Собрание сочинений в четырех томах. Том III

К запросам, заявленным к Х–му Археологическому съезду в Риге:

№ 127–й. С. А. Белокуров.«Граф А. С. Уваров статью об обыденных церквах (Древности, Труды Московского Археологического Общества, ч. 1–я: Материалы для Археологического словаря, стр.47–я) оканчивает вопросом: «Откуда взялось в России обыкновение строить обыденные церкви»4. Желательно было бы знать: было ли что–либо сходное, аналогичное с нашими обыденными храмами на Западе, и не оттуда ли они нами заимствованы, или же обычай строения таких церквей в годины бедствий есть наше самородное явление»; и

№ 132–й. С. С. Слуцкий.«Желательно знать, было ли что сходное с нашими обыденными церквами и на Востоке, не только у православных греков, арабов, коптов, но и у инославных народов, армян несториан, у индусов, китайцев, в Тибете, Монголии, Японии и т. д.»5

Несколько слов о чрезвычайной важности этого древнейшего обычая, обычая построения обыденных церквей в годины бедствий, для нашего времени, в эпоху конференции мира6, не может быть, полагаем, сочтено за уклонение от предмета занятий Археологического Съезда.

Обыденные церкви, как памятники единодушия и согласия, доказываютположительно, так же как конференция мира, превратившаяся почти в комиссию санитарного приготовления к войне, вместо умиротворения, доказываетотрицательно, что для человеческого рода возможен не мир, а союз длядела священного, общего, великого,от коего зависит самая жизнь, т. е. мир невозможен без союза. Такое дело и сделает невозможною войну. Союз народов возможен лишь в деле обращения орудий, употребляемых на войне, в орудия спасения от неурожая хлебов и от урожая болезнетворных зародышей (патогенных микробов), как об этом говорится в статье «Нового Времени» от 14–го октября 1898 г., № 8129–й — «Разоружение»7. Такое внешнее умиротворение вовсе не чуждо Археологии, ибо нравственная задача этой великой науки состоит в том, чтобы, собирая и восстановляя памятники прошлого всех народов, соединить нынешнее живущее поколение, сынов–потомков, в любви к отцам–предкам, любви не мёртвой, а животворной. Мы потому и называем Археологию величайшею и святейшею наукой, что без познания памятников и останков умерших, — познания не мысленного только, — невозможно объединение, братство живущих.

Строение обыденных церквей, будучи высшим выражением помочей и толок, есть произведение природы и всей истории русской земли, или континентальной части земного шара; вопрос же о них, поставленный Археологическим Съездом, относится и к ближнему и к дальнему Западу, к дальнему и ближнему Востоку, т. е. делается всемирным и вызывает на объяснение, что препятствовало или способствовало существованию обычаев, приведших к строению обыденных церквей, и что нужно, чтобы вызвать эти обычаи, т. е. чтобы умиротворение пришло во всей силе; построение обыденных храмов, одним днём строимых, естьобраз умиротворения, ибо краткость срока, назначенного для построения, требует теснейшего внутреннего соединения,внутреннего союзадля построенияхрамакак внешнего выражения церкви. Этот обычай, обычай построения обыденных церквей, несомненно свойственный России, не указывает ли на призвание её к делу умиротворения?!

Статья о храмах обыденных, и Спасообыденских в особенности, противополагает их, эти обыкновенно малые храмы, громадным средневековым храмам Запада, строившимся многие столетия и недостроеннымпо причине розни — или по недостатку единодушия, — противополагает их и громадным храмам Востока, которые хотя и доводились до конца, но как произведения гнёта или ига. Таким образом, обыденные церкви отличаются от храмов Востокадобровольностью, а от храмов Западаединодушиемв деле созидания, что и выражалось, главным образом, в быстроте постройки.

