Что же произошло в Страстную пятницу

«На Кресте висел Человек с очень сложным характером, конфликтовавший фактически со всеми… И в этом Человеке страдал Бог». Чтобы прийти к этим словам, архимандрит Феогност (Пушков) предлагает отложить привычные богословские штампы и взглянуть на Крест непредвзято. Опираясь на вызовы современной библеистики, философии и психологии, автор показывает: только пройдя сквозь «археологическое раскапывание» текста и признав всю сложность характера Распятого, мы можем разглядеть в Его терзаниях не абстрактного Бога-Абсолюта, а живого Человека, в Котором страдал Сам Творец.

Богословский тупик и вызов современности

Казалось бы, о событиях Страстной пятницы написано много всего, тема исчерпывающе раскрыта. Но такой взгляд только у обывателей и упрямых традиционалистов. На самом деле так и не поставлена точка по догмату об искуплении, и богословы с разных ракурсов все больше погружаются в этот догмат.

Современный естественно-научный и философский дискурсы основательно ставят под сомнение адекватность «официальной» конфессиональной догматики, превращающейся в симулякр. «Споры об искуплении» в русской богословской школе между «юридистами» из церковного официоза, «моралистами» из группы учеников митр. Антония (Храповицкого) и «онтологистами» из Парижской богословской школы русской эмиграции (В. Н. Лосский, прот. Г. Флоровский и т. д.) ни к чему не привели. С другой стороны, историко-критические исследования в области библеистики заставили нас снять сусальную позолоту с иконического образа Иисуса Христа и — путем «археологического раскапывания текста» — все-таки добраться до портретных черт Того, Кого потом превратили в «икону». Поэтому, прежде чем говорить о богословском смысле Страданий Иисуса на Кресте, нам необходимо увидеть и честно принять исторические причины этого самого Распятия.

Социально-политический контекст: почва для конфликта

Понять события Страстной пятницы вне социально-политического контекста невозможно. Принципиально необходимо учитывать следующие нюансы контекста.

Иисус был частью еврейского народа, который утратил свою независимость на своей земле. Последняя была сначала превращена в вассальное Риму Иудейское царство (время Ирода Великого, ум. в 6 г. до н. э.), а затем разделена на провинции (тетрархии) с внутренним автономным управлением в каждой. Но все вместе входили в римскую провинцию Сирия, управляемую префектом. Так, во время земной жизни Иисуса его родная Галилея и Иудея (со столицей в Иерусалиме) управлялись разными людьми: Галилеей правил один из сыновей Ирода — Антипа, а Иудея была под прямым прокураторством римского наместника (со ставкой в Кесарии Приморской). На месте, в вечно мятежной Иудее, власть осуществлялась в виде сложного тандема иерусалимской храмовой аристократии (священнические фамилии) и римскими чиновниками. В случае чего первыми слетели бы головы не повстанцев, а местных аристократов.

Мессианские движения и угроза стабильности

Упомянутое время отличалось то тут, то там появляющимися религиозными и политическими движениями (порою между ними трудно было провести грань). Одни (ревностные партизаны-зилоты) призывали к физическому сопротивлению римской администрации, а нередко «вырезали» своих соотечественников как «коллаборантов». Другие (апокалиптики) ждали, что «очень скоро» Сам Бог вмешается в исторический процесс и обрушит земные царства злодеев. Несмотря на то, что в основе их убеждений лежало несопротивление силой, их социальное поведение поразительно напоминает то, о чем писали Генри Дэвид Торо, Мартин Лютер Кинг — младший и Джин Шарп: апокалиптики бойкотировали власть путем ухода из социума в пустыни, что создавало социально-экономическое напряжение у оккупационной администрации.

И у зилотов, и у апокалиптиков не было недостатка в «мессиях», что, конечно же, вызывало нервную реакцию религиозной власти на любое (даже самое безобидное) уклонение от официальной генеральной линии религии, определяемой храмовой аристократией. Ведь существование в Иудее секты, неподконтрольной храмовой аристократии, ставило под вопрос авторитет этой самой аристократии. Рим всегда был готов сузить ее права.

