(3я лекция из цикла «Жизнь после жизни»)

Конечно, тема размышлений о смерти необъятна, и мы лишь попытались слегка затронуть ее отдельные аспекты.

Итак, мне бы хотелось остановиться прежде всего на христианском учении о будущей судьбе человека. На языке богословия это учение называется «эсхатологией», от греческого слова «эсхатон» — конец. Учение о конце жизненного пути человека.

Надо сказать, что тот универсальный взгляд, что после смерти физического тела человек весь не умирает, что некое духовное его ядро сохраняется, — не привилегия христианства, а широко распространенное представление. Но этим не все сказано. Бессмертие души, неразрушимость нашего «я» — это часть естественной структуры человеческого существа. Это наша природа. И именно поэтому человек подсознательно, не верит в свое полное уничтожение. Он не может даже вообразить, что такое «ничто», ибо его «я», центру его личности, принадлежит сознание неразрушимости.

Еще Платон показал, что разрушается то, что является составным, составленным из разных элементов. Между тем, внутренняя жизнь человека — это некая, как говорят философы, «сплошность», некое единство, образующееся вокруг нашего «я», стержня нашей личности. И нет тех кирпичей, из которых оно строится и которые потом могли бы распасться в разные стороны. Нет тех материальных элементов, из которых, например, сложено наше тело, которые впоследствии благодаря определенным физикохимическим, биологическим процессам распадаются, и каждый находит свое иное место.

Вот почему величайшие умы человечества обосновывали и принимали эту идею, каждый со своей позиции. Скажем, физик Максвелл, создатель известной теории, которая играет особенно важную роль в современных учениях об энергии, развивал учение о бессмертии со своих научных позиций. Точно так же поступал и создатель квантовой теории Шредингер. А, скажем, Гете подходил к этой тайне с точки зрения своего собственного, личного опыта, опыта человекатворца, и он говорил, что убежден, что его дух после смерти получит от Создателя какуюто новую форму труда, новую форму творчества, новую форму реализации.

Поэтому то, что говорилось о бессмертии от Платона до Шредингера, от древних индийских текстов до современных философских концепций и особенно в свете достижений медицины, которая сделала возможным реанимацию, то есть возвращение людей оттуда, откуда прежде не было возврата, — все это относится к естественной природе человека.

Между тем, христианское учение выходит за пределы этой природы. Если вы обратитесь к православному Символу веры, вы не найдете там слов: «Верую в бессмертие души». Я, может быть, рискну даже сказать, что христианство не верует в это, а, повидимому, считает чемто достаточно естественным. И можно к этому еще прибавить: не исключено, — я не настаиваю, но не исключено, — что в ближайшем будущем этот факт переживания сознанием своего тела станет объектом познания уже научного.

А в Символе веры сказано так: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века» — не бессмертия души, а воскресения мертвых. В этом было и остается принципиальное отличие христианского учения об эсхатоне, христианской эсхатологии от эсхатологии всех остальных философских концепций и религиозных учений. Ибо для христианства бесконечно дорого, что человек есть существо воплощенное, во плоти, что Бог внедрил Дух в материю, что игра плоти, игра природы, многоцветие материального мира стало тем лоном, в котором искрится Дух. Для индийской или греческой философии или для некоторых теософских учений освобождение от материи есть цель, есть спасение, и это освобождение кажется очень соблазнительным. Объяснять, я думаю, вам не надо. Ибо плоть наша, наша материальная часть, немощна. Она страдает, она нас искушает, она слаба, она удручена. И интересно, что реанимированными людьми это чувство освобождения от тела вспоминалось как огромная легкость, что это бремя спало!

Между тем, для церковного сознания это только одна сторона дела. На самом деле развоплощение человека есть не только освобождение от немощи плоти, но и переход в ущербное состояние человека, ибо человек задуман, как существо вписанное, вросшее в плотское мироздание. «Я — связь миров,» — говорит поэт. Значит, в нас живет и физический мир, и химические тайны, и все элементы, на которых зиждется мироздание. Дух через нас заключает союз со всей природой, неживой и живой. И было бы, повидимому, ошибкой с христианской точки зрения, разделять полностью знаменитое греческое выражение «sema — somo», что значит «тело — это гробница».

