Еще до выезда В.И. из Советского Союза Е.Д. Шор пишет 10 июня 1924 года Ольге Александровне из Фрейбурга: «Мне удалось уговорить одного издателя издать на немецком языке его [В.И.] статьи о Достоевском из 'Борозд и Межей'. Вопрос: Хочет ли В.И., чтобы его издавали в Германии и на каких условиях? Думаю, что он не может не хотеть этого и что — так как это после статьи о Толстом в «Логосе» первая его вещь на немецком языке, — он не станет настаивать на большом гонораре; лучше бы если б он мог от гонорара отказаться».

8 ноября 1924 года Шор пишет из Фрейбурга В.И. уже в Рим: «От Ольги Александровны Вы узнали о предполагающемся издании перевода Вашей статьи «Достоевский и роман-трагедия», из письма Федора Августовича [Степуна] — о тех мотивах, которые побудили нас озаботиться новым переводом. На всякий случай — (ответа на свое письмо Федор Августович от Вас не получил) — довожу до Вашего сведения, что перевод Уманского, изданный  одним венским издательством, не только не передает адекватно Ваши мысли, но решительно извращает их; таким образом, издание нового перевода не только желательно — для более широкого распространения Вашей статьи, но и совершенно необходимо — для восстановления ее смысла. Ольга Александровна писала, что Вы предоставляете Федору Августовичу решение всех вопросов, связанных с этим изданием. Мы позволили себе поэтому поговорить с издателем и переводчиком и надеемся, что к Рождеству перевод выйдет в свет. Условия материальные, о которых мы договорились с издателем, представляются очень благоприятными».

В.И. соглашается, но хочет статьи до перевода существенно переработать. В первоначальном проекте Шора статьи должны были быть напечатаны отдельным выпуском. 25 ноября 1924 года В.И. пишет Шору из Рима: «... Письма Федора Августовича я не получил. Венского перевода не видел».

В конце письма добавлено: «Узнал о его существовании из Библиографического обзора. Договора никакого, конечно, не заключал. За все, сделанное Федором Августовичем и Вами для переиздания моего этюда в надлежащем виде, мне остается только благодарить Вас обоих. Предложение заглавия (Достоевский — als tragischer Dichter) одобряю.

760

Евсей Давидович Шор.

Я попытался отметить карандашом возможные купюры,заключая в скобкиненужные места, в своем экземпляре. Если бы имелось в виду издание перевода этого этюда, я бы мог, немного трепеща опасностей новой пересылки, послать Вам сборник, которого у Вас нет, на время, потребное для ознакомления с ним и перевода... Одним словом, ежели будет предприняткакой-либо перевод,я не прочь обновить и обработать ad hoc любую мою работу, что для меня, по навыкам моего мышления, удобнее было бы сделать окончательно,имея перед глазами готовый перевод,потому чтоязыкизменяет для меня самую установку умственного зрения.В экономии предположенной мною серии номер два (Лик и личины России) представлял бы собою по преимуществу анализ «Братьев Карамазовых», а номер три (О мифе) — 'Идиота'».

В конце письма добавлено: «Этот № 3 пришлось бы, впрочем, написать; я читал лекцию на эту тему, но не обработал ее, и боюсь, что растерял заметки.

761

Впрочем, я не уверен, что статья «Лик и Личины» вообще будет приемлема в Германии:выбор материаладля перевода — дело трудное, нужно знать хорошо читателя ине отпугнутьего раз навсегда от автора, с которым он впервые знакомится...».

О статье «Лик и Личины» В.И. пишет снова Шору 27 декабря 1924 года из Рима: «... Причина, почему я замедлил опять ответом, такова: я принялся за переработку, с дополнениями и введением, своей статьи «Лик и Личины России», каковая должна предстать издателю, как «Достоевский — als Religionslehrer» или под иным заглавием в этом роде. Хотелось тотчас выслать Вам текст печатный с письменными дополнениями; но я еще не готов, — почему и ответ Вам задержался, и книга моя еще не выслана. Через немного дней это будет сделано. А первый наш выпуск к Рождеству напечатать, как видно, не удалось?...».

