Ванна!

Я скатился по трапу в коридор, залил его водой и немедленно поскользнулся в луже. Проклиная все на свете, я помедлил у двери своей каюты, вспомнил о несчастной больной Зенобии, кинулся к каюте Колли и тут только сообразил, что по-прежнему занимаю каморку в кают-компании. Уже спокойнее я спустился ниже. Веббер открыл дверь.

– Я заберу ваши вещи, сэр.

– Лейтенант Саммерс шлет поздравления, сэр! – добавил оказавшийся тут же Филлипс.

Мне протянули полотенце – огромное, жесткое, как мешковина, но сухое, как осенний лист. Раздевшись донага, я завернулся в полотно, переступил через хлюпающую кучу, еще недавно служившую мне одеждой, и растерся, хохоча и насвистывая – вдоль и поперек, с ног до головы.

– А это что такое?

– От старшего офицера, сэр.

– Боже милосердный!

Итак: нижняя рубаха, сплетенная из суровой нитки; парусиновая блуза, вроде той, что носят старшины; шерстяной свитер грубой вязки, толщиной не менее дюйма; почти столь же толстые носки; моряцкие штаны – и не какие-нибудь подштанники, должен я вам сказать – а настоящие брюки! И напоследок – кожаный ремень.

– Он что же, считает, что я…

Но меня уже охватило веселое возбуждение. Во-первых, зуду пришел конец. Во-вторых, все это было похоже на детские карнавалы – с бумажными шляпами и картонными мечами.

– Прекрасно! Веббер, Филлипс – унесите и высушите эту кучу. Я оденусь сам.

Нет сомнений – человеку, который собирается натянуть на себя подобный наряд, надо сперва привыкнуть к мысли о нем. Зато одеяние было сухим и в отличие от моего теплым. Я даже заподозрил, что, если надену все сразу, мне станет не просто тепло, а чересчур жарко. К тому времени, как я справился с непривычным облачением, я вполне с ним примирился. Разумеется, с элегантными манерами пришлось расстаться. Подобная одежда сообщает хозяину определенную раскованность. Нет, в самом деле, именно с этого дня я почувствовал, как от меня отступила некая церемонность и даже высокомерие, свойственные мне до тех пор. Кроме того, я понял, почему солдаты Олдмедоу всегда стоят стройными рядами, и так прямо, будто их шомполами насквозь проткнули, а наши бравые моряки, несмотря на регулярные построения, не могут похвастаться солдатской выправкой. Все дело в форме, верней, в ее отсутствии. Матросская одежда зовется робой, и ее мешковатые складки никак не способствуют четкости и порядку.

Я вышел в кают-компанию. Старший офицер сидел за длинным столом, разложив перед собою бумаги.

– Чарльз!

Он поднял глаза и ухмыльнулся.

– Ну, как вам новое обмундирование?

– Теплое и сухое, но – Боже правый – как я выгляжу?

– Вполне пристойно.

– Простой моряк… А наши дамы? Что скажут они?! И вообще, как вам удалось сохранить эти тряпки на отсыревшей посудине, где угла сухого не найти?

– Найти можно – ящики, коробки, мешки из подходящего материала. Но будет об этом. Для экипажа все равно не хватит ни коробок, ни мешков.

– Давно я не был так тронут людской добротой – прямо история Главка и Диомеда, как у Гомера[92]. Помните, они поменялись доспехами: золотые на медные… Так вот, мой дорогой друг, я обещал вам всего лишь медные доспехи покровительства моего крестного, а вы не пожалели для меня золотых!

– Признаюсь, эта история прошла мимо меня. Но я рад, что угодил вам.

– Благослови вас Бог!

Чарльз улыбнулся, улыбка вышла чуть неуверенной.

– Да ничего я не сделал. Во всяком случае, ничего особенного.

– Составите мне компанию для первого визита в общество?

– Помилуйте! Видите эти бумаги? Вода, галеты, говядина, свинина, бобы, и все должно… Кстати, надо бы проверить, как там Кумбс с работой справляется, да и обход…

– Ни слова больше. Пойду один. Итак – вперед!

Я покинул кают-компанию и бесстрашно взлетел вверх по трапу в пассажирский салон. Там сидел Олдмедоу, командир нашего славного войска. Он узнал меня только через пару мгновений.

