Незнакомец

«Незнакомец» — повесть/роман («небольшой роман» как аттестует Адамович) Альбера Камю («l’Etranger», «Посторонний») в русском переводе Георгия Адамовича, крупного поэта и небезынтересного христианского мыслителя XX в., одного из главных представителей русского Парижа. «Незнакомец» — одна из самых неоцененных книг на русском языке; мало сказать, что здесь русский читатель обладает переводом одной из главных книг XX в. (как в литературе, так и в философии) в исполнении одного из главных русских поэтов XX в.; этот перевод — блестящий; превосходная, великолепная русская проза, обладающая как таковая своей особой отдельной ценностью; а кроме того — сопровожденная предисловием Адамовича, которого мы не просто так представили как христианского мыслителя: в этом предисловии он показывает криптохристианский характер «небольшого романа» Камю. «Парижская нота» русской эмигрантской поэзии, ее грусть, ее простота, лаконичность, ее «экзистенциализм», ее свет — ее христианский мягкий свет — входит в некую гармонию, в неожиданный резонанс с шедевром «атеистического экзистенциализма», делая ее чем-то вроде поэмы в прозе, исполненной в «парижской ноте» русской поэзии. Как это бывает с удачными переводами, «Незнакомец» Адамовича — как бы самостоятельная книга, самостоятельное достижение, равное своему первоисточнику («Постороннему» Камю), но уже другое ему, какое-то уже свое собственное. — Цитаты из предисловия Адамовича:

««Незнакомец» — книга внутренне религиозная, пусть Камю и был всякой церковности чужд. Дело ведь не в исповедании каких либо догматов, а в ощущении безвыходной и безжалостной житейской неразберихи, от столкновения с которой никто не застрахован.

Тут надо бы сделать указание, которое для русских читателей Камю, думаю, особенно существенно. В основном, углубленном своем содержании «Незнакомец», — как и все другие книги того же автора, — продолжает по прямой линии идейное и моральное вдохновение былой, великой, к сожалению умолкнувшей русской литературы, и не случайно в рабочем кабинете Камю, как он сам рассказал, было только два портрета: Толстого и Достоевского. Не будем, однако, поддаваться патриотической заносчивости и связанным с ней иллюзиям: западная литература в различных своих национальных разветвлениях, конечно, не менее велика, не менее глубока, чем литература наша, и оспаривать это никто из русских, не одурманенных патриотическим «квасом», — изготовленным по прежним или новейшим рецептам, — надеюсь, не станет. Но ощущение неправоты веками устоявшегося бытового уклада, иное, более широкое, более вольное представление о справедливости, о добре, о зле, даже о преступлении, о воздаянии, все это принесла литература русская, и не только художественными ее достоинствами, а именно этим ее духом объясняется длительное волнение возникшее в конце прошлого столетия на Западе, после знакомства с ней, в частности после выхода книги Мельхиора де Вогюэ о «Русском романе». Впечатление было похоже на толчок: не спите, очнитесь, оглянитесь вокруг, вдумайтесь в то, как все мы живем, в то, что считаем нормальным и необходимым. С тех пор, однако, впечатление ослабело, книги, его вызвавшие, стали предметом солидных, обстоятельных литературных исследований, все вошло в обычную колею, да и могло ли быть иначе? Но Камю вспомнил то, о чем другие забыли, и как бы принял к исполнению, к творческому продолжению то, что другим кажется несбыточной, пусть и прекрасной мечтой.»

«Кто, читая это /«Незнакомца» Камю/, не вспомнит двух братьев, двух Карамазовых, сидящих в трактире за чайным столом, и страстные, недоуменные речи одного из них о детских «слезинках», которые могут сделать неприемлемой финальную «мировую гармонию»? Но Иван со своим недоумением обращается к Богу. Камю Бога не упоминает и отношения с религией, точнее с христианством, у него были сложные. Если европейская культура развилась под двумя скрестившимися воздействиями, афинским и иерусалимским, то душа у Камю была скорей афинская, классическая, с тягой к синему морю и солнцу, заслонившими всякие потусторонние видения. Но в своей моральной чуткости, в нравственной своей несговорчивости он был близок началам христианства, и именно в этом смысле «Незнакомец» — книга, на которой лежит по моему их налет.»

«За абсурдным поступком Мерсо, за абсурдной его участью встает вопрос общий, связывающий всех людей, без каких либо национальных или социальных различий. Написать такую книгу мог только романист морально пытливый, прирожденно встревоженный, не способный удовлетвориться обычными, пусть и самыми пышными, литературными лаврами. Камю принес в литературу то, чего в ней с каждым десятилетием становится все меньше и без чего, — как автор «Незнакомца» и опасался, — она может превратиться в пустую забаву, каким бы обманчивым глубокомыслием ни была она прикрыта.

Именно требовательная, не согласная на компромиссы совесть придает духовному облику Камю его особую значительность.»