Пост в Библии. Пост Спасителя: лицом к лицу с дьяволом

Вместе с библеистом Владимиром Сорокиным погружаемся в историю поста в Библии и соотносим это со своей духовной практикой.

Говоря о посте, нельзя не упомянуть об искушении Спасителя в пустыне (Мф 4:1–11).

В самом деле: искушению этому предшествовал сорокадневный пост, в конце которого оно и последовало (Мф 4:2–3). Это может на первый взгляд показаться странным: какое может быть искушение для Того, Кто совершенен как человек и несет в Себе Божью полноту?

Впрочем, само греческое слово, переводимое как «искушение», может означать также и «испытание», а испытание возможно для всякого человека постольку, поскольку он человек. Здесь, однако, речь идет о совершенном Человеке, Который и испытание проходит, как совершенный Человек, природа которого не испорчена грехом. Мы, к сожалению, не таковы, и все же Иисус счел нужным рассказать ученикам об этом Своем испытании. Нет сомнения, что это сделал Он Сам, иначе мы никогда бы о нем не узнали: ведь свидетелей того, что происходило тогда в пустыне, не было, и рассказать о том, что тогда там происходило, мог лишь Сам Спаситель.

Как видно, Он считал, что об этой Его встрече с дьяволом лицом к лицу нам необходимо знать. Почему же она для нас так важна?

Прежде всего следует обратить внимание на то, что человеческая природа Спасителя, оставаясь свободной от греха и никак им не испорченной, все же подчиняется общим законам человеческой природы, в частности в том, что касается сорокадневного периода интенсивного поста: именно через сорок дней происходит та встреча, ради которой Иисус оказывается в пустыне.

Как видно, сорокадневный срок связан не со слабостью нашей падшей природы, а с особенностями ее как таковой, с самой человечностью, как она была задумана Творцом.

Если так, то и некоторые другие процессы, связанные с длительным постом, могли быть свойственны человеку изначально, еще до падения, и даже у Богочеловека они протекают так же, как у всякого человека, именно в силу Его человечности. Человеческая природа Иисуса переживает пост так же, как природа любого человека, но Его воля, в отличие от воли человека падшего, абсолютно устойчива, и Он не теряет власти над Своей человеческой природой ни при каких обстоятельствах.

Конечно, говоря об обострении восприимчивости и утончении восприятия как такового, в случае Спасителя надо делать поправку на то, что Его человеческая природа, не будучи поврежденной, никогда не теряла ни остроты, ни четкости восприятия Им чего бы то ни было, но, по-видимому, в момент той встречи, которая предстояла Ему в пустыне, интенсивность переживания происходящего должна была быть максимальной, и из Его, совершенной самой по себе природы, необходимо было выжать максимум, заставить ее работать в режиме предельной интенсивности. И дело тут, наверное, было уже не в одной отчетливости восприятия (у Иисуса она всегда была абсолютной), а в самом противостоянии той тьме, с которой Ему предстояло столкнуться лицом к лицу.

Эта тьма ведь воздействует не только на органы чувств или на сознание, она обволакивает человека всего, целиком, так, чтобы создать у него иллюзию того, что именно накрывшая его тьма и есть единственная и абсолютная реальность.

Противостать этому может лишь Божья полнота, полнота присутствия Отца, которую несет в Себе Иисус, но, чтобы полнота эта раскрылась там и тогда, где и когда это необходимо, нужна абсолютная интенсивность проживания этой Отцовой полноты Сыном, проживания в том числе и на уровне Его человеческой природы, для которой (в отличие от нашей природы, испорченной грехом) это было возможно.

Сам по себе, в одиночку, никто из нас, падших людей, такого испытания, конечно, не выдержал бы, и не только потому, что ни в ком из нас нет полноты Отца, но и потому, что природа наша не смогла бы эту полноту удержать, даже если бы каким-нибудь чудом она была нам дана.