Из Рима 25 мая 1925 года В.И. пишет Шору: «.... Что касается достатьи о религииДостоевского (заглавие коей должно быть, в соответствии с ее содержанием, не «D. als Mystiker», а скорее: «D. als religiöser Denker», или, еще лучше «D's Religion», представляю Вам окончательную формулировку, указывая только, что статья представляет собою попытку очертить религиозное миросозерцание, даже определить религиозноеучение,— sic! — Достоевского), — l'appétit vient en mangeant, и я решил то, что было раньше напечатано, существенно переработать и прежние рамки широко раздвинуть. Итак, Вы получите не печатную статью с купюрами и с вставками, но целую рукопись новой во многих частях работы. По-немецки должен выйти новыйessai, a не прежняя моя статья... Я не знаю, довольны ли Вы этой затеей, но иначе мне поступить нельзя.

Той же работы (о религии Достоевского) ждет и одно итальянское издательство. Для меня новость, что переводчик мой не Федор Августович; предполагая, что перевод первого выпуска сделал он, я хотел было предложить заочно выставить пометку, что перевод автором «авторизован». Пусть переводчик не боится трудностей моего изложения: я бы желал лично просмотреть перевод, хотя бы в корректурах, и все недоумения сами собой при этом разрешатся».

В другом письме (недатированном) В.И. пишет Шору: «Что касается Достоевского, действительно невыход в свет первого выпуска в течение столь долгого времени породил во мне сомнения в осуществимости установленного плана. Ваши новые сообщения ставят все дело под иной угол зрения. Конечно, будет лучше соединить все этюды в одну книжку; я уже и думал о таковом, как о некоем целом. Книжка состояла бы из глав:

1. Dostoievski als tragischer Dichter

2. Dostoievski als Mythendichter (О «Бесах» и о «Идиоте»)

3. Dostoievski als Religionslehrer.

Как бы то ни было, я теперь занят этим последнем этюдом (о религии Достоевского), и когда закончу его, Вам вышлю. Нужно заметить, что этот этюд, по своему объему, более чем двойной

762

сравнительно с другими. Было бы справедливо установить количественную пропорциональность оплаты; но об этом упоминаю только к сведению Вашему, и ни на чем особом в коммерческом отношении настаивать не буду. Напоминаю также, что этюд о мифе будет написан впервые (быть может, напишу его по-немецки) и этюд о религии наполовину будет также новой работой...».

В.И. — Шору из Рима, 11 июля 1925 года: «... Для характеристики этюда орелигии Достоевскогосейчас могу сказать в двух словах, что, подобно тому, как в поэме Данта заключается, по его словам, «la dottrina che s'asconde sotto il velame dei versi strani» («учение, скрытое под покрывалом стихов странных»), — так и в творениях Достоевского содержится, как ищет показать автор, целостное религиозное учение, доселе не рассмотренное в своей связи и потому недостаточно выявленное. — Впрочем, вступление к этюду, где все это выражено и определено точно и полно, могу выслать в скорейшем времени в целях составления подробного проспекта».

29 октября 1925 года Шор пишет из Фрейбурга В.И.: «Согласно Вашему желанию я сговорился с издателем, чтобы все три статьи вышли вместе, он с нетерпением ждет присылки дальнейшего материала, так как набираться должны все три статьи подряд — иначе набор стоял бы слишком долго без дела; с неменьшим нетерпением ждет Ваших статей переводчик, Александр Карлович Креслинг (он переводит также последние статьи Федора Августовича, о которых я кажется писал Вам; с нетерпением жду их и я, так как давно обещал их тому-другому и исчерпал весь свой запас отговорок и мотиваций».

Время, однако, проходит, и после кропотливой переработки книги автором наступают «сомнения» переводчика. 28 июня 1927 года Шор пишет В.И.: «10 месяцев я был в отсутствии из Фрейбурга и надеялся, что к моему возвращению я найду, если не изданного Достоевского, то корректуру всех трех статей. Я был уверен, что все сомнения свои Креслинг разрешил в переписке в Вами. Оказывается, А.К. не решался переслать Вам перевод второй и третьей части, не проработав его предварительно со мной (как это мы сделали с первой частью). В результате все готовы думать, что вина в задержке лежит на мне, разве это справедливо? Сейчас все причины, тормозившие выход в свет Достоевского устранены: Вайбель <первый предполагавшийся издатель> — счастливый собственник типографии, жаждет издательской деятельности. Креслинг заканчивает свою докторскую работу и вскоре освобождается от обременяющих его занятий по докторату; я предоставляю себя в его распоряжение. Надеюсь, в течение ближайших двух месяцев все придет к желанному концу...».

