Животные, киборги, пираты (?), мистики: I. Животные

Текст «Животные, киборги, пираты (?), мистики», первую из четырех частей которого вы читаете, представляет собой единое целое, хотя и собран из маргиналий на четыре недавно изданные небольшие книжки по политической философии/теологии.

Маргиналии: не рецензии, не систематические обзоры, но отдельные тематические нити, распущенные из перечисленных книжек, сплетенные затем в некое новое целое. Первая главка — о книжке Шмитта («Суша и море»)^[1]; вторая — о книжке Деррида («Тварь и суверен»), как бы продолжающая тематику политической теологии животных и машинизированного Левиафана из первой; третья — о книжке Гребера («Пиратское Просвещение»), как бы продолжающая тематику пиратства из первой, и при чтении которой мы обнаруживаем, что подлинную альтернативу здесь не найти; четвертая — о книжке Кричли («Мистический анархизм»), при чтении которой оказывается, что означенная альтернатива обретается в мистике обожения. Там получим ансамбль четырех концептуальных персонажей: Животного, Киборга, Пирата, Мистика.

I. Животные

i.1

«Суша и море. Всемирно-историческое размышление» — этот маленький шедевр 1942 г. Шмитта ясно и компактно утверждает те два пункта, что спасают геополитику от участи псевдонауки.

i.1.а

Первый пункт: отвержение географического детерминизма. Оппозиция Суши и Моря у Шмитта не предопределяет политического поведения народов; напротив: народы свершают выбор, в какой стихии развернуть свою «историческую экзистенцию». Располагаться на острове или как-либо еще у моря не означает политически еще ничего. Было много островных государств — но Британия одна. Люди всегда жили у морей, но «пространственная революция» свершилась единожды — в модерне. Все дело в историческом выборе народа. География предоставляют народам пространства, стихии для выбора «исторической экзистенции», но не предопределяют его.

i.1.б

Второй пункт: геополитика в собственном смысле слова есть имагинация, оперирование образами: мифологическими и др. — как после Шмитта будет утверждать гениальный русский геополитический мыслитель Вадим Цымбурский. Все, что наука может исследовать на пересечении политического и географического, подведомственно политической географии. Геополитика может отличаться от нее и вместе с тем не падать в псевдонаучность в качестве политико-географической имагинации и соответствующего политического проектирования.

Исследование истории (и скорее рассказывание некоей своей версии этой истории) международного права, технологий морских путешествий, борьбы за гегемонию над мировым океаном и пр. ведутся Шмиттом в рамках имагинаций Левиафана, Бегемота, стихий Моря, Земли и т. п. Эти имагинации не выдаются за науку и тем избегают участи псевдонауки, но создают дискурс иного типа.

i.2

Принципиально для этого текста следующее: оба означенных пункта утверждаются Шмиттом в определенном зоо-антропо-логическом горизонте.

Вслед Хайдеггеру (и вообще в духе немецкой философской (зоо-)антропологии пер. пол. XX в.) Шмитт утверждает: Животное не размыкается на мир, оно, напротив, замкнуто на окружающую среду^[2]. Замкнутое на окружающей среде Животное не может ее сменить, не может совершить исторического выбора, перенести свою экзистенцию в иную стихию — как это может человек, существо, разомкнутое на мир (видимо, в такой логике у Животного и нет «экзистенции», экстатического существования, трансцендирующего собственные границы). Геополитический, исторический индетерминизм, таким образом, своим условием имеет исключение Животного: оно средой (стихией, пространством и пр.) детерминировано.

В самом начале книжки Шмитта читаем:

«будь человек живым существом, которое полностью определяется окружающим миром, то он был бы соответственно сухопутным существом, или рыбой, или птицей, или какой-нибудь фантастической помесью этих элементарных определений. ... Существование и судьба человека определялись бы только природой, как у зверей или растений. ... Не было бы никакой человеческой истории как человеческого действия. Но ведь человек — не существо, которое растворяется без остатка в окружающем мире. ... Он способен выбирать, а в известные исторические моменты может выбрать и саму стихию как новую общую форму своей исторической экзистенции».