И все же отчаиваться не стоит: ведь то, чего мы не можем сделать сами, мы можем сделать вместе с Иисусом, если, конечно, обратимся к Нему и впустим Его в нашу жизнь — не вообще, разумеется, на уровне вероучительных формул, а практически, имея в виду ту конкретную ситуацию, в которой мы оказались здесь и сейчас и в которой нам нужна Его помощь.

Тогда, оказываясь рядом, Он делит с нами Свою жизнь, она становится у нас общей с Ним, а эта общая жизнь по определению намного больше того, что мы в состоянии вместить. Это и дает нам надежду в любой, казалось бы, безвыходной ситуации, да и надежду на спасение вообще: ведь для спасения мы должны жить духовной жизнью куда более интенсивной, чем та, что нам доступна по нашей человеческой природе.

Он может приобщить нас к этой жизни, которую мы сами по себе не вмещаем, и дать нам возможность идти за Ним туда, куда без Него мы не могли бы даже двинуться хотя бы потому, что просто не увидели бы цели. И дьявол в этом случае так же не сможет помешать нам, как не смог помешать Ему тогда в пустыне.

Но что же предлагает он Иисусу? Коротко говоря, альтернативный путь, который кажется более простым и легким, чем тот, что предначертан Отцом.

В самом деле: путь Отца — это путь богоусыновления, путь обретения человеком той новой жизни и новой, нужной для такой жизни, природы, без которой о Царстве придется забыть. Таким путем идут немногие, и потому христиане называются «малым стадом», массовым и популярным такое учение быть не может, массовыми могут быть лишь подмены и искажения.

Вот их и предлагает дьявол Спасителю, и их же предлагает он нам — потому-то и рассказал Иисус ученикам об испытании в пустыне.

Самое простое — это, конечно, хлеб. За бесплатным хлебом побегут все без исключения, еда ведь нужна каждому, и перспектива получить ее даром, без труда, не может не привлекать (Мф 4:3). Но хлеб без того слова, которое сеет Бог в сердце человека, не ведет никуда (Быт 4:4). На этом фоне все рассуждения о «выгодности» или «практичности» христианства, очевидно, теряют смысл. Христос пришел не для того, чтобы научить людей эффективно работать и создать процветающую экономику. Равно, впрочем, как и не для того, чтобы по мановению руки или волшебной палочки решить все проблемы человечества и продемонстрировать чудеса наподобие, к примеру, той же левитации (Мф 4:5–6). Надежда на такие чудеса не приближает человека к Богу, а требование их лишь испытывает Божье долготерпение (Мф 4:7).

Когда же Иисус отвергает все, дьявол прямо и открыто предлагает Ему сделку: один поклон, которого никто не увидит (они ведь вдвоем, свидетелей нет) в обмен на полную свободу действий в мире, который, как утверждает дух тьмы, безраздельно принадлежит ему (Мф 4:8–9). Это действительно серьезное искушение, особенно для нас, падших людей: в том полумраке, в который часто бывает погружена наша душа, важнейшее порой может показаться незначительной мелочью. Один небольшой компромисс — и все возможности мира сего к твоим услугам, и делай свое «Божье дело» как и сколько хочешь, а мир будет тебе помогать или, по крайней мере, не станет мешать!

То, что компромиссы подобного рода отделяют от Бога весьма надежно, так, что и Божье дело легко и быстро перестает быть Божьим, становится ясно обычно лишь спустя время, да и то не всегда, а лишь в том случае, если человек все же сохраняет известную меру честности и искренности хотя бы перед самим собой. Если же не так, Божье дело, ставшее сугубо человеческим, может продолжаться долго, отравляя ложью своей двусмысленности и того, кто его начал, и тех, кто к нему присоединился впоследствии.

Вот для избежания этих соблазнов, для противостояния дьяволу и понадобился Спасителю сорокадневный пост в Иудейской пустыне.