28 августа 1927 года В.И. отвечает из Рима: «Жаждувыхода в свет книги о «Достоевском». Даже ропщу на издательство за небрежение к ней. Я считаю ее книгой значительной, но, видимо, в нее не верят. Напишите мне, прошу Вас,подробно о

763

впечатлении пересылаемой Вам работы и всех ее частностей, равно и предисловия к ней... P.S.: Набор моего текста всегда труден. Авторская корректура насущно нужна. Можно ли получить ее вместе с оригиналом, так как черновиков у меня нет (на срок прочтения)? Высылка, правка и возврат корректуры возьмут одну неделю».

Но дело осложняется еще более: Вайбель, собственник типографии, разочаровывается в издательской деятельности, а переводчик задерживает у себя рукописи переработанных В.И. статей. Из Павии В.И. пишет Шору 1 января 1928 года: «Предпочитая определенные решения неопределенности, я почти рад, что Вайбель нашел мужество признаться в том, что его издательские перспективы «aussichtslos», и этим отказался от издания «Достоевского», тем более, что Вы обнадеживаете меня относительно устройства этой книги, которую я непременно хотел бы видеть изданной в Германии. Весь вопрос в том, как добыть у Креслинга, прежде всего, мой оригинал, т.е. рукопись и соответствующий размеченный экземпляр моего сборника статей «Родное и Вселенское», — а затем уже и то, что им до сих пор переведено. Я предпочел бы иметь оригиналчастиперевода, нежели не иметь в руках ничего. Недостающие части мог бы я сам перевести (это не больший труд, чем переработка переведенного), или, быть может, доделали бы перевод Вы. Теперь же книга, так сказать, секвестрована. Правда, и за мною самим числится большой долг. Окончательная обработка первого отдела мною все еще не доведена до конца, почему я и не присылаю весь первый отдел, а только отрывок. Я бы мог засесть за это дело сейчас, несмотря на большую занятость текущими делами, но мне жаль отрываться от новой оригинальной работы, которую я начал и которая всецело занимает мои мысли. Это, впрочем, ничего не значит, и я, повторяю, принялся бы прилежно за «Достоевского», если бы это стоило делать немедленно. А стоило бы это, если бы почва для издания была, хоть немного, упрочена, да если бы Креслинг не задержал двух остальных отделов полоненными у себя. Как мы выберемся из этого хаоса, не знаю; но все статьи нужно. Усовестите Александра Карловича; все же Вы его приятель, посвященный во все его обязательства и затруднения; написать ему я, пожалуй, напишу, но без надежды на чудотворное действие своего нового ходатайства».

В.И. был прав. Никакие его ходатайства, никакие усовещевания не помогли. Единственный экземпляр русского оригинала переработки статей о Достоевском, по-видимому, окончательно пропал. Тем временем о проектированной книге многие уже слышали и ждут ее. Из Рима 16 июля 1927 года В.И. пишет Шору: «Упомянутые несколько строк обнадеживают косвенно, что моякнига о Достоевскомеще может родиться на свет, а этого я бы очень желал, тем более, что многие ждут ее с нетерпением.Буонайютипросит отрывки из нее (например, о мифе) для своихRicerche religiose,проф. H. Vahinger'y (философу «Als Ob») она нужна также по вопросу о мифе. — Приезжали ко мне в Павию

764

два незнакомых швейцарца из Цюриха (некий Steiner) в поисках моих работ и хотели писать Waibel'ю о разрешении напечатать кое-что из книги о Достоевском в швейцарских журналах. — Многих, из разных точек зрения, книга живо интересует. Я ведь читал этой зимой в Павийском университете небольшой курс лекций о русской религиозной мысли, и была о том статья в Bilychnis: вот еще нетерпеливая клиентела читателей для книги. Нужно бы в самом деле, и давно пора бы, ее создать. О причинах систематического откладывания недоумеваю».