Вместе с тем стихии, о которых ведет речь Шмитт, воображаются зооморфно: Земля, Суша как Бегемот; Море, Вода как Левиафан. Под конец книги появляются Воздух и его зооморфный образ — Большая Птица, и Огонь, не получающий никакого образа. То есть оба означенных пункта, позволяющих геополитике не быть псевдонаукой, завязаны Шмиттом на Животном, притом парадоксально первый (индетерминистский) — исключением Животного, второй (имагинальный) осуществляется как образы Животных.

Якобы только Человек, но не Животное, имеет дело с пространством как полем своего исторического выбора, свершения, утверждает Шмитт. Но само это пространство воображается Шмиттом как не-человеческое: как Животные, Стихии. Исключительно человеческая способность имагинируется в образах не-человеческого.

i.3

Шмитт рассказывает историю модерна, капитализма, колониальной системы и в конечном счете глобальной гегемонии Британии, оспоренной Германией в Мировых войнах. Эта история, по Шмитту, восходит к «корсарскому капитализму», к пиратам и китобоям, людям Моря. Кальвинизм, скажем, оказывается лишь идеологическим элементом в истории, результирующей становлением Британии как океанической империи, становлением Левиафана.

Имагинация Левиафана Шмиттом выстраивается в три хода: первым взятый из Книги Иова образ становится образом Моря. Третьим этот образ становится символом океанической империи Британии. Всего интересней второй, имеющий ту же двойную парадоксальную зоо-антропо-логическую структуру, что только что была описана: истории о Левиафане-Британии Шмитт предпосылает историю о Левиафане-ките.

i.3.а

Для иллюстрации описанной привилегии, исключительной способности Человека — способности перенести экзистенцию в иную стихию, способности, отсутствующей у Животного — Шмитт выбирает грандиознейшее из существующих одновременно с человеком на планете животных — кита. Подобно тому, как западноевропейцы в ранний модерн сменили стихию Суши на стихию Моря, так млекопитающее, живородящее, легочнодышащее существо кит стало крупнейшим не только морским, но вообще планетарным животным.

Шмитт пишет, что это так же странно, как если бы слон был сухопутной рыбой, существом с жабрами, шествующим по Суше. Отсутствующая у не-человеческих животных способность находит себе имагинацию в образе Левиафана-кита, образе исполинской рыбы, которая биологически вовсе не рыба. За ней устремились в Море на заре модерна северо- и западноевропейские китобои.

i.3.б

Начиная историю о Левиафане-ките, рыбе-ките, морском чудовище, Шмитт подчеркивает, что он ведет не зоологическую, не биологическую, но мифопоэтическую речь: кит как образ. Эта история, однако, заканчивается вполне конкретным — технологическим, промышленным, индустриальным — и (анти?)экологическом — исключением кита уже не как образа, но как конкретной категории животных. Машинизированный Левиафан промышленного китобойного промысла почти уничтожает, исключает из бытия Левиафана-кита.

Марксисты, пишет Шмитт, развили 243–246-й параграфы «Философии права» Гегеля, а он сам в своей книжке развивает параграф 247: «условием промышленности является выводящая ее вовне природная стихия — море». Обуздание энергий Моря разными западноевропейцами в раннем модерне, перенесение исторической экзистенции на Море, присвоение и развитие этих обуздания и перенесения британцами — лишь аспект большой «пространственной революции», составляющей существо модерна.

Математическому естествознанию и модерному мирочувствию вселенная представилась — вообразилась — в исторический момент, породивший модерн, капиталистическую индустриальную цивилизацию — как пустое бесконечное пространство: рационализм и нигилизм как исток и контекст трансформации имагинации пространства в модерне. Именно в этих рамках глобальной «пространственной революции» разворачивается история — как ее рассказывает Шмитт, по крайней мере — развития индустриализма и капитализма, чьей военно-политическо-пространственной — геополитической — составляющей служит борьба за колониальный раздел Земли.