Тело, говорит апостол Павел, — это храм Святого духа, а раз храм, значит, нечто священное. Значит, природа — это не просто какоето испытание для нас, тело — это не просто нечто, что должно нас удручать: повесили жернов на шею, а потом дух освободился и полетел, как птица? Нет… Здесь есть какойто великий замысел. Воплощенное, одухотворенное существо, которое должно стать, по слову поэта, мессией природы.

Знаменитый американский психолог и философ Вильям Джеймс анализировал множество фактов, связанных с попытками установить контакт с душами умерших людей. У него даже был целый ряд отчетов на эту тему, это были отчеты Психологического общества. Некоторые из них выходили в русском переводе в начале нашего столетия. И вот что любопытно. (Я не буду оценивать их достоверность, хотя Джеймс был крупнейший ученый, психологэкспериментатор). Вступая в контакт с душами умерших, Джеймс не мог избавиться от мысли, что они в чемто ограниченны, в чемто ущербны, что в общем они уже не те. Я думаю, что это можно объяснить поразному; тем не менее задуматься над этим фактом стоит.

В Библии сказано, что Господь «пробудит спящих во гробах», — над этим тоже надо подумать[10]. Что значит «спящих во гробах»? Некоторые христианские богословы, протестантские, полагают, что речь идет о бессознательном состоянии душ человеческих после смерти — до конца истории. В конце концов, можно было бы и это принять, ведь время для умершего человека, повидимому, исчезает, во всяком случае, течет иначе. Но у нас есть другие свидетельства.

Есть свидетельства о покойных родителях, которые помнят о своих детях. Я знаю массу случаев, когда умершая мать предостерегала сына или дочь во сне или какимто иным тайным образом. Есть множество свидетельств о том, что контакт существует. Даже Карл Густав Юнг описывает такие вещи. Он не был христианином; психиатр, философ со своеобразным мировоззрением, он описывает конкретные случаи из своей жизни.

В одной из автобиографических книг Юнг рассказывает, как умер один из его знакомых, и вот он видит во сне, что тот подходит к нему, к его кровати, берет за руку, поднимает, ведет к своему дому, вводит в свой кабинет и показывает книгу. Проснувшись, Юнг решил проверить и отправился к этому своему знакомому. Вдова впустила его в кабинет. Он вошел, приблизился к этой полке, нашел там третью книгу, и она называлась «Память мертвых» или чтото в этом роде, чтото о мертвых. И Юнг понял, что это был сигнал, может быть, неумелый, может быть, даже бессильный, но сигнал того, что «я жив, я есть, вот тебе знак».

Известный английский писатель, Клайв С. Льюис (блестящий писатель! он умер в 1963 году) во время войны ходил читать лекции, беседовать с людьми онкологического отделения больницы. Там он встретил замечательную женщину, больную раком. Они очень подружились, у них была огромная духовная близость. И в скором времени она стала его женой. Они прожили лет пять вместе. После этого она умерла. И для Льюиса это был невероятный удар — он был человеком уже в возрасте, и ее безумно любил, именно духовно, душевно. В своем дневнике он записал страшные слова, они опубликованы посмертно. Я даже не знаю, имели ли люди право опубликовывать описание его состояния — такое у него было чудовищное состояние разлуки! И вдруг все это кончилось — она ему явилась. Он не пишет — как, он только говорит, что она дала знак, я здесь, я о тебе помню. И у него это состояние совершенно прошло. Надо сказать, что оно было настолько отчаянным, что действительно только подлинный факт жизни мог повернуть его. А он был человек сдержанный, скептический, не фанатик, не энтузиаст, не фантазер.

