«Справедливо и истинно святую Марию называем Богородицею, ибо это имя содержит все таинство домостроительства», — говорит святой Иоанн Дамаскин[263]. Сопоставление Евы, Марии и Церкви восходит к творениям святого Иринея[264], и с тех пор в святоотеческой литературе о Пресвятой Деве Марии говорится как о Жене, победившей змия, облекшейся в солнце, как образе Премудрости Божией в самой ее основе: целостности и целомудрии. Святой Дух олицетворяет Собой божественную святость[265]; Пресвятая Дева воплощает в Себе святость человеческую. Ее Приснодевство, самое присутствиеПречистойневыносимы для демонских сил. Через осенение Святым Духом Пречистая Дева является животворной Утешительницей, новой Евой–Жизнью, охраняющей и защищающей все творение; в Своей материнской заботе Она есть образ Церкви.

По древнему преданию, посвященность Пресвятой Девы жизни в храме и Ее несравненная любовь к Богу достигают в Ней такой глубины и силы, что зачатие Сына совершается как бы в ответ свыше на глубину Ее молитвенной жизни, на Ее прозрачную восприимчивость к энергиям Духа.

«Венец догматов», Она проливает свет на тайну Троичности, отображаемую в человечестве: «Родила есть без отца Сына плотию, прежде век от Отца рожденного без матере…»[266]Отцовству без матери Божественного Отца соответствует в человечестве Материнство без отца Богоматери, образа материнского девства Церкви. Поэтому святой Киприан говорит: «Кому Церковь не мать, тому Бог не Отец»[267]. Мария — воплощение божественного Человеколюбия.

Пренепорочной Деве абсолютно чужда какая–либо нечистота, всякое зло: оно бессильно в Ней благодаря последовательному очищению Ее предков, особому действию Святого Духа и свободному подвигу Пресвятой Девы. Без участия собственной свободной воли человек не мог быть спасен; этот свободный ответ человечества Богу отмечен всей святоотеческой мыслью. Вот как излагает ее синтез Николай Кавасила: «Благовещение было не только подвигом Отца, Его Силы и Его Духа, но также и подвигом воли и веры Пресвятой Девы. Без согласия Пренепорочной, без участия Ее веры, это намерение было бы столь же неосуществимо, как и без вмешательства Самих трех Божественных Лиц. Только лишь после того, как Бог Ее научил и убедил, Он Ее берет Себе в Матери и заимствует у Нее плоть, которую Она желает Ему предоставить. Точно так еж, как Он добровольно воплощался, желал Он, чтобы и Матерь Его свободно и по Своему полному желанию Его родила»[268].

Исповедуя Приснодевство Богоматери, Православие не принимает, однако, догмата о непорочном зачатии Самой Девы Марии. Этот догмат ставит Пресвятую Деву в некое привилегированное положение, освобождает Ее от общечеловеческой участи и утверждает возможность избавления от первородного греха прежде Креста, единственно посредством благодати. Но Бог не воздействует на человека, а действует в нем; Он не воздействует на Девупреизбыточнойблагодатью, но действуетвнутрисинергизма Духа и святости «праведных богоотцов». Благодать никогда не воздействует на природный порядок принудительно. Иисус смог облечься в плоть потому, что человечество в лице Девы Марии предоставило Ему эту плоть; таким образом, Пресвятая Дева участвует не в Искуплении, а в Воплощении; Ее устами все взывают: «Ей, гряди, Господи Иисусе!» (Откр. 22, 20). Явившись в Лурде, Пресвятая Дева будто бы объявила: «Я есмь Непорочное Зачатие». Но явление это произошло в день Благовещения, 25 марта (старого стиля) 1858 года; Православная Церковь связывает эти слова Пресвятой Богородицы с Непорочным ЗачатиемСловаЕго Матерью. Распространение на Деву Марию этого догмата как бы умаляет Ее значение, превращая Ее в «предопределенное орудие благодати», принижает Ее человечество, лишает всей полноты величия Ту, Которая в свободном подвиге смирения и чистоты сказала от лица всех: «Да будет» (Лк. 1, 38).

На слова «да будет» Творца звучит ответное «да будет» творения: «Се, Раба Господня; да будет…» (Лк. 1, 38). Архангел Гавриил как бы олицетворяет вопрос, обращенный Богом к свободному человеку: действительно ли тот желает быть спасенным и принять Спасителя? Действие Духа через «праотцев» и чистота Пресвятой Девы, исполненной благодати, обезоруживают зло, грех еще существует, но теряет свое могущество…

В канун Рождества Христова Церковь поет: «Что Тебе принесем, Христе, яко явился еси на землй, яко Человек нас ради? Каяждо бо от Тебе бывших тварей благодарение Тебе приносит: Ангели пение, небеса звезду, волсвй дары, пастырие чудо, земля вертеп, пустыня ясли, мы же Матерь Деву»[269]. В Марии мы видим не «одну из женщин», а Женщину, восстановленную в Ее материнской девственности. В лице Пресвятой Девы все человечество зачало Христа, поэтому Мария — новая Ева–Жизнь; Ее материнская забота о Младенце Иисусе теперь простирается на каждого человека и на всю вселенную. Слово, обращенное с Креста к Матери: «Жено! се сын Твой…», и к апостолу Иоанну: «Се, Матерь твоя» (Ин. 19, 27), утверждает это Ее право материнского заступничества.