Т. н. «религиозные войны» раннего модерна есть, по сути, утверждает Шмитт, ряд войн за раздел мира, идеологически оформленный как борьба иезуитизма и кальвинизма, в которой выигрывает в итоге Левиафан-Британия. Но к началу XX в. этот Левиафан изменился: он индустриализировался, машинизировался: Британия, океаническая империя, — она же и очаг промышленной революции, центр индустриализма: «условием промышленности является выводящая ее вовне природная стихия — море».

Того индустриализма, что почти уничтожил китов-левиафанов, пишет Шмитт. И пишет еще до собственно перехода к рассказу истории о Британии-Левиафане:

«что сказал бы друг животных и людей Мишле /обличавший варварство и жестокость китобоев еще своего времени/, взглянув на сегодняшние промышленные методы добычи китового жира и переработки китовых туш! Нельзя больше называть охотой и едва ли — ловом то, что после Мировой войны 1914–1918 годов стало известно как "пелагический" лов, методы которого совершенствуют и по сей день. Сегодня огромные, порой до тридцати тысяч тонн, суда, оснащенные электрическими машинами, пушками, гранатами, самолетами и радиостанциями, словно плавучие кухни, отправляются в ледяные моря у Южного полюса. Киты скрылись туда в поисках спасения, и там же их убивают и разделывают промышленными методами прямо на судах. Несчастный Левиафан, живи он сегодня, очень скоро был бы стерт с лица Земли. В 1937–1938 годах в Лондоне наконец пришли к международному соглашению … чтобы по меньшей мере уберечь остатки популяции от дальнейшего бесконтрольного истребления».

Так пишет ведущий юрист, философ права Третьего рейха в своей книжке 1942 г. издания (уже, впрочем, как узнаем из русского послесловия, находившийся в опале к этому времени) — во время массового промышленного истребления людей — в лагерях смерти и на Мировой войне.

Много раз разные теоретики указывали на параллелизм промышленного забоя не-человеческих животных и промышленного убийства людей, но в «Суше и море» Шмитта видим этот параллелизм в неочевидном, сложном дискурсивном переплетении. История капиталистической индустриальной цивилизации, Левиафана, начинается людьми моря, китобоями и пиратами, т. е. одновременно жестоким разбоем в отношении к китам и жестоким разбоем в отношении к людям. В XX в. оба эти вида разбоя приобретают инфернальную индустриализованную форму, грозящую полным истреблением определенным группам не-человеческих животных — и определенным группам (породам? расам?) людей.

Так зоологизация Человека в нацистской идеологии и конкретной политике видится одним из результатов «пространственной революции», истории, которую рассказывает Шмитт. Эта зоологизация проводится, разумеется, в рамках вполне определенного представления — воображения — о животных, а именно в дарвинистской логике борьбы за выживание, логике взаимной вражды — т. е. — и это, конечно, не случайность — в политической логике Гоббса, Шмитта, наложенной на взаимоотношения животных. Кропоткинианской логике — логике взаимопомощи — среди людей и не-человеческих животных — здесь нет места ни в биологии, экологии, ни в политике, геополитике.

К истории, рассказываемой Шмиттом, надо добавить следующее. Вопреки расхожему мнению, люди всегда — за исключением модерна — представляли вселенную как огромную россыпь миров, среди которых Земля — пылинка. Миров, населенных живыми существами, безмерно превосходящими людей как количеством, так и добродетелями.

Мир есть россыпь ангельских эонов: это представление в модерне сменяется видением Небес как пустого пространства, в котором только единственно человек обладает разумом. Этот космологический антропоцентризм конкретизируется биологически: среди всех живых существ только человек разумен: киты и др. не-человеческие существа неразумны. А ангелов — небесных интеллектов — вовсе не существует на отныне пустых Небесах.

Космологический и биологический антропоцентризм конкретизируется в европоцентризме: подобно тому, как Небеса оказываются ничейными, готовыми к захвату в собственность оказываются не-европейские земли, чьи жители — подобно китам и пр. не-человеческим существам — оказываются пассивными объектами захвата и эксплуатации. Небеса и ангелы, Земля и животные, колонии и туземцы — и наконец Мировые войны и лагеря смерти.