Иисус был ближе к апокалиптикам. Он никогда не призывал к свержению режима силой, но в Его призывах распродать все имущество и последовать за Ним «шататься» по городам и селам (см. Лк 12:32–34; Мк 10:21 и др.) слышалась социальная угроза. Как и в том, что за Ним следовала большая толпа слушателей.

Толпа же нередко поддается массовому психозу и может выйти из-под контроля лидера. Достаточно вспомнить революцию Мартина Лютера, который вел борьбу с мракобесием пером и чернилами, а толпа — от его имени — пошла крушить храмы и алтари, убивая князей и прелатов Церкви. Даже если Сам Иисус категорически был против применения силы, Его последователи могли поддаться на какую-то провокацию. На любое массовое движение всегда смотрят как на угрозу.

Эпатажный пророк: восемь штрихов к портрету

Добавим сюда эпатажность личного поведения и характера Иисуса. Вот лишь несколько примеров, мимо которых мы проходим, благочестиво опуская взгляд, чтобы не замечать их скандальный характер.

1. В Мк 1:41, 43 Иисус (согласно древнейшим спискам Евангелия) «бранится и гневается» на просьбу прокаженного. Хочется задать вопрос: почему Иисус так странно повел Себя? Когда Он гневается из-за каких-то грехов или социальных аномалий, гнев Его понятен. Но что рассердило Его в просьбе прокаженного, на ровном месте?

2. Лк 4:16–30 описывает первое посещение Иисусом родного Назарета после выхода на общественное служение. В городе было, разумеется, предубеждение против соотечественника, известного больше как плотник, чем как Учитель. Иисус, заметив лишь вопрошающие взгляды (даже не слова), ответил настолько оскорбительно, что соплеменники (т. е. простые граждане, пришедшие помолиться в субботу в синагогу) схватились за камни.

3. Несколько раз Иисус в массу бросает фразу: «Этот род — род прелюбодеев и грешников». Такое обобщающее суждение, разумеется, многими воспринималось как хамство. Представим себя в этой толпе. Вряд ли бы нам это понравилось.

4. «Иисус внушает Своим ученикам жесткую и воинственную тактику в отношении тех, кто не принимает Его учения. Не присоединившимся к Его движению Он сулит тяжкие кары. Городу, который не примет Его учеников, Он предрекает судьбу худшую, чем та, что постигла Содом и Гоморру»^[1]. Заметим, речь идет не о тех, кто оказал сопротивление, а о тех, кто всего лишь не принял Его учение!

5. «…кто Матерь Моя? и кто братья Мои?» (Мф 12:48). Контекст этой реплики (которую можно понять двояко: «а кто такие Мои Мать и братья для Меня?» или «а где они, Мои настоящие Мать и братья»?) сохраняет только евангелист Марк: это слух об Иисусе, что Он «вышел из себя» (Мк 3:21), т. е. повредился в рассудке. Семья пришла с чувством тревоги забрать «от греха подальше» своего Сына и Брата. Он же счел сам факт такой постановки вопроса оскорбительным для Себя. В ответ на такой ход со стороны семьи Иисус и сказал реплику, которая была неприемлемой для семитской культуры. Фактически Он оскорбил Своих ближних. Не об этом ли случае говорит Талмуд? «Пусть не будет у нас ни сына, ни ученика, который прилюдно бы портил варево свое, как Ешу Назареянин» (ТВ, Брахот, 17^a-b[2]). Комментатор данного сказания пишет: «прилюдная порча варева» — это эвфемизм, означающий «демонстративно непристойное поведение и вызывающее небрежение к ближним»^[3]. Под «небрежным отношением к ближним», скорее всего, имеется в виду именно эта ситуация (Мф 12:46–50 / Мк 3:21, 31–35).