В Евангелии есть место, где акцент как бы переносится с Пресвятой Девы на каждого человека: «Матерь Моя и братья Мои суть слушающие слово Божие и исполняющие его» (см. Лк. 8, 19–21). Этим говорится, что каждому человеку дано зачать Христа в своей душе и уподобиться (согласно этой духовной аналогии) Богоматери.

Приснодева идет впереди всего следующего за Ней человечества. Она первая из людей проходит через смерть, которая потеряла былую силу после смерти Ее Сына; поэтому молитва, которая читается на исход души верующего, обращена к Пресвятой Богородице: «Во успении мира не оставила еси,Богородице».Успение преграждает путь смерти, печатью Пренепорочной Девы «запечатывается» небытие, свыше на него наложена печать Богочеловеком, а снизу — первой воскрешенной и обоженной «Новой тварью». Тайна Церкви включает в себя и божественное совершенство Христа, и человеческое совершенство Его Матери. В церковных песнопениях прославляется полнота Ее совершенства, в котором сходится тварное с нетварным: «Всемирную славу от человек прозябшую и Владыку рождшую, небесную дверь, воспойм Марию Деву, безплотных песнь и верных удобрение» (догматик воскресный 1–го гласа). «Радуйся, Еюже радость возсияет», «Радуйся, всех родов веселие» (Акафист Пресвятой Богородице).

По мысли Отцов, слова Символа веры: «Воплотившегося от Духа Свята и Марии Девы», приложимы и к тайне второго рождения каждого верующего, рожденногоex fide et Spiritu Sancto(по вере и от Духа Святого), потому что вера всякого верующего питается от неиссякаемогоfiat,«да будет», Пресвятой Девы. Благовещение, именуемое «спасения нашего главйзной», полагает основание домостроительству спасения, восходящему, таким образом, к мариологическому началу, а мариология предстает как органическая часть христологии. Поэтому на иконах Богоматерь почти всегда изображается со Своим Сыном — Младенцем Христом.

Летопись повествует, что в 1131 году из Константинополя была принесена на Русь икона, получившая впоследствии наименование Владимирской. Она была написана греческим иконописцем, вероятно, незадолго до перенесения ее в Киев и является произведением византийского искусства македонской эпохи. Исполнение иконы свидетельствует об удивительном мастерстве и совершенном художественном вкусе неизвестного нам гениального иконописца. В 1155 году икону перевезли из Киева во Владимир (откуда и происходит ее название){270}. Прославленная совершавшимися от нее чудесами, икона уцелела во время многих пожаров и татарских нашествий; после 1395 года ее перенесли в Москву. Она является свидетельницей всех главнейших событий в жизни Русского государства и стала подлинной народной святыней.

В иконе Богоматери типаОдигитрия(Hodigitria, «Путеводительница») выражается христологический догмат; Богоматерь являет здесь Своего Сына, Который иестьПуть. Она держит благословляющего Младенца на левой руке, а правой указывает на Него как на Спасителя. В иконе типаУмиление(Eleousa) Она прижимает к Себе Младенца, подчеркивая Свое Материнство. Владимирская икона Богоматери сочетает в себе оба указанных иконографических типа.

«Желая воплотить образ абсолютной красоты и явить ангелам и людям величие Своего творения, Бог создал Марию поистине всепрекрасной. Он сосредоточил в Ней всю красоту, розданную другим созданиям, и сделал Ее украшением всего видимого и невидимого мира, иными словами, явил в Ней совокупность всех дивных совершенств, ангельских и человеческих, высшую красоту, украшающую оба мира, возвышающуюся от земли до неба и даже превыше него…»[271]

Эти вдохновенные слова святого Григория Паламы в самой полной мере можно отнести к Владимирской иконе Богоматери. В ней иконописное искусство достигает своей вершины; в ней такое совершенство и такая чистота стиля, что просто невозможно представить себе что–либо превосходящее ее в этом отношении.

Богоматерь на Владимирской иконе — противоположность Мадонны рафаэлевского типа, Ее красота превосходит любые земные мерки. Ее лик, исполненный небесного величия, являющий надмирные черты до конца обоженного новотворения, в то же время — всецело человеческий. В этом ее чудо. Каждый, кто хотя бы раз видел икону, особенно подлинник, никогда не забудет взгляда Пресвятой Девы. Подобно тому, как Она сохраняла все слова, свидетельствующие о Христе, в сердце Своем (Лк. 2, 51), зритель навсегда сохранит это видение в своем сердце, как жемчужину, о которой сказано в Евангелии (Мф. 13, 45–46).

