(Домашняя беседа)

Прежде чем говорить о посмертии, необходимо сказать, что природа не дает нам свидетельств о благости Творца. Природа сурова и жестока. Из нее мы можем, конечно, заключить о существовании колоссальных интеллектуальных особенностей мироздания, которое развивается по сложнейшим законам, но ни в коем случае — о том, что это начало творческое и благое. В очень широком смысле можно сказать, что все устроено премудро и благо, но тем не менее до конца этого сказать нельзя. Поэтому попытка Платона увидеть Бога как высшее благо была своего рода открытием. И, несомненно, откровением ветхозаветных пророков было то, что Бог есть Бог добра и справедливости, хотя Он часто выступает в очень суровом обличии, окруженный атрибутами стихийности: небеса колеблются, Его присутствие как бы уничтожает все окружающее, как смерч, как взрыв. Явление Божественной славы пророку Аввакуму или как Бог открылся пророку Софонии, было похоже, скорее, как говорил один писатель, на ядерный взрыв. Поэтому таинство, которое открывается в Новом Завете, что Бог есть любовь, человек вычислить был не в состоянии, логически оно не вытекало из того, что человек знал. Это было откровением.

Множество богов в других религиях имели грозные, суровые, страшные лики, как в Мексике или Финикии, и это отражало правильное видение человеком природы, потому что природа действительно похожа на Молох, она действительно пожирает. Значит, когда мы говорим, что за всеми этими сложными процессами в природе стоит благость, это не философское заключение, а тайна, и она постепенно открывается через Христа, Который пришел явить нам эту сокровенную тайну. Когда ученики попросили: «Покажи нам Отца», — и Он сказал: «Видевший Меня видел Отца»[15], — мы увидели Его как Абсолютное Благо.

Бог есть любовь — это откровение Нового Завета. Значит, таким Он был, какой Он есть! На самом деле за всем этим стоит любовь, которая нам непонятна и недоступна, стоит замысел, который нам непонятен и недоступен. Но он направлен к главному.

Кроме того, прежде чем говорить о посмертии, необходимо сказать, что в силу какойто таинственной для нас причины, о которой мы можем только догадываться, природа не являет нам царствование Бога. Когда мы говорим, что Царствие Божие приблизилось, это значит, что его до сих пор не было, и когда говорят, что Царствие Божие впереди, значит, его не было позади. И сейчас мы уже понимаем, почему это так: потому что Абсолютное Благо, исходящее из источника жизни, не господствует в мире, оно находится все время в борьбе или в противостоянии с противоположными тенденциями. И по какимто таинственным причинам это противостояние как бы снимается тем, что Божественная воля из мрака делает свет. Из зла делает добро. Конечной целью, как мы можем судить из откровения Нового Завета, является то, чтобы дух — подобие Бога в человеке, — чтобы дух воплотился. Чтобы он имел силу материи, чтобы он имел реальность не только духовную, но реальность физическую. Потому что если бы это было не так, то Бог не создал бы вообще видимый мир.

Таким образом, видимая природа, со всей игрой физических сил, какимто образом входит в замысел Божий. И когда мы видим существо, которое сочетает в себе дух и природу, мы видим, что это существо находится на вершине эволюционной лестницы. И даже если такое существо есть в какомнибудь другом планетном мире, то оно тоже будет сочетать в себе и то и другое. Даже если оно будет плазменным телом, как считают некоторые фантасты, то принципиально это не имеет значения. Плазма — вещь материальная, а принцип тот же: чтобы воплотился дух. К этому, по существу, направлена вся эволюция. И об этом говорит нам апостол Павел: «Вся тварь совокупно стенает и мучится доныне»[16]. Значит, в мире, и именно в природе, чтото неблагополучно. Оказывается, человек должен своим развитием чтото сделать важное для природы как часть ее, чтобы привести к будущему.