В.И. — Шору 12 марта 1929 года: «Благодарю Вас за Вашу доброту и литературные хлопоты. Как важна эта доброта Ваша ко мне, о том свидетельствует душевная чуткость, с которой Вы уловили, читая между строк, то, о чем я прямо не писал... Душевный подъем, в самом деле во мне происшедший... Преодоление давнего состояния нравственной депрессии...

... Я встревожен дальнейшей судьбой и «Русской идеи» и «Достоевского» ввиду Вашего скорого отъезда из Германии. Хотя мне хотелось бы думать, что едете Вы поакадемическимделам во Францию. Нужно достать от Креслинга третью часть рукописи, книгу, ее дополняющую, и перевод. Я в отчаянии, что просмотр первой части еще не кончен. Если нужно, вышлю перевод Креслинга и без своих поправок; но это мнеоченьне по сердцу».

Но вот новое осложнение. Е.Д. начинает сомневаться в возможности точно передать на немецком языке стиль В.И. Главным образом он боится, что перевод будет сделан не на «современном» немецком языке. Он пишет В.И. из Фрейбурга 2 сентября 1929 года: «Дело в том, что до сих пор я относил все различия между стилем перевода (моего — в «Русской идее» и Александра Карловича — в «Достоевском») и стилем Вашей редакции на счет отличий во внутренней форме, которая неминуемо должна была сказываться в структуре языка. Естественно, я старался сгладить эти различия в направлении Ваших желаний, и был так абсолютно уверен в неправомерности сомнений, что поссорился прошлой весной с Вайбелем, когда он самым осторожным образом заявил о желательности сделать стиль языка «Русской идеи» более доступным для немецкого читателя... Дело в том, что замечательный стиль Вашей русской литературной речи непередаваем в детальной точности на немецком языке. Иная структура языка, иная постановка слов, употребление члена, — все это превращает Ваши изысканные русские предложения в непомерно тяжелую немецкую фразу. В этом, быть может, заключалась самая большая трудность перевода: сохранить до последней возможности внутренний ритм Вашей мысли, движения Вашей речи, и в то же время не погрешить против требованийсовременногонемецкого языка.

Вы знаете, дорогой Вячеслав Иванович, как далек я от мысли о том, что владею немецким литературным языком. Я не раз сомневался, правы ли Вы, сохраняя в Вашей немецкой фразе ту сложность, что способен выдержать только русский язык. Это

765

кажется, быть может, парадоксальным: ведь немецкая научная литература издавна славилась сложностью своего языка; однако, я все же думаю, что только сложность простого есть правая сложность; немецкая же речь сложности не выдерживает, сложностью себя губит, может быть потому, что в ней никогда не было подлинной простоты и прозрачности.

Как бы то ни было, все сомнения свои я оставлял про себя, и своей верою в правую сложность Вашей русской речи не только лишил себя беспристрастного отношения к немецкому языку, но и заразил своим энтузиазмом нашего немецкого друга Каубиша; в беседах, затягивавшихся до поздней ночи, я пытался передать ему контуры Вашего миросозерцания, которые просвечивают в «Русской идее», и, увлеченные открывавшимися нам духовными горизонтами, мы забывали о немецком читателе, особенностях немецкого языка. Так продолжалось до тех пор, пока «Русская идея» не оказалась полностью переписанной на машинке; в мае я решил в последний раз прочесть ее и немедленно отослать издателю. В последний момент я вдруг увидел, что сомнения мои были правильные, что перевод требует большей прозрачности.

