Великая Пятница – самый скорбный день в церковном году. Она посвящена воспоминаниям крестных страданий и крестной смерти, распятия Господня. Накануне, в четверг вечером, совершается утреня Великой Пятницы, которая в народе называется «Двенадцать Евангелий» по той причине, что на ней читаются двенадцать фрагментов из Евангелий, повествующих о страданиях Господних.

Первое из этих Евангелий содержит в себе прощальные беседы, которые Господь проводил с учениками накануне Своих страданий. С конца тринадцатой по начало восемнадцатой главы Евангелия от Иоанна – самое длинное из читаемых Евангелий. Важнее слов Христовых нет ничего, а тем более тех слов, которые были Им сказаны в преддверии Его страданий и Его Голгофы. Эти слова составляют Его завещание, и поэтому сейчас мы остановимся на некоторых темах этих бесед, хотя и не на всех, конечно, и не с должной глубиной. Я читаю, разумеется, не все Евангелие, а те его стихи, на которые хочу обратить ваше внимание.

Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его. Филипп сказал Ему: Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас. Иисус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца?(Ин. 14, 7–9).

Слова Христовы «видевший Меня, видел Отца» являются глубочайшей тайной христианского откровения и православного богословия. Но особую глубину и парадоксальность этому слову придает то, что Господь говорит это о Себе накануне страданий. Не о Себе, осиянном Божественной славой Преображения, а о Себе, Который явлен даже не в образе раба, но как Тот, который в пророчествах Священного Писания называется Мужем страданий. И в этом облике невинного страдальца, именно в нем, Он предлагает видеть Бога, Отца Небесного.

Это связано со спорами, возникавшими на протяжении истории Церкви: кто страдал на Кресте. По этому поводу существовало мнение, которое казалось настолько же естественным, насколько оно является ошибочным. Раз Бог бесстрастен и категория страдания применительно к Нему является бессмысленной, то, как утверждали сторонники этой точки зрения, на Кресте страдал только человек, только человеческая природа Господа Иисуса Христа. Так говорили люди, которые уже разделяли Халкидонский догмат о том, что во Христе в полноте присутствуют обе природы, Божественная и человеческая. Но такой разговор и такая постановка вопроса возникает, когда мы говорим именно о природах, в то время как тайна Откровения постигается лично.

Напомню вам трудное для произношения, но очень важное слово – воипостазирование. Смысл этого слова, введенного в богословский оборот святым V века Леонтием Византийским, состоит в том, что все человеческое в Боге можно отнести к Его Единой Божественной Личности. И в этом отношенииличностноТот, Кто страдал на Кресте, был Сын Божий, Божественная Личность. Поэтому когда мы говорим, что Бог подвергался страданиям, то, если мы вкладываем в этоличностноесодержание, что Божественнаяличностьстрадала, это и будет богословской правдой. И когда еще в преддверии этих страданий Господь уже как Муж, изведавший скорби, Муж скорбей, как о Нем говорит пророк Исаия, стоит перед Своими учениками, то они видят Бога. Таково радикальное отличие подлинного видения Бога как Мужа страданий, как Искупителя, от тех представлений о Боге как о Всемогущем, Всебогатом и т. д., которые естественно рождаются в недрах языческого человеческого сознания. Это точка, в которой обнаруживается радикальное несоответствие Божественного откровения тому, что дается нам нашим естественным постижением.

Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам. Иуда– не Искариот —говорит Ему: Господи! что это, что Ты хочешь явить Себя нам, а не миру? Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим(Ин. 14, 23).

Это великое слово о двух сторонах отношения ко Христу, о которых мы уже говорили и которые реально есть в каждом из нас. Является ли Господь миру? Да, конечно, Он являлся миру в Своей земной жизни и является, когда совершает милость над миром: исцеляет болящих, вникает во все обстоятельства земной жизни людей, обнаруживает то, что Бог благ и Человеколюбец. Говорит о том, что весь закон состоит из первой заповеди о любви к Богу и второй, подобной ей, о любви к ближнему. И вместе с тем в последних наставлениях, когда Христос говорит:Заповедь новую даю вам: да любите друг друга(Ин. 13, 34), – это не совсем та всеобщая любовь, потому что вторая заповедь о любви к ближнему ни в каком смысле новой не является, она дана Богом в Ветхом Завете, и в Новом Завете Господь только раскрывает эту заповедь. Это особое отношение между христианами в некоем интимном смысле этого слова, когда человек не только пользуется милостями от Бога во Христе, но жертвует собой таким образом, чтобы быть членом Христовым. В этих отношениях мир не участвует, они относятся к любви внутри Церкви. Эту любовь, являющуюся уже всецело и полностью тайной Царства Небесного, нельзя разделять, но и нельзя смешивать с той второй заповедью, на выполнении которой Господь настаивает, однако здесь говорит не о ней.Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих(Ин. 15, 13). Это заповедь специфически христианская. И потому, что ее дает Христос, и потому, что она обращена, как выражено в Евангелии,к нам, то есть Его ученикам, готовым или выражающим свою готовность идти тем же путем, что Он Сам, до конца. Ученики Христовы этим путем связаны между собою, и их отношенияне тождественныотношению Церкви как Тела Христова к миру, где она продолжает дело Самого Иисуса Христа.

