«Русскому народу не нужен катехизис»: беседы с философом Иваном Киреевским

3 апреля — 220 лет со дня рождения Ивана Киреевского.

Иван Киреевский в юности был членом «Общества любомудрия». И для античных любомудров, и для Ивана Васильевича самой естественной формой выражения был диалог: большая часть его трудов — это письма — фрагменты диалога с друзьями, полемические реакции, статьи — ответы на интеллектуальную злобу дня. Вполне естественно и для нас беседовать с Иваном Васильевичем, опираясь, конечно, на его труды — не очень многочисленные, но содержащие концепции, которыми русская философия живет по сей день.

Душа России

— Иван Васильевич, в центре вашего мировоззрения Церковь. Поэтому первый вопрос напрашивается: что для вас православие?

— Православие есть душа России, корень всего ее нравственного бытия, источник могущества и крепости, знамя, собирающее все разнородные чувства народа в одну твердыню, залог всех надежд ее на будущее, сокровище лучших воспоминаний прошедшего, ее господствующая святыня, задушевная любовь.

— Но согласитесь, что это определение не по существу, а как сказал бы Аристотель, «по отношению» — в данном случае к русскому народу. Но православие ведь существует и помимо русской традиции.

— Под православием, которое составляет душу России, ее живительное солнце и необходимое условие ее будущего благоденствия и величия, я разумею не те или иные обряды церковные, ибо, хотя весьма уважаю их, но знаю, что они ничего существенного сами в себе не имеют и важны только как временное выражение того духа христианского учения, который при других условиях мог бы проявляться и в других наружных видах.

Я не разумею также под православием ту или иную догматику, составленную на русском, или греческом, или сирском языке каким-нибудь ученым мужем, ибо, хотя весьма уважаю некоторые, но знаю, что каждое дело человеческое необходимо должно носить на себе следы человеческого несовершенства, а потому в каждой ученой догматике должны быть непременно и ошибки, и возможности более совершенного уразумения святых истин веры.

Под православием разумею я не тот или иной образ мыслей того или иного иерарха Церкви. Я не разумею под ним даже тех толкований веры, которые по своему разуму или по своим временным побуждениям излагали совокупно все собравшиеся вместе церковные иерархи, ибо знаю, что даже в подобных случаях Господь попускал их иногда впадать в заблуждения.

— Кажется, мы очень близки к определению…

— Вообще, разумею не ту или другую сторону христианского учения, преимущественно тут или там раскрывшуюся, но самое Божественное христианство, в его цельном, чистом, неискаженном виде, как оно сохранилось в самом Священном Писании и Святом Предании, Семью Вселенскими Соборами утвержденном, святыми отцами нашей Церкви вдохновенно объясненном и особенно ясно выражающемся в нашем церковном богослужении, — в богослужении, которое носит в себе до сих пор горячие неискаженные следы постоянных верований Святой Церкви истинных христиан всех времен, которые в нем неизменно одинаково сохраняются от первых веков до наших дней.

— Любопытно, что гораздо позднее, уже в XX веке, владыка Иларион (Троицкий) тоже настаивал на том, что именно православное богослужение сохранило истину веры неискаженной.

— Наше богослужение заключает в себе полное и подробное изложение не только тех догматов, которые преподаются в школах, но даже почти всех вопросов, которые вообще могут тревожить любознательность ума просвещенного. Следовательно, если бы народ наш, ходя в церковь, понимал службу, то ему не нужно бы было учение катехизиса, — напротив, он знал бы несравненно более, чем сколько можно узнать из катехизиса, и каждую истину веры узнавал бы не памятью, но молитвою, просвещая вместе и разум и сердце.

Разум и Откровение

— Но все же как быть с догматикой: вы говорите о том, что она может нести следы человеческого несовершенства, а потом говорите о «божественном христианстве», которое сформулировано именно в догматических формулах.

