Великая Пятница – самый скорбный день в церковном году. Она посвящена воспоминаниям крестных страданий и крестной смерти, распятия Господня. Накануне, в четверг вечером, совершается утреня Великой Пятницы, которая в народе называется «Двенадцать Евангелий» по той причине, что на ней читаются двенадцать фрагментов из Евангелий, повествующих о страданиях Господних.

Первое из этих Евангелий содержит в себе прощальные беседы, которые Господь проводил с учениками накануне Своих страданий. С конца тринадцатой по начало восемнадцатой главы Евангелия от Иоанна – самое длинное из читаемых Евангелий. Важнее слов Христовых нет ничего, а тем более тех слов, которые были Им сказаны в преддверии Его страданий и Его Голгофы. Эти слова составляют Его завещание, и поэтому сейчас мы остановимся на некоторых темах этих бесед, хотя и не на всех, конечно, и не с должной глубиной. Я читаю, разумеется, не все Евангелие, а те его стихи, на которые хочу обратить ваше внимание.

Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего. И отныне знаете Его и видели Его. Филипп сказал Ему: Господи! покажи нам Отца, и довольно для нас. Иисус сказал ему: столько времени Я с вами, и ты не знаешь Меня, Филипп? Видевший Меня видел Отца; как же ты говоришь, покажи нам Отца? (Ин. 14, 7–9).

Слова Христовы «видевший Меня, видел Отца» являются глубочайшей тайной христианского откровения и православного богословия. Но особую глубину и парадоксальность этому слову придает то, что Господь говорит это о Себе накануне страданий. Не о Себе, осиянном Божественной славой Преображения, а о Себе, Который явлен даже не в образе раба, но как Тот, который в пророчествах Священного Писания называется Мужем страданий. И в этом облике невинного страдальца, именно в нем, Он предлагает видеть Бога, Отца Небесного.

Это связано со спорами, возникавшими на протяжении истории Церкви: кто страдал на Кресте. По этому поводу существовало мнение, которое казалось настолько же естественным, насколько оно является ошибочным. Раз Бог бесстрастен и категория страдания применительно к Нему является бессмысленной, то, как утверждали сторонники этой точки зрения, на Кресте страдал только человек, только человеческая природа Господа Иисуса Христа. Так говорили люди, которые уже разделяли Халкидонский догмат о том, что во Христе в полноте присутствуют обе природы, Божественная и человеческая. Но такой разговор и такая постановка вопроса возникает, когда мы говорим именно о природах, в то время как тайна Откровения постигается лично.

Напомню вам трудное для произношения, но очень важное слово – воипостазирование. Смысл этого слова, введенного в богословский оборот святым V века Леонтием Византийским, состоит в том, что все человеческое в Боге можно отнести к Его Единой Божественной Личности. И в этом отношении личностно Тот, Кто страдал на Кресте, был Сын Божий, Божественная Личность. Поэтому когда мы говорим, что Бог подвергался страданиям, то, если мы вкладываем в это личностное содержание, что Божественная личность страдала, это и будет богословской правдой. И когда еще в преддверии этих страданий Господь уже как Муж, изведавший скорби, Муж скорбей, как о Нем говорит пророк Исаия, стоит перед Своими учениками, то они видят Бога. Таково радикальное отличие подлинного видения Бога как Мужа страданий, как Искупителя, от тех представлений о Боге как о Всемогущем, Всебогатом и т. д., которые естественно рождаются в недрах языческого человеческого сознания. Это точка, в которой обнаруживается радикальное несоответствие Божественного откровения тому, что дается нам нашим естественным постижением.

Кто имеет заповеди Мои и соблюдает их, тот любит Меня; а кто любит Меня, тот возлюблен будет Отцем Моим; и Я возлюблю его и явлюсь ему Сам. Иуда – не Искариот — говорит Ему: Господи! что это, что Ты хочешь явить Себя нам, а не миру? Иисус сказал ему в ответ: кто любит Меня, тот соблюдет слово Мое; и Отец Мой возлюбит его, и Мы придем к нему и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23).