Причина секуляризации, вопреки опять же расхожему мнению, не в «религиозных войнах». Они сами лишь эффект секуляризации — «пространственной революции», в ходе которой мировое пространство опустошается, а секулярные государства начинают борьбу за его освоение. Результат этой борьбы — гегемония Британии — ставится под вопрос в Мировых войнах. Все эта история тем самым имеет истоком и контекстом ликвидацию ангелологии в модерне.

Шмитт вспоминает Колумба — но не вспоминает, что тот в ряду дискурсивных обоснований своих путешествий имел, в том числе, и картографию Земли, где тогда еще изображали рай. Его путешествия были и поиском рая^[3]. Модерн потерял гео-/космо-графическую способность к имагинации рая. Мир пуст и предложен западноевропейцам к захвату и эксплуатации. Геологические, биологические, антропологические реалии тут лишь ресурс для освоения.

Пространственная революция, результирующая в Мировых войнах, тоталитаризмах, лагерях смерти, промышленном забое человеческих и не-человеческих существ, берет исток в китобойном промысле и пиратстве: убийстве китов, опустошении Моря и убийства, грабежа существ своего вида на Море. Выбор морской экзистенции, создавший индустриальную цивилизацию, — выбор, того рода, что якобы сущностно невозможен для не-человеческих животных, — иллюстрируется не-человеческим животным — китом. Китом, который, находясь под угрозой полного исчезновения в рамках промышленно поставленного истребления (об этом Шмитт ясно, отчетливо говорит), выступает примером и образом промышленного истребления рядя групп (рас? пород?) людей (об этом Шмитт ясно и отчетливо не говорит, хотя упоминает в прямой связи с угрозой истребления китов Первую мировую, говорит о колониальном разделе мира, войнах и пр.: но геноциды, но лагеря смерти в немецкой книге 1942 г. не упоминаются, что понятно, как понятно и то, что мы не можем их в нее не вчитывать, учитывая и тематику книги, и контекст ее, и личность автора ее). То есть, мы тут у Шмитта находим набросок чего-то вроде геополитической социальной экологии, набросок концепции, связывающей вместе способ жизни человека в биосфере, способ представления мирового пространства и действия в нем, способом производства (=культурно-идеолого-юридико-политическая супраструктура, включая войны, репрессии + социально-экономическая инфраструктура).

i.4

Эта странное, как будто во сне, проговаривание истины и тут же ее забвение — оно у Шмитта и в главном.

Тема его мысли: суверенитет, гегемония, рождаемые во вражде, в отношении друг — враг, якобы конституирующем политику. Геополитически модерн определен гегемонией Британии, полученной во вражде со всеми прочими европейцами — в борьбе за Море. Но «номос Земли» (модерная геополитика, международные отношения, международное право, способ вести войны на Море и на Суше, пр.), как пишет (и, видимо, надеется) Шмитт, меняется. Ведется (и кажется по Шмитту, должна вестись, хорошо, что ведется: см. об этом русское послесловие) борьба за новый номос Земли — борьба Суши и Моря, Бегемота и Левиафана: Германии, континентальной державы, и Британии, морской державы.

И здесь Шмитт проговаривает и сразу как будто забывает исход, альтернативу. Мифопоэтическая геополитическая имагинация борьбы Суши и Моря, континентальных и морских держав, им ведется с опорой на каббалистическое (т. е. авраамическое, библейское в истоке) представление о мировой истории как борьбе Бегемота и Левиафана. Борьбе, к которой исповедующим веру в Бога Израиля вовсе не надо присоединяться. А, напротив, следует дождаться Конца истории, где Левиафан будет предложен как еда на пиршестве Царства Божьего.

Сменяющие друг друга демонические звери Империй, ни одно из которых не есть Царство Божье, — это политическая теология Книги Даниила, политическая теология не-участия во вражде за гегемонию, но ожидания Конца всякой вражды и всякой гегемонии. Как видим, библейская политическая теология противоположна шмиттеанской, притом сам Шмитт оставляет ее след в самом начале своей книжки.