– Господи, Тальбот! Что вы сделали, старина, – завербовались во флот? А что скажут дамы?

– Что скажут? А что они скажут? Да вот пусть сами и скажут!

– Скажут, что чернь должна знать свое место и не лезть туда, куда ее не пускают для ее же блага. Лучше вам держаться тут, а то, не ровен час, какой-нибудь старшина угостит линьком за безделье.

– О нет, не посмеет! Не одежда делает джентльмена джентльменом. Зато мне удобно, тепло и сухо. Можете вы сказать то же самое о себе, сэр?

– Нет, не могу. Увы – я не на столь короткой ноге с судовыми офицерами.

– Не понял?

– Я обязан следить за подчиненными, и мне некогда водить дружбу с флотскими, чтобы те наряжали меня в матросские робы. Простите, мне пора.

Олдмедоу вышел из салона, ловко придерживаясь руками за леера и вьюшки. Похоже, ему хотелось избежать ссоры. Вообще-то он добрый малый, но в его словах слышалась нотка раздражения. Неудивительно – по мере разрушения судна росла опасность, которой подвергались наши жизни, а вместе с ней портились как характеры пассажиров, так и отношения между ними. Начались трения. Мистер Брокльбанк, который раньше смешил, теперь начал раздражать. Пайки – мать, отец, дочери – похоже, перессорились между собой. Мы с Олдмедоу…

Эдмунд, держи себя в руках!

Я выглянул из огромного окна. Море изменилось: суровое, покрытое до самого горизонта белыми барашками, которые пытались нас догнать, но исчезали, поглощенные бурунами. Ровный ветер перемежался резкими порывами, швыряя водяную пыль над волнами, которые бежали мимо, быстрее хода корабля.

Я невольно передернулся. Оживленный переодеванием в моряцкую форму, я не заметил, как ощутимо похолодало – даже здесь, в салоне.

Открылась дверь. Я оглянулся. Маленькая миссис Брокльбанк, не сводя с меня взгляда, вошла в салон и остановилась, уперев руки в бока.

– Вы что себе позволяете?

Я поднялся на ноги. Она взвизгнула:

– Мистер Тальбот! Я не узнала… Я не…

– За кого же вы меня приняли, мадам?

Несколько секунд она глазела на меня, разинув рот, потом развернулась и убежала. Еще через секунду я расхохотался. Хоть она и милая крошка, но мне пришлось бы несладко, если бы все не разъяснилось – так что встречают и впрямь по одежке.

Я посмотрел на море. По стеклу барабанил дождь, ветер опять сменил направление. Барашков стало меньше, но на волнах они держались дольше. Показалось, что мы пошли немного быстрее. В иллюминатор что-то стукнуло. Снаружи! А, это спускали лаг. Он тянулся за кормой, все дальше и дальше. Дверь открылась, и вошел мистер Боулс, помощник стряпчего. Он стряхнул с плаща капли воды, заметил меня, но не выказал никакого удивления по поводу моего вида.

– Доброе утро, мистер Боулс.

– Доброе утро, сэр. Слыхали новости?

– Что за новости?

– Про фок-мачту. Мистер Бене и кузнец не могут взяться за работу, так что опасную идею насчет ремонта придется пока отложить.

– Я рад это слышать, поверьте! А в чем, собственно, дело?

– В угле, который необходим, чтобы разогреть металл. Корабельного запаса явно не хватит. Старший офицер проверил и доложил, что израсходовано гораздо больше, чем предполагалось.

– Что ж, хорошая новость. У капитана появится время еще раз все обдумать. А что они собираются делать?

– Нажечь побольше угля. Мне объяснили, что гнездо мачты треснуло, и только невероятная сила остывающего металла заставит дерево снова сойтись.

– Мистер Саммерс сказал мне то же самое.

– Ну да. Ходят слухи, что мистер Саммерс вовсе не огорчен нехваткой угля. Мистер Бене, напротив, недоволен и испросил разрешения проверить самому, на случай, если старший офицер ошибся. Капитан отказал.

– Неужели Бене до сих пор не понимает всей опасности своей выдумки? Ну и дуралей!

– В том-то и беда, мистер Тальбот, что он не дуралей – точнее, не совсем дуралей.

