В самозабвенной радости, как в самозабвенной любви, мы получаем возможность смотреть на все с особенной точки зрения, и субъективный наш взгляд сливается с субъективной реальностью. Мы глядим в окно на самый закон сущего. Все на свете — материя и дух, человек и Бог — живет вне себя. Когда Иоанн Креститель взыграл во чреве, услышав слова Марии, он совершал космическое действо (Лк 1). Пляска в утробе — как небо в сердце, небеса в сердце земли. Такой вот прыжок — то место в сказке, когда все «вдруг» поворачивается к лучшему.

Христианство — религия прыжков. В других религиях царят божественный закон и человеческие усилия или божественный покой и человеческое счастье, у нас же снова и снова скачет Бог; скачут и люди. Прежде всего Бог вечно выскакивает из Себя — в Себя. Каждое Лицо Троицы самозабвенно отдает Себя другому.

«Ибо, отдавая себя, мы ближе всего к ритму тварного, да и всякого бытия. Предвечное Слово отдает Себя в жертву не только на Голгофе. В свой смертный час наш Спаситель "совершил на холодных окраинах то, что делал во славе и радости у Себя дома"»[130].

Рожденный Бог предвечно предает Себя Богу рождающему; и Отец славит Сына, как Сын славит Отца (Ин 17:1, 4, 5). Со всем смирением мирянина посмею согласиться с тем, что «Бог любит Себя не как Себя, а как Благо, и если бы было на свете большее благо, Он возлюбил бы его, а не Себя. Всюду, от высших до низших, "я" существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою, чтобы мы полнее отдали его, и так без конца»[131].

Кроме того, сотворение мира — прыжок от небытия к бытию. Сделать что-то из чего-то — как идти или гулять; создать из ничего — как прыгнуть. В человеческом творчестве и тут есть отдаленное подобие; при всех своих предпосылках, творческая идея возникает не постепенно, а внезапно и непредсказуемо.

Всякое рождение, сколь угодно медленное — прыжок из небытия и бытие. Вот почему Христос избрал этот образ для спасения, когда говорил с Никодимом (Ин 3:3). Спасение, новое рождение, освящающая благодать — все выражает одно и то же, то самое, о чем и возвещает христианство: обожение человека через вочеловечение Бога. Человек может прыгнуть к Богу, ибо Сам Бог прыгнул к нам, людям. Речь идет не только о нравственном усовершенствовании, не только о повороте разума, но и о том, чтобы «войти в Царство», разделить с Богом Его сверхъестественную, вечную жизнь. Мы прыгаем в духовную жизнь из духовной смерти, а это никак не меньше, чем прыгнуть из физической смерти в физическую жизнь.

Прыжок и воплощение, перенесшее вечную жизнь сюда, во время. Представьте только, Бог прыгнул через бездну, с утеса вечности на утес времени!

Прыжок и сама вера. Отвечая Богу, мы как бы принимаем предложение, иначе жених не сможет стать мужем, оплодотворить нас, дать нам новую жизнь. Бог просит нас не о том, чтобы мы постарались хоть немного лучше выполнять Его законы, и не о том, чтобы мы ставили мистические опыты, а о том, чтобы мы беззаботно отдались Ему, самозабвенно «выскочили из себя».

Когда речь идет о нашей участи, о небесной радости, в Писании очень много таких образов. Пришествие Сына Человеческого — как молния (Мф 24:27). «Они воссияют как искры, бегущие по стеблю» (Прем 3:7). Жизнь Божья — не божественный покой, а божественное делание. «Отец Мой доныне делает, и Я делаю» (Ин 5:17).

Мы кидаемся к Богу, потому что Он кинулся к нам на помощь, а кинулся Он потому, что Он вечно скачет, как блоха в цирке. Все, что только есть на свете,

— космическая пляска, самозабвенные прыжки. Бог тянет нас в хоровод. «Всюду, от высших до низших, "я" существует лишь для того, чтобы мы его отдали, и становится от этого еще более собою, чтобы мы полнее отдали его, и так без конца. Это — не закон небес, от которого можно уклониться на земле, и не земной закон, от которого мы уйдем в спасении. За его пределами не земля, не природа, не "обычная жизнь", а просто ад»[132]. Даже ад, и тот зависит от вселенской пляски: «Но и ад обязан ему лишь единственной своей реальностью. Страшная замкнутость в себе — лишь производное от самоотдачи, реальности абсолютной. Эту форму принимает тьма внешняя, облекая и очерчивая то, что есть, то, что обладает формой и своей природой»[133]. Небо — феникс, рождающийся из своего же пепла. Ад

— удав, сжимающий в кольцах, нет — поедающий самого себя. Небо — центробежно, ад — центростремителен. Небо — распахнуто, ад — закрыт наглухо. Небо — фонтан, ад — вода в уборной. Небо — стремление, ад — жадность. Небо — любовь, ад — похоть. Ад хватает, чтобы уподобиться Богу, небо дает, отдает свое, Божье, «ибо в вас должны быть те же чувствования, какие и во Христе Иисусе: Он, будучи образом Божьим, не почитал хищением быть равным Богу; но уничижил Себя Самого, приняв образ раба» (Фил 2:5-7).