— Главная черта, которою отличается православное христианство от исповедания латинского и протестантского вероучения в их влиянии на умственное и нравственное развитие человека, заключается в том, что Православная Церковь строго держится границы между Божественным Откровением и человеческим разумом, что она сохраняет без всякого изменения догматы Откровения, как они существуют от первых времен христианства и утверждены Вселенскими Соборами, не позволяя руке человеческой касаться их святости или разуму человеческому переиначивать их смысл и выражение сообразно своим временным системам.

Но в то же время Православная Церковь не стесняет разум в его естественной деятельности и в его свободном стремлении к отысканию истин, не сообщенных ему Откровением; она не выдает какой-нибудь разумной системы или какого-нибудь правдоподобного воззрения на науку за непогрешимые истины, приписывая им неприкосновенность и святость, одинакую с Божественным Откровением.

— Честно говоря, Иван Васильевич, очень сложно объяснить современному интеллектуалу, каким образом догматы могут оставаться неизменными и при этом никак не сковывать человеческий разум? Выходит, что церковная истина сохраняется неизменной несмотря на неизбежные человеческие ошибки: как бы мы не старались «придумать» что-то богословски оригинальное, небывалое, церковная мысль все равно выходит на правильную траекторию. Удивительно… Но вернемся к вашему изначальному определению. Каким образом православие может быть Вселенской религией и при этом, как вы выражаетесь, быть «душой России». Душа ведь, согласитесь, есть нечто индивидуальное.

— Дело в том, что православное христианство, действуя в различные времена на различных людей и на различные народы, оставляло на них благодетельные следы своего влияния, служащие им руководительными признаками спасительного пути к совершенствованию, но для самой Церкви такие временные и местные следы ее действия на людей и народы ничего существенного не имеют и не составляют части ее самой, как на земле светлые места, солнцем озаренные, не составляют самого солнца; так что в другие времена на других людей и другие народы она может действовать иначе, в том же духе, но в иных явлениях своего духа, нисколько не утрачивая тем своей вечной цельности, постоянной неизменяемости и всегдашней полноты своей светозарной сущности.

Народность без определения

— Раз уж мы заговорили о национальной индивидуальности, то давайте я вас спрошу о том, что это такое? Уж, наверное, речь не о какой-то «простонародной культуре», к которой нам срочно нужно приобщиться?

— Совершенно верно! Народность ограничивать простонародностью — значит отрезывать от начала народного все то, чего в этой простонародности не заключается, а что в ней заключается действительно народного, то принимать в виде одностороннем, т. е. особенное отражение его в простонародности почитать за его нормальное выражение.

Если же прибавим, что при этом понятии требуется от каждого, кто не хочет погибнуть, как хворост в печи, чтобы он все усилия своего духа употребил на то, чтобы умиротворить в себе все, что может быть противно этой народности, и образовать себя и внутренно и внешне согласно понятиям и вкусам простого народа, то нельзя не согласиться, что в этом требовании заключается еще более несознательности.

Ибо если можно требовать от человека, чтобы он работал над самим собою в виду Первообраза истины, то это понятно потому, что дело идет о Первообразе истины; а работать над собою для достижения простонародности можно бы было в таком только случае, если бы простонародность эта была непосредственным воплощением Самой истины. Но как это предположить несообразно, то и требование остается как невозможное.

— Прекрасные соображения! И правда, в «простонародном» ценна не простота, а «народ». Так вот я и хочу понять, что же это такое?

— Пожалуй, что я не смогу дать точного определения. Однако глядя на судьбы христианских народов, я могу констатировать их разнообразие, зафиксировать их индивидуальность. Каждый патриархат, каждое племя, каждая страна в христианском мире не переставали сохранять свою личную особенность, участвуя притом в общем единстве всей Церкви.

Каждый народ, вследствие местных, племенных или исторических случайностей развивший в себе преимущественно одну какую-нибудь сторону умственной деятельности, естественно должен был и в духовной жизни своей, и в писаниях своих богословов удерживать тот же свой особенный характер, свою, так сказать, природную физиономию, только просветленную Высшим сознанием.

— Например?