6. Прежде чем исцелить дочь хананеянки/сирофиникиянки (Мф 15:22–28 / Мк 7:25–30), Иисус обозвал ее, как представительницу языческих народов, собакой. Мнение иеромонаха Льва (Жилле) (1934, 124), что эти слова были сказаны Иисусом «с улыбкой или полуулыбкой», не смягчают, а скорее обостряют ситуацию: резкое слово, сказанное с улыбкой, называется насмешкой.

7. В Лк 7:44–46 Иисус говорит хозяину, который Его «не так почтительно» принял, как «вот эта блудница», упавшая Ему в ноги и целовавшая Его стопы. То, что Иисус в гостях, вкушая хлеб хозяина, прилюдно говорит последнему, что ты хуже этой блудницы, является величайшим оскорблением и попранием восточных принципов поведения гостя.

8. Но последней каплей, переполнившей чашу терпения, был погром на прихрамовом рынке в разгар предпраздничного ажиотажа (т. е. когда в городе присутствует дополнительный римский гарнизон для установления порядка, т. к. праздники в силу скопления масс — это самое напряженное время). А ведь этому рынку, расположенному во внешнем дворе храма — там, где торговля и обмены валюты официально дозволялись, было почти 200 лет. Это была уже традиция, против которой Иисус не просто восстал в проповеди, а совершил акт агрессии.

В эпоху развитой психиатрии…

«По доброму, старому психиатрическому определению, психопат — это человек, который либо страдает от требований, предъявляемых ему обществом, либо заставляет страдать само общество от своих требований»^[4]. По этой шкале пророки были психопатами во втором значении этого слова: они все время пытались переделать общество под открывшиеся им универсальные принципы. А общество это воспринимало как проявление агрессивного насилия. Иисус воплощает в Себе и вершину пророческой «агрессии» (а значит, кажется обществу «психопатом»), когда обличает Своих единоверцев и соплеменников в неверности Господу.

«В Мф 10:32 Иисус требует не только того, чтобы Его последователи отказались от всего, чем обладали, но еще и чтобы ради Него они пошли на конфликт с обществом. Он требует, чтобы человек и внешне, в своей социальной жизни, свидетельствуя о Нем, следовал Ему, и ставит в зависимость от столь решительного шага саму ценность человека — его вечное спасение… Ведь до тех пор, пока чувства или отношения не могут предстать пред глазами всего общества, …до этого момента нельзя сказать, что эти чувства или отношения глубокие и истинные <…> Иисус утверждает Свою личность как альтернативу естественным человеческим привязанностям (Мф 10:34–39)… Он делает Свою личность центром самих природных человеческих привязанностей, по полному праву утверждая Себя в качестве их истинного источника»^[5].

Если мы отрицаем в вести Иисуса реальную «наполненность» Откровением Отца, то нам остается только принять те диагнозы, которые Ему навешали Шарль Бине-Сангле, советский психиатр И. В. Минц, Уильям Хирш, Джастин Меггитт и др.[6] Но и если мы не принимаем сами эти диагнозы (а автор этих строк их не принимает), то мы, даже признавая внутреннюю реальность Откровения, не можем отрицать того факта, что самовыражение этого Откровения в поведении было не всегда адекватным. Т. е. «претензии» к поведению все равно будут.

Мы не согласны с тем, что у Иисуса был бред или самомнение (т. е. признаем в Нем Сына Отца Небесного). Но мы не можем не согласиться с тем, что перечисленные выше примеры поступков и слов Иисуса вызывают массу вопросов.

Возможно, в эпоху «карательной психиатрии» Он бы стал жертвой какого-нибудь психиатра с садистскими наклонностями, но в те далекие времена вопрос решался проще: «казнить»!

Учитывая все перечисленное, удивительным было не Распятие (оно-то как раз вписывалось в логику событий). Удивительным и чудесным было бы, если бы Иисуса не казнили как возмутителя общественного спокойствия.

Что значит «искупление вины»?

Юридическая теория Искупления твердила нам про то, что Иисус «искупил грехи, вину человечества». Также наши догматики говорят о том, что Он эти самые грехи сначала взвалил на Себя, а потом «пригвоздил их на крест». Но вот о чем говорить наша догматика избегает, так это о чувстве вины.