Итак, полностью признать мнение, что умершие спят до какогото финального, эсхатологического момента, мы не имеем права. Во всяком случае, не все. И уж если говорить о святых, то они играют очень важную роль в жизни людей, даже через столетия. Не только память о них — об этом я не стал бы говорить, — а именно их участие. Как бы существуют два мира — Даниил Андреев об этом очень интересно пишет — и один из них — это словно такое облако, стоящее над страной, над культурой, где сосредотачиваются ушедшие по ту сторону силы духа, носители культуры. Он даже это все называет таким словом, как «Небесный Кремль».

Так вот, связь продолжается и осуществляется. Библия говорит нам, что пробудившись, то есть встав оттуда, они, умершие, воссияют как звезды, они обретают новую жизнь, но не чисто духовную, бесплотную, а они, наконец, перевоплощаются[11].

Мы с вами уже говорили о перевоплощении. Человек создан принципиально как существо инкарнированное, воплощенное, и этим должна завершиться его история на земле. И если смерть тела есть момент развоплощения, то нельзя его считать венцом и финалом нашего бытия. Финал — это «воскресение мертвых и жизнь будущего века».

Вы, конечно, можете спросить: а что это за новое воплощение? Это новый этап эволюции человека в мире. Потому что эволюция прошла несколько важных этапов. Сначала — созидание структуры. Вы помните, как сказано в Библии, что бездна была вначале, и Дух Божий парил над бездною[12]. Бог создает структуры, которые противятся хаосу. Потом Он говорит: «Да произведет вода душу живую»[13]. Создается новое, небывалое во Вселенной — живые существа, которые еще более побеждают хаос. И, наконец, разумное существо, наделенное образом и подобием Творца, — человек во плоти своей на земле. Он должен еще более обуздать хаос. Но это тоже пока еще не совершается до конца. И когда явление Мессии в мире поворачивает тайные рычаги эволюции человечества и мироздания, человек идет к новой, последней фазе своего развития. Но это тоже фаза телесная.

Апостол Павел говорит нам о том, что человек будет иметь тело духовное — «somo pneumaticon». Что значит духовное тело? Какойто намек на это дает открывшаяся, или, вернее, приоткрывшаяся нам реальность духовнотелесная. О ней учили многие отцы Церкви. Святой Игнатий Брянчанинов, недавно причисленный к лику святых, написал об этом целую книгу. Люди, пережившие клиническую смерть, рассказывали мне, что видели свое другое тело; но это было не их прежнее тело, а нечто прозрачное, но имеющее какуюто форму, подобную форме человеческого тела. То есть с разрушением материального тела сохраняется некое второе тело, глубинное, и оното и должно в будущем, как семя, лежащее в земле, родить новую форму.

Но здесь эволюция уже не просто биологическая или психическая, а эволюция еще и этическая, потому что будущее состояние человека во многом определяется тем, каким было его развитие здесь, на земле. Вот почему для нас так важны именно поступки, мысли, слова человека в этом мире. Не будем рассматривать это в юридических терминах — наказание и поощрение. Это неверно. А речь идет о естественных последствиях того, что у нас внутри есть и с чем мы идем. Человек, попавший в непривычные условия, человек, не имеющий перед собой привычных способов выражаться, жить и действовать, только тогда может сохранить свое «я», если оно у него глубокое, духовное, насыщенное и богатое. Человек мелкого плана, оказавшись в изоляции от привычной жизни, глубоко страдает, он не знает, куда себя девать. Его душа — эмбрион, она не развита.

И вот теперь представим себе, что происходит с человеком, когда он умирает. Он несет с собой все то, что у него есть, что он накопил. И это очень важно, потому что из этого складывается наша личность. И об этом надо думать сегодня. Чем больше человек отдавал людям, чем он богаче, тем глубже и емче пространство его духа, тем полнее его бытие даже в тот период, когда он ушел из жизни. Так вот, тот, кто богат духовно, — он не ушел, он бодрствует и продолжает участвовать в жизни людей, оставшихся на земле.

У одного ученогобиолога была даже теория, что души неразвитые, жалкие, исчезают там, как бы поглощаемые более сильными душами. Конечно, эта теория довольно спорная, но здесь есть другой момент, момент очищения. Проходя через другие измерения, человеческий дух должен очиститься. И если у него обгорает, исчезает то, что накопилось, как черная накипь на нем, — что же останется? Как много останется у тебя от той коры зла, которую сожжет огонь духа?

