. Л. Богаевский.Земледельческая религия Афин. Пг., 1916.

Богатырев, 1916.П. Г. Богатырев.Верования великоруссов Шенкурского уезда // Этнографическое обозрение. 1916. №3-4.

Богатырев, 1926.Р. Bogalyrev.Les jeus dans les rites funebres en Russie Subcarpathique // Le Monde Slave. 1926. №11.

Богдан, 1891.J. Bogdan.Ein Beitrag zur bulgarischen und serbischen Geschichtsschreibung // Archiv fur slavische Philologie. 13 (1891), h. 4.

Богдан, 1905.I. Bogdan.Documente privitoare la relatiile tarii Romanesti cu Brasovul si cu tara Ungureasca in sec. XV si XVI. Bucuresti, 1905. Vol. I.

Богданович, 1895.A. E. Богданович.Пережитки древнего миоосозерцания у белоруссов. Гродна, 1895.

Богораз, І-ІІ.В. Г. Богораз.Чукчи. Л., 1934-1939. Т. I-II.

Богородицкий, 1902.В. А. Богородицкий.Диалектологические заметки, IV: Московское наречие двести лет назад. Казань, 1902.

Бодянский, 1855.О. Бодянский. Овремени происхождения славянских письмен. М., 1855.

Бойс, 1975.М. Воусе.А History of Zoroastrianism // Handbuch der Orientalistik. Lieden-Koln, 1975. Abt. I, bd. VIII, abschnitt I, lief 2, h. 2A.

Болонев, 1975.Ф. Ф. Болонев.Календарные обычаи и обряды семейских. Улан-Удэ, 1975.

Болотов, 1933.А. Болотов.Мысли и беспристрастные суждения о романах как оригинальных российских, так и переведенных с иностранных языков // Литературное наследство. М., 1933. Т. 9-10.

Бондаренко, І-ІV.В. Н. Бондаренко.Очерки Кирсановского уезда Тамбовской губ[ернии]. І-ІV // Этнографическое обозрение. 1890. №3,4.

Борн, 1808.И. Борн.Краткое руководство к российской словесности. СПб., 1808.

Бородин, 1936.А. В. Бородин.Московская гражданская типография и библиотекари Киприановы // Труды института книги, документа, письма [АН СССР]. М.-Л., 1936. Вып. V.

Бороздин, 1898.А. К. Бороздин.Протопоп Аввакум: Очерк из истории умственной жизни русского общества в XVII веке. СПб., 1898.

Браиловский, 1889.С. Браиловский.Отношения Чудовского инока Евфимия к Симеону Полоцкому и Сильвестру Медведеву // РФВ. 1889. №4.

Брандт, 1882.Р. Ф. Брандт.О присвоении животным собственных имен // РФВ. 1882. Т. VIII.

Брандт, 1892.Роман Брандт.Лекции по исторической грамматике русского языка. Вып. I: Фонетика. М., 1892.

Браун, 1958.Th. Brown.The black Dog // Folklore. 1958. LXIX, September.

Брусилов, 1803.H. Брусилов.Старец или превратность судьбы. СПб., 1803.

Брусилов, 1803, I.Н. Б[русилов].Безделки или некоторые сочинения и переводы. СПб., 1803. Кн. I.

Брусилов, 1805.Н. Брусилов.Письмо к приятелю о русском театре // Журнал российской словесности. 1805. Ч. I, №2.

Брусилов, 1805а.Η. П. Брусилов.Письмо к издателю // Журнал российской словесности. 1805. Ч. I, № 3.

Брюкнер, 1908.A. Brukner.Roty sаdove polskie XV. wieku // Jagic Festschrift. Zbornik u slavu Vatroslava Jagica. Berlin, 1908.

Бубнов, 1984.H. Ю. Бубнов.Сочинения писателей-старообрядцев XVII века. Л., 1984.

Бубнов, 1985.Н. Ю. Бубнов.Спиридон Потемкин и его «Книга» // ТОДРЛ. 1985. Т. 40.

Будде, 1908.Е. Ф. Будде.Очерк истории современного русского литературного языка (ХVІІ-ХІХ век) // Энциклопедия славянской филологии. СПб., 1908. Вып. 12.

Будилович, 1869.А. С. Будилович.М. В. Ломоносов, как натуралист и филолог. СПб., 1869.

Будилович, 1871.А. С. Будилович.Ломоносов как писатель. Сборник материалов для рассмотрения авторской деятельности Ломоносова // Сб. ОРЯС. СПб., 1871. Т. VIII, № 1.

Букварь Ивана Федорова,1574. [Букварь]. Львов, 1574 // Граматика Івака Федорова. Киів, 1964.

Булаховский, 1954.Л. А. Булаховский.Русский литературный язык первой половины XIX века. Фонетика. Морфология. Ударение. Синтаксис. М., 1954.

Булаховский,1957.Л. А. Булаховский.Русский литературный язык первой половины XIX века. Лексика и общие замечания о слоге. М.-Л., 1957.

Булич, 1893.С. Булич.Церковнославянские элементы в современном литературном и народном русском языке. СПб., 1893. Ч. I.

Булич, 1904.С. К.Булич. Очерк истории языкознания в России. СПб., 1904. Т. I.

Булич, 1912.Η. Η. Булич.Очерки по истории русской литературы и просвещения с начала XIX века. 2-е изд. СПб., 1912.

Буслаев, 1959.Ф. И. Буслаев.Историческая грамматика русского языка. М., 1959.

Буслаев, 1959а.Ф. И. Буслаев.Предисловие [к «Русским народным песням, собранным И. И. Якушкиным»] // Летописи русской литературы и древности. М., 1859. Кн. 2.

Буслаев, 1861.Ф. И. Буслаев.Историческая хрестоматия церковнославянского и древнерусского языков. М., 1861.

Буссов, 1851.Conrad Bussow.Verwirzete Zustand des Russischen Reichs. 1584-1613. Рукопись 1851 г. РГБ, ин. 850.

Буссов, 1961.Конрад Буссов.Московская хроника. 1584-1613. М., Л., 1961.

Быстрова, 1966.Е. А. Быстрова.Термины литературы, словесность и письменность // Современная русская лексикология. М., 1966.

Быстронь, 1936.J. St. Bystron.Nazwiska polskie. Wyd. 2. Lwow-Warszawa, 1936.

Бэклунд, 1956.A. Baecklund.The names of women in medieval Novgorod // For Roman Jakobson. The Hague, 1956.

Бэклунд, 1959.A. Baecklund.Personal names in medieval Velikij Novgorod. Stockholm, 1959.

Бялькевич, 1970.Г. К. Бллькевич.К рае вы слоунік усходняй Магілеушчыны. Мінск, 1970.

Вайан, 1935.А. Vaillant.Les «lettres russes» de la vie de Constantin // Revue des Etudes slaves. 1935. T. 15, № 1-2.

Вакарелски, 1977.X. Вакарелски.Етнография на България. София, 1977.

Варенцов, 1860.В. Варенцов.Сборник русских духовных стихов. СПб., 1860.

Васильчиков, 1869.А. А. Васильчиков.Семейство Разумовских // Осмнадцатый век. Исторический сборник, издаваемый П. Бартеневым. М., 1869. Кн. II.

Вегелин, 1949.Е. W. V[oegelinJ.Dog // Funk and Wagnails Standard Dictionary of Folklore, Mythology and Legend. New York, 1949. Vol. I.

Вейсманов лексикон, 1731.Teutsch-Lateinisch- und Russisches Lexicon, samt denen Anfangs-Griinden der Russischen Sprache. Zu allgemeinem Nutzen bey der Kayserl. Academie der Wissenschaften zum Druck befordert. Нѣмецко-латинскій и рускіи Леhиконъ купно съ первыми началами рускаго языка к общей пользѣ при імператорскои академіи наукъ печатію изданъ. СПб., 1731. Факс. воспр.: Weismanns Petersburger Lexicon von 1731. Munchen, 1982-1983. Teil I-III. (Specimina Philologiae Slavicae. Bd. 46-48).

Велькер, I-II.F. G. Welker.Griechische Gotterlehre. Gottingen, 1857-1860. Vol. I-II.

Венгеров, I-VI.Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (от начала русской образованности до наших дней) / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1899-1904. Т. І-VІ.

Венгеров, 1897.С. А. Венгеров.Русская поэзия. СПб., 1897. Т. I.

Венелин, 1836.Ю. Венелин.Скандинавомания и ее поклонники. М., 1836.

Венелин, 1847.Ю. Венелин.Мысли о истории вообще и русской в частности. М., 1847.

Веселитский, 1972.В. В. Веселитский.Отвлеченная лексика в русском литературном языке ХVІІІ — начала XIX в. М., 1972.

Веселитский, 1974.В. В. Веселитский.Антиох Кантемир и развитие русского литературного языка. М., 1974.

Веселовский, 1883.А. И. Веселовский.Разыскания в области русского духовного стиха. СПб., 1883. Ч. VІ-Х.

Веселовский, 1888.А. Н. Веселовский.Из истории романа и повести. СПб., 1888. Вып. II.

Веселовский, 1889.А. Н. Веселовский.Разыскания в области русского духовного стиха. СПб., 1889. Ч. ХІ-ХVІІ.

Веселовский, 1896.А. Веселовский.Западное влияние в новой русской литературе. М., 1896.

Веселовский, 1974.С. Б. Веселовский.Ономастикой. М., 1974.

Веселовский, 1975.С. Б. Веселовский.Дьяки и подьячии ХV-ХVІІ вв. М., 1975.

Вигель, I-II.Ф. Ф. Вигель.Записки. М., 1928. Т. І-II.

Викторов, 1881.А. Викторов.Московский Публичный и Румянцевский музей. Собрание рукописей И. Д. Беляева. М., 1881.

Вильман-Грабовская, 1934.Н. Willman· Grabovska.Le chien dans J’Avesta et dans ]es Vedas // Rocznik orjentalistyczny. Lwow, 1934. VIII.

Виндегрен, 1965.G. Windegren.Die Religionen Irans. Stuttgart, 1965. Виноградов, Ι-ІІІ.H. Виноградов.Заговоры, обереги, спасительные молитвы и проч. СПб., 1908-1910. Вып. І-ІІІ.

Виноградов, 1918.Г. С. Виноградов.Материалы для народного календаря русского старожильческого населения Сибири. Иркутск, 1918.

Виноградов, 1926.Г. Виноградов.Детские тайные языки // Сибирская живая старина. Иркутск, 1926. II (VI).

Виноградов, 1928.А. К. Виноградов.Мериме в письмах к Соболевскому. М., 1928.

Виноградов, 1935.В. В. Виноградов.Язык Пушкина. Пушкин и история русского литературного языка. М.-Л., 1935.

Виноградов, 1938.В. В. Виноградов.Очерки по истории русского языка ХVІІ-ХІХ вв. М., 1938.

Виноградов, 1941.В. В. Виноградов.Лексикологические заметки. II. Очерки по истории русской лексики // УЗ Московского государственного педагогического дефектологического института. М., 1941. Т. І.

Виноградов, 1947.В. В. Виноградов.Русский язык. Грамматическое учение о слове. М., 1947.

Виноградов, 1948.В. В. Виноградов.Из истории русской литературной лексики. I. Мракобесие, мракобес // Доклады и сообщения Института русского языка [АН СССР]. М.-Л., 1948. Вып. ІІ.

Виноградов, 1949.В. В. Виноградов.Из наблюдений над языком и стилем И. И. Дмитриева // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М.-Л., 1949. Т. I.

Виноградов, 1953.В. В. Виноградов.О некоторых вопросах русской исторической лексикологии // Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1953. Т. XII, вып. 3.

Виноградов, 1954.В. В. Виноградов.Из истории русской лексики и фразеологии. 3. История слова «кругозор» // Доклады и сообщения Ин-та языкознания [АН СССР]. М., 1954. VI.

Виноградов, 1965.В. В. Виноградов.Историко-этимологические заметки. II (начитанный, начитанность) // Этимология. 1964 М., 1965.

Виноградов, 1966.В. В. Виноградов.История слова изящный (в связи с образованием выражения изящная словесность, изящные искусства) // Роль и значение ХVІІІ века в истории русской культуры. М.-Л., 1966. (ХVIII век. Сб. 7).

Виноградов, 1966.В. В. Виноградов.Из истории русских слов и выражений (подковырка, пригвоздить, фортель, вертопрах и щелкопер) // Вопросы стилистики. Сборник статей к 70-летию со дня рождения профессора К. И. Былинского. М., 1966.

Виноградов, 1967.В. В. Виноградов.Историко-этимологические заметки. III (2. Набожный, набожность) // Этимология, 1965. М., 1967.

Виноградов, 1967а.В. В. Виноградов.Историко-этимологические заметки. III (4. Сосредоточенный, сосредоточенность) // Этимология, 1965. М., 1967.

Виноградов, 1968.В. В. Виноградов.Чтение древнерусского текста и историко-этимологические каламбуры // ВЯ. 1968. № 1.

Винокур, 1925.Г. Винокур.Культура языка. М., 1925.

Винокур, 1959.Г. О. Винокур.Избранные работы по русскому языку. М., 1959.

Владимирский-Буданов, 1874.М. Владимирский-Буданов.Государство и народное образование в России ХVIII-го века. Ярославль, 1874. Ч. I.

Владышевская, 1976.Т. Ф. Владышевская.Ранние формы древнерусского певческого искусства. Диссертация… канд. искусствоведения. М., 1976. Машинопись.

Владышевская и Сергеев, 1981.Т. Ф. Владышевская, В. Н. Сергеев.«Покаянный стих», «Зрю тя, гробе… » в литературе, живописи и музыке XVII века // Древнерусское искусство ХV-ХVІІ веков. М., 1981.

ВМЧ, ноябрь.Великие Минеи Четьи, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Ноябрь, дни 1-25. СПб.-М., 1868-1917.

ВМЧ, октябрь.Великие Минеи Четьи, собранные Всероссийским митрополитом Макарием. Октябрь, дни 1-3. СПб., 1870; Октябрь, дни 19-31. СПб., 1880.

Воейков, 1808.[А. Ф.] Воейков.Мнение беспристрастного о «Способе сочинять книги и судить о них» // Вестник Европы. 1808. Ч. 61, №18.

Вольтер, I-LXXII.Voltaire.Oeuvres completes. Basle, 1784-1790. V. I-LXXII.

Вольтнер, 1956.M. Woltner.Zur Frage der Behandlung westeuropaischer Personennamen in Russland // Festschrift fur Max Vasmer zum 70. Geburtstag. Berlin, 1956.

Вомперский, 1968.В. П. Вомперский.Ненапечатанная статья В. К. Тредиаковского «О множественном прилагательных целых имен окончений» // Научные доклады Высшей школы. Филологические науки. 1967. №5 (47).

Ворд, 1982.D. Ward.PRO-form and metaphor — PRO-form and vocative// RL.1982. Vol. 7, №1.

Воронков, 1902.H. Воронков.Петрово-Соловово Григорий Михайлович меньшой // РБС. СПб., 1902. Т. «Павел-Петр».

Воронов, 1816.Д. Воронов.Краткое начертание о славянах и славянском языке // Чтение в Беседе любителей русского слова. СПб., 1816. XV.

Восстание декабристов, І-ХVІІІ.Восстание декабристов. Материалы и документы. М.-Л., 1925-1986. Т. І-ХVІІІ.

Востоков, 1842.А. X. Востоков.Описание русских и словенских рукописей Румянцевскаго музеума. СПб., 1842.

Врон, 1993.Ronald Vroon.Velemir Khlebnikov’s «Kuznechik» and the Art of Verbal Dublicity // Readings in Russian Modernism: To Honor Vladimir Fedorovich Markov / Ed. by Ronald Vroon. Moscow, 1993.

Второв, 1845.H. И. Второв.Г. П. Каменев // Вчера и сегодня. Литературный сборник, составленный В. А. Соллогубом. СПб., 1845. Кн. I.

Вяземский, 1929.П. А. Вяземский.Старая записная книжка. / Под ред. и с примеч. Л. Гинзбург. Л., 1929.

Вяземский, І-ХІІ.И. А. Вяземский.Полное собрание сочинений. СПб., 1878-1896. Т. І-ХІІ.

Галинковский, 1801.[Я. Галинковский].Красоты Стерна… М., 1801.

Галинковский, 1802.Я. А. Галинковский.О трех рассуждениях о древностях русских Тредьяковского // Корифей, или Ключ литературы. СПб., 1802. Ч. I, кн. I.

Гамкрелидзе и Иванов, 1984.Т. В. Гамкрелидзе, В. В. Иванов.Индоевропейский язык и индоевропейцы. Тбилиси, 1984. Т. І-ІІ.