Если ты на себя «взял» грехи, то ты не можешь их не пережить, не прочувствовать. А значит, с необходимостью прочувствуешь и виновность Свою. Чувствовал ли Иисус вину пред Богом? Говоря языком халкидонского догмата: Своей «человеческой стороной» Он, переживая Себя как человека, несущего бремя общечеловеческой доли, испытывал ли чувство вины пред Отцом за Свое человеческое несовершенство? Ведь без этого ни о каком «принятии на Себя» наших грехов и речи быть не может. Грех — это не рюкзак с камнями, это внутренняя надломленность и внутренняя боль. Чувствовал ли Иисус Себя «поломанным» грехами?

Для ответа на поставленный вопрос необходимо ответить на другой вопрос: была ли у Иисуса эмпатия? Мы уже видели, что Иисус был очень «нервным» по характеру, но именно нервные люди и отличаются низким порогом внутренней защиты от чужой боли, от всего чужого[7]. Т. е. нервозность чаще всего признак высокой эмпатии. Более того, высокая эмпатия порождает то, что называют «испанским стыдом» или «чужой виной». Это когда человек, не совершающий возмутившего его поступка, так глубоко проживает этот поступок в себе, словно он сам его совершил.

Внимательное чтение Евангелия демонстрирует нам бесспорный факт: Иисус менял Свои мнения. Так в Мк 9:38–40 Иисус не отрицает право «быть христианином» и совершать Его именем исцеления даже тому, кто не принадлежит напрямую к общине учеников Иисуса, образовавших впоследствии Церковь. Тут важны следующие слова: «Нет никого, кто явил бы силу Имени Моего, и вскоре злословил бы Меня» (пер. авторский).

Но в Мк 13:22 Он фактически перечеркивает сказанное прежде, поскольку допускает, что приходящие от Его имени лжехристы будут этим самым Именем творить чудеса. Очевидно, что Иисус признает тем самым факт Своей ошибки. А ошибка в религиозном вопросе всегда вызывает чувство вины. «Я ошибся, Я сказал нечто такое, что оказалось неверным и ввело людей в заблуждение, и они, опираясь на Мое раннее высказывание, могут сбиться с пути». Хотя Евангелие не описывает этой внутренней борьбы у Иисуса, но, указывая на сорокадневный пост, евангелист подчеркивает внутреннюю напряженность Иисуса.

Так же Иисус не мог не осознавать конфликтности Своего поведения. Он не мог не понимать, что некоторые резкие Его ответы и высказывания могли ранить других людей. В сущности, именно конфликтность и стала причиной Его казни. Но внутренне эта конфликтность переживается как драма борьбы с симулякрами, на которых зиждется общество. Обостренное чувство правды и высокая эмпатия заставляет Иисуса принудительно открывать глаза людям на самих себя, на свое узаконенное лицемерие, на формальность и черствость действий.

В казни Иисуса общество вымещает Ему обиду за «разрушение социальных устоев и скреп». Но тут случается парадокс: Отец Небесный оправдывает Иисуса и тем самым оправдывает именно такое Его поведение. Отец «снял» с Иисуса обвинение перед законом и обществом, а Иисус — воскреснув — дал амнистию тем, кто подверг Его страданиям.

Если для апостола Павла «искупление» означало освобождение от ига закона с его нормативами поступков, то для нас искупление — это освобождение от бремени социальных ролей, страхов быть не понятыми или неверно понятыми, обязанностей следовать «психическим и психологическим нормам общества». Бог принял Иисуса таким, каким Он был, и оправдал Его в воскресении. Тем самым Бог и нас в Христе оправдал, дав нам право быть каждому самим собою.

Как увидеть Бога в надломленном Человеке

Апологеты классической догматики могут заявить, что на Иисуса не распространяются нормы медицины и социальной этики, поскольку Он Бог. Но такое заявление — мантра, не выдерживающая критики.