Человек вступил в мир, где существует материальный распад. Он существовал до человека — смерть не внесена человечеством. Как мы узнали о первых живых существах, которые жили миллиарды лет назад? Они умерли, и мы нашли их останки. В какойто момент смерть становится как бы началом конструктивным. Существо одноклеточное, кроме случаев катастрофы, фактически бессмертно. Оно не умирает, оно только делится — развития нет. А для того, чтобы было развитие, должно быть многоклеточное существо, колония существ, которая должна была бы со временем распасться. Первое многоклеточное было первым смертным живым существом. Хотя жизнь бросила вызов разрушительным процессам во Вселенной, она оказалась неспособной оградить себя от смерти. Распад можно преодолеть только на какомто высшем этапе эволюции, а здесь, в промежуточной фазе, мы сталкиваемся с фактом смерти, которая посещает человека. И эта проблема ставилась людьми в разные времена поразному.

Египет ставил этот вопрос таким образом, что жизнь — только одна фаза, а в следующей фазе все в жизни повторится так же, и в мире ином будет продолжение, совершенно аналогичное этому. Поэтому для древних египтян смерть не была развоплощением, они прекрасно понимали, что человек — это и плоть тоже. Поэтому они сохраняли мумии, а если мумии не было, ее заменяли фигуркой, как бы двойником, но человек все же мыслился в единстве. В нем было несколько измерений: Ка, Ба и так далее, но египтяне знали, что смерть человека не ведет к прекращению его жизни.

Очевидно, так же думали первобытные люди, когда они клали в могилу предметы домашнего обихода (ведь духам эти предметы не нужны). Это глубоко укорененное воззрение сохранилось до сих пор. Мне неоднократно приходилось видеть, как люди клали деньги в гроб умершим, как совершенно серьезно говорили: передай привет маме. Едва ли они могли объяснить, почему они так делали, но в этом чтото такое было. Однако подобное суждение не соответствует действительности.

Платон, создатель современной идеалистической философии, пошел по иному пути. Он решил, что всетаки самым ценным в человеке является дух, а плоть — лишь временная оболочка, даже обуза для нас; что смерть является апофеозом человека и триумфом духа, который наконецто избавился от тяжкого бремени плоти. Надо сказать, что такого рода оптимистическое представление распространилось гораздо больше, чем предыдущее. Оно до сих пор проникает во все религиозные и философские представления. Платон говорил, что вся жизнь является подготовкой к смерти, и в этом есть глубокая правда. Но он в это вкладывал тот смысл, что понастоящему человек живет только тогда, когда он освободился от плоти. В Индии этот вопрос решается так, что плоть — это только манифестация проявления Божества, а на самом деле ее нет. Есть только Бог, а плоть, материя — это лишь вспышка Божественного.

Если мы возвратимся к Писанию, то мы не найдем там ни того, ни другого, ни третьего. Мы не находим там утверждения, что смерть есть венец и вожделенная цель человека. На самом деле апостол Павел называет ее «последним врагом»[17]. «Последний враг» — это самый крайний враг.

Можно рассматривать смерть иначе, оптимистически. «Слава тебе, сестра моя, смерть!» — говорил Франциск Ассизский. Но для него это было так, потому что он это уже преодолел, а не потому, что принципиально считал, что человеку нужно обязательно умереть. Значит, всетаки отсутствие в откровении Нового Завета дуализма — дух и плоть — говорит нам, что замысел Божий не в том, чтобы полностью освободить дух от плоти, а в том, чтобы создать совершенное существо, каковым является одухотворенный человек.

Неовиты (есть такая христианская группировка) устраивают на похоронах праздник, — чуть не пляшут. Это проявление совсем крайнего оптимизма. Они радуются: человек перешел в Царство Божие, надо веселиться, а то, что мы разлучаемся, то лишь на время. Это совершенно справедливо: ясно, что мы догоним друг друга. Но чтото здесь не вяжется с духом Священного Писания. Скорее чувствуешь правоту Иоанна Дамаскина в известном надгробном песнопении «Плачу и рыдаю, егда помышляю смерть», которое мы поем за каждым отпеванием. Всетаки «плачу и рыдаю» не потому, что он расстается с близкими (это временно, что уж особенно огорчаться), нет: «Когда помышляю смерть и вижу во гробе лежащу по образу и подобию созданну нашу красоту, безобразну, бесславну, не имущую вида». То есть на самом деле происходит какаято катастрофа, чтото недолжное. Замысел о человеке один, а получается, что он разрушается. Более того, смерть есть величественный момент, и многие люди, которые умирали у меня на руках, видели в этот момент многое духовное, но всетаки я никогда не мог избавиться от ощущения, что смерть есть победа материи над духом. Она выживает его из квартиры, материя. И дух вынужден покинуть свой дом.