Естественно, что я стал себя проверять. Мои сомнения встретились с сомнениями Александра Карловича. В ответ на мои вопросы, связанные с «Русской идеей», он высказал свои вопросы по поводу Фрагмента <Фрагмент книги о Достоевском>. Мы решили проверить себя и прочесть «Русскую идею» и Фрагмент кому-либо из наших немецких друзей, на которых мы можем положиться. Мы обратились к двум близким нам здешним профессорам и одному писателю Фрейбургскому, религиозному социалисту, который одно время был очень известен в Германии и теперь вместе с ростом религиозных настроений в рабочих кругах, снова начинает выдвигаться. Каждый из них (мы читали им в отдельности) с напряженным вниманием слушал чтение, был захвачен содержанием и «Русской идеи» и Фрагмента, но каждый из них обрушился на нас за перевод: его сложность затрудняла понимание, и местами, утверждали они, им невозможно было следить за развитием мысли. Последние два десятилетия, говорили они нам, идут под знаком борьбы против старой немецкой фразы; перевод иностранного автора, сделанный в старом немецком академическом стиле, будет враждебно принят как раз теми кругами немецкого общества, которые больше всего интересуются поставленными в ваших произведениях проблемами.

Что было делать? Все эти переговоры, беседы и чтения грозили затянуться на бесконечное время. Я не хотел задерживать отправку «Русской идеи» Siebeck'y, и, сделав самую необходимую ретушь, отослал ее в Тюбинген; в корректуре можно было бы окончательно установить желательный Вам немецкий текст.

Однако, и тогда еще я не остался удовлетворенным переводом. Я решил на время его отложить, чтобы потом со свежим ощущением вновь проработать его. Недавно я это и сделал.

766

Оказалось, что исправления в сущности небольшие. На днях исправления будут отпечатаны на машинке, и я их Вам пришлю. За это время мне пришлось вести беседы с различными немецкими издателями. Все в один голос утверждают, что условия немецкого книжного рынка становятся все более и более напряженными, и что современный немецкий читатель обращает большое внимание на язык: лишь только ему почудится возврат к старой немецкой речи, он сейчас же враждебно настораживается, и книга остается лежать на полке книжного магазина.

... Перевод «Достоевского» закончен. К сожалению, я не могу переписать его на машинке, и принужден ограничиться отдельными главами из второй и третьей части, которые сейчас переписываются и в ближайшие дни будут готовы. Вместе с переписанным фрагментом из первой части я хочу послать их Siebeck'y, и просить его о скорейшем ответе по поводу «Русской идеи», «Достоевского» и «Искусства и символа».

... Содержание Фрагмента (книги о Достоевском) можно по-настоящему понять не только в контексте всего Достоевского, но, мне кажется, лишь в контексте всех Ваших философских статей. Немцам чуждо миросозерцание, для которого «индивидуализм» — случайное и временное переживание и которое основывается на опыте соборности. Они, хоть и страдают от отъединенности, но избавиться от нее на путях Любви не умеют. Преодоление личности совершается в акте слияния с Божеством, где Я всецело погашается и где поэтому не рождается Ты. Им неведома антиномия личности, одновременно имманентной и трансцендентной всякой другой личности. Они не знают откровения Ты в Любви, и им поэтому существенно непонятно, что идеализм, как только идеализм, есть идеализм наивный. Чтобы понять Вас, им надо совершить акт трансценса — они же живут издавна не преодолением, а утверждением своих границ. Все эти давно известные вещи я говорю для того, чтобы просить Вас о снисхождении: по возможности упростить Фрагмент, чтобы сложностью построения фразы не затруднить им путь к большой и существенной внутренней простоте. Ведь и так простота эта явится для них, как величайшая сложность.

Дорогой Вячеслав Иванович, из того, что я только сегодня пишу Вам обо всем этом, Вам ведь ясно, сколько я раз обдумывал и взвешивал все эти соображения. Я бы не стал высказывать их, если бы не считал, что мое умолчание может нанести Вам несомненный ущерб. Только поэтому я беру на себя смелость делать изменения в немецком тексте статей, и прошу Вас со всей откровенностью высказать мне, если Вы считаете это излишним и неуместным. До тех пор же я буду продолжать делать все возможное, чтобы привести к желанному концу столь затянувшееся осуществление наших давних планов. Одновременно с этим письмом я посылаю Вам Фрагмент в рукописи и в машинке. В машинный текст я внес карандашом некоторые предложения, которые, по моему мнению и по мнению некоторых наших немецких друзей, должны облегчить понимание перевода».