Во-первых, мы оцениваем не поведение Бога, а человеческое поведение. И если Иисус — согласно догмату Халкидона — «единосущен нам по естеству человеческому», то Его психика подчиняется тем же правилам, что и психика каждого из нас. Если мы признаем, к примеру, что насморк — это болезнь, то и простуда для Иисуса — это обычная человеческая болезнь, а не «норма Ему болеть, раз Он Бог». Если мы признали, что агрессивно набрасываться на толпу на рынке только потому, что тебе не нравится устоявшийся порядок (ненормальность коего не очевидна для остальных), — это как бы не очень нормально, то это не нормально и для Иисуса.

Во-вторых, мы ставим вопрос еще и иначе: почему же Бог, сойдя на землю, предстал перед нами в виде «агрессивного невротика», а не в виде благопристойного философа, если уж не буддиста, то хотя бы стоика? Согласимся, что в социуме такой человек имел бы больше успеха.

Поэтому нам следует идти другим путем. Крест Иисуса требует от нас пересмотреть и наши представления о Боге как таковом! Мы-то все остаемся заложниками античной метафизики, говорящей о Боге языком возвышенных абстракций. Но библейское Откровение нам представляет Бога Живого и даже «слишком Живого». Он может гневаться, стирать города с лица Земли в состоянии Божественного аффекта, избирать, а затем отвергать и проклинать. Такой образ Бога казался слишком антропоморфным (и античная философия не смогла принять такого Бога).

В итоге у нас веками в догматике уживалась попытка «натянуть ужа на ежа». С одной стороны, говорится о Боге языком античной философии (а все библейские откровения интерпретируются как «попытки приблизить возвышенное к уму слушателей»). С другой стороны, с Креста на нас смотрит Бог Логос глазами страдающего Человека со сложным характером. Сложность увеличилась после того, как мы провозгласили полное единосущие этих Двух — Абсолютного Отца и вполне себе исторически-относительного Сына.

Христианство веками в себе носило кризис античной идеи «возвышенного Бога», закрытого за завесой тайны и непостижимого для мира. Эту истину уже прочувствовал гений Честертона:

— Я пощажу вас, — произнес герцог голосом, в котором звучало сверхчеловеческое снисхождение. — Я отклоняю вашу просьбу. Дай я вам хоть малейшим намеком понять, какое бремя ужаса я должен нести один, вы бы упали мне в ноги, с воплями умоляя меня не открывать остального. Я вас избавлю от этого. Вы не прочтете и первой буквы из той надписи, что начертана на алтаре Неведомого Бога.

— Я знаю этого Неведомого Бога, — сказал маленький священник со спокойным величием уверенности, твердой, как гранитная скала. — Мне известно его имя, это Сатана. Истинный Бог был рожден во плоти и жил среди нас. И я говорю вам: где бы вы ни увидели людей, коими правит тайна, в этой тайне заключено зло. Если дьявол внушает, что нечто слишком ужасно для глаза, — взгляните. Если он говорит, что нечто слишком страшно для слуха, — выслушайте. И если вам померещится, что некая истина невыносима, — вынесите ее.

К. Г. Честертон. «Лиловый парик» в серии «Хроники отца Брауна»

Да, да, сегодня «таинственного» «неведомого бога» проповедуют нам именно служители «тайны беззакония» в лице традиционалистов (Генон, Эвола и иже с ними). В Иисусе Бог становится не просто зримым и ощутимым, но еще и «вкушаемым» в Евхаристии. Вместо абстракций в рассуждениях христианство предлагает нам конкретику Плоти, в которой явился Бог.

А поскольку ни одна плоть (даже плоть Бога) не может быть универсальной, но всегда остается «несовершенной» (ибо текучей и изменчивой) и относительной, то нам следует разучиться искать некое «абсолютное совершенство» видеть Бога в каждом калейдоскопическом движении или — как говорил Ганс Урс фон Бальтазар — «видеть целое во фрагменте»[8].

Христология, опирающаяся на реальность

Из прорисовывающейся у нас картины событий и картины личности Самого Иисуса с неизбежностью следует целая серия выводов, напрямую связанных с образом жизни и верой каждого из нас.