Гансен-Леве, 1993.Aage А. Hansen-Love.Mandel’shtam’s Thanatopoetics // Readings in Russian Modernism: To Honor Vladimir Fedorovich MarkovIEd. by Ronald Vroon. Moscow, 1993.

Гансинец, 1960.R. Gansiniec.Metrificale Marka z Opatowca i tractaty gramatyczne XIV i XV wieku. Wroclaw, 1960.

Гегедюс, 1958.J. Hegediis.Beitrage zum Probleme des sprachlichen Tabu und der Namenmagie // Orbis. 1958. VII.

Гейм, 1789.Johann Heym.Russische Sprachlehre fur Deutsch. M., 1789.

Гейм, 1816.Joh. v. Heym.Russische Sprachlehre fur Deutsche neu bearbeitet vom Samuel Weltzien. Riga und Leipzig, 1816.

Геннади, 1854.Г. Геннади.П. И. Марков и его журнал «Московский Меркурий» // Современник. 1854. Т. 14, №10.

Гено и Томич,1901. Павел I. Собрание анекдотов, отзывов, характеристик, указов и пр. // Сост. А. Гено и Томич. СПб., 1901.

Георгиев и др., I-III.В. И. Георгиев, Ив. Гълъбов, Й. Займов, Ст. Илчев.Български етимологичен речник. София, 1962-1982. Т. І-ІІІ.

Георгий Шавельский, 1954.Георгий Шавельский.Воспоминания последнего протопресвитера русской армии и флота. Нью-Йорк, 1954. Т. I.

Герберштейн, 1557.[S. von Herberstein],Rerum moscoviticarum commentarij. Antverpia, 1557.

Герберштейн, 1557a.[S. von Herberstein].Moscouia der Haupstat in Reissen… Wien, 1557.

Герберштейн, 1908.С. фон Герберштейн.Записки о московских делах… СПб., 1908.

Геров, І-V.Н. Геров.Рѣчник на блъгарски язык. Пловдив, 1895-1908. І-V.

Герцен, І-ХХХ.А. И. Герцен.Собрание сочинений. М., 1954-1965. Т. І-ХХХ.

Герштейн, 1986.Э. Г. Герштейн.Новое о Мандельштаме. [Paris, 1986].

Гизо, 1855.Histoire de Washington… par Cornelius de Witt, precedee d’une etude historique sur Washington par M. Guizot. Paris, 1855.

Гильдебрандт, 1882-1885.П. Гильдебрандт.Справочный и объяснительный словарь к Новому Завету (в 6-ти книгах). СПб., 1882-1885. Продолжающаяся пагинация во всех книгах.

Гильдебрандт, 1898.П. Гильдебрандт.Справочный и объяснительный словарь к Псалтири. СПб., 1898.

Гильфердинг, I-III.А. Ф. Гильфердинг.Онежские былины. Изд. 2. СПб., 1894-1900. Т. І-ІІІ.

Гинзбург, 1960.Л. Гинзбург.О проблеме народности и личности в поэзии декабристов //О русском реализме XIX века и вопросах народности литературы. Сборник статей. М.-Л., 1960.

Глинка, 1871.Высочайшее повеление 1797 года об изъятии из употребления некоторых слов и замене их другими. Сообщил В. С. Глинка из бумаг покойного издателя «Русского вестника» С. Н. Глинки // Русская старина. 1871. Т. III, апрель.

Глинка, 1895.С. Н. Глинка.Записки. СПб., 1895.

Гнатюк, 1902.В. Гнатюк.Галицько-руські народни легенди // Етнографічний збірник. Львів, 1902. XII.

Гнатюк, 1912.Володимир Гнатюк.Похоронні звичаі й обряди // Етнографічний збірник. Видае Етнографічна комісія Паукового Товариства імени Шевченка. Львів, 1912. Т. ХХХІ-ХХХІІ.

Гнедич, 1816.[Н. И. Гнедин].О вольном переводе Бюргеровой баллады: Леонора // Сын Отечества. 1816. Ч. 31, №27.

Гнедич, 1974.Н. И. Гнедич.Письма К Батюшкову / Публ. М. Г. Альтшуллера // Ежегодник рукописного отдела Пушкинского дома. 1972. Л., 1974.

Гоголь, І-ХІV.Н. В. Гоголь.Полное собрание сочинений. М., 1937-1952. Т. І-ХІV.

Голицын, 1892.Н. Н. Голицын.Род князей Голицыных. СПб., 1892. Т. I.

Голубинский, І-ІІ.Е. Голубинский.История русской церкви. М., 1901-1917. Т. І(ч. І-ІІ)-ІІ(ч. І-ІІ).

Голубинский, 1923.Е. Е. Голубинский.Воспоминания. Кострома, 1923.

Голубцов, 1890.А. Г[олубцов].Судьба Евангелия учительного Кирилла Транквиллиона-Ставровецкого // Чтения в Обществе любителей духовного просвещения. 1890. Год XXVIII. № 4.

Голубцов, 1899.А. Голубцов.Чиновник Новгородского Софийского собора. М., 1899.

Гольденвейзер, 1959.А. Б. Гольденвейзер.Вблизи Толстого. М., 1959.

Гончаров, І-ХІІ.И. А. Гончаров.Полное собрание сочинений в двенадцати томах. СПб., 1899. Т. І-ХІІ.

Горалек, 1956.Карел Горалек.Св. Кирилл и семитские языки // For Roman Jakobson. Essays on the occasion of his sixtieth birthday. The Hague, 1956.

Горский и Невоструев, I-III.А. В. Горский, К. И. Невоструев.Описание славянских рукописей Московской Синодальной библиотеки. Отд. I. Священное писание. М., 1855; Отд. II. Ч. I. Толкование священного писания. М., 1857; Ч. II. Писания догматические и духовно-нравственные. М., 1859; Ч. III. Разные богословские сочинения. Прибавление. М., 1862; Отд. III. Ч. I. Книги богослужебные. М., 1869; Ч. II. Продолжение. М., 1917.

Градова, 1987.Б. А. Градова.Кантемир — составитель первого русско-французского словаря // Россия — Франция. Век Просвещения. Тезисы научной конференции. Л., 1987.

Грамматика, 1802.Грамматика Российская, сочиненная Императорскою Российскою Академиею. СПб., 1802. Факсим. воспр.: Rossijskaja Grammatica. SPb. 1802 / Nachdruck besorgt von Michael Schutrumpf. Munchen, 1983. (Specimina philologiae slavicae. Bd. 53.).

Граннес, 1974.А. Граннес.Просторечные и диалектные элементы в языке русской комедии ХVІІІ века. Bergen-Oslo-Tromsb, [1974].

Греков, 1904.Вл. Греков.Смирнов Яков Иванович // РБС. СПб., 1904. Т. «Сабанеев-Смыслов».

Грёнинг, 1750.Россійская грамматика. Thet ar Grammatica Russica, Eller Grundelig Handledning Til Ryska Spraket… Utgifwen af Michael Groening. Stockholm, 1750.

Греч, 1834.H. И. Греч.Практическая русская грамматика. СПб, 1834.

Греч, 1840.Н. Греч.Чтение о русском языке. СПб., 1940.

Греч, 1930.Н. И. Греч.Записки о моей жизни. М.-Л., 1930.

Грибоедов, 1816.А. С. Грибоедов.О разборе вольного перевода Бюргеровой Баллады: Леонора // Сын Отечества. 1816. Ч. 32. №30.

Григорьев, 1988.Аполлон Григорьев.Воспоминания. М., 1988.

Гримм, 1868.J. Grimm.Geschichte der deutschen Sprache. Leipzig, 1868. I-II.

Гринблат, 1979.Выслоуй. Складание M. Я. Грынблата при удзеле С. Т. Асташэвіч. Мінск, 1979.

Гринченко, І-ІV.Словарь украінскоі моей. Зібрала ред. журнала «Киевская старина». Упорядкував… Б. Грінченко. Киів, 1907-1909. Т. І-ІV.

Громыко, 1975.Μ. М. Громыко.Трудовые традиции русских крестьян Сибири. Новосибирск, 1975.

Грот, I II.Жизнь Державина по его сочинениям и письмам и по историческим документам, описанная Я. Гротом. СПб., 1880-1883. Т. І-ІІ.

Грот, 1876.Я. Грот.Филологические разыскания. Т. II. Спорные вопросы русского правописания от Петра Великого доныне. СПб., 1876.

Группе, 1906.О. Gruppe.Griechische Mythology und Religionsgeschichte. Munchen, 1906.

Грушевский, 1917.А. С. Грушевский.Из полемической литературы конца XVI в. после введения унии // ИОРЯС. 1917. Т. XXII, кн. 2.

Губернатис, І-ІІ.А. de Gubernatis.Zoological Mythology. London, 1972. І-ІІ.

Гуковский, 1927.Г. А. Гуковский.Русская поэзия XVIII века. Л., 1927.

Гуковский, 1928.Г. Гуковский.К вопросу о русском классицизме. Состязания и переводы // Поэтика. Сборник статей. Л., 1928. (Временник Отдела словесных искусств Государственного Института истории искусств. IV.

Гуковский, 1933.Г. Гуковский.Литературное наследство Г. Р. Державина // Литературное наследство. М., 1933. Т. 9-10.

Гуковский, 1936.Г. Гуковский.Радищев как писатель // Радищев. Материалы и исследования. М.-Л., 1936.

Гуковский, 1962.Г. Гуковский.Ломоносов-критик // Литературное творчество Ломоносова. Исследования и материалы. М.-Л., 1962.

Гуковский, 1965.Г. А. Гуковский.Пушкин и русские романтики. М., 1965.

Гусев, 1974.В. Е. Гусев.От обряда к народному театру (эволюция святочных игр в покойника) // Фольклор и этнография. Обряды и обрядовый фольклор. Л., 1974.

Густавич, 1881.В. Gustawicz.Podania, przesаdy, gadki i nazwy ludove w dziedzinie przyrody. Cz. X. Zwierzеta // Zbior wiadomosci do antropologii krajowej. V. Krakow, 1881.

Гюнтер, 1932.Gunter.Hund // Handworterbuch des deutschen Aberglaubens. Herausgegeben von H. Bachtold-Stabli. Berlin-Leipzig, 1931-1932. IV.

ДАИ, I-XII.Дополнения к актам историческим, собранным и изданным Археографической комиссиею. СПб., 1846-1872. Т. І-ХІІ.

Давыдов, 1929.А. С. Грибоедов, его жизнь и гибель в мемуарах современников / Под ред. 3. Давыдова. Л., 1929.

Даль, І-ІV.Владимир Даль.Толковый словарь живого великорусского языка. Изд. 2. М.-СПб., 1880-1882. Т. І-ІV.

Даль, 1870.В. И. Даль.Рассказы о временах Павла I // Русская старина. 1870. Сентябрь.

Даль, 1904.В. Даль.Пословицы русского народа. М., 1904. Т. І-ІV.

Даль, 1911-1914, І-ІV.В. Даль.Толковый словарь живого великорусского языка / Под ред. И. А. Бодуэна-де-Куртенэ. СПб.-М., 1911-1914. Т. І-ІV.

Даль, 1957.В. Даль.Пословицы русского народа. М., 1957.

Дашков, 1810.Д. В. Дашков.Рассмотрение перевода Двух статей из Лагарпа с примечаниями Переводчика // Цветник. 1810. Ч. 8, №11.

Дашков, 1811.Д. В. Дашков.О легчайшем способе возражать на критики. СПб., 1811.

Делерт, 1924.Д. Делерт.Новые имена. Ростов-на-Дону, 1924.

Демкова, 1965.Н. С. Демкова.Неизданное сатирическое произведение о духовенстве // ТОДРЛ. М.-Л., 1965. Сб. XXI.

Демкова, 1974.Н. С. Демкова.Из истории ранней старообрядческой литературы // ТОДРЛ. 1974. Сб. 28.

Демкова и Дробленкова, 1965.Н. С. Демкова, Η. Ф. Дробленкова. «Повесть о убогом человеке, како от диавола произведен царем» и ее усть-цилемская переработка // ТОДРЛ. М.-Л., 1965. Сб. XXI.

Демо и Грабалова, 1917.О. Demo, О. Hrabalovd.Zatevne a dozenkove piesne. Bratislava, 1971.

Державин, I-IX.Сочинения Державина с объяснительными примечаниями Я. Грота. СПб., 1864-1883. Т. I-IX.

Державин, 1804.Г. Р. Державин.Анакреонтическия песни. Пг., 1804.

Дерюгин, 1985.А. А. Дерюгин.В. К. Тредиаковский — переводчик. Становление классицистического перевода в России. Саратов, 1985.

Десницкий, 1935.В. Десницкий.Журналы Беседы любителей русского слова //В. Десницкий. На литературные темы. Л., 1935. Кн. II.

Деулинский словарь.Словарь современного русского народного говора (д. Деулино Рязанского района Рязанской области). М., 1969.

Дикарев, 1896.М. А. Дикарев. Оцарских загадках // Этнографическое обозрение. 1896. №4.

Дитрих, 1925.A. Dietrich.Mutter Erde. Leipzich-Berlin, 1925.

Дмитриев, І-ІІ.И. И. Дмитриев.Сочинения. СПб., 1893. Т. І-ІІ.

Дмитриев, 1795.И. И. Дмитриев.И мои безделки. Μ., 1795.

Дмитриев, 1796.И. И. Дмитриев.Карманный песенник или Собрание лучших светских и простонародных песен. М., 1796.

Дмитриев, 1855.М. Дмитриев.Воспоминания о Семене Егоровиче Раиче. М., 1855.

Дмитриев, 1958.Повести о житии Михаила Клопского / Подг. текстов и ст. Л. А. Дмитриева. М.-Л., 1958.

Дмитриев и Лихачева, 1982.Сказания и повести о куликовской битве / Подг. изд. Л. А. Дмитриева и О. П. Лихачевой. Л., 1982.

Дмитрий Ростовский, 1755.[Дмитрий Ростовский].Розыскъ о Расколнической Брынской Вѣрѣ. М., 1755.

Добровольский, І-ІV.В. Н. Добровольский.Смоленский этнографический сборник. СПб.-М., 1891-1903. Т. І-ІV.

Добровольский, 1905.В. Н. Добровольский.Песни Дмитровского уезда Орловской губернии // Живая старина. 1905. Вып. 3-4.

Добровольский, 1914.В. Н. Добровольский.Смоленский областной словарь. Смоленск, 1914.

Долгоруков, I-IV.П. Долгоруков.Российская родословная книга. СПб., 1854-1857. Т. І-ІV.

Дорватовская, 1911.В. Дорватовская.О заимствованиях Ломоносова из Библии // Ломоносовский сборник, 1711-1911 / Под ред. В. В. Сиповского. СПб., 1911.

Дорошевский, I-XI.Slownik jеzyka polskiego / Red. W. Doroszewski. Warszawa, 1958-1969. T. I-XI.

Дорошенко, 1982.E. А. Дорошенко.Зороастрийцы в Иране. Μ., 1982.

Достоевский, І-ХХХ.Ф. М. Достоевский.Собрание сочинений в тридцати томах. М., 1972-1990. Т. І-ХХХ.

Драгоманов, 1876.М. Драгоманов.Малорусские народные предания и рассказы. Киев, 1876.

Драммонд и Перкинс, 1979.D. А. Drummond and G. Perkins.Dictionary of Russian Obscenities. Berkley, 1979.

Дрейзин и Пристли, 1982.F. Dreizin, T. Priestly.A systematic approach to Russian obscene language // RL. 1982. №2.

ДРВ, I-XX.Древняя Российская Вивлиофика. Изд. 2-е. М., 1788-1791. Ч. І-ХХ.

Дуден, 1959.Der grofie Duden Grammatik der deutschen Gegenwartsprache. Mannheim, 1959. Bd. IV.

Дурново, 1921.Николай Дурново.Заметки по истории русского литературного языка (I. Рифмы, как материал для суждения о произношении). Пг., 1921.

Дыбо, 1968.В. А. Дыбо.Акцентология и словообразование в славянском // Славянское языкознание. VI Международный съезд славистов (Прага, август 1968 г.). Доклады советской делегации. М., 1968.

Дювернуа, 1894.А. Дювернуа.Материалы для словаря древнерусского языка. М., 1894.

Дюканж, І-VII.Glossarium mediae et intimae latinitatis conditum a Carolo Dufresne Domino DU CANGE cum supplementis integris monachorum ordinis S. Benedicti… Parisiis, 1842-1850. Vol. I-VII.

Дюшен-Гийемен, 1962.J. Duchesne-Guillemin.La religion de l’Iran ancien. Paris, 1962.