Это великое слово о двух сторонах отношения ко Христу, о которых мы уже говорили и которые реально есть в каждом из нас. Является ли Господь миру? Да, конечно, Он являлся миру в Своей земной жизни и является, когда совершает милость над миром: исцеляет болящих, вникает во все обстоятельства земной жизни людей, обнаруживает то, что Бог благ и Человеколюбец. Говорит о том, что весь закон состоит из первой заповеди о любви к Богу и второй, подобной ей, о любви к ближнему. И вместе с тем в последних наставлениях, когда Христос говорит: Заповедь новую даю вам: да любите друг друга (Ин. 13, 34), – это не совсем та всеобщая любовь, потому что вторая заповедь о любви к ближнему ни в каком смысле новой не является, она дана Богом в Ветхом Завете, и в Новом Завете Господь только раскрывает эту заповедь. Это особое отношение между христианами в некоем интимном смысле этого слова, когда человек не только пользуется милостями от Бога во Христе, но жертвует собой таким образом, чтобы быть членом Христовым. В этих отношениях мир не участвует, они относятся к любви внутри Церкви. Эту любовь, являющуюся уже всецело и полностью тайной Царства Небесного, нельзя разделять, но и нельзя смешивать с той второй заповедью, на выполнении которой Господь настаивает, однако здесь говорит не о ней. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих (Ин. 15, 13). Это заповедь специфически христианская. И потому, что ее дает Христос, и потому, что она обращена, как выражено в Евангелии, к нам , то есть Его ученикам, готовым или выражающим свою готовность идти тем же путем, что Он Сам, до конца. Ученики Христовы этим путем связаны между собою, и их отношения не тождественны отношению Церкви как Тела Христова к миру, где она продолжает дело Самого Иисуса Христа.

Еще один существенный компонент этого евангельского чтения – тема Духа Святаго. Я умолю Отца, и даст вам другого Утешителя, да пребудет с вами вовек; Утешитель же, Дух Святый, Которого пошлет Отец во имя Мое, научит вас всему и напомнит вам все, что Я говорил вам (Ин. 14, 16. 26). Вы знаете, конечно, что это обетование исполнилось. Через пятьдесят дней после Воскресения Христова Дух Святой сошел на апостолов, и в этом осуществилась вся цель Божественного действия в мире. Православное Предание отличается от других, в частности, пониманием и осознанием того, что все делание воплотившегося Сына Божия, Слова Божия – в каком-то смысле не самоцель, а средство для того, чтобы в мир пришел Дух, чтобы явилось Царство Божие. В этом смысле акцент римско-католического предания именно христологический, а акцент православного Предания, выражаясь богословским греческим термином, пневматологический. Дух Святой, Его стяжание, общение с Ним, благодать Святого Духа, Царство Святого Духа – та последняя цель, ради которой Бог создал мир.

Следующую тему можно назвать притчей о Церкви. Она содержится в 15-й главе Евангелия от Иоанна:

Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой – виноградарь. Всякую у Меня ветвь, не приносящую плода, Он отсекает; и всякую, приносящую плод, очищает, чтобы более принесла плода.

Не буду сейчас продолжать чтение этой притчи о Христе как о лозе и о нас как о ветвях на этой лозе, а о Церкви как о лозе с ветками в целом. Как и всякое слово в Святом Евангелии, это глубокая притча со многими смыслами. Человек на самом деле является веткой довольно многих деревьев: он является веткой своего родового дерева, в процессе жизни он входит в те или иные человеческие отношения и присоединяется к ветвям тех или иных деревьев, взращенных, например, культурой, научной или художественной школой. И совершенно иная, премирная лоза – Христова Церковь. Для того чтобы человек мог стать ветвью этой лозы, он должен быть отсечен от своих естественных деревьев и таким образом претерпеть смерть, а потом он должен быть привит к лозе Христовой через таинство Святого Крещения. Означает ли эта смерть, что человек забывает своих родственников, прекращает заниматься какой-либо культурной деятельностью? В некоторых случаях означает, и поэтому когда мы говорим, что монах умер для мира, это так и бывает. Но в принципе имеется в виду, что когда человек отрывается от этих деревьев, он перестает в них иметь источник существования, а имеет источник существования в Святом Духе, Который пронизывает всю Церковь и через эту виноградную лозу все ее ветки.