1. Возможно ли безрелигиозное «христианство»?

Еще Клайв Льюис в «Просто христианстве» отметил, что вне понимания Иисуса как Посланника Небесного Отца Христос предстает либо как ловкий обманщик (спекулировавший доверчивостью других), либо как жертва внутреннего самообмана (поверил в Свою мессианскую избранность, а зря). В любом случае, интерес к этой Личности может быть разве что исторический. И если мы не принимаем религиозного измерения христианства, то оставаться в христианстве нет никакого смысла. Исторический персонаж Иисус — не сильно-то симпатичен, а иные были и глубже, и умнее Его.

Но если я все-таки опытно чувствую и переживаю как Откровение то, что Небесный Отец именно через Этого Чудака дал мне что-то такое, чего не смогли дать ни Лао-цзы, ни Аристотель, ни другие философы и гении, тогда — да, я остаюсь именно в религии Христа. Только через религию я могу принять именно то, что дает Отец через Христа — дар нетленной Жизни, откровение о Царстве и причастие к вечной славе уже здесь и сейчас. В таком случае я принимаю парадоксальную надломленность Человека Иисуса и в Его лице парадоксальность и необъяснимость воли Отца.

2. Относительность норм психологии и психиатрии

В истории было немало случаев, когда поведение человека объявлялось нормой или не нормой в зависимости от политической обстановки, но при этом объявление делалось от имени психиатрии. Но принципиально важно, что психика человека не имеет твердых ощутимых контуров. То, что в одной школе психиатрии называется «нарушением нормы», в другой признается «разновидностью нормы».

Сегодня в мире наблюдается всплеск агрессии, с одной стороны, и всплеск страха перед любой дискуссией, перед любой инаковостью, перед любым несогласием, — с другой. Этим тревожным сигналам уделяли внимание Эрих Фромм, Жан Бодрийяр, Жиль Делёз и др. Нередко борцы с абьюзом сами становятся монстрами-абьюзерами, при этом грамотно упаковывая свое поведение в терминологию психоанализа. Нередки случая газлайтинга, когда некто от лица «научной медицины» начинает ставить «диагнозы по юзерпику». Бывало, что такие истории заканчивались суицидом преследуемой жертвы.

Драма Иисуса позволяет нам по-новому взглянуть и на эту проблему: кто тут жертва и кто — гонитель? Агрессивный Проповедник рушит общественный уклад (абьюз?), раздражает тем, что у многих искусственно вызывает чувство вины (газлайтинг?). С другой стороны, общество пытается обвинить Его (газлайтинг?) и предает на поругание (абьюз?) со смертельным финалом. Мы, конечно, можем занять только одну сторону в конфликте, но вряд ли это будет правильно. Снять напряжение можно, только увидев правду у каждой из сторон. И это позволяет нам понять, почему отвергаемый так себя ведет.

Чтобы увидеть Бога в человеческом поведении Иисуса, нам необходимо прекратить воспринимать любую форму агрессии и самопрезентации как «признак психического отклонения». Да, агрессия и самовыпячивание — это болезненная реакция, но на что? Не на болезненную ли реальность, сокрытую под маской благополучия и порядка?

3. Переосмысление нашего отношения к человеку как таковому

Если мы не полюбим «просто человека» со всеми его сложностями, то и Иисуса реального мы полюбить не сможем. Именно от соблазна увидеть реального Христа веками пряталась церковная культура и догматика, пытаясь ширмой Божественности отгородиться от всего соблазнительного человеческого. И если в Иисусе мы будем отводить взгляд от всего человеческого, то в ближнем это же самое человеческое (которое привело Иисуса на Крест) будем подвергать плевкам, унижениям, «диагнозам» и «изгойству».

Антипатичность Иисуса можно пережить только так, как Сам Он пережил антипатичность общества — как крест нашей веры. А «заставить» нас принять реального Иисуса может только наша живая любовь к Нему. Не догматика, не сусальная позолота на Его Лике, а личная связь.