Евгений Болховитинов, 1826.Митрополит Евгений [Болховитинов].О личных собственных именах у славяноруссов // Труды и записки Общества истории и древностей российских. М., 1826. Ч. III, Кн. I.

Егоров, 1960.Б. Ф. Егоров.Неосуществленный замысел Б. М. Эйхенбаума // Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1960. Вып. III (УЗ ТГУ. Вып. 98).

Екатерина, І-ХІІ.Екатерина Вторая.Сочинения / Под ред. А. Н. Пыпина и Я. Л. Барскова. СПб., 1901-1907. Т. І-ХІІ.

Екатерина, 1803.Переписка Екатерины Великия с господином Волтером. М., 1803. Ч. 2.

Елеонская, 1907.Е. Н. Елеонская.Некоторые замечания о роли загадки в сказке // Этнографическое обозрение. 1907. Кн. LXXV, № 4.

Ельницкий, 1914.А. Ельницкий.Галич (Говоров, Никифоров) Александр Иванович // РБС. М., 1914. Т. «Гааг-Гербель».

Живов и Успенский, 1986.В. Живов, Б. Успенский.Grammatica sub specie theologiae. Претеритные формы глагола «быти» в русском языковом сознании ХVІ-ХVІІ веков // RL. 1986. №3.

Живов, Кайперт и Успенский, в печати.Н. Keipert, В. Uspensky, V. Zhivov.Die Grammatik der russischen Sprache von Johann Ernst Gliick. Готовится к печати.

Житецкий, 1890.И. П. Житецкий.Неизданные сочинения Иоанна Вишенского // Киевская старина. 1890. Т. XXIX, июнь.

Житецкий, 1905.И. П. Житецкий.О переводах Евангелия на малорусский язык // ИОРЯС. 1905. Т. X. Кн. 4.

Жихарев, 1955.С. П. Жихарев.Записки современника / Под ред. Б. М. Эйхенбаума. М.-Л., 1955.

Жмакин, 1881.В. Жмакин.Митрополит Даниил и его сочинения. М., 1881.

Жуковская, 1982.Л. П. Жуковская.Барсовский список грамматического сочинения «О восьми частях слова» // Східнослов’яньскі граматики ХVІ-ХVІІ ст. Киів, 1982.

Жуковский, 1948.В. А. Жуковский.Неизданный конспект по истории русской литературы / Подг. текста, предисл. и примеч. Л. Б. Модзалевского // Труды отдела новой русской литературы Ин-та русской литературы АН СССР. М.-Л., 1948. I.

Завойко, 1914.Г. К. Завойко.Верования, обряды и обычаи великороссов Владимирской губернии // Этнографическое обозрение. 1914. Кн. СІІІ-СІV, №3-4.

Завойко, 1917.Г. К. Завойко.В костромских лесах на Ветлуге реке (Этнографические материалы, записанные в Костромской губернии в 1914-1916 гг. // Этнографический сборник. Кострома, 1917. (Труды Костромского научного общества по изучению местного края. Вып. VIII).

Зализняк, 1985.А. А. Зализняк. Отпраславянской акцентуации к русской. М., 1985.

Зализняк, 1986.А. А. Зализняк.Словоуказатель к берестяным грамотам // В. Л. Янин, А. А. Зализняк. Новгородские грамоты на бересте. М., 1986.

Замков, 1922.Н. К. Замков.«Улей». Журнал В. Г. Анастасевича (1811-1812) // Sertum bibliologicum. В честь президента Русского библиологического общества проф. А. И. Малейна. Пг., 1922.

Замкова, 1974.В. В. Замкова.Славянизм как термин стилистики // Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. К 80-летию члена-корреспондента АН СССР С. Г. Бархударова. М., 1974.

Западов, 1969.В. А. Западов.Державин и русская рифма XVIII в. // Державин и Карамзин в литературном движении XVIII — начала XIX века. Л., 1969. (XVIII век. Сб. 8.).

Зарубин, 1932.Слово Даниила Заточника / Подг. изд. Н. Н. Зарубина. Л., 1932.

Зеленин, I-II.Д. К. Зеленин.Табу слов у народов Восточной Европы и Северной Азии. Ч. I-II // Сборник музея антропологии и этнографии. Т. VIII.Л.,1929; Т. IX. Л., 1930.

Зеленин, 1903.Д. К.Зеленин. Этимологические заметки, III. О личных собственных именах в функции нарицательных в русском народном языке // Филологические записки. 1903. №2.

Зеленин, 1914.Л. К. Зеленин.Великорусские сказки Пермской губернии. Пг., 1914.

Зеленин, 1914-1916, І-ІІІ.Д. К. Зеленин.Описание рукописей ученого архива имп. Русского географического общества. Пг., 1914-1916. Вып. І-ІІІ.

Зеленин, 1915.Д. К. Зеленин.Великорусские сказки Вятской губернии. Пг., 1915.

Зеленин, 1916.Д. К. Зеленин.Очерки русской мифологии. Вып. I. Умершие неестественной смертью и русалки. Пг., 1916.

Зеленин,1917.Д. К. Зеленин.Древнерусский языческий культ «заложных» покойников // Известия Академии наук. Пг., 1917. Сер. VI. Т. XI, №7.

Зеленин, 1927.Dm. Zelenin.Russische (Ostslavische) Volkskunde. Berlin-Leipzig, 1927.

Зеленин, 1930.Д. Зеленин.Загадочные водяные демоны «шуликуны» у русских // Lud Slowiadski. Krakow, 1930. I, zesz. 2 (Dzial B: Etnografja.

Зечевич, 1964.ЗечееиhС.Игре нашег посмртног ритуала //Rad XI-og kongresa Saveza folklorista Jugoslavije u Novom Vinodolskom, 1964. Zagreb, 1966.

Зелинский, 1887.В. Зелинский.Русская критическая литература о произведениях А. С. Пушкина. Хронологический сборник критико-библиографических статей. М., 1887. Ч. I.

Зельдович, Лившиц, 1959.М. Г. Зельдович, Л. Я. Лившиц.Русская литература XIX в. Хрестоматия критических материалов. Харьков, 1959. Вып. I.

Зизаний, 1964.Лексис Лаврентія Зизания. Синоніма славеноросская. Киів, 1964.

Зиновий Отенский, 1863.Зиновий[Отенский].Истины показание к вопросившим о новом учении. Казань, 1863.

Златарский, 1907.В. Н. Златарский.Клятва у языческих болгар // Сборник статей, посвященных… В. И. Ламанскому. СПб., 1907. Т. I.

Знаменский, 1867.П. Знаменский.Горные черемисы Казанского края // Вестник Европы. 1867. Т. IV, декабрь.

ЗОРСА, І-ХІІІ.Записки Отделения русской и славянской археологии имп. Русского археологического общества. СПб., 1851-1916. Т. І-ХІІІ.

Иван Грозный, 1951.Послания Ивана Грозного / Под ред. В. А. Адриановой-Перетц. М.-Л., 1951.

Иваницкий, 1890.Н. А. Иваницкий.Материалы по этнографии Вологодской губернии // Изв. Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. М., 1890. Т. 69. Труды этнографического отдела. Вып. XI, № 1.

Иванов, I-II.Ив. Иванов.История русской критики. М., 1898-1900. Т. І-ІІ.

Иванов, 1850.П. Иванов.Описание государственного архива старых дел. М., 1850.

Иванов, 1893.П. Иванов.Народные рассказы о домовых, леших, водяных и русалках // Сб. Харьковского историко-филологического общества. Харьков, 1893. Т. V, № l.

Иванов, 1964.В. В. Иванов.Происхождение имени Кухулина // Проблемы сравнительной филологии. М.-Л., 1964.

Иванов, 1965.В. В. Иванов.Общеиндоевропейская, праславянская и анатолийская языковые системы. М., 1965.

Иванов, 1967.Вин. Вс. Иванов.Структура стихотворения Хлебникова «Меня проносят на слоновых… » // Труды по знаковым системам. Тарту, 1967. Вып. III. (УЗ ТГУ. Вып. 198).

Иванов, 1969.А. И. Иванов.Литературное наследие Максима Грека. Л., 1969.

Иванов, 1975.В. В. Иванов.Реконструкция индоевропейских слов и текстов, отражающих культ волка // Изв. АН СССР. Сер. литературы и языка. 1975. №5.

Иванов, 1976.В. Иванов.Мотивы восточнославянского язычества и их трансформация в русских иконах // Народная гравюра и фольклор в России ХVII-ХІХ вв.. М., 1976.

Иванов, 1977.В. В. Иванов.Древнебалканский и общеиндоевропейский текст мифа о герое — убийце Пса и евразийские параллели // Славянское и балканское языкознание (Карпатско-восточнославянские параллели. Структура балканского текста). М., 1977.

Иванов и Топоров,1965.В. В. Иванов, В. Н. Топоров.Славянские языковые моделирующие семиотические системы. М., 1965.

Иванов и Топоров, 1974.В. В. Иванов, В. Н. Топоров.Исследования в области славянских древностей. М., 1974.

Иванова, 1969.Т. А. Иванова.Еще раз о «русских письменах» (к 1100-летию со дня смерти Константина-Кирилла) // Советское славяноведение. 1969. №4.

Иванчов, 1909.А. Иванчов.Пародии песни от Врачанско // Сб. за народни умотворения, наука и книжнина. София, 1909. XXV.

Иерузалемово творение… , 1783.Иерузалемово творение о немецком языке и учености… СПб., 1783.

Измарагд, 1912.Измарагд… С рукописи XVI в. Московского Румянцевского музея за номером 542. М., 1912.

Иконников, 1908.В. С. Иконников.Крестьянское движение в Киевской губ. в 1826-1827 гг. в связи с событиями того времени (по архивным материалам) // Сборник статей, посвященных почитателями… В. И. Даманскому. СПб., 1908. Ч. II.

Иларий и Арсений, І-ІІІ.Иеромонахи ИларийиАрсений.Описание славянских рукописей библиотеки Свято-Троицкой Сергиевой лавры. М., 1878. Ч. І-ІІІ.

Ильинская, 1953.И. С. Ильинская.К истории словарного состава русского литературного языка XIX в. // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М., 1953. Т. III.

Ильминский, 1882.[Н. Ильминский].Размышление о сравнительном достоинстве в отношении языка разновременных редакций церковнославянского перевода Псалтири и Евангелия. Казань, 1882.

Ильминский, 1898.Н. Ильминский.Обучение церковно-славянской грамоте в церковно-приходских школах и начальных училищах с примерами для чтения из Св. Писания и из молитв и с объяснениями для учителей. СПб., 1898. Кн. I.

Иностранцев, 1900.К. Иностранцев.О древнеиранских погребальных обычаях и постройках // ЖМНП. 1900. № 3.

Иностранцев, 1911.К. А. Иностранцев.Парсийский погребальный обряд в иллюстрациях гузератских версий книги об Арта-Вирафе // Изв. Академии наук. Сер. VI. 1911. № 7.

Иоанн Вишенский,1955.Иван Вишенский.Сочинения. М.-Л., 1955.

Исаченко, 1957.А. В. Исаченко.Morske око — «небольшое горное озеро» // Езиковедски изследования в чест на академик Стефан Младенов. София, 1957.

Исаченко, 1965.А. V. Isacenko.Un juron russe du XVI-esiecle // Lingvua viget. Commentationes slavicae in honorem V. Kiparsky. Helsinki, 1965.

Исаченко, 1974.A. Issatschenko.Vorgeschichte und Entstehung der modernen russischen Literatursprache // ZFSPh. 1974. Bd. XXXVII, h. 2.

Истрин, I-III.Книгы временным и образным. Гешргим мниха. Хроника Георгия Амартола в древнем славянорусском переводе / Текст, исслед. и словарь В. М. Истрина. Пг./Л., 1920-1930. Т. І-ІІІ.

Ицкович, 1963.В. А. Ицкович.Ударение в фамилиях в русском языке // Вопросы культуры речи. М., 1963. Вып. IV.

Йордаль, 1973.К. Йордаль.Греко-русские синтаксические связи // Scando-Slavica. Copenhagen, 1973. Т. XIX.

Кагаров, 1912-1913.Е. Кагаров.Культ фетишей, растений и животных в Древней Греции // ЖМНП. 1912. № 10-12; 1913. № 3-4.

Кагаров, 1918.Е. Кагаров.О значении некоторых русских и украинских народных обычаев // ИОРЯС. 1918. Т. XXIII. Кн. 2.

Кагаров, 1929.Е. Г. Кагаров.Магия в хозяйственно-производственном быту крестьянства // Атеист. 1929. № 37.

Калайдович, 1820.Π. Ф. Калайдович.О словах, изменивших свое значение // Труды общества любителей российской словесности. М., 1820. Ч. 18.

Калайдович, 1821.К. Калайдович.Памятники российской словесности XII в. М., 1821.

Камменхубер, 1958.A. Kammenhuber.Totenvorschriften und «Hun-de-Magie» im Videvdat // Zeitschrift der Deutschen Morgenlandischen Gesellschaft. 1958. 208, h. 2.

Кантемир, I-II.А. Д. Кантемир.Сочинения, письма и избранные переводы / Вст. ст. и примеч. В. Я. Стоюнина. Под ред. П. А. Ефремова. СПб., 1867-1868. Т. I-II.

Капнист, 1815.В. В. Капнист.Краткое изыскание о Гипербореанах, о коренном российском стихосложении // Чтения в Беседе любителей русского слова. СПб., 1815. XVIII.

Каптерев, I-II.Я.Ф. Каптерев.Патриарх Никон и царь Алексей Михайлович. Сергиев Посад, 1909-1912. Т. I-II.

Каптерев, 1889. Я.Ф. Каптерев.О греко-латинских школах в Москве в XVII веке до открытия славяно-греко-латинской Академии // Годичный акт в Московской Духовной Академии 1-го октября 1889 года. М., 1889.

Каптерев, 1913.Я.Ф. Каптерев.Патриарх Никони егопротивники в деле исправления церковных обрядов. Сергиев Посад, 1913.

Каравелов, 1861.Л. Каравелов.Памятники народного быта болгар. М., 1861. I.

Караджич, 1849.Вук Стеф. Kapayuh.Српске народне пословице. Беч, 1849.

Карамзин, І-ІІІ.[Н. M.J Карамзин.Сочинения. СПб., 1848. Т. І-ІII.

Карамзин, 1797-1801, І-V.Я.М. Карамзин.Письма русского путешественника. М., 1797-1801. Т. І-V.

Карамзин, 1797.[Н. М. Карамзин].[Предисловие] // Аониды или собрание разных новых стихотворений. М., 1797. Кн. II.

Карамзин, 1802.Я.М. Карамзин.Странность // Вестник Европы. 1802. Ч. I, №2.

Карамзин, 1803.Я.М. Карамзин.О русской грамматике француза Модрю // Вестник Европы. 1803. Ч. 10, №15.

Карамзин, 1918-1929, І-ХІІ.Я.М. Карамзин.История Государства Российского. Изд. 2-е. СПб., 1818-1829. Т. І-ХІІ.

Карамзин, 1819.Я.М. Карамзин.Речь, произнесенная в торжественном собрании имп. Российской Академии 5 декабря 1818 года // Сын Отечества. 1819. № 1.

Карамзин, 1866.Письма Н. М. Карамзина к И. И. Дмитриеву / Под ред. Я. Грота и И. Пекарского. СПб., 1866.

Карамзин, 1914.Я.М. Карамзин.Записка о древней и новой России. СПб., 1914.

Карамзин, 1966.Я.М. Карамзин.Полное собрание стихотворений. М.-Л., 1966.

Карев, 1972.Claude Carey.Les proverbes erotiques russes. Etudes de proverbes recueillis et non-publies par Dal’ et Simoni. The Hague-Paris, 1972.

Каржавин, 1791.Pheodore Karjavin.Remarques sur la langue russienne et sur son alphabet. Avec des pieces relatives a la connoissance de cette langue. СПб., 1791.

Каржавин, 1794.Ф. Каржавин.Вожак, показывающий путь к лучшему выговору букв и речений французских. СПб., 1794.

Карин, 1778.Ф. Г. Карин.Письмо к Николаю Петровичу Николеву о преобразителях Российского языка. М., 1778.

Карлович и др., І-VІІІ.J. Karlowicz, A. Krynski, W. Niedzwiedzki.Slownik jezyka polskiego. Warszawa, 1900-1927. T. I-VIII.

Карнович, 1886.Е. П. Карнович.Родовые прозвания и титулы в России и слияние иноземцев с русскими. СПб., 1886.