Настоящую статью, говорящую о строении обыденных церквей, можно бы назвать «Об общине в самом действии», в работе, или труде, и притом в деле святом, в священнодействии, в литургии, так как при таком только действии община и бывает действительно общиною, т. е. единением, а не разобщением, внутренним общением без внешнего гнёта, внутренним общением вместо внутреннего разобщения, сдерживаемого лишь внешнею силою. Только в деле может найти своё выражение и соборность, только в деле истинная соборность, а не в прениях, которые приводят к разъединениям; истинная соборность превращает догмат в заповедь, тем и утверждает его; таков догмат о Пресвятой Троице как образце или заповеди единодушия и согласия — умиротворения в деле всеобщем; только в смысле дела соборность и составляет истинное свойство православия, которое ныне есть печалование о розни и гнёте; при объединениив делеустраняется то, что вызывает печалование, устраняется и рознь, и гнёт; только при этом возможно будет жить не для себя только и не для других, а со всеми и для всех; жить же со всеми, т. е. живущими, — это братство, жить для всех, т. е. и для отцов, уже не живущих, — это отечество. Но чтобы жить со всеми живущими, т. е. с борющимися и гнетущими, или вытесняющими друг друга, не принимая участия в борьбе и гнёте, или вообще в вытеснении, нужно, сочувствуя вытесняемым, не враждовать с вытеснителями, а чтобы избегать более и более борьбы и быть менее и менее гнетущими, нужно отказаться от стремления к центрам, из сел в города, а также и вверх, и участвовать лишь в спасении от общих всем людям бедствий, для чего уже не требуется ни борьбы, ни гнёта. Должно жить не для себя только, но и не для других, а со всеми (братство) и для всех (отечество), потому что если жить не со всеми, а для других только, т. е. для некоторых, хотя бы и для многих, это значит, что, делая добро одним, будешь делать зло другим; должно жить со всеми живущими (братство), потому что большего уже нельзя, а меньшее безнравственно, и жить нужно не для обездоленных, что уже заключается в жизни со всеми живущими, а для тех, которыевсего лишены и для которых все нужно сделать, т. е. для умерших, лишённых даже жизни; большего же дела, как возвращение самой жизни, быть уже не может, и потому это и есть самое высшее нравственное дело. Нужно не отказаться лишь от участия в борьбе и вытеснении, но и исправить все зло, которое причинила борьба, т. е. возвратить жизнь всем жертвам борьбы.

О народности в её прошедшем и предполагаемом будущем и ответ на вопрос «Что такое Россия».

Не отрицая возможности существования и на Западе и на Востоке явлений, подобных строению наших обыденных храмов, особенно в древнейший период истории, подобно тому, как на Западе существовали общины, с которымине в близком лишьотношении находится обычай строения обыденных (или обыночных) храмов,так как строение таких храмов есть сама община в действии, как это уже было сказано, — итак, не отрицая возможности чего–либо подобного и на Западе, и на Востоке, мы, однако, решительно склоняемся к тому, что обычай этот есть явление самородное и притом самое характерное, заключающее в себе самые существенные черты нашей народности; словом,вопрос о храмах обыденных есть вопрос о самой народности русской, о духе народном и об его проявлениях в делах хозяйственных, государственных и церковных —в прошедшем, а также и о предполагаемом проявлении этого духав будущем; и время проявления этого будущего, надо полагать, наступает уже, будем надеяться, что циркуляр 12–го августа 1898 г. об ограничении вооружений8полагает ему начало.

Для построения обыденных (однодневных) храмов нужна и община лишь однодневная, но самого глубокого, теснейшего соединения, соединения бескорыстного, беспорочного, святого… Община, артель, собор очень многими считаются отличительною чертою славянского племени; но и первая, и вторая, как и третий, говорят лишь о соединении сил и не указывают на цель этого соединения, в обыденных же храмах указывается самая цель соединения сил, и мы узнаем эту цель, если вместо храма, который есть образ, сень, символ9, преобразование, поставимдействительность, ему соответствующую; ибо новый завет естьдействительность — осуществлениечаемого, осуществление не в мысли только, не в слове, не в художественном образе, но самим делом, осуществлениечаемого(«чаю воскресения мёртвых»), т. е.исполнение делом — на самом деле — молитвы всех живущих о всех умерших.Таким образом, обыденные храмы есть непамятникилишь единодушия и согласия, но ипредвестники общего дела спасения, или всеобщего воскрешения, которое в конференции, конгрессе или соборе и получит рано или поздновсемирный центр.