Еще один существенный компонент этого евангельского чтения – тема Духа Святаго.Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек; Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам(Ин. 14, 16. 26). Вы знаете, конечно, что это обетование исполнилось. Через пятьдесят дней после Воскресения Христова Дух Святой сошел на апостолов, и в этом осуществилась вся цель Божественного действия в мире. Православное Предание отличается от других, в частности, пониманием и осознанием того, что все делание воплотившегося Сына Божия, Слова Божия – в каком-то смысле не самоцель, а средство для того, чтобы в мир пришел Дух, чтобы явилось Царство Божие. В этом смысле акцент римско-католического предания именно христологический, а акцент православного Предания, выражаясь богословским греческим термином, пневматологический. Дух Святой, Его стяжание, общение с Ним, благодать Святого Духа, Царство Святого Духа – та последняя цель, ради которой Бог создал мир.

Следующую тему можно назвать притчей о Церкви. Она содержится в 15-й главе Евангелия от Иоанна:

Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода.

Не буду сейчас продолжать чтение этой притчи о Христе как о лозе и о нас как о ветвях на этой лозе, а о Церкви как о лозе с ветками в целом. Как и всякое слово в Святом Евангелии, это глубокая притча со многими смыслами. Человек на самом деле является веткой довольно многих деревьев: он является веткой своего родового дерева, в процессе жизни он входит в те или иные человеческие отношения и присоединяется к ветвям тех или иных деревьев, взращенных, например, культурой, научной или художественной школой. И совершенно иная, премирная лоза – Христова Церковь. Для того чтобы человек мог стать ветвью этой лозы, он должен быть отсечен от своих естественных деревьев и таким образом претерпеть смерть, а потом он должен быть привит к лозе Христовой через таинство Святого Крещения. Означает ли эта смерть, что человек забывает своих родственников, прекращает заниматься какой-либо культурной деятельностью? В некоторых случаях означает, и поэтому когда мы говорим, что монах умер для мира, это так и бывает. Но в принципе имеется в виду, что когда человек отрывается от этих деревьев, он перестает в них иметь источник существования, а имеет источник существования в Святом Духе, Который пронизывает всю Церковь и через эту виноградную лозу все ее ветки.

Это все, что я хотел сказать по поводу первого из двенадцати Евангелий, которые читаются на утрене Великой Пятницы. Сама утреня Великой Пятницы имеет довольно сложную структуру, а именно: первые Евангелия перемежаются с так называемыми антифонами, один из которых такой:

«Сия глаголет Господь иудеом: людие Мои, что сотворих вам? Или чим вам стужих? Слепцы ваша просветих, прокаженныя очистих, мужа, суща на одре, возставих. Людие Мои, что сотворих вам? И что Ми воздасте? За манну желчь: за воду оцет: за еже любити Мя, ко Кресту Мя пригвоздисте. Ктому не терплю прочее, призову Моя языки, и тии Мя прославят со Отцем и Духом, и Аз им дарую живот вечный».

Можно поверхностно воспринять эти слова таким образом, что люди, распявшие Христа, словно бы позабыли все, что Бог сделал для евреев, когда избрал их, освободил от египетского плена и совершил многие чудеса. На самом деле стрела этого песнопения направлена в самые глубины греховной человеческой природы, которой свойственна тенденция (ее замечательно раскрыл в своих произведениях Ф. М. Достоевский), когда особая, даже бессознательная, злоба и особая ненависть направлены не на того, кто делал зло, а на того, кто сделал добро, иименноза то, что он сделал добро. Психология отмечает, что это имеет место даже в младенчестве. И нужно, конечно, по возможности исследовать эту данную первородным грехом установку и через покаяние стараться от нее избавиться. Только если человек полностью лишен зависти, ненависти к хорошему только за то, что оно – хорошее, можно сказать, что он Христов, и обратно.

После пятнадцати антифонов совершается чтение или пение «блаженств»: «Блаженны нищие духом…». И память будущих страданий Господа пронизывает эти заповеди блаженства особым контекстом, при котором каждое блаженство являетсяформой, или видом, соединения со страдающим Хрис– том. Выполнение каждой заповеди не может осуществляться на путях удовольствия, наслаждения, а только на путях самоотвержения, несения своего креста и всего того, что называется верностью Господу, сораспятием и соумертвием.