Карпов, 1878.А. Карпов.Азбуковники или алфавиты иностранных речей по спискам Соловецкой библиотеки. Казань, 1878.

Карсавин, 1915.Л. П. Карсавин.Основы средневековой религиозности в ХІІ-ХIII веках, преимущественно в Италии. Пг., 1915.

Касарелли, 1890.J.С. Casarelli.The dog and death // The Babylonian and Oriental Research. 1890. Vol. 4, № 12.

Катенин, 1822.Павел Катенин.Письмо к издателю С[ына] Отечества] // Сын Отечества. 1822. Ч. 76, №13.

Катенин, 1830.П. А. Катенин.Размышления и разборы, ст. III. // Литературная газета. 1830. Т. I, №21.

Катенин, 1911.Письма П. А. Катенина к Н. И. Вахтину. СПб., 1911.

Кацаров, 1908.Г. И. Кацаров.Клетвата у езическитѣ българи // Списание на българската Академия на наукитѣ. София, 1912. Т. III.

Каченовский, 1809.М. Т. Каченовский.Об источниках для русской истории // Вестник Европы. 1809. Ч. 43, 44, 46.

Каченовский, 1816.М. Т. Каченовский.О славянском языке вообще и в особенности о церковном // Вестник Европы. 1816. Ч. 89, №19.

Квитка-Основьяненко, І-VІІ.Гр. Квітка-Основ’яненко.Твори. Киів, 1978-1981. Т. І-VII.

Келлер, I-II.О. Keller.Die antike Tierwelt. Leipzig, 1900-1913. Vol. I-II.

Кельсиев, I-IV.Сборник правительственных сведений о раскольниках, составленный В. Кельсиевым. Лондон, 1860-1862. Вып. І-ІV.

Керженские ответы, 1906.Ответы Александра диакона (на Керженце), поданные Нижегородскому епископу Питириму в 1719 году. Нижний Новгород, 1906.

Кизеветтер, 1915.А. Кизеветтер.Ф. В. Растопчин // А. Кизеветтер. Исторические отклики. М., 1915.

Кипарский, 1956.V. Kiparsky.Ein russischer Familientyp // Festschrift fur M. Vasmer zum 70. Geburfitag. Berlin, 1956.

Кипарский, 1957.V. Kiparsky.Von Taubenrassen abgeleitete russische Familiennamen // ZFSPh. 1957. Bd. XXVI.

Кипарский, 1958.V. Kiparsky.Nochnals die von Taubenrassen abgeleiteten russischen Familiennamen // ZFSPh. 1958. Bd. XXVII.

Кипарский, 1962.V. Kiparsky.Der Wortakzent der russischen Schriftsprache. Heidelberg, 1962.

Кирша Данилов, 1901.Сборник Кирши Данилова / Под ред. П. Н. Шеффера. СПб., 1901.

Клавек, 1968.A. Klawek.Dwa imiona biblijne: Szymon i Piotr // Symbolae philologicae in honorem Vitoldi Taszycki. Wroclaw-Warszawa-Krakow, 1968.

Кларк, 1975.Jonathan E. M. Clarke.Karamzin’s Conception of Church Slavonic // The Slavonic and East European Review. 1975. Vol. LIII, № 133.

Клепиков, 1978.С. А. Клепиков.Филиграни на бумаге русского производства XVIII — начала XIX века. М., 1978.

Клингер, 1911.В. Клингер.Животное в античном и современном суеверии. Киев, 1911.

Княжнин, І-ІІ.Я. Б. Княжнин.Сочинения. СПб., 1847-1848. Т. І-ІІ. Княжнин, 1961.Я. Б. Княжнин.Избранные произведения. Л., 1961. Кобеко, 1861.Д. Кобеко.Несколько псевдонимов в русской литературе XVIII века // Библиографические записки. 1861. Т. IІІ, № 4.

Ковалевская, 1958.Е. Г. Ковалевская.Славянизмы и русская архаическая лексика в произведениях Н. М. Карамзина // УЗ ЛГПИ им. Герцена. Л., 1958. Т. 173.

Ковалевская, 1976.Е. Г. Ковалевская.Интимные диалоги в переводных светских драмах петровского времени // Новые черты в русской литературе и искусстве (XVII — начало XVIII в.). М., 1976.

Коготкова, 1966.Т. С. Коготпкова.О некоторых особенностях диалектной лексики в связи с устной формой ее существования // Славянская лексикография и лексикология. М., 1966.

Кожанчиков, 1862.Три челобитныя: справщика Савватия, Саввы Романова и монахов Соловецкого монастыря / Изд. Д. Е. Кожанчикова. СПб., 1862.

Козельский,1788.Я. Козельский.Рассуждения двух индийцов Калана и Ибрагима о человеческом познании. СПб., 1788. Т. I.

Козодавлев, 1784.О. П. Козодавлев.Письмо к Ломоносову 1784 года // Собеседник любителей российского слова. 1784. Ч. XIII.

Колесницкая, 1941.И. М. Колесницкая.Загадка в сказке // УЗ ЛГУ.Л.,1941. №81 (Сер. филологических наук. Вып. 12).

Колесов, 1972.В. В. Колесов.История русского ударения. Л., 1972.

Комаров, 1791.М. Комаров.Разные письменные материи, собранные для удовольствия любопытных читателей. М., 1791.

Кольберг, І-ХІХ.О. Kolberg .Lud… Warszawa-Krakow, 1857-1886. Ser. І-ХІХ.

Кондаков, 1887.Η. П. Кондаков.Византийские церкви и памятники Константинополя. Одесса, 1887.

Копиевич, 1706.Рѣковеденіе въ грамматикѣ во славiаноросійскѣю, или Московскою. Ко оупотребленію оучащыхсiа. iазика Московскаго. Manuductio in Grammaticam in Sclavonico Rosseanam seu Moscoviticam, in usum discentium linguam Moscoviticam. Per Eliam Kopijewitz adornata. Stoltzenbergii, 1706. Факсим. воспр.: Drei russische Grammatiken des 18. Jahrhunderts / Nachdruck der Ausgaben von 1706, 1731 und 1750 mit einer Einleitung von В. O. Unbegaun. Munchen, 1969. (Slavische Propylan. Bd. 55.).

Коморский, 1960.С. А. Копорский.Рец. на книгу: L. Kjellberg. La langue de Gedeon Krinovskij, predicateur russe de XVIII siecle // ВЯ. 1960. №3.

Копорский, 1961.С. А. Копорский.Забытые страницы В. К. Тредиаковского «О слове, или словесности» // УЗ МОПИ. С. Труды кафедры русского языка. М., 1961. 6.

Коппере, 1930.W. Корреrs.Der Hund in der Mythologie der zirkumpazifischen Volker // Wiener Beitrage zur Kulturgeschichte und Linguistik. 1930. I.

Корецкий, 1965.В. И. Корецкий.Вновь найденное противоеретическое произведение Зиновия Отенского // ТОДРЛ. М.-Л., 1965. Т. XXI.

Корф, 1861.[М. Корф].Жизнь графа Сперанского. СПб., 1861. Т. I.

Корш, 1902.Ф. Е. Корш.О русском правописании. СПб., 1902.

Корш, 1907.Ф. Е. Корш.Опыты объяснения заимствованных слов в русском языке // ИОРЯС. 1907.

Костомаров, 1881.Н. Костомаров.Исторические монографии и исследования. СПб., 1881. Т. XIX.

Котошихин, 1906.Г. Котошихин.О России в царствование Алексея Михайловича. СПб., 1906.

Котт, І-ІІІ.F. St. Kott.Prispevky k cesko-nemeckemu slovniku zvlaste grammatickofrazeologickemu. Praha, 1896-1906. T. І-ІІ.

Котуля, 1976.F. Kotula.Znaki przeszlosci. Warszawa, 1976.

Кохман, 1972.S. Kochman.W. Trediakowski w kregu polskich wpllywow jezykowych // Acta Universitatis Wratislaviensis. Slavica Wratislaviensia. 1972. Ill, №170.

Кохман, 1974.С. Кохман.К вопросу о неославянизмах // Вопросы исторической лексикологии и лексикографии восточнославянских языков. К 80-летию … С. Г. Бархударова. М., 1974.

Кохман, 1975.Stanislaw Kochman.Polsko-rosyjskie stosunki j§zykowe od XVI do XVIII w. // Slonictwo. Opola, 1975.

Кохман, 1977.S. Kochman.Podly I jegoinnojezyczne nawiazania (Z badan nad slownictwem slowianskim) // Poradnik jezykowy. 1977. Zeszyt 10 (354).

Кочеткова,1975.H. Д. Кочеткова.Ораторская проза декабристов и традиции русской литературы XVIII века (А. Н. Радищев) // Литературное наследие декабристов. Л., 1975.

Кошутич, 1919.Р. Кошутич.Граматика руского )езика. Изд. 2-е. Пг., 1919. I.

Краткие правила…, 1773.Краткие правила российской грамматики. М., 1773.

Краткие правила…, 1784.Краткие правила российской грамматики, собранные и вновь дополненные из разных российских грамматик. М., 1784.

Краткие правила…, 1797.Краткие правила российской грамматики, собранные из разных российских грамматик… М., 1797.

Крейнович, 1930.Е. А. Крейнович.Собаководство гиляков и его отражение в религиозной идеологии // Этнография. 1930. №4.

Крестова, 1961.Л. В. Крестова.Древнерусская повесть как один из источников повестей Н. М. Карамзина «Райская птичка», «Остров Борнгольм», «Марфа Посадница» (Из истории раннего русского романтизма) // Исследования и материалы по древнерусской литературе. М., 1961.

Кречмар, І-ІІ.F. Kreschmar.Hundestammvater und Kerberos. Stuttgart, 1938. Vol. I-II.

Кривополенова, 1950.M. Д. Кривополенова.Былины, скоморошины, сказки. Архагельск, 1950.

Крижанич, 1859.Граматично изказанjе об руском jезику попа Jopxa Крижанича… писано в Сибири лита 7174 [1666 г.] / [Изд. О. Бодянского]. М., 1859. Факсим. воспр.: Juraj Krizanic. Gramaticno izkazanje ob ruskom jeziku / Priredio i uvodnu raspravu napisao Josip Hamm. Zagreb, 1984.

Криницкий, 1906.H. А. Криницкий. ЛеонтийФилиппович Магницкий (1669-1739) // Труды второго областного тверского археологического съезда 1903 года 10-20 августа. Тверь, 1906.

Крылов, І-ІІІ.И. А. Крылов.Полное собрание сочинений. М., 1944-1946. Т. І-ІІІ.

Крымский, 1922.А. Кримський.Украшська мова, звідкіля вона взялася і як розвивалася // Ол. Шахматов, Аг. Кримський. Нариси з історіі украінськоі мови та хрестоматія з пам’ятників письменеськоі старо-украінщини ХІ-ХVІІІ вв. Киів, 1922.

Кубасов, 1902.И. А. Кубасов.Вицегубернаторство баснописца Измайлова в Твери и Архангельске // Памяти Леонида Николаевича Майкова. СПб., 1902.

Кудрявцев, 1972.И. М. Кудрявцев.Сборник XVII в. с подписями протопопа Аввакума и других пустозерских узников // Зап. Отдела рукописей [РГБ]. М., 1972. Вып. 33.

Куев, 1967.Куйо М. Куев.Черноризец Храбър. София, 1967.

Кузеля, 1914-1915.ЗенонКузеля.Посижінe і забави при мерци в украінскім похороннім обряді // Записки Паукового Товариства вмени Шевченка. Львів, 1914. Т. СХХІ; 1915. Т. СХХІІ.

Кузнецов, 1910.И. П. Кузнецов.Святые блаженные Василий и Иоанн, Христа ради московские чудотворцы // Записки Московского археологического института. М., 1910. Т. VIII.

Кузьмина, 1964.В. Д. Кузьмина.Рыцарский роман на Руси. М., 1964.

Кулемзин, 1976.В. М. Кулемзин.Шаманство васюганско-ваховских хантов // Из истории шаманства. Томск, 1976.

Кулемзин, 1984.В. М. Кулемзин.Человек и природа в верованиях хантов. Томск, 1984.

Кулемзин и Лукина,1973. Легенды и сказки хантов / Под ред. В. М. Кулемзина, Н. В. Лукиной. Томск, 1973.

Куликовский, 1898.Г. Куликовский.Словарь областного олонецкого наречия в его бытовом и этнографическом применении. СПб., 1898.

Кулишич, Петрович и Пантелич, 1970.Ш. Кулишиh, П. Ж. Петровиh, Н. Пантелиh.Српски митолошки речник. Београд, 1970.

Куник, 1853.[А. А. Куник].Штелинов реестр официальных бумаг, относящихся к истории Академии от 1725 по 1749 год // Ученые записки Императорской Академии Наук по 1-му и 3-му отделениям. СПб., 1853. Т. II. Вып. I.

Куник, 1865.Сборник материалов для истории Императорской Академии Наук в XVIII веке / Изд. А. Куник. СПб., 1865. Ч. І-II. Продолжающаяся пагинация в обеих частях.

Куприянов, 1853.И. Куприанов.К Зоилу (образец старинных критик) // Москвитянин. 1853. №7.

Курганов, 1769.[В. Курганов].Российская универсальная грамматика или всеобщее письмословие, предлагающее легчайший способ основательного учения русскому языку. ('Пб., 1769.

Курганов, 1790.Н. Курганов.Письмовник… СПб., 1790.

Курганов, 1796.Н. Курганов.Письмовник… СПб., 1796.

Кушелев-Безбородко, І-ІV.Памятники старинной русской литературы, издаваемые графом Г. Кушелевым-Безбородко. СПб., 1860-1862. Т. І-ІV.

Кюхельбекер, 1923.В. К. Кюхельбекер.Обозрение российской словесности 1824 г. / Публ. Б. В. Томашевского // Литературные портфели. Л., 1923. I.

Кюхельбекер, 1824.В. К. Кюхельбекер. Онаправлении нашей поэзии, особенно лирической в последнее десятилетие // Мнемозина. 1824. Ч. II.

Кюхельбекер, 1929.Дневник В. К. Кюхельбекера. Л., 1929.

Лавровский, 1858.П. А. Лавровский.Описание семи рукописей С.-Петербургской Публичной библиотеки // ЧОИДР. 1958. Кн. 4.

Лазаревский, 1893.Ал. Лазаревский.Описание старой Малороссии. Киев, 1893. Т. II.

Ларин, 1948.Парижский словарь московитов 1586 г. / Перевод, исслед. и коммент. Б. Ларина. Рига, 1948.

Ларин, 1959.Б. А. Ларин.Русско-английский словарь-дневник Ричарда Джемса (1618-1619 гг.). Л., 1959.

Ласинкий, 1615.Ion. Lasicii Poloni.De diis samagitarum libellus. Basel, 1615.

Ласицкий, 1969.J. Lasickis.Apie zemaiciy, kity sarmaty bei neticry kriksciony dievus. Vilnius, 1969.

Лаш, 1908.R. Lasch.Der Eud, Seine Entstehung und Beziehung zu Glaube und Brauch der Naturvolker. Stuttgart, 1908.

Лебедев, 1853.H. Лебедев.Быт крестьян Тверской губернии Тверского уезда // Этнографический сборник, издаваемый имп. Русским Географическим Обществом. СПб., 1853. Вып. I.

Лебедев, 1865.А. Лебедев.Святитель Тихон Задонский и всея России чудотворец (его жизнь, писания и прославление). СПб., 1865.

Леви-Стросс, 1973.Cl. Levi-Strauss.Anthropologie structural deux. Pion, 1973.

Левин, 1959.В. Д. Левин.Средства языковой исторической стилизации в романах Ю. Тынянова // Исследования по языку советских писателей. М., 1959.

Левин, 1962.В. Д. Левин.Традиции высокого стиля в лексике русского литературного языка первой половины XIX века // Материалы и исследования по истории русского литературного языка. М., 1962. Т. V.

Левин, 1964.В. Д. Левин.Очерк стилистики русского литературного языка конца XVIII — начала XIX в. (Лексика). М., 1964.

Левин, 1965.В. Д. Левин.Карамзин, Батюшков, Жуковский — редакторы сочинений М. Н. Муравьева // Проблемы современной филологии. М., 1965.

Левин, 1972.Ю. И. Левин.Разбор двух стихотворений Мандельштама // Russian Literature. 1972. № 2.

Левин, 1972а.Ю. Левин.Заметки к «Разговору о Данте» О. Мандельштама // IJSLP. 1972. Т. XV.

Левинтон, 1976.Г. А. Левинтон.Новые работы по билингвизму (1975) //RL. 1976. №1.