Смысл и значение построения обыденных храмов раскрывается, или становится понятным, при всестороннем рассматривании этого построения; можно же рассматривать его и с религиозной стороны, как выражение религиозного подъёма, и со стороны психологической, показывающей, вопреки утверждению западных психологов, что толпа, соединившись в святом деле построения храма, очищается от пороков, делается хотя и на короткое время святою, церковью, имеющею одну душу, делается способною на действие, которое может выразиться и не в одних только болезненных явлениях, психических эпидемиях… Можно рассматривать построение обыденных храмов и как помочь или толоку, как коллективный или кооперативный труд; но вместе с тем это не юридико–экономическое, а чисто нравственное явление, и внесение в помочи и толоки юридико–экономических интересов только искажает их. Можно рассматривать построение обыденных храмов и с географической стороны; рассмотрение с этой стороны указывает на лесную полосу, воспитавшую людей, способных к постройкам, плотников, и давшую материал для созидания обыденных храмов, указывает и на те климатические условия, которые требуют наибольшего соединения сил для совершения работы в наикратчайший срок; указывает также и на степную полосу, воспитавшую «разрушителей построек», которые своими разрушительными набегами не допускали прочных построек и вынуждали к постройкам на скорую руку —скородомов, скорогородов и, так сказать, скорохрамов… В строении обыденных храмов участвовал и лес и поле (степи кочевников), зной лета и стужа зимы, словом, вся физическая и психическая природа континентальной глуби земной планеты… Рассматривая с исторической стороны, мы увидим, что обыденные храмы есть произведение Псково–Новогородской, пограничной с немцами, земли, а потом и Московской государственности. Сила, произведшая обыденные храмы, с наибольшею энергиею проявилась в спасении русской земли от смут, вызванных самозванцами; та же сила проявилась и в 1812–м году, хотя и с меньшим напряжением. Мы не будем, однако, рассматривать здесь каждую сторону отдельно, так как все они находятся в теснейшей между собою связи; укажем только на обыденные погребения странников общею помочью и толоками большей части Москвы, от царя и его семьи. (См. «Богословский Вестник» — 1897 г., № 2–й.)10

Обычай построения обыденных храмов есть лишь наивысшее проявление наших помочей и толок, наивысшее выражение единодушия и согласия, обещающее великое будущее, когда единодушие и согласие будет проявляться не временно лишь и случайно, не в некоторых только отдельных местах, когда оно найдёт приложение к великому общему делу, к всеобще–обязательному знанию, к знанию не пустому, а выражающемуся в общем деле, для которого, будем надеяться, конференция мира сделается центром, как об этом и было уже сказано.

В вопросах о храмах обыденных, обращённых к Западу и Востоку, заключается, или должен заключаться, и вопрос о помочах и толоках, т. е. вопрос о том — было ли что–либо подобное нашим помочам и толокам как на Западе, так и на Востоке. Хотя вопрос этот прямого отношения к археологии не имеет, но в вопрос историко–археологический он входит, и желательно, чтобы съезды не специализировали, а расширяли свои задачи.