— Например, богословские писатели сирийских стран обращали, кажется, преимущественное внимание на внутреннюю, созерцательную жизнь человека, отрешенного от мира. Римские богословы занимались особенно стороною практической деятельности и логической связи понятий.

Духовные писатели просвещенной Византии более других, кажется, имели в виду отношение христианства к частным наукам, вокруг него процветавшим и сперва враждовавшим с ним, а потом покорившимся ему. Богословы александрийские, находясь в двоякой борьбе — с язычеством и иудейством, — окруженные философскими, теософскими и гностическими школами, по преимуществу обращали внимание на умозрительную сторону христианского учения.

Русская идея и русская реальность

— А в чем особенности русской народности и русского христианства?

— Они видны при сопоставлении с западным. Христианство проникало в умы западных народов через учение одной Римской церкви — в России оно зажигалось на светильниках всей Церкви Православной; богословие на Западе приняло характер рассудочной отвлеченности — в православном мире оно сохранило внутреннюю цельность духа; там раздвоение сил разума — здесь стремление к их живой совокупности; там движение ума к истине посредством логического сцепления понятий — здесь стремление к ней посредством внутреннего возвышения самосознания к сердечной цельности и средоточию разума; там искание наружного, мертвого единства — здесь стремление к внутреннему живому; там Церковь смешалась с государством, соединив духовную власть со светскою и сливая церковное и мирское значение в одно устройство смешанного характера, — в России она оставалась не смешанною с мирскими целями и устройством; там схоластические и юридические университеты — в древней России молитвенные монастыри, сосредоточивавшие в себе высшее знание; там рассудочное и школьное изучение высших истин — здесь стремление к их живому и цельному познаванию; там взаимное прорастание образованности языческой и христианской — здесь постоянное стремление к очищению истины.

Потому если справедливо сказанное нами прежде, то раздвоение и цельность, рассудочность и разумность будут последним выражением западноевропейской и древнерусской образованности.

— Мне кажется, вы приписываете русскому народу собственное представление о духовном социальном идеале…

— Вовсе нет! До сих пор, слава Богу, русский народ еще не теряет своей чистой веры и многих драгоценных качеств, которые из этой веры рождаются, но, по несчастию, нельзя не сознаться, что он потерял уже одну из необходимых основ общественной добродетели: уважение к святыне правды. Ибо если есть какое зло в России, если есть какое-либо неустройство в ее общественных отношениях, если есть вообще причины страдать русскому человеку, то все они первым корнем своим имеют неуважение к святости правды.

Да, к несчастию, русскому человеку легко солгать. Он почитает ложь грехом общепринятым, неизбежным, почти нестыдным, каким-то внешним грехом, происходящим из необходимости внешних отношений, на которые он смотрит как на какую-то неразумную силу. А между тем, лишившись правдивости слова, как может человек надеяться видеть устройство правды в его общественных отношениях?

— Нотки Салтыкова-Щедрина я слышу в ваших словах… Но интересно другое: не вполне понятно, как вывести этот эмпирический факт склонности русского человека середины XIX века к вранью из целостного характера русской души из того, что она наиболее полно усвоила христианство.

— Может быть, дело в том, что соприкосновение с Западом, с западной образованностью — дело, конечно, не в ней самой, а в том, что она вошла в противоречие с «коренными смыслами» русской жизни. Ни иноземная образованность не может принести даже тех плодов, какие она приносит в других странах, ибо не находит для себя корня в земле; ни коренная образованность не может сохранять своего значения, потому что вся внешняя жизнь проникнута другим смыслом.

В нравственном отношении такое противоречие еще вреднее, чем в умственном, и большая часть пороков русского человека, которые приписываются разным случайным причинам, происходят единственно от этого основного разногласия русской жизни.

В поисках цельности

— Ценное замечание: мы часто осуждаем идею или модную тенденцию, которая приходит с Запада или с Востока, и не видим, что дело-то не в ней, а в отсутствии культурного иммунитета, в том, что идея несвоевременна или неправильно насаждается — как кукуруза при… впрочем, вы не знаете. Но, насколько я понимаю, дело даже не в том, что Запад что-то привносит, а в том, что он препятствует формированию цельного знания, которое характерно для православия, к которому интуитивно стремится русский человек. В чем эта цельность?