Левинтон и Тименчик, 1978.Г. А. Левинтон, Р. Д. Тименчик.Книга К. Ф. Тарановского о поэзии О. Э. Мандельштама // Russian Literature. 1978. №2.

Левкович, 1978.Я. Л. Левкович.Литературная и общественная жизнь пушкинской поры в письмах А. Е. Измайлова к П. Л. Яковлеву // Пушкин. Исследования и материалы. Л., 1978. Т. VIII.

Левшин, 1807.[В. Левшин].Послание рускаго к французолюбцам. Вместа [sic!] подарка на новый 1807 год. СПб., 1807.

Леонид, І-ІV.Леонид [Кавелин].Систематическое описание славяно-российских рукописей собрания графа А. С. Уварова. М., 1893-1894. Т. І-ІV.

Лесков, І-ХІ.Н. С. Лесков.Собрание сочинений. М., 1956-1958. Т. І-ХІ.

Лесков, 1984.Н. С. Лесков о литературе и искусстве. Л., 1984.

Лесков, 1984, I-II.А. Лесков.Жизнь Николая Лескова по его личным, семейным и несемейным записям и памятям. М., 1984. Т. I-II.

Летопись жизни Ломоносова.Летопись жизни и творчества М. В. Ломоносова / Под ред. А. В. Топчиева, Н. А. Фигуровского и В. Л. Ченакала. М.-Л., 1961.

Либрехт, 1879.F. Liebrecht.Zur Volkskunde. Heilbronn, 1879.

Лилеев, 1895.M. И. Лилеев.Из истории раскола на Ветке и в Стародубье ХVII-ХVIII вв. Киев, 1895. Т. I.

Литературный Архив, 1938.Литературный Архив. М.-Л., 1938.

Лихачев, 1897.Η. П. Лихачев.Прозвища Великого князя Ивана III // ИОРЯС. 1897. Т. II. Кн. I.

Лихачев, 1983.Д. С. Лихачев.Текстология. Л., 1983.

Лихачев и Панченко, 1976.Д. С. Лихачев, А. М. Панченко.«Смеховой мир» Древней Руси. Л., 1976.

Лобанов-Ростовский, 1895.А. Б. Лобанов-Ростовский.Русская родословная книга. Изд. 2-е. СПб., 1895. Т. I.

Ломоносов, І-ХІ.М. В. Ломоносов.Полное собрание сочинений. М.-Л., 1950-1983. Т. І-ХІ.

Ломоносов, 1755.М. Ломоносов.Российская грамматика. СПб., 1755.

Лонгинов, 1871.Μ. Н. Лонгинов.Последние годы жизни А. П. Сумарокова (1766-1777) // Русский архив. 1871. №10 (стлб. 1637-1717). №11 (стлб. 1956-1960).

Лопарев, 1894.X. Лопарев.Сказание о молодце и девице. Вновь найденная эротическая повесть народной литературы. СПб., 1894.

Лось, 1892.И. Лось.Величание // Энциклопедический словарь / Изд. Ф. А. Брокгауза и И. А. Ефрона. СПб. 1892. Т. Vа.

Лотман, 1958.Ю. М. Лотман.Рукопись А. Кайсарова «Сравнительный словарь славянских наречий» // Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1958. Вып. I. (УЗ ТГУ. Вып. 65.).

Лотман, 1959.Ю. М. Лотман.Писатель, критик и переводчик Я. А. ГалинковскиЙ // XVIII век. М.-Л., 1959. Сб. IV.

Лотман,1960.Ю. Лотман.Проблема народности и пути развития литературы преддекабрьского периода //О русском реализме XIX века и вопросах народности литературы. М.-Л., 1960.

Лотман, 1961.Ю. Лотман.Кто был автором стихотворения «На смерть Чернова» // Русская литература. 1961. №3.

Лотман, 1970.Ю. М. Лотман.О соотношении поэтической лексики русского романтизма и церковнославянской традиции // Тезисы докладов IV Летней школы по вторичным моделирующим системам 17-24 августа 1970 г. Тарту, 1970.

Лотман, 1971.Ю. Лотман.Поэзия 1790-1810-х годов // Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971.

Лотман, 1973.Ю. М. Лотман.Сатира Воейкова «Дом сумасшедших» // Труды по русской и славянской филологии. Тарту, 1973. Вып. XXI. (УЗ ТГУ. Вып. 306).

Лотман, 1980.Ю. М. Лотман.Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий. Л., 1980.

Лотман, 1984.Ю. М. Лотман.Семантика контекста и подтекста в поэзии Мандельштама // IJSLP. 1984. Vol. XXIX.

Лотман и Успенский, 1971.Ю. Лотман, Б. Успенский.О семиотическом механизме культуры // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. V. (УЗ ТГУ. Вып. 284.).

Лотман и Успенский, 1974.Ю. М. Лотман, Б. А. Успенский.К семиотической типологии русской культуры XVIII века // Художественная культура XVIII века. Материалы научной конференции 1973 года. М., 1974.

Лотман и Успенский, 1992.М. Ю. Лотман, Б. А. Успенский.Миф — имя — культура // М. Ю. Лотман. Избранные статьи. Таллин, 1992. Т. I.

Лудольф, 1696.Непгісі Wilhelmi Ludolh Grammatica Russica quae continet non tantum praecipua fundamenta Russicae Linguae, verum etiam Manuductionem quandam ad Grammaticam Slavonicam… Oxonii. A. D. MDCXCVI / Ed. by В. O. Unbegaun. Oxford, 1959.

Лукин, I-II.Сочинения и переводы Владимира Лукина. СПб., 1765. Ч. І-II.

Лукин и Ельчанинов, 1868.Сочинения и переводы Владимира Игнатьевича Лукина и Богдана Егоровича Ельчанинова. С портретом Ельчанинова и со статьею о Лукине А. Н. Пыпина (Русские писатели XVIII и XIX ст.) / Под ред. П. А. Ефремова. СПб., 1868.

Лукина, 1983.Н. В. Лукина.Формы почитания собаки у народов Северной Азии // Ареальные исследования в языкознании и этнографии. Л., 1983.

Лукомский, 1935.Г. К. Лукомский.К вопросу о родопроисхождении Ивана Федорова // Иван Федоров первопечатник. М.-Л., 1935.

Луркер, 1969.М. Lurker.Hund und Wolf in ihrer Beziehung zum Tode // Antaios. Stuttgart, 1969. Bd. X.

Львов, 1796.H. А. Львов.Музыка или Семитония // Аониды. М., 1796. Т. I.

Львов, 1898.Д. М. Львов.Легенда о происхождении табака // Изв. Общества археологии, истории и этнографии при имп. Казанском университете. Казань, 1898. Т. XIV, вып. 6.

Любимов, 1916.С. В. Любимов.Князья Костровы: материалы для родословной. Мусоргские: опыт поколенной росписи. Псков, 1916.

Люблинский, 1936.В. С. Люблинский.Неизвестный автограф Вольтера в бумагах Пушкина // Пушкин. Временник пушкинской комиссии. М.-Л., 1936. ІІ.

Ляпунов, 1935.Б. М. Ляпунов.О некоторых примерах образования имен нарицательного значения из первоначальных имен собственных личных в славянских языках // Академия наук СССР академику Н. Я. Марру. М.-Л., 1935.

Магницкий, 1835.М. Магницкий.Краткое руководство к деловой и государственной словесности для чиновников, вступающих в службу. М., 1835.

Мазаев, 1895.М. Мазаев.Бобров // Критико-биографический словарь русских писателей и ученых (от начала русской образованности до наших дней) / Под ред. С. А. Венгерова. СПб., 1895. Т. IV.

Мазунин, 1979.Повесть о боярыне Морозовой / Под ред. А. И. Мазунина. Л., 1979.

Майков, 1908.П. Майков.Бобринский Алексей Григорьевич // РБС. СПб., 1908. Т. «Бетанкур-Бякстер».

Макаренко, 1913.А. Макаренко.Сибирский народный календарь в этнографическом отношении. СПб., 1913.

Макаров, 1803.[П. И. Макаров].Критика на книгу под названием «Рассуждение о старом и новом слоге Российского языка», напечатанную в Петербурге, 1803 г. // Московский Меркурий. 1803. Ч. IV, декабрь.

Макаров, 1803а.[П. И. Макаров].Некоторые мысли издателей Меркурия // Московский Меркурий. 1803. Ч. I, январь.

Макаров, 1828.М. Макаров.Древние и новые божбы, клятвы и присяги русские // Труды и летописи Общества истории и древностей российских. М., 1828. Т. VI. Вып. I.

Макаров, 1846-1848.Μ. Н. Макаров.Опыт русского простонародного словотолковника. Оттиск из ЧОИДР. 1846-1848. Б. м., б. г.

Макеева, 1961.В. Н. Макеева.М. В. Ломоносов, составитель, редактор и рецензент лексикографических работ // ВЯ. 1961. №5.

Максимов, I-XX.С. В. Максимов.Собрание сочинений. СПб., б. г. Т. І-ХХ.

Максимов, 1975.Е. И. Максимов.Образ Христофора Кинокефала // Древний Восток. М., 1975. Вып. I.

Малеин, 1910.И. М. Малеин.Мои воспоминания. Тверь, 1910.

Малинин, 1901.В. Малинин.Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901.

Малинка, 1898.А. И. Малинка.Этнографические мелочи // Этнографическое обозрение. 1898. Т. 36, №1.

Мальцева,1966.И. М. Мальцева.Из наблюдений над словообразованием в языке XVIII в. // Процессы формирования лексики русского литературного языка (от Кантемира до Карамзина). М.-Л., 1966.

Мальцева, Молотков и Петрова, 1975.И. М. Мальцева, А. И. Молотков, 3. М. Петрова.Лексические новообразования в русском языке XVIII в. Л., 1975.

Манассевич.D. Manassewitsch.Die Kunst die Russische Sprache durch Selbstunterricht schnell und leicht zu erlernen. Wien-Pest-Leipzig, s. a. (Die Kunst der Polyglottie. Vierter Teil).

Мандельштам, 1982.H. Я. Мандельштам.Воспоминания. Изд. 4. Paris, 1982.

Мандельштам, 1990.H. Я. Мандельштам.Комментарий к стихам 1930-1937 гг. // Жизнь и творчество О. Э. Мандельштама: Воспоминания; Материалы к биографии; Новые стихи; Комментарии; Исследования. Воронеж, 1990.

Мансветов, 1882.И. Мансветов.Митрополит Киприан в его литургической деятельности. М., 1882.

Манхардт, 1936.W. Mannhardt.Letto-Preussische Gotterlehre. Riga, 1936.

Маньков, 1975.Иностранные известия о восстании Степана Разина / Под ред. А. Г. Манькова. Л., 1975.

Мареш, 1963.В. Ф. Мареш.Сказание о славянской письменности (по списку Пушкинского Дома АН СССР) // ТОДРЛ. М.-Л., 1963. Т. XIX.

Марину 1948.С. Н. Марин.Полное собрание сочинений. М., 1948.

Маринкович, 1974.Радован Маринковиh.Борба против града у Драгачеву // Зборник Радова Народног музеjа. Чачак, 1974. Т. V.

Маринов, 1981.Д. Маринов.Избрани произведения. София, 1981. Т. I.

Марков, 1901.А. В. Марков.Беломорские былины. М., 1901.

Марков, 1910.А. Марков.Определение хронологии русских духовных стихов в связи с вопросом об их происхождении // Богословский вестник. 1910. Т. ІІ, №6-8; Т. III, №10.

Марков, 1914.А. В. Марков.Памятники старой русской литературы. Тифлис, 1914. Т. I.

Марков, 1962.И Markov.The longer poems of Veliinir Khlebnikov. Berkley and Los Angeles, 1962.

Марлинский, I-XII.А. А. Марлинский.Полное собрание сочинений. СПб., 1838-1840. Т. І-ХІІ.

Мартынов, 1804.[И. Мартынов].Рассмотрение всех рецензий, помещенных в ежемесячном издании под названием «Московский Меркурий», издаваемый на 1803 г. // Северный вестник. 1804. Ч. III, №9.

Масса, 1937.Исаак Масса.Краткое известие о Московии в начале XVII в. [Перевод с голландского А. А. Морозова]. М., 1937.

Массон, 1918.Карл Массон.Секретные записки о России, в частности о конце царствования Екатерины II и правлении Павла 1. М., 1918.

Материалы АН, І-Х.Материалы для истории Императорской Академии Наук. СПб., 1885-1900. Т. І-Х.

Матьсен, 1972.R. С. Mathiesen.The inflectional morphology of the Synodal Church Slavonic verb. Ph. D. Dissertation. Columbia University, 1972.

Мейлах, 1941.Б. С. Мейлах.Шишков и «Беседа любителей русского слова» // История русской литературы. М.-Л., 1941. Т. V.

Мельников, І-VІІ.П. И. Мельников (Андрей Печерский).Полное собрание сочинений. СПб., 1909. Т. І-VІІ.

Мельников, 1910.П. И. Мельников.Отчет о современном состоянии раскола 1854 года // Действия Нижегородской губернской ученой архивной комиссии. Нижний Новгород, 1910. Т. IX.

Мемье, 1795.[Ж. де Мемье].Граф Сент-Меран, или Новые заблуждения сердца и ума. СПб., 1795. Ч. I.

Мерзляков, 1812.А. Ф. Мерзляков.Рассуждение о российской словесности в нынешнем состоянии // Труды Общества любителей российской словесности. М., 1812. Ч. I.

Мещерский, 1978.Н. А. Мещерский.Источники и состав древней славяно-русской переводной письменности ІХ-ХV вв. Л., 1978.

Миладиновы, 1861.Бжлгарски народни пѣсни, собрани од братья Миладиновци Димитрія и Константина. Загреб, 1861.

Милейковская, 1965.Г. М. Милейковская.Об употреблении отчества в русском языке ХVІ-ХІХ в. // Slavia. 1965. Rocn. XXXIV, ses. 1.

Милетич, 1896.Л. Милетич.Нови влахобългарски грамоти от Брашов // Сб. за народни умотворения, наука и книжнина. София, 1896. Т. XIII.

Миллер, 1876.В. Н. Миллер.Значение собаки в мифологических верованиях // Древности. М., 1876. Т. VI, вып. 3.

Минь, PL, I-ССХХІ.Patrologiae cursus completus… Series latina / Accurante J. P. Migne. Paris, 1844-1864. V. I-CCXXI.

Миркович, 1878.Г. Миркович. Ошколах и просвещении в патриарший период // ЖМНП. 1878. №7.

Миропольский, I-III.С. Миропольский.Очерк истории церковно-приходской школы. СПб., 1894-1895. Т. І-ІІІ.

Михельсон, I-II.М. И. Михельсон.Русская мысль и речь. Свое и чужое — Опыт русской фразеологии. СПб., б. г. Т. І-ІІ.

Младенов, 1941.Ст. Младенов.Етимологически и правописен речник на българския книжовен език. София, 1941.

Модзалевский, 1937.Рукописи Ломоносова в Академии Наук СССР. Научное описание / Составил Л. Б. Модзалевский. Л.-М., 1937. (Труды Архива АН СССР. Вып. 3.).

Модзалевский, 1958.Л. Б. Модзалевский.Ломоносов и его ученик Поповский (О литературной преемственности) // XVIII век. М.-Л., 1958. Сб. 3.

Модзалевский, 1962.Л. Б. Модзалевский.Ломоносов и «О качествах стихотворца рассуждение» (Из истории русской журналистики 1755 г.) // Литературное творчество М. В. Ломоносова. Исследования и материалы. М. Л., 1962.

Моисеева, 1971.Г. Н. Моисеева.Из истории русского литературного языка XVIII в. («Сатира на употребляющих французские слова в русских разговорах» И. Баркова) // Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти акад. В. В. Виноградова. Л., 1971.

Моисеева, 1973.Г. Н. Моисеева.К истории литературно-общественной полемики XVIII века // Искусство слова. Сборник статей к 80-летию члена-корреспондента АН СССР Дмитрия Дмитриевича Благого. М., 1973.

Моисей Гумилевский, 1786.Моисей (Гумилевский).Рассуждение о вычищении, удобрении и обогащении Российского языка. М., 1786.

Мордовченко, 1959.Н. И. Мордовченко.Русская критика первой четверти XIX века. М.-Л., 1959.

Морохова, 1985.Л. Ф. Морохова.Лонгин // ТОДРЛ. 1985. Т. 40.

Мочульский, 1893.В. Мочулъский.Следы народной Библии в славянской и в древнерусской письменности. Одесса, 1893.

Мошиньский, I-II.К. Moszynski.Kultura ludowa slowian. Warszawa, 1967-1968. T. Ι-ІІ.