Хотя в помочах и толоках11единодушие и согласие проявляется в степени низшей сравнительно с проявлением его при построении обыденных храмов и прилагается не к такому святому делу, но зато в помочах и толоках единодушие и согласие выражается не в редкие лишь минуты, как при построении обыденных храмов, а постоянно, ежегодно, повсеместно, и притом как у русских, так и у инородцев, живущих в России12. Впрочем, постоянство и повсеместность помочей и толок, так же как и действие в них начала нравственного, есть ещёвопрос, который может быть решён только тогда, когда, во–первых, помочи и толоки будут выделены из массы юридических обычаев, к которым их неправильно относят, как это будет видно из нижеследующего; во–вторых, когда сведения о них будут собраны отовсюду и особенно из дальних,захолустных мест, в которых они ещё не подверглись илималоподверглись влиянию городской жизни, из тех мест, где живы ещё былины времён старых, а также и от старообрядцев; и в–третьих, когда сведения — таким образом собранные местными интеллигенциями — будут разработаны не экономистами и юристами, а психологами.

В Русской земле — в земле общин, мирских сходок, артелей, братчин(что отразилось в самом устройстве при храмахтрапез, или схожих изб, для поминовений, для пиров в храмовые праздники и для сходок — «Богословский Вестник», 1897, № 2–й13)вопрос о помочах и толоках, так же как и о храмах обыденных(вопрос психологии коллективной),есть вопрос самый существенный и коренной, и притом такой, который всей философии, всем частям её, может дать иной вид, так как вопрос этот соединяет философию теоретическую и практическую в одну,в философию проективную; и это будет философия не субъективная и не объективная, и в ней не будет ничего, не относящегося к делу.

И помочь, и толока начинается призывом Бога в помочь и толоку. «Бог в помочь» есть обычное у нас, на Руси, приветствие всякому работающему; употребляется ли выражение «Бог в толоку», мы не знаем, и вопрос об этом также может быть поставлен в числе вопросов, на которые желательно получить ответы.Помочь и толока —слова однозначущие, и в одних местах толока имеет более обширный смысл, а в других помочь употребляется в более широком значении. В построении обыденных храмов помочь и толока возводятся в дело священное. Обыденный храм, как здание, есть произведение церкви в её идеальном значении как общества, имеющего одно сердце и одну душу. Обыденный храм — этожертва, приносимая всеми и за всех…Нопомочи и толокии сами по себе не лишены священного значения: «работа миром заугощение»14—выражение неточное и не свойственное патриархальному быту, а работа миром есть произведение именно патриархального быта; но работа здесь не товар, а угощение — не плата, и тем не менее этот бесплатный труд есть труд плодотворный, спорый, и самое словотолочеезначитспорее.Угощение при этом есть выражение благодарности, есть как бы евхаристия, ибо работа толочан и помочан, т. е. братская, мирская помочь, завершается братскою трапезою, которая напоминает то, что называлосьагапе15. Помочи и толоки — явление не экономическое, если даже угощение и принять за плату, ибо не будет соответствия между работою и платою за неё, и работа при этом вполне добровольна. Нет в помочах и толоках ничего и юридического, ибо это не наём, нет при этом ни торга, ни договора. Что помочи и толоки суть явления чисто нравственного порядка, а не экономического или юридического, это доказывают особенно помочи бедным. Так пришли однажды16на помочь к бедной вдове не целым, конечно, миром, а лишь несколько человек17. Бедная вдова не имела ничего, чем угостить, чем бы выразить свою благодарность помочанам, и когда они окончили работу, так им говорила: «Касатики мои, мне нечем вас попотчевать, не обессудьте. Пошли вам, Господи, свою милость, родителям вашим — царство небесное», — и повалилась в ноги помогавшим ей, которые и не ожидали, конечно, никакого от неё угощения. Вдова не ограничилась пожеланием милости Божией работавшим, а пожелала и родителям их царствия небесного, т. е. это акт вполне религиозный. Помочь, совершаемая обыкновенно в праздники, не доказывает ли, что для наших крестьянпраздник —не покой, не суббота, а дело, труд, не доказывает ли это, что наши крестьяне поступают в этом случае согласно с Евангелием, и не в праздности видят праздники18.