Это все, что я хотел сказать по поводу первого из двенадцати Евангелий, которые читаются на утрене Великой Пятницы. Сама утреня Великой Пятницы имеет довольно сложную структуру, а именно: первые Евангелия перемежаются с так называемыми антифонами, один из которых такой:

«Сия глаголет Господь иудеом: людие Мои, что сотворих вам? Или чим вам стужих? Слепцы ваша просветих, прокаженныя очистих, мужа, суща на одре, возставих. Людие Мои, что сотворих вам? И что Ми воздасте? За манну желчь: за воду оцет: за еже любити Мя, ко Кресту Мя пригвоздисте. Ктому не терплю прочее, призову Моя языки, и тии Мя прославят со Отцем и Духом, и Аз им дарую живот вечный».

Можно поверхностно воспринять эти слова таким образом, что люди, распявшие Христа, словно бы позабыли все, что Бог сделал для евреев, когда избрал их, освободил от египетского плена и совершил многие чудеса. На самом деле стрела этого песнопения направлена в самые глубины греховной человеческой природы, которой свойственна тенденция (ее замечательно раскрыл в своих произведениях Ф. М. Достоевский), когда особая, даже бессознательная, злоба и особая ненависть направлены не на того, кто делал зло, а на того, кто сделал добро, и именно за то, что он сделал добро. Психология отмечает, что это имеет место даже в младенчестве. И нужно, конечно, по возможности исследовать эту данную первородным грехом установку и через покаяние стараться от нее избавиться. Только если человек полностью лишен зависти, ненависти к хорошему только за то, что оно – хорошее, можно сказать, что он Христов, и обратно.

После пятнадцати антифонов совершается чтение или пение «блаженств»: «Блаженны нищие духом…». И память будущих страданий Господа пронизывает эти заповеди блаженства особым контекстом, при котором каждое блаженство является формой , или видом, соединения со страдающим Хрис– том. Выполнение каждой заповеди не может осуществляться на путях удовольствия, наслаждения, а только на путях самоотвержения, несения своего креста и всего того, что называется верностью Господу, сораспятием и соумертвием.

В богослужении утрени Великой Пятницы есть некоторый рубеж, отделяющий исторически и духовно, священно-исторически, сами крестные страдания Господа от того, что им предшествовало. А именно: после первых шести Евангелий читается прокимен «Разделиша ризы Моя себе и о одежде Моей меташа жребий». Этим словам вторит один из антифонов утрени: «Одеяйся светом, яко ризою, наг на суде стояще». Как мы уже говорили в наших беседах, корень *dhē, являющийся корнем слов «одежда» и «надежда» – древний индоевропейский корень, который определяет первоначальную позицию человека к бытию. Одежда – то, чем человек как бы защищается и закрывается, надежда – то, чем человек открывается по отношению к другому. Раздирание одежд у Того, Кто одевался светом, яко ризою, и Кто имел славу Божию, правильно понимать именно как компенсацию человеческого греха, состоявшего именно в этих кожаных одеждах – в самодостаточности, самонадеянности, присвоении, отделении от Бога и т. д. Разделение риз, раздирание одежд, поругание – все эти действия направлены в противоположную сторону: это жертва, чтобы возвратить соединение с Богом.

Когда мы говорим о крестной смерти Спасителя, то в первую очередь имеем в виду мучительную телесную смерть.