Мошиньский, 1931.К. Moszynski.Pies w wierzeniach i obrz^dach // Lud Slowianski. Krakow, 1931. T. II, zesz. I (Dzial B: Etnografja).

Мункачи, 1905.В. Munkacsi.Seelenglaube und Totenkult der Wogulen // Keleti Szemle. Budapest, 1905, VI.

Муравьев, 1783.Μ. H. Муравьев.Рассуждение о различии слогов…// Опыт трудов Вольного Российского собрания. М., 1783. Ч. VI.

Мусоргский, 1932.Μ. Н. Мусоргский.Письма и документы / Собр. и пригот. к печати А. Н. Римский-Корсаков. М.-Л., 1932.

Неустроев, 1874.А. Н. Неустроев.Историческое разыскание о русских повременных изданиях и сборниках за 1703-1802 гг., библиографически и в хронологическом порядке описанных. СПб., 1874.

Нефедов, 1877.Ф. А. Нефедов.Этнографические наблюдения на пути по Волге и ее притокам // Труды Этнографического отдела Общества любителей естествознания, антропологии и этнографии при Московском университете. М., 1877. Кн. IV.

Никифоров, 1922.А. И. Никифоров.Русские повести, легенды и поверья о картофеле. Казань, 1922.

Никифоров, 1929.А. И. Никифоров.Эротика в великорусской народной сказке // Художественный фольклор. М., 1929. ІV-V.

Никифоровский, 1897.Н. Я. Никифоровский.Простонародные приметы и поверья, суеверные обряды и обычаи, легендарные сказания о лицах и местах… в Витебской Белоруссии. Витебск, 1897.

Николаева, 1970.Т. В. Николаева.Собрание друевнерусского искусства в Загорском музее. Л., [1970].

Николай Михайлович, 1901.Вел. кн. Николай Михайлович.Князья Долгорукие, сподвижники имп. Александра I в первые годы его царствования. Биографические очерки. СПб., 1901.

Николев, І-V.Творении Николая Петровича Николева. М., 1795 1798. Ч. І V.

Николев, 1777.Η. П. Николев.Сатира на обычаи и нравы развращенных людей нынешнего века. Μ., 1777.

Николев, 1781.Η. П. Николев.Розана и Любим. Μ., 1781.

Николев, 1787.Η. П. Николев.Рассуждение о стихотворстве российском // Новые ежемесячные сочинения. 1787. Ч. X.

Никольский, 1885.К. Никольский. Ослужбах русской церкви, бывших в прежде печатных богослужебных книгах. СПб., 1885.

Никольский, 1896.К. Никольский.Материалы для истории исправления богослужебных книг. Об исправлении Устава церковного в 1682 году и месячных Миней в 1689-1691 гг. СПб., 1891.

Никольский, 1900.К. Никольский.О происхождении и смысле собственных имен некоторых животных // Филологические записки. 1900. № 4-5.

Никольский, 1912.А. И. Никольский.Памятник и образец народного языка и словесности Северо-Двинской области // ИОРЯС. 1912. Т. XVII. Кн. I.

Никонов, 1967.В. А. Никонов.Личное имя, социальный знак // Советская этнография. 1967. № 5.

Новг. писц. кн., I-VI.Новгородские писцовые книги. СПб.-Пг., 1915. Т. І-VІ.

Новый российский букварь, 1755.Новый российский букварь с краткими нравоучениями и повестями. СПб., 1775.

Номис, 1864.Украінські приказкі, прислівъя и таке инше/ Изд. М. Номис. СПб., 1864.

Носович, 1870.И. И. Носовин.Словарь белорусского наречия. СПб., 1870.

О Феопии…О Феопии В. К. Тредиаковского // Москвитянин. 1851. К» 19-20.

Обнорский, I-II.С. П. Обнорский.Именное склонение в современном русском языке. Л., 1927-1931. Вып. І-ІІ.

Обнорский, 1927.С. П. Обнорский.К истории словообразования в русском литературном языке // Русская речь. Нов. серия / Под ред. Л. В. Щербы. Л., 1927. I.

Обнорский, 1940.С. П. Обнорский.Ломоносов и русский литературный язык // Изв. АН СССР. Сер. ОЛЯ. 1940. № 1.

Обнорский и Бархударов, I-II.С.П. Обнорский, С. Г. Бархударов.Хрестоматия по истории русского языка. Ч. I. Изд. 2. М., 1952; Ч. II. М., 1948-1949.

Оболенская и Топорков, 1990.С. Н. Оболенская, А. Л. Топорков.Народное православие и язычество Полесья // Язычество восточных славян. Л., 1990.

Оболенский, 1988.В. А. Оболенский.Моя жизнь. Мои современники. Paris, 1988.

Огарев, I-II.Η. П. Огарев.Избранные произведения. М., 1956. Т. I II.

Огиенко, 1912.И. И. Огиенко.Об ударении в собственных именах исторических лиц, писателей, деятелей и т. п. Киев, 1912.

Огнев, 1880.В. Огнев.Страницы из истории книги на Руси. Вятка. 1880.

Озеров, 1805.Н.Л.Озеров.Эдип в Афинах. СПб., 1805.

Окунь, 1948.Б. Окупъ.История СССР. 1796-1825 гг. Л., 1948.

Олеарий, 1647.А. Olearius.Offt begehrte Beschreibung der newer» orientalischen Brise… Schlefiwig, 1647.

Олеарий, 1656.Adam Oleartus.Vermehrte Newe Beschreibung der Muscowitischen und Persischen Reyse… Schleszwig, 1656.

Олеарий, 1906.Адам Олеарий.Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно / Введ., пер., примем., указ. А. М. Ловягина. СПб., 1906.

Онучков, 1909.Н. Е. Онучков.Северные сказки. СПб., 1909.

Орлов, І-ІІ.А. И. Орлов.Полный фразеологический словарь русского языка с пордробнейшим разъяснением всех отличий разговорной речи от ее письменного изображения. М., 1884-1885. Т. I-II.

Орлов, 1906.А. Орлов.Исторические и поэтические повести об Азове. М., 1906.

Орлов, 1913.А. Орлов.Народные предания о святынях русского Севера // ЧОИДР. 1913. Кн. 1.

Орлов, 1935.А. С. Орлов.«Тилемахида» В. К. Тредиаковского // XVIII век. М. — Л., 1935. Сб. I.

Орлов, 1951.Декабристы. Поэзия, драматургия, проза, публицистика, литературная критика / Сост. Вл. Орлов. М. — Л., 1951.

Орт, 1913.[F.] Orth.Hund // Paulys Real-Encyclopadie der classischen Altertumswissenschaft. Neue Bearbeitung begonnen von G. Wissowa… Stuttgart, 1913. [Reihe I], halbband XVI.

Остафьевский архив, І-V.Остафьевский архив. СПб., 1899-1913. Т. І-V.

Очерки по ист. грамматике…, 1964. Очерки по исторической грамматике русского литературного языка XIX века. Глагол, наречие, предлоги и союзы в русском литературном языке XIX века. М., 1964.

Павлова, 1962.М. В. Ломоносов в воспоминаниях и характеристиках современников / Сост. Г. Е. Павлова. М. — Л., 1962.

Падхье, 1933.К. А. Padhye.Dog’s Status in Hindu Sacred Literature // The Journal of the Anthropological Society of Bombay. 1933. Vol. XV, № 3.

Памва Берында, 1961. Лексикон словенороський Памви Веринди. Киі’в, 1961.

Памяти, канонич. права, 1908.Памятник древнерусского канонического права // РИБ. СПб., 1908. Т. VI.

Памятники, 1981.Памятники литературы Древней Руси. XIII век. М., 1981.

Панченко, 1973.А. М. Панченко.Русская стихотворная культура XVII века. Л., 1973.

Панченко и Успенский, 1983.А. М. Панченко, Б. А. Успенский.Иван Грозный и Петр Великий: концепции первого монарха // ТОДРЛ. Л., 1983. Т. 37.

Пекарский, І-II.П. Пекарский.История имп. Академии наук в Петербурге. СПб., 1870-1873. Т. І-II.

Пекарский, 1863.П. Пекарский.Материалы для истории журнальной и литературной деятельности Екатерины II. СПб., 1863.

Пекарский, 1865.Π. П. Пекарский.Дополнительные известия для биографии Ломоносова // Записки имп. Академии наук. СПб., 1865. Т. VIII, № 7.

Пекарский, 1866.Π. П. Пекарский.Материалы для биографии Тредиаковского // Записки императорской Академии Наук. СПб., 1866. Т. IX. Кн. 2.

Пекарский, 1968.Π. П. Пекарский.Записка о Тредиаковском // Записки Императорской Академии Наук. СПб., 1868. Т. XIV.

Пеннингтон, 1980.Grigorij Kotosichin.О Rossii ѵ carstvovanie Alekseja Mixajlovica. Ntxt and commentary / Edited and with commentary by A. E. Pennington. Oxford., 1980.

Перетц, 1895.В. Перетц.А. И. Крылов как драматург. СПб., 1895.

Перетц, 1900.В. Н. Перетц.Историко-литературные исследования. СПб., 1900. Ч. I.

Перетц, 1902.В. Н. Перетц.Легенды о происхождении картофеля // Памяти Леонида Николаевича Майкова. СПб., 1902.

Перетц, 1911.В. Н. Перетц.К биографии М. В. Ломоносова (Кто был «Христофор Зубницкий»?) // Ломоносовский сборник, 1711-1911 / Под ред. В. В. Сиповского. СПб., 1911.

Перетц, 1916.В. Н. Перетц.Отчет об экскурсии Семинария русской филологии в Киев, 30 мая — 10 июня 1915 года. Киев, 1916.

Перетц, 1926.В. Н. Перетц.Исследования и материалы по истории старинной украинской литературы ХVІ-ХVІІІ веков. Л., 1926.

Перетц, 1929.В. Перетц.«Клятва с землей» в частушке // Slavia. 1929. Vol. 7, ses. 4.

Петрей, 1867.Петр Петрей де Ерлезунда.История о Великом княжестве Московском. М., 1867.

Петрова, 1971.3. М. Петрова.Заметки об образно-поэтической системе и языке поэмы С. С. Боброва «Херсонида» // Поэтика и стилистика русской литературы. Памяти акад. В. В. Виноградова. Л., 1971.

Петровский сборник, 1872.Петровский сборник. СПб., 1872.

Петроний, 1975.Petronii Arbitri.Satyricon / Introduzione, edizione critica e commento di C. Pellegrino. Roma, 1975.

Петухов, 1888.E. Петухов.Серапион Владимирский, русский проповедник XIII века. СПб., 1888.

Письма…, 1936.Письма Г. С. Батенькова, И. И. Пущина и Э. Г. Толля. М., 1936.

Письма и бумаги Петра, І-ХІІ.Письма и бумаги императора Петра Векликого. СПб. — М., 1887-1977. Т. І-ХІІ.

Письма разных лиц…, 1867.Письма разных лиц к Ивану ИвановичуДмитриеву. 1816-1837. М., 1867.

Письма русских государей… , 1896.Письма русских государей и других особ царского семейства. V. Письма царя Алексея Михайловича. М., 1896.

Письма русских писателей, 1980.Письма русских писателей XVIII века. Л., 1980.

Питре, 1990.[G. Pitre],Note comparative // A. N. Afanas’ev. Faibe russe proibite. A cura di Ріа Pera. Milano, 1990.

Плакгин, 1831. Замечания на сочинение А. С. Пушкина // Сын Отечества. 1831. Т. XX, ч. 142, 25-26.

Плаксин. 1833.В. Плаксин.Руководство к познанию истории литературы. СПб., 1833.

Плетершник, І-ІІ.М. Pletersnik.Slovensko-nemski slovar. Ljubljana, 1894-1895. T. І-ІІ.

Погодин, 1843.М. Погодин.Материалы для русской истории // Москвитянин. 1843. Т. 1, № 1.

Подвысоцкий, 1885.А. Подвысоцкий.Словарь областного архангельского наречия. СПб., 1885.

Подшивалов, 1791.[В. Д. Подшивалов].Опыт о стихотворстве // Чтение для вкуса, разума и чувствований. М., 1791. Ч. IV.

Подшивалов. 1796.В. С. Подшивалов.Сокращенный курс российского слога. М., 1796.

Подшивалов. 1798.В. С. Подшивалов.Краткая русская просодия. М., 1798.

Покровский, 1903.В. Покровский.Щеголихи в сатирической литературе XVIII века. М., 1903.

Покровский, 1903а.В. Покровский.Щеголи в сатирической литературе XVIII века. М., 1903.

Покровский, 1910.В. И. Покровский.Книга и читатель двести лет назад // Двухсотлетие гражданского шрифта. М., 1910.

Покровский, 1912.К. Покровский.Графф. В. Растопчин и его комедия «Вести или убитый живой». М., 1912.

Покровский, 1930.М. Pokrovski].Petrone et le folklore russe // Доклады АН СССР. 1930. Cep. B. № 5.

Покровский, 1971.//.H. Покровский.Судные списки Максима Грека и Исака Собаки. М., 1971.

Покровский, 1979.Н. Н. Покровский.Исповедь алтайского крестьянина // Памятники культуры. Новые открытия, 1978. Л., 1979.

Полевой, 1934.Николай Полевой.Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов / Под ред. В. Н. Орлова. Л., 1934.

Полесский архив.Архив Полесской экспедиции, хранящийся в Институте славяноведения и балканистики АН СССР.

Поливка, 1908.J. Poiivka.Lidove povesti о puvodu tabaku // Jagic Festschrift. Zbornik u slavu Vatroslava Jagica. Berlin, 1908.

Поликарпов, 1701.[Федор Поликарпов].Букварь славенскими, греческими, римскими писмены, оучитиса хотащымъ, и любомудріе въ ползу душеспасителную убрести тщащымса. М., 1701.

Поликарпов, 1704.[Ф. Поликарпов].Лексикон треязычныЙ, сирѣчь реченій славенских, еллиногреческих и латінских сокровище. М., 1704.

Полный лексикон, І-ІІ. Полной французской и российской лексикон… СПб., 1786. Т. І-ІІ.

Полосин, 1963.И. И. Полосин.Социально-политическая история России XVI — начала XVII в. М., 1963.

Померанцева, 1975.Э. В. Померанцева.Мифологические персонажи в русском фольклоре. Μ., 1975.

Попов, 1768.[Μ. Попов].Описание древнего славенского языческого баснословия, собранного из разных писателей, и снабденного примечаниями. СПб., 1768.

Попов, 1912.М. С. Попов.Арсений Мацкевич и его дело. СПб., 1912.

Попов, 1974.И. В. Попов.Критика раннего Карамзина в ее публицистической сущности // Проблемы изучения русской литературы XVIII века. Л., 1974. Вып. I.

Порошин, 1881,Семена Порошина записки, служащие к истории его императорского высочества государя цесаревича и великого князя Павла Петровича. 2-е изд. СПб., 1881.

Порфирьев, 1877.И. Я. Порфирьев.Апокрифические сказания о ветхозаветных лицах и событиях по рукописям Соловецкой библиотеки. СПб., 1877.

Посошков, I-II.И. Посошков.Сочинения. М., 1842-1863. Т. I-II.

Посошков, 1893.И. Т. Посошков.Завещание отеческое. СПб., 1893.

Потанин, 1899.Гр. Потанин.Этнографические заметки на пути от г. Никольска до г. Тотьмы // Живая старина. 1899. Вып. 1, 2.

Потебня, 1880.А. А. Потебня.Этимологические заметки: Слепород, slepy Mazur, Сучичь // РФВ. 1880. Т. 4, 3-4.

Потебня, 1882.А. А. Потебня.Этимологические заметки: Он собаку съел на… // РФВ. 1882. Т. 7, № 1.

Потебня, 1914.А. А. Потебня.О некоторых символах в славянской народной поэзии. Харьков, 1914.

Потребник, 1651.Потребник. М., 1651.

Поэты XVIII века, І-ІІ.Поэты XVIII века / Вступ. ст. Г. П. Макогоненко. Биографич. справки И. 3. Сермана. Сост. Г. П. Макогоненко и И. 3. Сермана. Подгот. текста и примеч. Н. Д. Кочетковой и Г. С. Татищевой. Л., 1972.

Поэты XIX в., 1961.Поэты начала XIX века. Л., 1961.

Поэты 1790-1810-х годов, 1971.Поэты 1790-1810-х годов. Л., 1971.

Поэты-сатирики…, 1959.Поэты-сатирики конца XVIII — начала XIX / Под ред. Г. В. Ермаковой-Битнер. М.-Л., 1959.