Образ Младенца на иконе, в свою очередь, далек от трогательной наивности итальянского bambino Gesu, Младенца Иисуса. Младенец на иконе — уже Слово, Его всегда пишут в одеждах взрослого человека, в хитоне и гиматии; о детском возрасте говорит только Его рост. Его серьезное и величественное лицо преисполнено божественной Премудрости. Одежда пронизана тонким ассистом, золотой нитью, словно сияние незаходящего Солнца Божества.

Центр композиции располагается на уровне сердца Пресвятой Девы и на уровне шеи Младенца, именуемой «дыханием» и символизирующей дуновение Духа Святого, почивающего на Слове.

Верхней одеждой Богоматери служит спускающийся с головы мафорий,покров,отделанный богатой каймой и украшенный тремя звездами: одна надо лбом, а две другие — на плечах; эти звезды — знак Ее Приснодевства.

В композиции можно уловить фигуру треугольника, вписанного в вытянутый прямоугольник, — тайна Троицы, вписанная в бытие мира. Вершина треугольника несколько смещена вправо, придавая композиции некоторую свободу и гибкость. Контур правого плеча Богоматери совпадает с очертанием спины Младенца, создавая продуманный контраст с несколько приподнятым левым плечом и оживляя монотонность контуров.

Лик Богоматери — продолговатый, нос — удлиненный и тонкий, рот — небольшой и узкий, глаза — темные и большие, под дугами ресниц. Слегка приподнятые брови, складки между ними, неподвижность взгляда, устремленного в бесконечность, — все это придает лицу Богоматери выражение глубокой и впечатляющей скорби; выражение грусти усиливают и уголки рта. Тень ресниц затемняет зрачки, глаза будто погружены в неизмеримую глубину, недоступную посторонним взорам. Глаза Младенца выпуклы, благодаря чему кажутся широко открытыми, уста Его несколько велики.

Пресвятая Дева держит Младенца на правой руке, едва касаясь Его левой и как бы указывая всем на Него. Младенец с любовью прижался лицом к лицу Матери, полностью отдавшись порыву нежности и утешения. Его внимание, сосредоточенное на состоянии духа Матери, явно проявляется в направлении Его взгляда, вызывая ассоциацию с другой иконописной композицией: «Не рыдай Мене, Мати».

Жест Младенца полон успокоительной ласки; одна рука Его сжимает мафорий, другая нежно обвивает шею Матери. А Мать охвачена предчувствием будущих страданий. Легкий наклон Ее головы к Младенцу смягчает величие Богоматери. Она — образ Церкви, несущей грядущее спасение; Она его возвещает, прозревая Воскресение сквозь крестные муки.

Рублев знал эту икону Богородицы. Кто сможет описать бездонную глубину взгляда Отца на иконе Пресвятой Троицы, глубину, которая удивительно схожа с напряженностью и таинственностью взгляда Богоматери на Ее Владимирской иконе? Излияние любви выражается на обеих иконах одинаковым наклоном головы. Любовь Отца распинается; душу Матери пронзает оружие (Лк. 2, 35). В иконе Троицы мы чувствуем тайнуAgape,божественной любви, превосходящей собственную трансцендентность. Икона Пресвятой Девы Умиление являет нам взаимную нежность, близость, имманентность Божества во Христе.

Отцы считают, что начало Церкви было положено в Раю. Бог «ходил в раю во время прохлады дня» (Быт. 3, 8) и беседовал с человеком. Сущность Церкви выражается в общении между Богом и человеком и в наивысшей степени проявляется в тайне Воплощения, полном ипостасном соединении Божественной и человеческой природ в Лице Слова. За редкими исключениями («Оранта», «Покров») иконы Богоматери всегда изображают Ее с Младенцем Иисусом, являясь именно иконами Воплощения или Церкви, как высшего единства Божества (Младенец–Слово) и человечества (Мать). С изумительным мастерством, хотя и чрезвычайно сдержанно, иконописец изображает на Владимирской иконе потрясающую взаимную любовь: божественное Человеколюбие, «безрассудную»[272]любовь Бога к человеку и страстный порыв человека в ответ на эту любовь к Тому, «Кого любит моя душа»[273], порыв «любви, agape, укорененной в сердце»[274]. Здесь выражено предвечное желание Бога стать человеком, чтобы человек стал богом. Таким образом, в иконе мы созерцаем тайну Самого Бога.

Лик Матери говорит о материнской любви. Ее широко открытые на бесконечность глаза в то же время обращены вовнутрь; мы чувствуем себя в «просторах сердца» Пресвятой Девы. Здесь — необъятное, как небо (ЕеПокров),сострадание неизбежному, в условиях человеческого бытия, страданию, влекущему за собой Крест, единственный ответ «неизреченно страдающего» Бога…

Будто слышишь мольбы бесчисленных душ, которые раздавались перед этой иконой в течение многих веков. Перед очами Богоматери — судьба каждого человека, и ничто не может отвратить Ее взгляда, ничто не охладит порыв Ее материнского сердца…