767

В.И. — Шору 22 сентября 1929 года из Давос-Дорф: «... Что же до Достоевского, то мне не отрывки и пробы нужны, а целое. Я уже сказал, что ни третью часть, ни вторую, собственно для книги составленную, переделывать по существу не буду, тогда как первая часть, как самая ранняя, требует изменений и дополнений. Стилистических перемен пусть Креслинг не ожидает, разве если сам он одно и то же слово повторяет по несколько раз на одной странице и в своей спешке слишком явно забудет, что я все же стилист, как-никак, то здесь придется мне принять меры к своему спасению, — как и во всем, что понято и передано неточно, но в общем неточностей чрезвычайно мало, чаще встречается порча формы. Вообще же я на него вправе обижаться. Так меня еще не третировали. Я требую рукопись — ее он запирает в ящик и s'en fiche. У нас нет конвенции, он бы мог перевести Достоевского и напечатать его, как ему вздумается, без моей авторизации, а я — предпринять другой перевод. Но переводит он, кроме I-го отдела, не с печатного, а с текста, мной ему составленного и отчасти неизданного; поэтому мы связаны и срослись как сиамские близнецы. Пожалуйста, употребите старания привести дело к благополучному разрешению, задержка фрагмента о Достоевском наносит мне огромный ущерб. Я протестую и требую рукопись категорически и безотложно.

Отчего Вы не пишете ни слова о себе, своих предприятиях и здоровьи?»

В.И. — Шору из Павии 16 июля 1931 года: «... Что касается ретушей Креслинга, он имеет на них формально право, которое — я полагаю — нет нужды оспаривать, ежели он не вздумает ими злоупотребить, то есть если он ограничится относительно немногими и легкими изменениями, не меняющими ни оттенков мысли, ни внутреннего ритма речи. Он умный переводчик, я его уважаю, хотя слышу многочисленные нарекания на него за внутреннюю несозвучность его перевода с характером моей прозы».

В.И. — Шору из Павии il августа 1931 года: «... По отношению к Креслингу также ни тени (у меня) раздражения, а напротив, недоумение, за что он как будто на меня обижен. Его «ретуши» в начале рукописи мне вполне по сердцу, и я думаю, что показать ему всю рукопись не только корректно с нашей стороны, но и полезно для дела — под условием, впрочем, что самая последняя правка должна бытьмоей».

В сентябре 1931 года наконец договор с издательством Siebeck'а окончательно подписан. Дело теперь идет о заглавии и последних правках на корректурах.

В.И. — Шору (дата неизвестна): «Вы спрашиваете о заглавии книги. Но в рукописи все точно означено. Заглавие: «Dostojevskij. Tragödie, Mythos und Mystik in seiner Dichtung». Первая часть носит заголовок: «D. als tragischer Dichter». Вторая: «D. als Mythenbildner». Третья: «D. als Religionskünder». Но Ваш вопрос наводит меня на раздумье. И вот что я придумал, назвать книгу

Dostoevskij

Des Dichters Kunst und des Denkers Kunde

768

теперь любят аллитерацию в заглавиях. Кажется, так лучше.

Далее, 1erAbschnitt назвать: Tragodumena

Второй: Mythologumena

Третий: Theologumena

Так будет красивее, и оригинальнее и точнее. Греческие слова на разделительных страничках трех отделов никого из непосвященных не смутят, а посвященным будут милы и полны содержания».

В.И. — Шору из Павии 2 января 1932 года:

«... Что касается дальнейшей правки, скажите Креслингу, что об этом уже не стоит думать. Еще 26 декабря я выслалпоследниемои imprimatur, и тормозить дело не стоит. Повторяю, что все мною давно подписано к печати, und das ist unwiderruflich. Многим из Креслинговой правки первых трех (или четырех?) листов с благодарностью воспользовался, но не всем: едва ли в остальном есть что-либо существенное и для меня убедительное. Впрочем, я уже оговорил в Vorwort'e, чтопоследняяредакция, хороша она или ему не нравится,моя, и если есть какая оплошность, она падает на мою ответственность и ставит меня в непосредственное отношение к моим читателям: мне тягостно чувствовать себя немой рыбой в аквариуме переводчика; я хочу, чтобы слышался через его речевой строй мой личный голос. Kurz, die Sache der definitiven Textgestaltung ist erledigt und abgetan. Кстати, попытки Siebeck'a навязать мне «Tragödie, Mythos, Mystik» вместо моих «Tragodumena», «Mythologumena», «Theologumena» как заголовки отдельных частей книги мною категорически отвергнуты в Superrevision. Довольно того, что я согласился с устранением греческих терминов на титульном листе. Внутри книги это бессмысленно: напр. «Theologumena» вовсе не «Mystik». Буквального соответствия между заглавием книги и заглавиями отдельных частей никто и не ждет. Оно указывало бы скорее на то, что книга состоит из трех самостоятельных essays».

