Теперь мы поймем, почему от радости плачут. Радость — не довольство, не полнота, а сверхполнота; излишек бьет вверх, вроде фонтана. Сосуд наш мал для нее, как малы ветхие мехи для нового вина. Слезы и есть этот фонтан. Новое вино — от Бога, бренной плоти его не вынести. Нельзя видеть Бога лицом к лицу — и остаться живым[127]. Вот мы и стремимся к блаженной смерти.

Законы термодинамики гласят, что физическая энергия стремится к распространению. Законы любви гласят, что добро тоже «естественно желает распространиться»[128]. И там, и тут мы видим творчество. Бог создал мир не потому, что это разумно или «практично», а просто от радости. Мир преизбыточен, как чудище. Он полон чудищ — неужели нам кажется, что все эти звезды, все расстояния нужны? Последний, неопровержимый довод — это страус. Каждому богослову надо бы пойти в зоологический сад и посмотреть на обезьяну-носача или на «светлогорящего тигра».

Великий художник тоже творит не по необходимости, а от радости. Это не значит, что он непременно счастлив. Творческий акт может быть мучительным, как роды или покаяние. Но мучение здесь радостно. Такие слезы мы предпочтем любой улыбке. Радость «разбивает сердце», сосуд наших чувств. Она больше нас; не она — в нас, а мы — в ней: «Войди в радость господина твоего» (Мф 25:21). Даже у язычников Юпитер очень большой бог, он больше мира.

Радость, которая больше мира и подобна богу, мы найдем в мифах и сказках. Она не вмещается в рамку сюжета. Толкин назвал ее «благой катастрофой» — счастливой развязкой, разбивающей сердце. Он пишет:

«Волшебная история, где радость доброго "поворота" хоть сколько-нибудь удалась, не может быть совершенно бездарной, даже если основная идея сказания не слишком ясна. Даже сказку Эндрю Лэнга "Принц Пригио", неудачную во многих других отношениях, спасает радость Счастливой Развязки. Когда "каждый рыцарь восстал живым, поднял свой меч и крикнул: "Да здравствует принц Пригио!" — тогда появляется радость, которая обладает странным волшебным и мистическим свойством, и она много важнее, чем описанное событие само по себе. Этого не случилось бы, будь сказка "Принц Пригио" совершенно чужда настоящей серьезной фантазии, намного более серьезной, чем сама по себе история Лэнга, легкомысленная, изысканная, изощренная и ироничная.

Из истинных волшебных историй приходит к нам более могучий и более острый эффект. В таких историях, когда наступает неожиданный "поворот", мы чувствуем пронзительное мгновение радости, которая разрывает нам грудь — и тогда раздвигается на миг сказочный занавес, и за ним открывается свет.

Семь лет я служила тебе и во имя твое, Взошла на ледовые горы во имя твое, Рубаху в крови я носила во имя твое-Ужель не очнешься и не обернешься на слово мое? Он услышал-и обернулся к ней»[129].

Когда разбивается сердце, это — экстаз, «эк-стасис»; мы «стоим вне самих себя», умираем и воскресаем. Мы умерли (вышли из себя), но мы живем (мы стоим). Поэты и влюбленные всегда знали, что радость — и жизнь, и смерть.

Великий миф может дать нам это, и волшебная сказка, и прекрасная музыка, и пылкая любовь. Мы теряем себя, мы становимся музыкой, красотой, любовью. Когда это случается (скажем, когда вас спросят, кто вы, и вы уже не можете ответить, что вы — человек, слушающий музыку), вы радуетесь и боитесь. Радуетесь — что сбежали от себя, боитесь — что не можете вернуться.