Все, что в нем действительно есть, ад заимствует у неба. Он — обезьяна небес. Духовная смерть притворяется самозабвением, смертью самости, «смертью в жизнь». На самом же деле они различны, как самоубийца и мученик. Их часто путают, но они противоположны друг другу. Убивая себя, самоубийца убивает все. Он так ненавидит все на свете, что готов это уничтожить. Мученик же так все любит, что готов за это умереть. Мученик любит что-то больше, чем себя, и самозабвенно отождествляет себя с тем, что любит.

Мучеником должен быть каждый. Как священник или монах, мученик — зеркало, образчик Истины. Главная наша цель, конечный удел — смерть, но не телесная, а смерть самости. Есть три вида смерти: смерть тела (физическая смерть), смерть самости (рай, небо) и смерть духа (ад). Первая отворяет дверь или второй, или третьей. Вторая — духовное самозабвение, третья — духовное самоубийство.

Мы должны стать мучениками, потому что удел наш — не просто «испытать радость», наполнить ею прежнее «я», но бесконечно увеличивать вместилище, разрывая оболочку, сбрасывая кожу, превращаясь из гусеницы в бабочку. Мы не просто «подражаем Христу» — мы «облекаемся во Христа» (Рим 13:14), «кто во Христе, тот новая тварь; древнее прошло, теперь все новое» (2 Кор 5:17), «соделались причастниками Божеского естества» (2 Петр 1:4). Как бы ни разбавлять Новый Завет, это останется: мы должны стать богами, не теряя человеческой природы, но совершенствуя ее. Этому невозможно поверить, это нельзя представить, это дико, даже кощунственно, но так сказал Бог, не мы, люди:

«А тем, которые приняли Его (...) дал власть быть чадами Божьими» (Ин 1:12).

«...если кто не родится свыше, не может увидеть Царства Божьего (...) Не удивляйся тому, что Я сказал тебе: должно вам родиться свыше» (Ин 3:3,7).

«...все, водимые Духом Божьим, суть сыны Божьи; потому что вы не приняли духа рабства (...), но приняли Духа усыновления (...). Сей Самый Дух свидетельствует духу нашему, что мы — дети Божьи. А если дети, то и наследники...» (Рим 8:14-17).

«Смотрите, какую любовь дал нам Отец, чтобы нам называться и быть детьми Божьими» (1 Ин 3:1).

«...дарованы нам великие и драгоценные обетования, дабы вы чрез них соделались причастниками Божеского естества...» (2 Петр 1:4).

Это намного удивительней, чем такая история: мятежный червяк получил возможность стать человеком, потому что один человек стал червем и умер червем (точней — его убили мятежные черви), чтобы червям не только простили их мятеж, но еще и помогли стать людьми. Что ни говори, расстояние между червем и человеком конечно, между человеком и Богом — бесконечно. Однако цель наша и удел — перепрыгнуть через эту бездну. Для этого надо не «стать получше», но умереть и воскреснуть, преобразиться: «Нравственность необходима; но жизнь в Боге, к которой мы призываем, просто поглощает, вбирает ее. Мы должны родиться заново. Все кроличье в нас должно исчезнуть — и то, что роднит нас с похотливым кроликом, и то, что роднит нас с кроликом ответственным, порядочным, приличным. Шерсть будет вылезать с кровью; и, изнемогши от крика, мы вдруг обнаружим то, что было под шкурой, — Человека, сына Божьего, сильного, мудрого, прекрасного и радостного»[134].

Венец нашей славы — самозабвение. Мы должны забыть не только себя, но и саму славу. В небесной радости мы забудем и небесное наше «я»: «Каждый наполнен тем, что можно бы назвать святостью, как зеркало наполнено светом. Но они не зовут это святостью, они это никак не зовут, они об этом не думают. Им некогда, они глядят на источник»[135].

Вот она, тайна радости «и на земле, как на небе». Всякая радость — самозабвение; если мы помним о себе, радости нет. Что бы вы ни делали, плохое или хорошее, вы все испортите, если остановитесь и взглянете на себя — блудите ли вы, злитесь ли, боретесь, поете, играете в мяч, любите кого-то или разделяете жизнь Божью.

Забыв о себе, вы можете совершать невозможное. Хрупкие женщины поднимали грузовик, чтобы спасти своих детей. Изобретатели не спали неделями. Врачи работали под обстрелом. Больные опровергали все прогнозы, забывшись в смехе и радости[136].

Забывшись в смехе и радости, Бог сотворил мир (всякий раз, как вам покажется, что Он принимает Себя всерьез, припомните страуса). Он так распахнут, так открыт, что, «вышедший из Себя», Он — уже Второе Лицо, и Оба Они так забылись в любви, что любовь Их — Лицо Третье. Вот и мы забудем себя на небесах; вот и наша высшая радость не принадлежит нам. Незачем больше спрашивать: «Кем я буду на небе?» Может быть, правда нас не обрадует, даже огорчит — ровно в той мере, в какой мы далеки от истинной радости. Однако святым виднее, и они говорят нам:

«...если тот, кого ты любишь, как себя, наделен таким же благом, радость твоя удвоится, ибо ты радуешься и за себя, и за него. Если же их будет двое, или трое, или сколь угодно много, ты будешь радоваться с каждым (...). Поэтому в совершенной любви неисчислимых ангелов и святых, где каждый любит другого не меньше, чем себя, каждый радуется за каждого. Сердце наше едва ли вмещает и радость за нас самих; как же вместит оно столько великих радостей?»[137].