По словарю Даля помочь или толока есть сбор населения к одному хозяину по кличу длядружнойработына один день.Хозяин угощает помочан и этим способомза один разснимает хлеб, выкашивает луг, молотит.В этой однодневности помочи кроется и обычай созидания храма в один день…Бывает толока и на вывоз назёма, на рубку капусты, т. е. все делается сообща. Эта совокупная работа всех вместепридаёт силу и энергию каждомув отдельности,увлекает ленивых, даёт силу слабым, словом — заражает, но заражает здоровьем, силою, вопреки мнению западных психологов, делающих свои выводы из наблюдений над народами вырождающимися… Работа помочью и толокою, кроме того, что онадружна, спора, сопровождается ещё песнями и совершается с такою радостию и веселием, что один из описывающих полевые работы помочью сомневается, можно ли назвать ихстрадою.При таком дружном труде работа перестаёт быть бременем тяжёлым и делается игом благим, добровольным. Без этой же совокупности не один лишькрепостной, но и труддля себяне кажется лёгким, не совершается с такою радостию; на людях же и тяжёлый труд становится лёгким и делается радостным. Итак, вот что значит труд дружный, труд совокупный; такой труд есть возведение работы в художество, в поэзию, в благое дело, в службу Божию, т. е. в этом совокупном труде соединяется искусство, нравственность и религия. Помочь и толока хотя и не имеют такого нравственного совершенства, как обыденные храмы, но они обыденны во всяком смысле, как в значении обыкновенного, постоянного явления, так и в значении однодневного, или обыденного, исполнения, совершения работы. Сама барщина была лишь злоупотреблением помочью — добровольное обратилось при этом в принудительное, сбор стал сгоном; но угощение осталось и у помещиков, оно делалось осенью, по окончании всех полевых работ. Насколько этот обычай был повсеместен, мы не знаем, и вопрос об этом также должен войти в число вопросов о помочах и толоках.

Помочи и толоки свойственны не только русским, но и инородцам, как это видно из «Обычного права» Якушкина (Библиографический указатель)19и из приведённого выше письма г–на Михайлова; так что главным, по крайней мере, деятелем в обращении людей к совокупной работе, в приучении их к такой работе, был климат, дающий очень короткий срок для посева, покоса, жатвы и вообще — для всех сельскохозяйственных работ; а потому помочи и не могут быть предметом нашей гордости, если бы даже оказалось, что помочи принадлежат одной России, имеющей континентальный климат по преимуществу. Таким образом, в деле разъяснения вопроса о коллективной работе в её прошлом, настоящем и будущем значении могут принять участие как те, которые делают русский народ носителем всех добродетелей, так и западники, т. е. те, которые видят в нем, в русском народе, носителя всех пороков, т. е. как любящие русский народ, так и ненавидящие его.