4. Очередной пример краха классического теизма

Но такая христология, которая бы опиралась на реальность, не найдет своего места в официальной догматической доктрине, базирующейся на античной картине мира, на античной метафизике. Чтобы увидеть Бога Живого, нам необходимо отказаться от абстракций в виде «Неведомого Бога» по имени «Абсолют».

Крест как зеркало

Развитие историко-критического взгляда на Иисуса ставит под сомнение не Иисуса, а наши примитивные догматы о Нем. И напротив — именно глубоко научный взгляд открывает нам подлинную глубину Личности, глубину Человека.

 Нам придется считаться с теми вызовами, которые бросают нам критическая библеистика и психология, психоанализ да психиатрия, современная когнитивистика, гносеология и нейробиология. И результат будет непредсказуем в каждом отдельном случае. Одни отвернутся от Иисуса, с Которого сняли сусальную позолоту византийской догматики. Другие же наоборот — полюбят Его именно такого, реального, живого. И еще глубже уверуют, что в человеческой драме Христа главным действующим áктором был Бог.

Кто-то увидит надломленного и амбициозного Человека. А кто-то увидит в Его терзаниях кровоточащее сердце Отца Небесного, живую тоску и скорбь Которого отображал в этом мире Его любимый Сын.

В Страстную пятницу с высоты Креста на нас всех смотрел не «Бог-Абсолют» античной метафизики и не герой эллинской мифологии. Нет, на Кресте висел Человек с очень сложным характером, конфликтовавший фактически со всеми. Еще прежде того, как Его тело закровоточило — Его душа кровоточила от взгляда на человечество.

В этом Человеке страдал Бог, смотревший на нас с креста глазами Этого Чудака. И это — не про историю евреев, это про нас с вами, про каждого из нас. Крест — вызов каждому из нас!

---

[1] Крывелев 1969, 97.

[2] Цит. по: Маккоби 2006.

[3] Маккоби 2006.

[4] Лоренц 1994,247.

[5] Джуссани 1993, 71–72,73.

[6] Неплохой обзор дан в англоязычной статье «Mental health of Jesus» в «Википедии».

[7] Об этом см. Троицкая 2017.

[8] Более детально мою обстоятельную критику «Классического теизма» см. в моем докладе «Кризис и крах классического теизма. Аналитические основы Новой Теологии» на конференции по аналитической теологии в МГУ в декабре 2025 года.

Литература

Джуссани 1993 = Луиджи Джуссани, свящ. Христианство как вызов. / Пер. с ит. — Милан — Москва, «Христианская Россия», 1993.

Крывелев 1969 = Крывелев И. А. Что знает история об Иисусе Христе? М., «Советская Россия», 1969.

Лоренц 1994 = Конрад Лоренц. Агрессия (так называемое «зло») / Пер. с нем. Г. Ф. Швейника. М., «Прогресс», «Универс», 1994.

Маккоби 2006 = Хаям Маккоби. Революция в Иудее (Иисус и еврейское Сопротивление). / Пер. с анг. А. Членов. — М., «Мосты культуры», «Гешарим», 2006. [

Троицкая 2017 = Троицкая Е. А. Особенности взаимосвязи эмпатии и невротизации личности // Вестник Московского государственного лингвистического университета. Образование и педагогические науки, № 3 (774), 2017, 132–141 // URL: https://cyberleninka.ru/article/n/osobennosti-vzaimosvyazi-empatii-i-nevrotizatsii-lichnosti (cyberleninka).

Честертон 2023 = Гилберт Кийт Честертон. Все рассказы об отце Брауне // URL: https://azbyka.ru/fiction/vse-rasskazy-ob-otce-braune/ (2023).

Жилле 1934 = Лев (Жилле), иером. Иисус Назарянин по данным истории. Париж, YMCA-PRESS, 1934 // URL: https://vk.com/libraryoftheologian (Scan).

Грекова 2005 = Грекова Т. И. Библия и медицина о здоровье и болезнях. СПб., «Нева», 2005.