— Первое условие для возвышения разума заключается в том, чтобы он стремился собрать в одну неделимую цельность все свои отдельные силы, которые в обыкновенном положении человека находятся в состоянии разрозненности и противоречия; чтобы он не признавал своей отвлеченной логической способности за единственный орган разумения истины; чтобы голос восторженного чувства, не соглашенный с другими силами духа, он не почитал безошибочным указанием правды; чтобы внушения отдельного эстетического смысла, независимо от <развития> других понятий, он не считал верным путеводителем для разумения высшего мироустройства; даже чтобы господствующую любовь своего сердца, отдельно от других требований духа, он не почитал за непогрешительную руководительницу к постижению высшего блага, — но чтобы постоянно искал в глубине души того внутреннего корня разумения, где все отдельные силы сливаются в одно живое и цельное зрение ума.

(Не) опасная гласность

— С человеком понятно — он должен двигаться к цельному знанию. А народ? В чем его развитие заключается?

— В развитии законности, как общественного выражения этого идеала.

Надобно сказать, что если страсть к конституциям, соединенная с насильственными переворотами, основанная на книжных теориях и мечтаниях, есть действительно великое зло для государства, то, напротив, развитие весомой и твердой законности в народе, если бы и могло через известное время иметь косвенным последствием своим нравственное ограничение верховной власти, связавшей себя своим собственным обычно законным образом действия и затруднившей себе возможность уклонения в произвольные действия силой собственной привычки к законности и твердостию общественного порядка, согласно с нею самой и с потребностями народа устроенного, — то такое ограничение не было бы зло ни для народа, ни для самой верховной власти. Напротив, это высший идеал власти, к которому она должна стремиться для собственной выгоды и для высшего блага Отечества.

— Но многие скажут, что для развития законности необходимо развитие гражданского общества, а для того и другого развитие некоторой гласности. Все это может быть весьма опасно и привести к беспорядкам, к революции?

— Но почему же это известно, что беспорядки могут выйти именно оттого, что образуется законное общественное мнение? Какая опасность может произойти из гласности, когда она направлена не против правительства, но против тех же неустройств и беспорядков, с которыми враждует само правительство?

— Дело в том, что общественное мнение, когда оно станет значимой силой, может пойти и против правительства. В итоге умами будут владеть не чиновники, а писатели и журналисты, которые по натуре своей более склонны к обольстительным мечтаниям, и ничего не понимают ни в политике, ни в экономике?

— Такое опасение, по-видимому, весьма благовидно, но в действительности оно совершенно неосновательно. Общество тем способнее увлечься литературными фразами, чем менее в нем развит общественный смысл. Литература в самом деле никогда не подымала народы к бунту, но только иногда давала им в руки знамя, когда они поднимались другими побуждениями; и, когда не умели ясно сознать причин своего восстания, она давала слово для крику. Побуждения же к восстанию были всегда жизненные и общественные, а не литературные.

Убеждения и жизнь

— Проще говоря, и в политике «работают» только те идеи, которые вытекают из духовной «цельности», о которой вы говорили выше.

— Конечно, совершенно неправильно говорить, чтобы убеждения были вещию совершенно постороннею для жизни. Та жизнь слепая, которая нейдет по убеждениям, а совершается по безотчетным стремлениям, не связанным в единство сознания. Внутренняя темнота такой жизни не позволяет назвать ее нравственною, как бы чиста она ни казалась снаружи.

Нравственное достоинство действий заключается не в самом действии, а в намерении: нравственное достоинство намерения определяется только его отношением ко всей цельности самосознания. Потому там, где нет этой цельности, где вместо цельности лежит внутреннее противоречие, — там не может быть и речи о нравственном достоинстве.

При подготовке «интервью» использованы работы из сборника И. В. Киреевского «Духовные основы русской цивилизации» (М.: Институт русской цивилизации, 2007).