И, может быть, не так ясно и сразу открывается нам, что мучениям подверглось не только тело Богочеловека Иисуса Христа, но и Его душа. Крест был не только орудием самой жуткой телесной казни, но и орудием позорнейшей казни. В частности, людей, которые, подобно апостолу Павлу, имели римское гражданство, не имели права подвергать такой казни, а подвергали ей тех людей, которые, кроме того, что совершили преступление, имели еще самый низкий социальный статус. Таким образом, крест связывался не только с чрезвычайным телесным страданием, но и с полным и совершенным позором. Господь, сказавший Блажени есте, егда поносят вам и ижденут, и рекут всяк зол глагол на вы (Мф. 5, 12), Сам первым исполнял всякую заповедь, которую предлагал. И предельным исполнением этой заповеди терпения было Его состояние, когда люди с ненавистью и брезгливым пренебрежением кричали: «Распни Его!»

Вторая сторона душевной смерти состояла в одиночестве, потому что из всех учеников, которых Он избрал, один Иоанн Богослов остался. Иуда предал, Петр отрекся, остальные просто в страхе убежали.

Это душевная смерть. Но и ее недостаточно, потому что ни телесной, ни душевной смерти недостаточно, чтобы войти в ад. Мы будем говорить об этом подробнее, но, в общем, ад – это состояние безбожия. Господь взял на Себя и это духовное состояние в тот момент, который Сам засвидетельствовал словами: Боже мой, Боже мой, вскую Мя еси оставил? (Мф. 27, 46) «Почему Ты Меня оставил?» Это парадоксальное, антиномичное, не укладывающееся в рамки логики состояние. Бог Себя опознал как разделенного с Богом.

Преп. Максим Исповедник говорит, что Господь принял некоторые грани человеческой природы и человеческих состояний (те, что связаны с человеком первозданным) природно , а некоторые грани принял домостроительно , то есть принял на Себя, будучи безгрешным, то, что внес в мир грех. Предельная степень греховности человека выражена в его обезбоженности. И если бы Господь не сказал этих слов, точнее говоря, промыслительно добровольно не вошел бы в состояние, которое выражается этими словами, тогда Он не мог бы и принять эту последнюю грань человеческого существа – обезбоженность, которая в пределе действительно страшнее всех мучений. Никакой реальный атеист, никакой безбожник, никакой богохульник и вообще никакой человек такую степень богооставленности, как Христос, не мог бы воспринять. А Христос замкнул этот круг, воспринял этот предел, в этом пределе Он сошел во ад, и ад был этим уничтожен, потому что ад, где есть Бог, уже не ад. Есть такое присловие в Святой Церкви, что если бы Бог ушел из рая и стал жить в аду, то ад стал бы раем, а рай адом. То есть все определяется присутствием или отсутствием Божества.

Нельзя объять необъятное, и очень многое остается за границами рассказа, но вы знаете, что после утрени Великой пятницы совершаются Царские часы с чтением Евангелия, Посланий и Ветхого Завета, затем вечерня с чином выноса плащаницы и следом малое повечерие, основным содержанием которого является канон Симеона Логофета, так называемый Плач Богородицы. Его трудно читать без слез, я хочу прочесть только икос этого канона:

«Своего Агнца Агница зрящи к заколению влекома, последоваше Мария простертыми власы со инеми женами, сия вопиющи: камо идеши, Чадо? Чесо ради скорое течение совершаеши? Еда другий брак паки есть в Кане Галилейстей, и тамо ныне тщишися, да от воды им вино сотвориши? Иду ли с Тобою, Чадо, или паче пожду Тебе? Даждь Ми слово, Слове, не молча мимоиди Мене, Чисту соблюдый Мя: Ты бо еси Сын и Бог Мой».

В этом слове содержится вопрос. Ответ на него – «да», ибо то, что делал Господь в Кане Галилейской, претворив воду в вино, – это пролог, прообраз нового бытия в Царстве, которое Он открывал через Свой крестный путь, крестное распятие. Поэтому Матерь Божия, задавая этот вопрос, знала духом ответ. И поэтому Она, произнося слова беспредельного горя: «Дай Мне слово, не молча иди мимо Меня», – знала в сердце Своем, по какому пути идет Господь. И так же, как в Кресте прозревалась слава, так и в этих словах Матери Божией была надежда.