Если в нашей жизни ничего нет, кроме мелкого, плоского, злобного, — все облетит, как листья с дерева, и вдруг окажется, что и дерева там нет, а пенек какойто…

Поэтому, когда Платон говорил, что вся жизнь есть подготовка к смерти — это, конечно, парадокс. В прямом смысле его понимать нельзя, но какойто смысл в этом есть. В конце концов, разве мы не знаем, что смерть будет? Знаем. Разве не должен человек размышлять о том, что будет? Должен. Это естественно для мыслящего человека.

Мы совсем не обязаны знать детали — это бесполезно. В средние века даже создавались целые картины потустороннего мира! Все равно все это условно и символично. И когда Данте изображал загробный мир, он всетаки изображал не столько его, сколько вечные трагедии своих современников и восхождение души ввысь. И я уже говорил вам в прошлый раз, что мало найдется слов человеческих, которые могли бы адекватно это передать. Важно, что мы бессмертны, и важно помнить о жизни будущего века. Жизнь будущего века — это не наши отдаленные потомки, это не как бы нити, которые тянутся в будущее, а это все мы, все человечество.

Я вспоминаю, как один из героев Пастернака размышлял о том, куда же денутся все эти миллиарды людей. Я думаю, что этот герой совершенно не прав, потому что слабо себе представлял размеры Вселенной. Если собрать телесно всех людей, которые когдалибо жили на нашей планете, и, так сказать, поместить их в какойто резервуар, они не займут и десятой доли одной из галактик. Вселенная, быть может, столь огромна потому, что уготована для разумных существ, для человечества, для огромного человечества. Это огромный дом, еще не населенный, и поэтому нам рано говорить о том, что будет слишком тесно, что Творцу некуда будет девать нас с вами. У Него есть место. Недаром Господь Иисус говорит: «В доме Отца моего обителей много»[14].

И, наконец, последнее и практическое: как самим готовиться к смерти, как относиться к людям, которые обречены или умирают. Надо ли сообщать человеку, что он неизлечим и что он умрет. Вопрос поставлен слишком абстрактно. Здесь многое зависит от того, что это за человек. И решение это принимают родные и близкие, понимая, что исход один. Правда, никакая медицина никогда не может сказать, что человек обречен. Но всетаки в принципе человек должен знать. Почему? Потому, что он может подготовиться внутренне. Молитвой, сознанием, прощением тех, против кого у него есть зло.

Чувство глубокого неудовлетворения и тревоги вызывали у меня случаи, когда смерть внезапно настигла человека. Я помню, с одним человеком мы в больнице просто разговаривали спокойно, весело о посторонних вещах. Вдруг он закашлялся, упал и скончался, тут же, на месте. Казалось бы, какая безболезненная смерть. Но духовно она показалась мне какойто незавершенной, потому что человек был как бы не готов. Потом я остался с ним и читал молитвы, зная, что в это время душа его слышит.

В книге Моуди говорится о тибетской «Книге мертвых». Идеи ее, конечно, нам не подходят, но эти тексты читались над усопшими, чтобы они слышали и понимали, что с ними происходит. Как бы людям передавался некий древний опыт, чтобы они, удаляясь от земли, все больше и больше теряя связь с этой земной реальностью, слышали голос, указующий путь, чтобы они не находились в состоянии шока, полного изумления. Ведь человек в это время все осознает. Он приходит в себя, он сознает, что с ним происходит нечто удивительное, и тут ему подсказывается, что все это закономерно. Вот поэтому мы приходим отпевать людей в храме. Это молитва над человеком, над телом его, и душа его гдето здесь, рядом.

Могу вам сказать, что многолетняя практика мне показала, насколько различны участи людей, потому что одних отпеваешь с необычайной легкостью в сердце, даже какоето праздничное ощущение. Несмотря на то, что человек, может быть, и близкий, и родной, — праздник. А других — как будто тянешь какойто неимоверный груз, как будто какаято упругая среда сопротивляется, как будто здесь вот этот изломанный дух вращается вокруг в состоянии некоего мучения, которое невольно передается всем присутствующим.