С миниатюры, изображающей «праведников с головами зверей», поедающих Левиафана на пире Царствия, начинает свою книгу об антропологической машине Человек/Животное Агамбен. Но, судя по описанию, это «не праведники с головами животных», а тетраморфический ангел, описанный в Книге Иезекииля^[4].

Если истоком и контекстом «пространственной революции» была ликвидация ангелологии, то неудивительно, что в мифопоэтически-политической имагинации, основанной на, как мы увидели, парадоксальном отношении Человека и Животного, в этой, рассказанной Шмиттом, истории людей и китов, забывается некто третий — не-человеческое существо: Ангел.

Шмитт рассказывает историю о четырех стихиях: Суше, Воде, Воздухе, Огне. Суша — Бегемот, континентальные державы. Вода — Левиафан, морские державы. Воздух — «Большая птица», стихия авиации, электричества, радиоволн — стихия XX в., Мировых войн, тоталитарных государств, начала борьбы за новый номос Земли.

Помня об одном из определений Седьмого Вселенского собора, согласно которому ангелы имеют тела «воздухообразные и огнеобразные», выскажем две эвристические догадки (не настаивая на них, но предлагая именно что в эвристических целях).

Первая: «духи злобы поднебесные», бесы — суть воздушные духи, и тем подходят под имагинацию стихии Воздуха со всеми ее перечисленными инфернальными признаками. Вторая. Огонь остается у Шмитта без представляющей его зооморфной фигуры. В приводимой в начале цитате речь шла о сухопутном существе, рыбе, птице и «какой-нибудь фантастической помеси этих элементарных определений». Сухопутного зверя, рыбу и птицу Шмитт — притом последние две оказываются машинизированы — называет; «фантастическая помесь» остается без фигуры и имени. Не стоит ли тут вести речь о хайот а-кодеш («святых животных»), том самом тетраморфическом ангеле, описанном в Книге Иезекииля, «фантастической смеси» животных, птичьих, человеческих и машинных (колес) элементов, чья стихийность передается как ветер, облако, пламя, сверкающая молния, и по-видимому, миниатюру какового Агамбен принимает за «праведников с головами животных».

Земля, Море, Воздух, Огонь. Бегемот, Левиафан, духи злобы поднебесные, хайот а-кодеш.

Далее — маргиналии к трем книгам, пытающиеся развить мелькнувший исход, альтернативу.

[1] Суша и море. Всемирно-историческое размышление / Карл Шмитт; пер. с нем. С. Мухамеджанова, ред. и послесл. О. Кильдюшова. — М.: Ад Маргинем Пресс, 2026. 112 с. [книжка уже переводилась на русский, но здесь впервые отдельным изданием]

[2] Тезис многажды раскритикованный. См. сборник текстов по философии/теологии животных (православной в том числе) под ред. Т. Горичевой «Мiръ животных». О зоо-теологии Горичивой см. текст «Отошла ко Господу философ Татьяна Горичева. Вспоминаем ее мысль». Конкретно о мысли Хайдеггера о животных, мире, окружающей среде, опирающейся на исследования Икскюля, см. политико-теологическое исследование Агамбена «Открытое. Человек и животное».

[3] Об этом, как и в целом о «хорографии» — умении структурировать многообразие данных в целостный, осмысленный образ мира, включающий рай, ведет речь Ямпольский в «Книге рая». См. текст «"Книга рая" Михаила Ямпольского и двадцать тезисов о политической ангелологии». Хорография — ангелологическая версия геополитики, понятой как имагинация пространства. — Здесь же напомним, что рай — это место, где не убивают животных, поскольку в целом не проливают кровь, не причиняют насилия, см. текст «Постничество как практика не-насилия и возвращения в рай».

[4] Ангелы, пиршествующие в Конце времен, — классический мессианский образ. «И увидел я одного Ангела, стоящего на солнце; и он воскликнул громким голосом, говоря всем птицам, летающим по средине неба: летите, собирайтесь на великую вечерю Божию, чтобы пожрать трупы царей, трупы сильных, трупы тысяченачальников» (Откровение Иоанна). Свт. Андрей Кесарийский комментирует: «птицами — ангелы называются».