Правила о произношении букв, 1772.Правила о произношении российских букв и о исправном тех же в новейшем гражданском письме употреблении или о правописании, собранные из российских грамматик. М., 1772.

Пращица, 1726.Пращица. СПб., 1726.

Пришвин, 1956.М. М. Пришвин.Кащеева цепь // М. Пришвин. Собрание сочинений в 6-ти томах. М., 1956. Т. I.

Продолжатель Феофана, 1992.Продолжатель Феофана. Жизнеописания византийских царей / Подг. изд. Я. К. Любарского. М., 1992.

Прозоровский, 1896.А. Прозоровский.Сильвестр Медведев. Его жизнь и деятельность. М., 1896.

Пропп, 1946.В. Я. Пропп.Исторические корни волшебной сказки. Л., 1946.

Пропп. 1958.В. Я. Пропп.Пеяня о гневе Грозного на сына// Вестник ЛГУ. № 14. Серия истории языка и литературы. Л., 1958. Вып. 3.

Пропп, 1976.В. Я. Пропп.Фольклор и действительность. М., 1976. Протаеьева. I II. Описание рукописей Синодального собрания (невошедших в описание А. В. Горского и К. И. Невоструева) / Сост. Г II. Протаеьева. М., 1979-1973. Ч. І-IІ.

Протасьева. 1980.Т. Н. Протасьева.Описание рукописей Чудовского собрания. Новосибирск, 1980.

Протоколы АН, І-ІV.Протоколы заседаний Конференции Академии Наук с 1725 но 1803 г. СПб., 1897-1911. Т. І-ІV.

ПСЗ, I-XLV.Полное собрание законов Российской империи [Собрание 1-е]. СПб., 1830. Т. I-XLV.

ПСРЛ, І-ХХХVІІІ.Полное собрание русских летописей. СПб., (Пг., Л.) М., 1841-1989. Т. І-ХХХVIII.

Пташицкий, 1878.С. Л. Пташицкий.Деспоты Зеновичи в конце XVI и в начале XVII века // Русская старина. 1878. Т. XXI, январь.

Пуст. сб. Пустозерский сборник: автографы сочинений Аввакума и Епифания / Подг. изд. Н. С. Демкова, Н. Ф. Дробленкова, Л. И. Сазонова. Л., 1975.

Пушкин. І-ХVІ.А. С. Пушкин.Порлное собрание сочинений. М. — Л., 1937-1949. Т. І-ХVІ.

Пушкин, 1906-1911, І-ІІІ.Сочинения Пушкина. Переписка / Под ред. В. И. Саитова. СПб., 1906-1911. Т. І-ІІІ.

Пушкин в воен, совр., I-II.Пушкин в воспоминаниях современников. М., 1974. Т. І-ІІ.

Пыпин, 1916.А. Н. Пыпин.Религиозные движения при Александре I. Пг., 1916.

Пяст, 1929.В. Пяст.Встречи. М., 1929.

Раденкович, 1982.Лh. Раденковиh.Нардне басме и баjаньа. Ниш-Приштина-Крагуjевац, 1982.

Разоренова, 1959.А. В. Разоренова.Неизвестное письмо В. К. Тредиаковского //Из истории русской журналистики. М., 1959.

Райс, 1976.J. L. Rice.A Russian Bawdy Song of the 18th Century // Slavic and East-European Journal. 1976. Vol. 20, № 4.

Ранняя рус. драматургия, I-V.Ранняя русская драматургия. М., 1972-1976. Т. І-V.

Ранен, 1675.[R. Rapin].Reflexions sur la poetique de ce temps, et sur les ouvrages des Poetes anciens et modernes. Seconde Edition revue et augmentee. Paris, 1675.

Рапопорт, 1971.Ю. А. Рапопорт.Из истории религии древнего Хорезма. М., 1971.

Рассказы и заметки…, 1879. Рассказы и заметки сельского священника // Русская старина. 1879. Март.

РБС, І-ХХV. Русский биографический словарь. Изд. под наблюдением председателя императорского русского исторического общества А. А. Половцева. Пг. — М., 1896-1918. Т. І-ХХV.

Резанов, 1931.В. И. Резанов.Из разысканий о комедиях Сумарокова (отрывки) // Памяти П. Н. Сакулина. Сборник статей. М., 1931.

Рейсер, 1961.С. А. Рейтер.Русский бог. // Изв. АН СССР. ОЛЯ. 1961. Т. XX. Вып. 1.

Ржевский, 1763.[А. А. Ржевский].О московском наречии // Свободные часы. 1763. Февраль.

Ржига, 1907.В. Ржига.Четыре духовных стиха // Этнографическое обозрение. 1907. № 1-2.

РИБ, І-ХХХІХ.Русская историческая библиотека. СПб.(Пг., Л.), 1872-1927. І-ХХХІХ.

Роде, І-ІІ.Е. Rohde.Psyche, Seelencult und Unsterblichkeitsglaube der Griechen. Tubingen, 1910. Vol. I-II.

Родде, 1773.J. Rodde.Russische Sprachlehre. Riga, 1773.

Родосский, 1893.А. Родосский.Описание 432-х рукописей, принадлежащих С.-Петербургской Духовной Академии. СПб., 1893.

Рождественский,1902.Н. В. Рождественский.К истории борьбы с церковными беспорядками, отголосками язычества и пороками в русском быту XVII в. // ЧОИДР. 1902. Кн. II.

Розанов, 1901.М. Н. Розанов.Поэт периода «бурных стремлений» Якоб Ленц, его жизнь и произведения (Критическое исследование). М., 1901.

Розов,1965.Н. И. Розов.Похвальное слово великому князю Василию III // Археографический ежегодник за 1964 г. М., 1965.

Романов, І-ІХ.Е. Р. Романов.Белорусский сборник. Киев-Витебск-Вильна, 1886-1912. Т. І-ІХ.

Ронен, 1973.О. Ронен.Лексический повтор, подтекст и смысл в поэтике Осипа Мандельштама // Slavic Poetics. Essays in Honor of Kiril Taranovsky. The Hague-Paris, 1973.

Ронен, 1983.О. Ronen.An Approach to Mandel‘stam. Jerusalem, 1983.

Россет, 1882.Из рассказов А. О. Россета про Пушкина // Русский архив. 1882. № 2.

Роте, 1983.Н. Rothe.Zur Kiever Literatur in Moskau, II //-Slavistische Studien zum IX. Internationalen Slavistenkongress in Kiev,1983 / Hrsg. von R. Olesch. Koln-Wien, 1983.

Рулин, 1929.П. И. Рулин.Первая комедия Сумарокова // Известия по русскому языку и словесности. 1929. Т. II. Кн. I.

Русский архив.Русский архив. М., 1863-1917.

Русский временник, І-ІІ.Русский временник. М., 1820. Т. І-ІІ.

Руссо, 1969.Жан-Жак Руссо.Трактаты. М., 1969.

РФА.Русский феодальный архив XIV — первой трети XVI века. М.. 1982-1984. Вып. І-ІV. Продолжающаяся пагинация во всех выпусках.

Рыбаков, 1976.Б. А. Рыбаков.Стригольнические покаянные кресты // Культурное наследие Древней Руси. М., 1976.

Рыбников, I-III.И. Н.· Рыбников.Песни. Изд. 2-е. М., 1909-1910. Т. І-ІІІ.

Савинов, 1890.Μ. П. Савинов.Чин Пещного действа в Вологодском Софийском соборе // РФВ. 1890 № I.

Садовников, 1884.Д. Н. Садовников.Сказки и предания Самарского края. СПб., 1881.

Саитов. 1902.В. Саитов.Петров Василий Петрович // РБС. СПб., 1902. Т. «Павел Петр».

Сакулин, 1913.И. Н. Секулин.Из истории русского идеализма. Князь В. Ф. Одоевский. М., 1913. Т. I. Вып. I-II.

Салтыков-Щедрин, I-XX.М. Е. Салтыков-Щедрин.Собрание сочинений. М., 1965-1977. Т. І-ХХ.

САР, І-VІ.Словарь Академии Российской, производным порядком расположенный. СПб., 1789-1794. Т. І-VІ.

Сартори, 1930.Paul Sartori.Erzahlen als Zauber // Zeitschrift fur Volkskunde. 1930. Bd. II, h. 1-2.

Сб. РИО, I-CXLVIII.Сборник Русского Исторического Общества. СПб., 1867-1916. Т. I-CXLVIII.

Св. кат. XVIII в., І-V.Сводный каталог русской книги гражданской печати XVIII века (1725-1800). М., 1963-1967. Т. І-V. Дополения… М., 1975.

Свенцицкий, 1912.Іл. Свенціцький.Похоронні голосіня // Етнографічний збірник. Етнографічна комісія Наукового Товариства імени Шевченка. Львів, 1912. Т. ХХХІ-ХХХІІ.

Свербеев, 1899.Д. Н. Свербеев.Записки. М., 1899. Т. I.

Светов, 1779.В. П. Светов.Некоторые общие примечания о языке Российском // Академические известия. 1779. Ч. III, сентябрь.

Свирелин, 1904.А. И. Свирелин.Сведения о жизни архимандрита Переславского Данилова монастыря Григория Неронова // Труды Владимирской ученой архивной комиссии. Владимир, 1904. Кн. VI.

СГГиД, І-V.Собрание государственных грамот и договоров, хранящихся в государственной коллегии иностранных дел. М., 1813-1894. Ч. І-V.

Селищев, 1920.А. М. Селищев.Забайкальские старообрядцы: Семейские. Иркутск, 1920.

Селищев, 1948.А. М. Селищев.Происхождение русских фамилий, личных имен и прозвищ // УЗ МГУ. Вып. 128. Труды кафедры русского языка. М., 1948. Кн. I.

Селищев, 1971.А. М. Селищев.Смена фамилий и личных имен // Труды по знаковым системам. Тарту, 1971. V. (УЗ ТГУ. Вып. 284.).

Семенников, 1923.В. П. Семенников.Радищев. Очерки и исследования. М. — Пг., 1923.

Семенников, 1936.В. П. Семенников.Литературно-общественный круг Радищева // А. Н. Радищев. Материалы и исследования. М. — Л., 1936.

Семенов, 1893.В. Семенов.Древняя русская Пчела по пергаменному списку. СПб., 1893.

Семигиновский, 1794.М. Семигиновский.Правописание российское с предварительным наставлением о произношении букв, о складах и о чтении, из разных грамматик и новейших о правописании правил… собранное. М., 1794.

Сергеев-Ценский, І-Х.С. И. Сергеев-Ценский.Собрание сочинений. М., 1955-1956. Т. І-Х.

Сергий, 1888.Сергий (Василевский).Высокопреосвященный Филарет в схимонашестве Феодосий (Амфитеатров), митрополит Киевский и . Галицкий, и его время. Казань, 1888. Т. I.

Серебрянский,1915.И. Серебрянский.Древнерусские княжеские жития (Обзор редакций и тексты). М., 1915.

Сержпутовский, 1911.А. К. Сержпутовский.Грамматический очерк белорусского наречия дер. Чудина Слуцкого уезда Минской губернии. СПб., 1911.

Серман, 1973.И. 3. Серман.Русский классицизм. Поэзия. Драма. Сатира. Л., 1973.

Серман, 1974.Ilya Serrnan.Konstantin Batushkov. New York, 1974.

Сечихин, 1732.[И. Сечихин].К Меценату. Беспристрастному читателю. К Зоилу [предисловие Ивана Сечихина к переведенному им в 1732 году с латыни «Анфроскопии» Андрея Оттона Кольберга Померана]. РГБ. ОР. Ф.29 (собр. И. Д. Беляева), № 47(1559); Ф. 200 (собр. Ниловой пустыни), № 82.

Сидорова, 1956.Л. П. Сидорова.Рукописные замечания современника на первом издании трагедии В. А. Озерова «Дмитрий Донской» // Записки Отдела рукописей [ГБЛ]. М., 1956. Вып. 18.

Симеон Полоцкий, 1667.[Симеон Полоцкий].Жезл правления. М., 1667.

Симеон Полоцкий, 1953.Симеон Полоцкий.Избранные произведения / Под ред. И. П. Еремина. М. — Л., 1953.

Симина, 1969.Г. Я. Симина.Фамилия и прозвище // Ономастика. М., 1969.

Симон Азарьин и Иван Наседка, 1855.[Симон Азарьин и Иван Наседка].Канон преподобному отцу нашему Дионисию, архимандриту Сергиевы Лавры, Радонежскому чудотворцу, с присовокуплением жития его. М., 1855.

Симони, 1899.П. Симони.Старинные сборники русских пословиц, поговорок, загадок и проч. ХVII-ХІХ столетий. СПб., 1899. Вып. I.

Симони, 1908.П. Симони.Памятники старинной русской лексикографии по русским рукописям XIII-XVIII стол. Вып. III. Половецкий и татарский словарики. Речи тонкословия греческого. СПб., 1908.

Симунс, 1961.F. J. Simoons.Eat not this flesh. Madison-Wasconsin, 1961.

Сиповский, 1899.В. В. Сиповский.Η. М. Карамзин, автор «Писем русского путешественника». СПб., 1899.

Сиповский, 1909.В. В. Сиповский.Очерки из истории русского романа. СПб., 1909. Т. I. Вып. I-II.

Сиромаха, 1979.В. Г. Сиромаха.Языковые представления книжников Московской Руси второй половины XVII в. и «Грамматика» М. Смотрицкого // Вестник МГУ. Сер. 9. Филология. 1979. № 1.

Скабичевский, 1892.А. М. Скабичевский.Очерки истории русской цензуры (1700-1863). СПб., 1892.

Сл. лит. яз., І-ХІII.Lietuvu, kalbos zodinas. Vilnus, 1956-1984. T. І-ХІII.

Сл. нем. яз., 1964.Worterbuch der deutschen Aussprache. Leipzig. 1961.

Сл. яз. Пушкина, І-ІV.Словарь языка Пушкина. М., 1956-1961. Т. I IV.

Славейков, 1954.П. Р. Славейков.Български притчи и пословици и характерни думи. София, 1954.

Славский, І-V.F. Slawski.Slownik etimologiczny jazyka polskiego. Krakow, 1952-1982. Vol. I-V.

Сл. РЯ XI-XVII BB., I-XVII.Словарь русского языка XI-XVII вв. Μ., 1975-1993. Τ. I-XVII.

Сл. стпольск. яз., I-VIII.Slownik staropolski. Wroclaw, 1953-1985. Vol. I-VIII.

Сл. стел. яз., I-III.Slovnik jazyka staroslovenskeho. Praha, 1958-1982. Vol. I-III.

Сл. стукр. яз., I-II.Словник староукраі'нськоі мови ХІV-ХV ст. Киів, 1977-1978. Т. І-ІІ.

Сл. чешек. яз., I-VIII.Prirucni slovnik jazyka ceskeho. Praha, 1935-1957. Vol. I-VIII.

Словарь церковнослав. и рус. языка, 1847. Словарь церковнославянского и русского языка, составленный Вторым отделением имп. Академии наук. СПб., 1847.

Смеицовский, 1899.М. Сменцовский.Братья Лихуды. СПб., 1899.

Смирнов, 1898.П. С. Смирнов.Внутренние вопросы в расколе в XVII веке. Исследование из начальной истории раскола по вновь открытым памятникам, изданным и рукописным. СПб., 1898.

Смирнов, 1898а.Н. Смирнов.К вопросу о педагогике в Московской Руси в XVII ст. // РФВ. 1898. Τ. XXXIX, № 1-2.

Смирнов, 1901.И. Т. Смирнов.Кашинский словарь. СПб., 1901.

Смирнов, 1909.П. С. Смирнов.Споры о расколе // Христианское чтение. 1909.

Смирнов, 1910.П. С. Смирнов.Центры раскола в первой четверти ХVIII века // Христианское чтение. 1910.

Смирнов, 1910а.Н. А. Смирнов.Западное влияние на русский язык в петровскую эпоху. СПб., 1910.

Смирнов, 1913.С. Смирнов.Древнерусский духовник. Исследование по истории церковного быта. М., [1913].

Смирнов, 1921.Вас. Смирнов.Клады, паны и разбойники. Кострома, 1921.

Смирнов, 1927.М.И. Смирнов.Культ и крестьянское хозяйство в Переславль-Залесском уезде. По этнографическим наблюдениям // Труды Переславль-Залесского историко-художественного и краеведного музея. Переславль-Залесский, 1927. Вып. I: Старый быт и хозяйство Переславской деревни.

Смирнов, 1927а.В. Смирнов.Народные гаданья Костромского края // Четвертый этнографический сборник. Кострома, 1927.

Смирнов, 1929.Д. Смирнов.Рассказы о Грибоедове // А. С. Грибоедов. Его жизнь и гибель в мемуарах современников / Под ред. 3. Давыдова. Л., 1929.