Значит, надо человеку говорить о приближающейся смерти. Но если вы всетаки видите, что человек настолько хрупок, что он не выдержит этой правды, надо не обманывать его, а надо сказать ему подругому. Как говорил Сократ, когда люди плакали в день его смерти: «Что же вы плачете, разве вы не знаете, что я и раньше был приговорен к смерти, что мы все умрем рано или поздно?»

Значит, надо сказать, что жизнь земная кончается, но для тебя это не кончится, поэтому надо быть готовым, как раньше говорили, «привести в порядок свои дела». У одного святого есть даже рекомендация: раз в году устраивать себе подготовку к смерти — исключительно полезно. Например, считать, что этот пост — это твой последний пост в жизни. Что надо сделать? Отдать долги, выполнить то, что не выполнил, помириться с тем, с кем находишься в конфликте, сделать так, как будто у тебя есть время, но оно уже ограничено. И — прыжок в бездну, но в бездну, которая встретит нас нежно и ласково. Бездна, в которой мы не потонем, а будем плыть, хотя вначале и страшно прыгать.

Когда средневековый человек научился культуре смерти, он, конечно, достиг очень многого. Когда к умирающему приходили дети, родные, и он при чтении молитв, зажженных свечах торжественно прощался с ними, он понимал священность и важность этой минуты. Это не гнусные, казенные больничные стены, где происходит какойто физиологический процесс, где смерть унижена, где, собственно говоря, среди этих приборов и инструментов исчезает ее священный характер. Я вовсе не говорю, что не нужны больницы, но даже в больнице возможно создание иного, священного отношения к смерти.

И, наконец, последнее, касающееся всех нас. Чем более одухотворенной и полной будет наша жизнь здесь, сегодня, тем свободней и спокойней мы будем идти навстречу этому переходу. Навстречу тому, что есть «лишь зримый миг перерожденья, души к предвечному полет».

На самом деле человек несет в себе это чувство вечности. И воскресение мертвых закодировано уже здесь, в нашей жизни. Наша личность получит полноту и возможность для деятельности, но это должна быть личность, а не зачаток какойто, не эмбрион личности и не пенек, покрытый слизью и грязью злобы. Есть слова: «Бог говорит, в чем застану, в том и сужу». Тайна нашего дня и часа нам остается неведомой. Это очень мудро, ибо человек всегда беспечен. Если бы нам говорили, что вот тогдато это будет, мы бы откладывали, а надо — сегодня, надо понимать, что каждый день и каждый час есть дар, есть подарок Божий, и что в своей любви, в своем труде, в своем творчестве мы сеем в Вечность.

Поэтому призыв к созиданию и к добру — есть одновременно призыв к Вечности. И когда придет наш последний час, если наш дух достаточно будет укреплен, он легко одолеет то препятствие, которое отделяет нас от иных миров. Младенец, рождаясь в жизнь, если бы умел отчетливо мыслить, вероятно, считал бы свое рождение смертью, потому что рождение ребенка подобно агонии. Но за агонией этой открывается новое бытие. И поэтому и за нашей смертью открывается Вечность.

Я знал людей, которые не боялись смерти понастоящему. Все эти люди ощущали выполненным свой долг на земле. Они отдали все, что могли отдать. И это создало у них такое ощущение созрелости, готовности, — как плод, который спокойно может упасть.

И в свете этого труда, добра, творчества, самоотдачи — в свете этого мы можем говорить, что смерти на самом деле нет. Трудясь понастоящему духовно, мы в материальном мире трудимся для Вечности. Такое чудо, как человеческая личность, не пропадет в огромном космическом хозяйстве Господа. Все участвует в этом высшем созидании. Все будет иметь свой расцвет. Поэтому мы и говорим: «Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века».

Дом культуры им. Серафимовича, 20 февраля 1990 года