Значит, это безусловно некая аномалия в развитии человека, которая поэтомуто и должна быть исправлена. Апостол Павел пишет: «Есть тело душевное, есть тело и духовное»[18]. Существует какаято форма совершенной телесности как замысел о мире, как некий венец эволюции, и, как залог этого венца, — Воскресение Христово, когда Христос явился перед уходом. Ведь надо понимать, что Воскресение Христово радикально отличается от воскрешения Лазаря. Пускай некоторые богословы настаивают на том, что о Христе тоже надо говорить «воскрешение». Но Лазаря надо было развязать из пелен, чтобы он вышел. Лазарь вернулся к той же самой жизни, где его ожидал неизбежный конец. Это была просто отсрочка. Я не говорю и о некоторых других случаях воскрешения. Более того, мы знаем о случаях, когда и святые воскрешали, оживляли людей, но на время. Это не имеет ничего общего с тем, что произошло с Христом. Тело Его исчезло, а не встало и пошло. Это совершенно разные вещи. Произошла метаморфоза, полная трансформация, поэтому Его не могли узнать, поэтому было нечто странное в Воскресении. И в этом процессе окружающие все время как бы убеждались. Он садился, ел с ними, и в то же время Он был другим. Именно поэтому «Символ веры» заканчивается не словами «Верю в бессмертие души», которое является скорее предметом знания, и когда–нибудь наука дойдет до утверждения этого, но там сказано: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века». Вот эсхатология «Символа веры». Человек должен всетаки выполнить Божий замысел, и брак между веществом в окружающем мире и духом должен к конце концов осуществиться.

Есть качественное, принципиальное различие между человеком и другими живыми существами. Там эволюционируют классы, типы, виды, группы, популяции, но ценность представляют только массовые блоки. В случае человека ценность представляет индивид, потому что все, что есть ценного в человеческом творчестве, всетаки дает индивидуум. Как бы мы ни говорили о народных проявлениях, тем не менее народ, как бы ни собирался вместе, никогда не написал бы Девятой симфонии. Должен был прийти Бетховен и сочинить ее. Оказывается, высший взлет человека — это всегда взлет индивидуума. И наоборот, как только человек впадает в массу, он теряет многие человеческие свойства, он сразу переходит в стадное состояние, хотя может при этом испытывать большой комфорт. Но это «кайф» дегенерации, возврата к предкам. Горький пытался это превратить в некую новую религию: «народ — это Бог». Но это не так: народ — это не Бог. Как раз все случаи, когда в истории действуют массы, показывают нам, что толпа неразумна, и очень любопытно, что для целесообразного действия масс, допустим, на войне, необходимо обязательно действие командира, личности. Сколько бы ни было народу в великой армии, которая пришла в Россию, но если бы не было Наполеона, все эти люди брели бы неизвестно куда. Значит, на первом месте стоит индивидуальная личность, ценность которой очень важна.

Я сам как бы невольно отдаю дань точке зрения бессмертия только души, но на самом деле она принципиально не полна. Сказать, что Бог создал человека для того, чтобы он умер, это значит отвергнуть фундаментальную истину Писания о том, что Творение ведет к благу, и даже отвергнуть истину о том, что Творение носит целесообразный характер, потому что это будет уже расточительством слишком высоких вещей. Поэтому нам и говорит «Символ веры»: «Чаю воскресения мертвых», то есть говорит о том, что эволюция человека должна вести к преобразованию его бытия в союзе с материей.

Тейяр де Шарден очень красочно писал, как умирающие души поднимаются вверх и образуют как бы некую ауру вокруг Земли. А у Даниила Андреева было даже видение небесных градов: над каждой цивилизацией, над каждой группой людей возникает вечный град, куда как бы испаряются все вечные ценности, в том числе искусство и так далее. Там есть Небесный Иерусалим, Небесный Кремль, все прекрасное, что было на этой территории, в этом регионе. И в этом, безусловно, есть некая доля истины. Безусловно, чтото накапливается, но это не есть всетаки конечная цель. Понастоящему может играть только дух воплощенный. Бог воплощается в человеке, а дух человеческий воплощается в материю.