– Лучше бы строчил свои стихи, которые не могут навредить никому, кроме разве что излишне чувствительного критика. Господи, корабль разваливается, капитан мрачен, как…

– Не так уж и мрачен. Мистер Бене, отдадим ему должное, сумел поднять ему настроение.

– Мистер Боулс! Да мистер Бене – капитанский любимчик!

– Не только в этом дело. Камбершам, к примеру, не одобряет раскаленное железо.

– Так же, как и мистер Саммерс.

– И наш старый морщинистый плотник, мистер Гиббс. Он всю жизнь работал с деревом и уверен, что чем дальше от него раскаленный металл, тем лучше. Мистер Аскью, канонир, напротив, согласен. Он с горячим металлом дружен.

– Они выражаются, как типические персонажи старой комедии.

Больше я не мог усидеть на месте.

– Что ж, мистер Боулс, позвольте мне вас покинуть.

Я вышел из промерзшего салона в ветреный коридор и спустился по трапу в кают-компанию, где оказалось чуть теплее. Чарльз уже ушел. Веббер принес мне бренди. Широко расставив ноги, я встал у окна. Однако как быстро привыкаешь к хорошему! Я забыл, как чесался совсем недавно.

Снова стук в стекло. Лаг вытащили из воды.

– Вот полоумный!

В кают-компанию вошел мистер Бене.

– Кто – старшина?

– Нет бы травить со скулы! Он нам все стекла повышибает!

– Как ваш уголь?

– А, так вы уже слышали! Корабль вибрирует, словно корпус виолончели. Нам остается только ждать: углем занялся Кумбс, и все в его руках.

– А разве не в ваших?

– Я осуществляю общее командование. К счастью, Кумбс точно знает, сколько у него листового железа, а тонекоторыеи его бы недосчитали.

– В любом случае нежданная отсрочка должна вас только радовать – при вашей-то занятости!

– Работа заставляет меня забыть тоску, мистер Тальбот. Я вовсе не завидую вам, с вашим круглосуточным бездельем и постоянными мыслями о разлуке.

– Тронут вашим сочувствием. Но, мистер Бене, поскольку мы с вами товарищи по несчастью, помните ли вы те мимолетные часы, когда мертвый штиль заставил «Алкиону» остановиться рядом с нами…

– Каждая минута, каждый миг навеки запечатлены в моем сердце!

– Равно как и в моем. Вы, верно, помните и то, что после бала я валялся в бреду в каюте.

– Я об этом и не знал.

– Не знали? И никто вам не сообщил – даже тогда, когда ветер переменился, и «Алкионе» пришлось нас покинуть?

– «Чрезвычайное донесение», выражаясь языком адмиралтейских предписаний. Нет, я не осведомлялся о вашем положении, сэр. Я погрузился в собственное горе. Разлука с предметом любви…

– А мисс Чамли! Она-то должна была знать, что я лежу чуть ли не на смертном одре!

– Сказать по чести, после моего внезапного… перехода с одного корабля на другой – когда я поменялся с одним из ваших лейтенантов…

– Джеком Деверелем.

– …и разлуки с той, что мне дороже всего на свете, единственным утешением для меня, не считая теплой встречи вашего добросердечного капитана…

– Добросердечного! Мы говорим об одном и том же человеке?

– …так вот, единственным утешением для меня стало Искусство.

– Разумеется, вы же тогда не знали, что найдете широкое применение и вашему инженерному таланту!

– Моя муза. Поэзия. Разлука высекала из меня вирши быстрее, чем огниво высекает искры из кремня. Или наоборот.

Мистер Бене положил левую руку на стол и подался вперед. Правую руку он сперва прижал к груди, там, где, по его мнению, находилось сердце, а потом простер перед собой, указывая на море.

– Уверен, стихи выйдут прекрасные, когда вы запишете их и исправите все ошибки.

– Ошибки? Что же задело ваш слух?

– Я заметил некоторыйenjambement[93], но дело даже не в этом. Она ведь была с мисс Чамли! Разве та ничего не сказала?

– Леди Сомерсет и мисс Чамли говорили одновременно. Они подскочили к доктору Трускотту, едва он вернулся с вашего корабля.

– Вы не слышали, о чем они беседовали?

– Как раз в это время «Алкиона» отошла, сэр Генри покинул палубу и спустился вниз, а леди Сомерсет подбежала к гакаборту и сделала вот так.