Смирнов, 1972.И. П. Смирнов.От сказки к роману // ТОДРЛ. Л., 1972. Τ. XXVII.

Смирнов и Смолицкий, 1978.Ю. И. Смирнов, В. Г. Смолицкий.Новгородские былины. М., 1978.

Смотрицкий, 1916.Мелетій Смотрискій.Грамматіки славенския правилное сѵнтагма. Евье, 1619.

Смотрицкий, 1648.[М. Смотрицкий].Грамматика. М.. 1648.

Снесарев, 1969.Г. П. Снесарев.Реликты домусульманских верований у узбеков Хорезма. М., 1969.

Соболев, 1914.Алексей Соболев.Обряд прощания с землей перед исповедью. Заговоры и духовние стихи. Владимир, 1914.

Соболевский, 1890.А. И. Соболевский.Груша и Дуня // Живая старина. 1890. I, № 1.

Соболевский, 1901.А. Соболевский.Рецензия на кн.; В. Малинин. Старец Елеазарова монастыря Филофей и его послания. Киев, 1901//ЖМНП. 1901. № 12.

Соболевский, 1903.А. И. Соболевский.Переводная литература Московской Руси ХІV-ХVII веков. СПб., 1903.

Соболевский, 1908.А. И. Соболевский.Славяно-русская палеография. СПб., 1908.

Соболевский, 1910.А. И. Соболевский.Материалы и исследования в области славянской филологии и археологии. СПб., 1910.

Соколов, 1788.П. И. Соколов.Начальные основания Российской грамматики. СПб., 1788.

Соколов, 1916.Б. Соколов.О житийных и апокрифических мотивах в былинах // РФВ. 1916. Т. 76, № 3.

Соколова, 1972.3. П. Соколова.Культ животных в религиях. М., 1972.

Соловьев, І-ХV.С. М. Соловьев.История России с древнейших времен в 15 книгах. М., 1960-1966.

Соловьев, 1962.А. В. Соловьев.Русичи и русовичи // Слово о полку Игореве — памятник XII века. М. — Л., 1962.

Солосин, 1913.И. И. Солосин.Отражение языка и образов Св. Писания и книг богослужебных в стихотворениях Ломоносова // ИОРЯС. 1913. Т. XVIII, кн. 2.

Сомов, 1823.О. Сомов.О романтической поэзии // Соревнователь просвещения и благотворения. 1823. Ч. 23, кн. 1.

Сорокин, 1965.Ю. С. Сорокин.Развитие словарного состава русского литературного языка, 30-90-е годы XIX века. М. — Л., 1965.

Спафарий, 1978.Николай Спафарий.Эстетические трактаты / Подгот. текстов и вступ. ст. О. А. Белобровой. Л., 1978.

Сперанский, 1844.М. Сперанский.Правила высшего красноречия. СПб., 1844.

Сперанский, 1934.Μ. Н. Сперанский.Из старинной новгородской литературы XIV века. Л., 1934.

Сперанский, 1961.Μ. М. Сперанский.Проекты и записки / Под род. С. Н. Валка. М. — Л., 1961.

Спринчак, 1960.Я. А. Спринчак.Очерк русского исторического синтаксиса. Простое предложение. Киев. 1960.

Сравнительные словари…, І-ІІ.Сравнительные словари всех языков и наречий, собранные десницею Всевысочайшей особы. СПб., 1787 1789. Ч. І-ІІ.

Срезневский, I-III.И. И. Срезневский.Материалы для словаря древнерусского языка. СПб., 1893-1912. Т. I-III.

Срезневский, 1900.В. Срезневский.Сборники писем И. Т. Посошкова к митрополиту Стефану Яворскому. СПб., 1900.

Срезневский, 1906.В. Срезневский.Сказания о молодце и девице по сп. XVII в. библиотеки Академии Наук // ИОРЯС. 1906. Т. XI, кн. 4.

СРНГ, І-ХХV.Словарь русских народных говоров / Под ред. Ф. П. Филина. М. — Л., 1965-1991 (изд. продолжается). Т. І-ХХV.

Станг, 1952.Chr. S. Stang.La langue du livre Ucenije i chitrostb ratnago strojenija pechotnychъ ljudej 1647 // Skrifter utgitt av Det Norske Videnskaps-Akademi i Oslo. Hist.-Filos. Klasse. 1952. II, 1.

Станевич, 1808.E. Станевич.Способ рассматривать книги и судить о них. СПб., 1808.

Станевич, 1809.Е. Станевич.Рассуждение о русском языке. СПб., 1809.

Стендер-Петерсен, 1973.Ad. Slender-Petersen.Fonvisins forhold til Holberg // D. I. Fonvizin, Brigadiren-Landjunkeren / Ed. M. Osterby. Odense, 1973.

Степун, I-II.Ф. Степун.Бывшее и несбывшееся. Нью-Йорк. 1956. Т. І-ІІ.

Стихотворная комедия…, 1964.Стихотворная комедия конца XVIII — начала XIX в. М. — Л., 1964.

Стоглав, 1890.Царьския вопросы и соборныя ответы о многоразличных церковных чинех (Стоглав). Μ., 1890.

Страхов, 1791.Н. И. Страхов.Переписка Моды. М., 1791.

Струйский, 1790.Н. Струйский.Сочинения. СПб., 1790. Т. I, ч. I.

Субботин, І-ІХ.Н. И. Субботин.Материалы для истории раскола за первое время его существования. М., 1875-1890. Т. І-ІХ.

Сумароков, I-X.А. П. Сумароков.Полное собрание всех сочинений в стихах и прозе. М., 1787. Ч. І-Х.

Сумароков, 1759.А. Сумароков. Оистреблении чужих слов из русского языка // Трудолюбивая пчела. 1759. Январь.

Сумароков, 1957.А. П. Сумароков.Избранные произведения / Вступ. ст., подг. текста и примеч. Π. Н. Беркова. Л., 1957.

Супр. рук.Супрасълски или Ретков сборник (Супрасльская рукопись) / Изд. Й. Займов, М. Копалдо. София, 1982-1983. Т. І-ІІ.

Сухомлинов, І-V.Сочинения М. В. Ломоносова с объяснительными примечаниями академика М. И. Сухомлинова. СПб., 1891-1902. Т. І-V.

Сухомлинов, 1874-1888, І-VІІІ.М. И. Сухомлинов.История Российской Академии. СПб., 1874-1888. Т. І-VІІІ.

Сырку,1913.П. Сырку.Из быта бессарабских румын // Живая старина. 1913. Вып. 1-2.

Сыхта, І-VІ.В. Sychta.Slownik gwar kaszubskich na tie kultury ludowej. Wroclaw, 1967-1973. Vol. I-VI.

СЭС, 1979.Советский энциклопедический словарь. М., 1979.

Сянь-лю, 1932.Chungshee Hsien Liu.The Dog-Ancestor Story of the Aboriginal Tribes of Southern China // The Journal of the Royal Anthropological Institute of Great Britain and Ireland. 1932. Vol. 57.

Тальман,1730.[П. Тальман]Езда в остров любви. СПб., 1730.

Таппе, 1810.L. W. Тарре.Neue theoretisch-praktische Russische Sprachlehre fiir Deutsche. СПб.-Рига, 1810.

Тарабарин, 1916.И. М. Тарабарин.Лицевой букварь Кариона Истомина // Древности. Труды имп. Московского Археологического общества. М., 1916.

Тарановский, 1976.К. Taranovsky.Essays on Mandel’stam. Cambridge Mass.-London, 1976.

Татищев, 1736.Письмо В. H. Татищева к В. К. Тредиаковскому от 18 февраля 1736 г. // Архив АН. Разр. И. On. 1. № 206.

Татищев, 1887.В. И. Татищев.Разговор двух приятелей о пользе науки и училищ. М., 1887.

Татищев, 1979.В. Н. Татищев.Избранные произведения. Л., 1979.

Теплов, 1755.[Г. Н. Теплое].О качествах стихотворца рассуждение // Ежемесячные сочинения. 1755. Май.

Термер, 1957.F. Termer.Der Hund bei den Kulturvolkern Altamerikas // Zeischrift fiir Ethnologic. 1957. Vol. 82, h. I.

Террас, 1969.V. Terras.The Time Philosophy of Osip Mandel’stam // The Slavonic and East European Rewiew. 1969. № 109.

Титов, 1911.А. А. Титов.Иосиф, архиепископ Коломенский // ЧОИДР. 1911. Кн. 3. Приложение к первому тому, Киев, 1918.

Титов, 1918.Ф. Титов.Типография Киево-Печерской лавры. Исторический очерк (1606-1616-1916 гг.). Киев, 1918. Т. I (1606-1616-1721 гг.).

Тиханов, 1904.П. Тиханов.Брянский говор. СПб., 1904.

Тихонравов, I-II.Памятники отреченной русской литературы / Изд. Н. Тихонравов. СПб., 1863. Т. I-II.

Тихонравов, 1874, І-ІІ.Русские драматические произведения 1672-1725 гг. / Собр. и объяснены Николаем Тихонравовым. СПб., 1874. І-ІІ.

Тихонравов, 1894.Н. С. Тихонравов.Материалы для полного собрания сочинений Д. Н. Фонвизина. СПб., 1894.

Толстая, 1982.С. М. Толстая.Вариативность формальной структуры обряда (Купала и Марена) // Труды по знаковым системам. Тарту, 1982. Вып. 15. (УЗ ТГУ. Вып. 576.).

Толстов, 1935.С. П. Толстов.Пережитки тотемизма и дуальной организации у туркмен // Проблемы истории докапиталистических обществ. 1935. № 9-10.

Толстой, 1864.Ю. Толстой.Русские прописи 1620 года // ЧОИДР. 1864. Кн.2.

Толстой, 1979.Н. И. Толстой.Элементы народного театра в южнославянской святочной обрядности // Театральное пространство. М., 1979.

Толстые, 1981.И. И. Толстой, С. М. Толстая.Заметки по славянскому язычеству. 5. Славянский и балканский фольклор. М., 1981.

Томашевский, 1927.Б. Томашевский.Теория литературы. Поэтика. Изд. 2. М.-Л., 1927.

Томашевский, 1934.Б. Томашевский.Из пушкинских рукописей // Литературное наследство. М., 1934. Т.16-18.

Томашевский, 1959.Б. В. Томашевский.Вопросы яязыка в творчестве Пушкина // Б. В. Томашевский. Стих и язык. М.-Л., 1959.

Томашевский, 1959а.Б. В. Томашевский.Стих и язык. Филологические очерки. М.-Л., 1959.

Томашевский, 1959б.Б. В. Томашевский.Стилистика и стихосложение. Курс лекций. Л., 1959.

Томпсон, 1964.The types of the folktale. A classification and bibliography. Antti Aarne’s «Verzeichnis der Marchentypen» translated and enlarged by Stith Thompson. 2-d revision. Helsinki, 1964.

Топорков, 1984.А. Л. Топорков.Материалы по славянскому язычеству (культ матери — сырой земли в дер. Присно) // Древнеруссская литература. Источниковедение. Л., 1984.

Топоров, 1968.V. Ν. Toporov.Parallels to Ancient Indo-Iranian Social and Mythological Concepts // Pratidanam / Ed. by J. S. Heesterman et al. The Hague-Paris, 1968.

Топоров, 1973.В. H. Топоров.О семиотическом аспекте митраической мифологии в связи с реконструкцией некоторых древних представлений // Semiotyka i struktura terstu / Red. M. R. Mayenowa. Wroclaw, 1973.

Топоров, 1987.В. H. Топоров.Древо мировое // Мифы народов мира. М., 1987. Т. I.

Тредиаковский, I-III.В. К. Тредиаковский.Сочинения / Изд. Александра Смирдина. СПб., 1849. Т. І-ІІІ.

Тредиаковский, 1730.[В. К. Тредиаковский].К читателю // Езда в остров любви. Переведена с французского на Руской чрез Студента Василья Тредиаковского… СПб., 1730.

Тредиаковский, 1735.Новый и краткий способ к сложению Российских стихов с определениями до сего надлежащих званий чрез Василья Тредиаковского, С. Петербургский Императорския Академии Наук Секретаря. Спб., 1735.

Тредиаковский, 1744.[В. К. Тредиаковский]. Дляизвестия // Три оды парафрастический псалма 143, сочиненныя чрез трех стихитворцов, из которых каждой одну сложил особливо. СПб., 1744.

Тредиаковский, 1748.Разговор между чужестранным человеком и российским об ортографии старинной и новой и о всем, что принадлежит к сей материи, сочинен Васильем Тредиаковским, профессором елоквенции. СПб., 1748.

Тредиаковский, 1751.[В. К. Тредиаковский].Предуведомление от трудившагося в переводе // Аргенида. Повесть героическая, сочиненная Иоанном Барклаием, а с латинскаго на славено-российский переведенная и Митологическими изъяснениями умноженная от Василья Тредиаковскаго, профессора елоквенции и члена Императорский Академии Наук. СПб., 1751. Т. 1.

Тредиаковский, 1752, І-II.Сочинения и переводы как стихами так и прозою Василья Тредиаковскаго. СПб., 1752. Т. І-II.

Тредиаковский, 1766.[В. К. Тредиаковский].Предъизъяснение об Ироической Пииме // Тилемахида или Странствование Тилемаха сына Одисеева, описанное в составе Ироическия Пиимы Василием Тредиаковским, Надворным Советником, Членом Санктпетербургския Императорский Академии наук, с Французския нестихословныя речи, сочиненныя Франциском де-Салиньняком де-ла-Мотом Фенелоном… СПб., 1766. Т. I.

Тредиаковский, 1849.В. К. Тредиаковский.Избранные сочинения / Изд. П. Перевлесского. М., 1849.

Тредиаковский, 1865.В. К. Тредиаковский.Об окончании прилагательных… // П. Пекарский. Дополнительные известия для биографии Ломоносова. СПб., 1865.

Тредиаковский, 1935.В. К. Тредиаковский.Стихотворения. Л., 1935.

Тредиаковский, 1963.В. К. Тредиаковский.Избранные произведения / Вступительная статья и подготовка текста Л. И. Тимофеева. Примеч. Я. М. Строчкова. М.-Л., 1963.

Тредиаковский, 1972.В. К. Тредиаковский.Не знаю, кто певцов в стих вкинул сумасбродный… // Поэты XVIII века. Л., 1972. Т. II.

Трифонов, 1937.Ю. Трифонов.Към въпроса за византийско-български договори с езически обреди // Изв. на българския археологически институт (1937). София, 1938. Вып. 11.

Трофимов и Джоунз, 1923.Μ. V. Trofimov and Daniel Jones.The pronunciation of Russian. Cambridge, 1923.

Трубачев, I-XIX.Этимологический словарь славянских языков / Под ред. О. Н. Трубачева. М., 1974-1992. Т. 1-ХІХ.

Трубачев, 1955.О. Н. Трубачев.К этимологии слова собака // Краткие сообщения Института славяноведения АН СССР. М., 1955. Вып. XV.

Трубачев, 1960.О. Н. Трубачев.Происхождение названий домашних животных в славянских языках. М., 1960.

Трубачев, 1978.О. Н. Трубачев.Из работы над русским Фасмером // ВЯ. 1978. № 6.

Трубецкой, 1918.Е. Трубецкой.Иное царство и его искатели в русской сказке. М., 1918.

Трубецкой, 1927.Н. С. Трубецкой.Общеславянский элемент в русской культуре // Н. С. Трубецкой. К проблеме русского самопознания. Собрание статей. [Париж], 1927.

Трубецкой, 1960.Н. С. Трубецкой.Основы фонологии. М., 1960.

Трунев, 1949.Н. В. Трунев.Из истории значений слов (Советские оды Ломоносова) // УЗ Омского педагогического института. 1949. Вып. 4.

Тупиков,1903.Н. М. Тупиков.Исторический очерк употребления древнерусских личных собственных имен // Записки отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества. СПб., 1903. Т. VI.

Тупикин, 1903а.Н. М. Тупиков.Исторический очерк употребления древнерусских личных собственных имен // Записки отделения русской и славянской археологии Русского археологического общества. СПб., 1903. Т. IV.

Тургенев, I-XXVIII.И. С. Тругенев.Полное собрание сочинений и писем. М.-Л., 1960-1968. Т. І-ХХVІII.

Турилов и Чернецов, 1985.А. А. Турилов, А. В. Чернецов.Отреченная книга Рафли // ТОДРЛ. 1985. Т. 40.

Тынянов, 1929.Ю. Н. Тынянов.Архаисты и новаторы. Л., 1929.