Но возникает вопрос: что же там происходит? Первое, что надо сказать, что смертное состояние духа есть его не окончательное, а промежуточное состояние. Безусловно, здесь происходят какието процессы. Например, при отмирании функций организма, вероятно, какието экстрасенсорные свойства остаются. Я думаю, что когда человек умирает, он еще продолжает коечто слышать, ощущать, и поэтому с ним можно говорить. Некоторые врачи разговаривают с умершими, успокаивая их. И делают это резонно, потому что внезапно умерший человек еще включен в окружающий мир, но уже не может реагировать. Провод оборвался, он не может ни открыть глаза, ни пошевелить языком, но дух его переживает в это время очень большое смятение. Вы, вероятно, читали о том, что существует тибетская «Книга мертвых», где авторы пытаются символически изобразить, объяснить человеку, что он должен пройти такието этапы пути. Очень интересно, что почти во всех учениях о смерти есть элемент неких весов (например, весы Озириса), какогото суда. И это можно понять, потому что люди, которые умирали, а потом ожили, рассказывали мне, как за короткое время, за секунды, перед ними проходила почти вся их жизнь, и многие видели картины своей жизни не просто бесстрастно, но оценочно. У людей возникали ощущения ошибок, которые были в жизни. Отсюда возникло представление, довольно глубоко укоренившееся и справедливое о том, что называют «чистилищем». Конечно, надо снять мифологические оболочки, такие, как изображены у Данте: конусообразная гора, и по ней идут люди, постепенно очищаясь. Но в принципе это верно. Я думаю, что люди еще и при жизни проходят какоето чистилище, и с них многое сходит. Но что же важно сохранить? Полноценность личности!

Не надо думать, что Царство иного мира находится буквально за дверями. За дверями находится следующий «свет». И никто из реанимированных людей не говорил, что он сразу попал в другой мир. Нет, он был еще в этом мире. И он вел себя соответственно собственной душевной структуре, как человек, попавший в сложное критическое положение. Что человек накопил в себе, соответственно этому он и реагировал. Поэтому очень важно то, что мы представляем собой здесь, для того, чтобы мы чтото представляли собой там. Потому что насыщенный, живой, полный мыслей и чувств, динамичный дух несокрушим! И он всюду находит себе пищу. Я думаю, он будет продолжать свое движение в ожидании (назовем так условно) дальнейшей эволюции собственного существа и у него будет огромный простор. Но дух, который жалок, когда у него отпадают все реальные связи и ему вообще нечем питаться, он оказывается, вероятно, в состоянии просто спячки. Есть такой тип духовного анабиоза, с ним можно сравнить состояние души неразвитого человека после смерти вплоть до окончательного ее развития.

С чем это можно сравнить? Некоторые буддийские монахи в Тибете новичков из грубых крестьян, которые готовились стать ламами, сажали в темные пещеры (была такая старая традиция). В пещерах было полностью темно. Обычно человек сходил с ума, но кто выдерживал, у того развивалась необычайно сильная духовность, потому что обрезались все контакты с внешним миром. Подобные опыты проделывались в разных психофизиологических лабораториях. Человек, имеющий чтото внутри, имеет шанс в этом состоянии продолжать жить. А вот представьте человека, у которого неразвитая душа, — состояние его будет просто чудовищно. У известного биолога Сабатье была даже такая теория, что дух более сильный, умирая, способен поглощать более слабый и втягивать его в свою орбиту, и тот как бы обезличивается. Это довольно идеологизированный вариант, но так или иначе считается, что есть качественно неразвитые души, которые как бы лишены личного посмертия, потому что здесь они не были личностью.

Мы с таким опытом не сталкивались никогда, потому что все известные нам люди, которые оттуда вернулись, всегда как личности чтото собою представляли, а проделать опыт с совершенно серым человеком пока не удавалось. Правда, Моуди отмечает, что были люди, которые ничего не помнили, но это еще не означает их тупости. Это скорее эффект большого скачка, потому что преодолевается глубокий барьер.

Я уверен, что когда мы спим, мы путешествуем по какомуто измерению. В этом измерении мы соприкасаемся с реальностями, которые одеваются для нас в одежды нашего сегодняшнего настоящего. Я столько раз видел во сне какуюто совершенную ерунду, причем взятую из вчерашнего дня, но когда я снимал покров, я видел, о чем это говорит.