Следя за последней Superrevision корректур Достоевского, неутомимый Е.Д. Шор уже берется за приготовление следующих томов статей В.И. на немецком языке. Переводить он будет их сам.

В.И. — Шору из Ассунта, 5 сентября 1932 года:

«... Хочется мне еще прибавить, что в Ваших дальнейших переводах Вы не должны мне отказать в большей верности своеобразию моего стиля. Я стою насвоемритме и, следовательно, насвоейпериодизации, а также на своей разборчивости в выборе слов. Я хочу своей patina, которая так для меня отличительна, и органически не переношу общей моды. Между тем, читая хорошо отделанный Вами перевод статьи Бердяева, я имел впечатление крайней близости слога этого уважаемого мною, но мне во всех отношениях совершенно чуждого автора, к слогу моей «Русской идеи» в Вашей передаче, чем был немало огорчен. Итак, и в отношений стилистическом мы должны с Вами доработаться до той гармонии, которая существует между нами в отношении

769

интеллектуальном. Перечитайте моего «Вергилия» (из «Corona»): этот текст писал я сам и чувствую в каждой фразе и в каждом слове себя самого; если же этого чувства для меня нет, я ощущаю себя, напротив, обезличенным, ибо 'le style c'est l'homme'«.

Несмотря на гармонию интеллектуальную были споры не только стилистические, но и идейные — но дружба никогда не прерывалась, а углублялась. Некоторые соображения и предложения Е.Д. в переводе «Русской идеи» вызывали живой протест автора.

В.И. — Шору 15 февраля 1930 года из Павии:

«Дорогой Евсей Давидович, мне поистине грустно огорчить Вас, но все жеяпринужденкатегорическизаявить, что не согласен изменить ниединой йотымоей последней корректуры. Это мояпоследняяиокончательнаяредакция, за которую я беру на себявсюответственность; онанепреложна,как духовное завещание. Поверьте, что я выработал ее путем самого осторожногоострогоразмышления, на какое только способен, и знаю,что говорю;что я выбираю каждое выражение, вполне сознавая его вес и значение, — «в твердом уме и совершенной памяти», как говорится в духовных завещаниях. Поэтому я ни на малейшую уступку в чем бы то ни было не иду. Ваши размышления хороший материал для философской критики, которой я прошу Вас подвергнуть мою работу после ее появления в печати; но я не могу надеяться на полную солидарность во взглядах с Вами в данный момент. Я простоне так думаю,как Вы, о народе и интеллигенции. Подробно возражать Вам сейчас нет ни времени, ни возможности. Укажу только, что Leitmotiv мой — слова Достоевского о родовых муках России рождающей свою «самостоятельную идею». Этим я определяю и свое словоупотребление: ибо слово «идея» употребляется, как известно, во многих смыслах. Ясно, между прочим, что образ «родовых мук» не совместим с «идеей» в Аристотелевом смысле. Убежден далее, что «die staatund kulturbildenden Gruppen» berufen sind, den organischen Lebensund Bewusstseinsgehalt unseres sozialen Ganzen zuformen—und dass sie jenen Gehalt verleugneten oder verrieten. Одним словом, я так думаю. Думаю также и: «freilich wäre das Volk dann auch kein Christophorus». Ибо вижу народ испытуемым и считаю даже неблагочестивым заранее утверждать, что испытание будет выдержано.

И т.д., и т.д. Хотелось бы сказать еще много, нонекогда, невозможно».