В богослужении утрени Великой Пятницы есть некоторый рубеж, отделяющий исторически и духовно, священно-исторически, сами крестные страдания Господа от того, что им предшествовало. А именно: после первых шести Евангелий читается прокимен «Разделиша ризы Моя себе и о одежде Моей меташа жребий». Этим словам вторит один из антифонов утрени: «Одеяйся светом, яко ризою, наг на суде стояще». Как мы уже говорили в наших беседах, корень *dhē, являющийся корнем слов «одежда» и «надежда» – древний индоевропейский корень, который определяет первоначальную позицию человека к бытию. Одежда – то, чем человек как бы защищается и закрывается, надежда – то, чем человек открывается по отношению к другому. Раздирание одежд у Того, Кто одевался светом, яко ризою, и Кто имел славу Божию, правильно понимать именно как компенсацию человеческого греха, состоявшего именно в этих кожаных одеждах – в самодостаточности, самонадеянности, присвоении, отделении от Бога и т. д. Разделение риз, раздирание одежд, поругание – все эти действия направлены в противоположную сторону: это жертва, чтобы возвратить соединение с Богом.

Когда мы говорим о крестной смерти Спасителя, то в первую очередь имеем в виду мучительную телесную смерть.

И, может быть, не так ясно и сразу открывается нам, что мучениям подверглось не только тело Богочеловека Иисуса Христа, но и Его душа. Крест был не только орудием самой жуткой телесной казни, но и орудиемпозорнейшейказни. В частности, людей, которые, подобно апостолу Павлу, имели римское гражданство, не имели права подвергать такой казни, а подвергали ей тех людей, которые, кроме того, что совершили преступление, имели еще самый низкий социальный статус. Таким образом, крест связывался не только с чрезвычайным телесным страданием, но и с полным и совершенным позором. Господь, сказавшийБлажени есте, егда поносят вам и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы(Мф. 5, 12), Сам первым исполнял всякую заповедь, которую предлагал. И предельным исполнением этой заповеди терпения было Его состояние, когда люди с ненавистью и брезгливым пренебрежением кричали: «Распни Его!»

Вторая сторона душевной смерти состояла в одиночестве, потому что из всех учеников, которых Он избрал, один Иоанн Богослов остался. Иуда предал, Петр отрекся, остальные просто в страхе убежали.

Это душевная смерть. Но и ее недостаточно, потому что ни телесной, ни душевной смерти недостаточно, чтобы войти в ад. Мы будем говорить об этом подробнее, но, в общем, ад – это состояниебезбожия.Господь взял на Себя и это духовное состояние в тот момент, который Сам засвидетельствовал словами:Боже мой, Боже мой, вскую Мя еси оставил?(Мф. 27, 46) «Почему Ты Меня оставил?» Это парадоксальное, антиномичное, не укладывающееся в рамки логики состояние. Бог Себя опознал как разделенного с Богом.

Преп. Максим Исповедник говорит, что Господь принял некоторые грани человеческой природы и человеческих состояний (те, что связаны с человеком первозданным)природно, а некоторые грани принялдомостроительно, то есть принял на Себя, будучи безгрешным, то, что внес в мир грех. Предельная степень греховности человека выражена в его обезбоженности. И если бы Господь не сказал этих слов, точнее говоря, промыслительно добровольно не вошел бы в состояние, которое выражается этими словами, тогда Он не мог бы и принять эту последнюю грань человеческого существа – обезбоженность, которая в пределе действительно страшнее всех мучений. Никакой реальный атеист, никакой безбожник, никакой богохульник и вообще никакой человек такую степень богооставленности, как Христос, не мог бы воспринять. А Христос замкнул этот круг, воспринял этот предел, в этом пределе Он сошел во ад, и ад был этим уничтожен, потому что ад, где есть Бог, уже не ад. Есть такое присловие в Святой Церкви, что если бы Бог ушел из рая и стал жить в аду, то ад стал бы раем, а рай адом. То есть все определяется присутствием или отсутствием Божества.

Нельзя объять необъятное, и очень многое остается за границами рассказа, но вы знаете, что после утрени Великой пятницы совершаются Царские часы с чтением Евангелия, Посланий и Ветхого Завета, затем вечерня с чином выноса плащаницы и следом малое повечерие, основным содержанием которого является канон Симеона Логофета, так называемый Плач Богородицы. Его трудно читать без слез, я хочу прочесть только икос этого канона:

«Своего Агнца Агница зрящи к заколению влекома, последоваше Мария простертыми власы со инеми женами, сия вопиющи: камо идеши, Чадо? Чесо ради скорое течение совершаеши? Еда другий брак паки есть в Кане Галилейстей, и тамо ныне тщишися, да от воды им вино сотвориши? Иду ли с Тобою, Чадо, или паче пожду Тебе? Даждь Ми слово, Слове, не молча мимоиди Мене, Чисту соблюдый Мя: Ты бо еси Сын и Бог Мой».

В этом слове содержится вопрос. Ответ на него – «да», ибо то, что делал Господь в Кане Галилейской, претворив воду в вино, – это пролог, прообраз нового бытия в Царстве, которое Он открывал через Свой крестный путь, крестное распятие. Поэтому Матерь Божия, задавая этот вопрос, знала духом ответ. И поэтому Она, произнося слова беспредельного горя: «Дай Мне слово, не молча иди мимо Меня», – знала в сердце Своем, по какому пути идет Господь. И так же, как в Кресте прозревалась слава, так и в этих словах Матери Божией была надежда.