Один мой знакомый попытался найти законы этой шифровки. Конечно, это была довольно рискованная попытка, потому что законы эти не универсальны, а он навязывал людям часто одни и те же символы, а символы эти личностноиндивидуальны. Тем не менее в какомто мире мы пребываем, но это совсем не мир высшего духа. Это промежуточная стадия. Астральное измерение еще можно себе представить, но дальше — «изнемог высокий духа взлет», как говорил Данте. Дальше нам это просто непредставимо. Но соприкосновение с этим опытом всетаки оказывается очень важным, и на жизнь людей, которые его пережили, оно произвело огромное воздействие, очень сильное. И это не случайно.

Почему же бессмертие не открыто человеку столь же явно, как другие процессы его жизни? Очевидно, по тем же причинам, которые не позволяют нам пренебрегать человеческой свободой. Потому что человек должен выбрать! Здесь вера играет очень важную роль. Мы выбираем то Добро, которое стоит за всем, и мне очень нравятся слова Гете, который в общем христианином не был, но говорил, что Вечная сила, Которая нас создала, не даст духу прозябать, Она не кидается такими вещами. Бог обязательно включит нас в работу. Это было мощное провидение гениального духа Гете, который очень остро ощущал плоть и дух одновременно, и в этом была, конечно, глубокая правда: человек никогда не останавливается, движение происходит и после смерти, причем есть святые, влияние которых стало особенно сильно сказываться после их смерти. Я знаю людей, которые ушли из нашей жизни, но мысленно обращаясь к ним, мы вступаем с ними в какойто контакт, который говорит об их вовлеченности в нашу жизнь. Хотя это не является законом, большинство людей всетаки уходят.

Мы не должны бояться смерти, потому что мы боимся смерти. Как объяснить этот парадокс? Дело в том, что существо человеческое ничего естественного не боится. Раз в человеке есть страх небытия (я не говорю о страхе организма, который все вредные ощущения воспринимает отрицательно), этот страх есть потому, что дух совершенно противоположен небытию, он его выплескивает из себя, он несет в себе бессмертие как таковое самим своим существованием. Он бессмертен сам по себе. Поэтому мысль о небытии, навеянная ему организмом, который распадается, его страшит. Страшит, потому что она противоположна его натуре.

Если вернуться к вопросу о воздействии недавно умерших, то оно, очевидно, может быть и доброе и злое, потому что еще окончательного суда не возникает. Я убежден, что над местами, где похоронено много людей, можно многое почувствовать. Бывая на кладбищах, я часто знаю, что вот тут происходит какаято драма, особенно у новопохороненных. Некоторые видели даже, как над могилой поднимается астральная аура, которая еще не оторвалась от тела, еще не ушла. Это то, что называют биоэнергетическим комплексом, энергетическим двойником. Так что древние египтяне были не так уж и неправы.

Итак, смерть есть временная катастрофа. Безусловно, катастрофа, и нечего закрывать на это глаза. Если бы это было иначе, то зачем Христос «смертью смерть попрал»? Естественное, хорошее дело попирать не надо, его надо бы было прославлять. А Он — «попрал». Христос — победитель смерти как нашего врага, поэтому мы не можем сказать, как Платон, что всю жизнь нужно готовиться к смерти, но, с другой стороны, мы можем так сказать. Вот такой парадокс.

Не следует готовиться к смерти как к какомуто торжеству. Нет, это временное путешествие, довольно сложное. Дух развоплощенный — это неуютно чувствующий себя дух. Я думаю, в развоплощенном состоянии мы будем чувствовать себя немножко не в своей тарелке. Хотя у духа есть свои преимущества: ничего не болит. Отсюда и переживания людей, описанные в книге Моуди. Когда они попадали в смертельную ситуацию в результате какихто бедствий и умирали, то боль сразу проходила и они испытывали кайф.

В то же время подготовка к смерти необходима, потому что от силы, глубины нашего духа зависит скорость нашего посмертного развития («скорость», конечно, в кавычках). И важно вообще все наше состояние, наша возможность действовать в мире, молиться за живых, развиваться так, как нам положено развиваться. Поэтому подготовка должна быть.

Воскресение Христово говорит о том, чего мы хотим: чтобы дух снова был возвращен в свое отечество, которое есть плоть, другая, преображенная плоть, но всетаки плоть, и всетаки материя. Тогда она будет уже совершенно другая.