Лейтенант Бене выпрямился, поднес ко рту и на мгновение задержал сложенную ковшиком ладонь. По-женски изогнувшись, он завел руку за плечо и словно бы выкинул что-то за борт.

– Выглядит так, будто она аккуратно выплюнула что-то неприятное, мистер Бене. Простые люди в таких случаях делают то, что юный Томми Тейлор называет «в кружку схаркнуть».

– Шутите, сэр! Это был воздушный поцелуй!

– И все-таки не слышали ли вы, о чем говорила мисс Чамли?

– Я был внизу, разбирал вещи. Прозвучала боцманская дудка… Я понял, что пробил час, отпихнул Веббера и кинулся наверх – увы, поздно. Мы снялись с якоря. Боюсь, сэр, у вас не хватит чуткости, чтобы представить всю полноту разрыва между кораблями, когда снимаешься с якоря – они превращаются в два разных континента, лица друзей вмиг становятся чужими и незнакомыми, а будущее их различно и скрыто туманом. Расставание смерти подобно!

– Смею сказать, чуткости у меня не меньше вашего, сэр!

– Именно об этом я и говорю.

– Так что же мисс Чамли?

– Она подошла к поручню и стояла там с горестным видом. «Алкиона» отходила все дальше и дальше. Мне кажется, мисс Чамли снова настиг приступ морской болезни, которой, как вы знаете, мистер Тальбот, она часто страдает.

– Бедное дитя! Я не стану, мистер Бене, описывать ночи, полные слез и тоски, боязнь, что она встретит другого мужчину, страстное желание увидеть ее снова и тщетность подобной мечты! Она обречена плыть в Индию, я – в Новый Южный Уэльс. Мы повстречались всего на несколько часов, в тот волшебный день, когда наши корабли застыли борт о борт рядом друг с другом. Я обедал с ней, танцевал на балу – невообразимо, бал на просторах Атлантики! А потом я свалился – в горячке, в болезненном бреду, – и мы расстались. Поймите же, мне драгоценно любое мимолетное описание того, что она делала, пока вы… увивались за леди Сомерсет.

– Я поклонялся леди Сомерсет!

– А она, мисс Чамли, стала вашей сторонницей, можно сказать, союзницей в этой предосудительной… нет, что я говорю – в этой нежной привязанности…

– Любви всей моей жизни, сэр.

– Знаете, в тот день у меня началась новая жизнь! Меня словно ударило громом, поразило молнией или, если вам встречалось такое выражение –coup de foudre[94].

– Повторите-ка еще раз.

–Coup de foudre.

– Да, звучит знакомо.

– И перед тем как мы расстались, мисс Чамли призналась, что ценит меня выше, чем кого-либо еще на наших двух кораблях. Позже я получилbillet doux[95]…

–Billet doux, ради всего святого!

– Разве это не поощрение моих чувств?

– Как я могу вам ответить, если не знаю, что там было написано?

– Я наизусть помню каждое слово: «Молодая особа навсегда запомнит встречу двух кораблей посреди океана и лелеет надежду, что когда-нибудь они бросят якоря в одной гавани».

Мистер Бене покачал головой.

– Простите, сэр, но я не вижу в этом послании ничего обнадеживающего.

– Ничего! Помилуйте? Как – ничего?

– Или очень мало. На мой взгляд, оно звучит, какcongé[96]– если вам знакомо такое слово.

– Расставание!

– Возможно даже с некоторой ноткой облегчения…

– Не верю!

– …и надежды на то, что ваше знакомство оборвется так же легко, как и началось.

– Нет!

– Мистер Тальбот, будьте мужчиной. Разве я ропщу или жалуюсь? А ведь у меня нет ни малейшей надежды вновь увидеться с предметом любви. Мне в утешение остался лишь талант.

С этими словами мистер Бене развернулся и исчез в каюте. Меня охватил гнев.

Не поверю ни единому слову!

Она была там, со мной – не иллюзорное создание, черты которого я никак не мог вспомнить и собрать воедино, как ни старался, ворочаясь на койке, – но полная жизни, благоухающая лавандой, и глаза ее светились во тьме, когда она тихо, но страстно шептала: «О да, конечно!»

Бене не видел, не слышал ее тогда.

Она чувствует то же самое, что и я!