До сих пор мы говорили об индивидууме, но теперь уже можем говорить о человечестве как целом. Человеческое целое связано между собой узами духовного единства и ответственности, потому что люди передают друг другу не только генетический код, но и духовное наследие. Оно развивается, и творчество человечества постоянно идет в какомто направлении, постоянно поляризуясь позитивно и негативно. Полярности возрастают, и все время противостоят друг другу. Нет прямой эволюции, а есть как бы накопление сил добра и сил зла. И творчество имеет огромное значение, потому что человек — образ и подобие Божие. Богу люди предстоят все вместе, и в идеальном состоянии люди должны быть имманентны друг другу, то есть взаимопроникающи, чего человек достигает в какието мгновения любви, дружбы, во время сопереживания какихто событий. Но в целом люди еще друг от друга отделены. Об этом писал Вячеслав Иванов в знаменитой своей поэме «Человек», в которой он создал прекрасный образ: Адам заснул под древом, ему приснилось создание Евы, грехопадение, история всего мира, возникновение всех людей, а потом он просыпается, один под сенью этого древа, и снова все возвращается к единому Адаму. Это не причуда Иванова, это соответствует какимто внутренним интуициям этого философа, богослова. Космический человек Адам… Значит, есть какоето единство в людях и какаято душа, которая одна во всех, которая складывается, осуществляется и когдато завершится. Это ноосфера. Она творит, она призвана творить. Хотя она еще очень мало существует, но это чудеснейшее явление, несмотря на все глупости человеческой истории и все гнусности, которые делал человек. Посмотрим на миллионы лет, когда птеродактили летали (мы даже представить не можем миллионы лет), и вдруг появляется это существо, и оно получает от Бога дар нравственного чувства, этической воли, которых в природе не существует. Получает, как говорил Павлов, как «чрезвычайную надбавку». Вторая сигнальная система получена как «чрезвычайная надбавка», через нее человек узнает в другом аспекте Бога. Христос стоит в центре, и через него открывается этот аспект. Поэтому развитие культуры есть развитие в человеке ответственности за всех людей.

Человек имеет своей предельной целью единение с Богом. Но это осуществляется через все этапы жизни, через мир людей между собой, отношения с природой. Мы все должны стать в какомто смысле для Творца вторым «я», Его собеседником. Человек не просто образ и подобие, он Его соработник и Его отражение. «Дети Божии, смотрите, — говорит апостол Иоанн, — какую нам дал Отец благодать, чтоб нам быть детьми Божиими, Бог за нас умирает». Что значит: «Бог умирает»? Это значит, что наш Творец переживает то, что Ему несвойственно: опыт падшего, безобразного мира. Это Его единственный ответ на то, что происходит в нашем мире: войти в этот мир и быть с нами. Это единственная теодицея[19], которая существует.

Когда Дарвин написал свою книгу «Происхождение человека», у него появился соперник, Альфред Уоллес. Он много путешествовал по Индокитаю, по тропикам, и сочинил в одной статеечке всю теорию отбора. Дарвин только ахнул и скорее напечатал свою книгу, потому что он над ней пыхтел годами, а Уоллес взял да сразу все написал. Но Уоллес был человеком очень скромным и, написав об этом книгу, назвал ее «Дарвинизм». Он сказал, что Дарвин все хорошо продумал, а ему просто пришла идея в голову. В своей книге Уоллес писал, что человек, как он есть, как биопсихологическое существо, наделен большими потенциями, чем ему это нужно вообще как биологическому существу здесь, на земле. Значит, в человеке есть иное, высшее начало, которое служит его развитию. Поэтому человек — существо еще как бы незаконченное. Поэтому в него и верили атеисты, и об этом красиво говорили.

Для нас тут есть одна величайшая тайна. Мистик какойнибудь индийский, когда он погружается в себя, исходит из мысли о единосущии человека и Абсолюта. Исходя из некоторого опыта, можно так подумать. А Откровение говорит нам о другом, что не единосущны, нет, что есть огромная пропасть, которую Бог Сам заполняет, пропасть между Ним и нами. И поэтому только через Богочеловека человек может войти в единение с Богом. А иначе он может только подышать воздухом Божиим…