В некоторых местах помочи и толоки так исказились, что иной усомнится даже, точно ли они были когда–нибудь выражением единодушия и согласия. Однако есть ещё места, где помочи и толоки — это приложение единодушия и согласия к хозяйственным делам — сохраняют характер религиозный, не юридический, а чисто нравственный. В статье «Раскольничья община на Вятке» Добротворского говорится: «Они (раскольники) во всем помогают друг другу, все почти работы делаются у них помочами, в круговую; причём на помочах не бывает ни капли вина: «не для выпивки ходим, а так, значит, за любовь», — говорят раскольники, — «он мне поможет, а я ему»» («Рус<ские> Вед<омости>», 1884 г., № 24). Сохранили свои основные черты помочи и толоки именно в тех местах, где и доселе живы ещё древние былины, а в прежнее времяпреимущественностроились обыденные храмы. Г. И. Куликовский («Олонецкие Губ<ернские> Ведомости», 1889 г., № 34–й) в помочах, устраиваемых крестьянами «ради кошения лугов, жатвы, запашки, кладки готового сруба на фундамент при постройке дома, привозки для него брёвен, делания в новом доме печи» и т. п. видит привычку «издавна жить вместе, работать сообща»; «при этом, — говорит Куликовский, — на помощь одному обывателю приходит вся община или даже несколько близ живущих общин со своими собственными орудиями… при возке для постройки дома брёвен общинники являются со своими лошадьми, верёвками, топорами и проч.; в лес едут и мужчины и женщины длинною вереницею в 20, 30 и более лошадей; лес рубитсясообща, сообщавзваливается на дровни, везётся, и в два, три и четыре приёма на деревенской улице воздвигаются целые горы брёвен, привезённых помочью…»Все это очень напоминает построение обыденных храмов, заметим от себя. Затем «хозяин угощает помочан и начинает строиться; для рубки сруба нанимает он рабочих, но раз сруб сложен, та же помочь является к нему по первому его приглашению, разбирает весь сруб и перекладывает его на фундамент»… «Кладку балок, потолка, стропил, крыши и проч. производит опять наёмная сила…» На строение печи, для так называемогопечебитья, вновь приглашается помочь, привозится глина и начинаетсяпечебитье20. «Работа идёт весело и живо, под такт народных песен, и через каких–нибудь два часа большая крестьянская печь готова». После начинаются пляски и угощение и «помочане расходятся иногда только к полночи»… «Только что описанное чередование помочей с наёмною работою будет тем понятнее, — говорит Куликовский, — если мы предположим, что в былое время крестьянские дома, или вообще здания, строились целою общиною; община ехала в лес, строила дом целиком; … хозяин строящегося домаиз благодарностипредлагал работающим ряд угощений…» Помочи устраиваются всего чаще по праздникам и после обеда. «В заключение остаётся пожалеть, — говорит Куликовский, — что прекрасный обычай падает, прекращается…»

Помочи и толоки прилагаются не к одним хозяйственным нуждам, они имеют приложение и к государственным делам, а в некоторые эпохи помочи получали у нас необыкновенно широкое применение, как, например, в так называемое смутное время и особенно в безгосударное, когда Москва была занята поляками, а Лавра находилась в осаде или же едва вышла из неё. В смутное время русская земля была спасена взаимною помочью и толокою, конечно и при Божьей также помощи, выразившейся, между прочим, в деятельности Троице–Сергиевой Лавры21. Желательно было бы сделать сравнение способов спасения у разных народов в подобных положениях, т. е. в безгосударное время. Города сносились тогда между собою отписками, которых много собрано во II–м томе актов Археографической Экспедиции. Такова, например, отписка вычегодцев к пермичам, в которой говорится, что вычегодцы хотят со всею пермскою землёю, от мала до велика, посоветоваться, чтобы жить и умереть вместе, друг друга ни в чем не выдать (№ 102–й, а также №№ 91, 97, 99 и мног<ие> друг<ие>)22. Не напоминают ли эти отписки тех посланий, которыми ссылались христианские общины времён апостолов и мужей апостольских!.. В этой переписке городов между собою о спасении земли заключается богатый материал для изучения мирского дела, а потому и следовало бы все акты, относящиеся к этой переписке, выделить из второго тома актов Археогр<афической> Эксп<едиции> (который к тому же становится ныне библиографическою редкостью) и, присоединив к ним акты такого же содержания из других источников, издать особою книгою.

Но не в смутное только время русская земля спасена была помочью и толокою. Действие их, т. е. толок и помочей, есть явление непрерывное, хотя не единственное и не исключительное. В деле созидания и обороны, объединения и спасения Русивсегдапринимала и принимает участие помочь и толока23, т. е. русская земля созидалась, восстановляла своё единство и спасалась не одною обязательною и принудительною службою, но идобровольною.Помочи и толоки суть проявление добровольности, так же как принудительная служба есть следствие недостаточности или слабости доброволия. Полная добровольность есть выражение совершеннолетия, недостаток же добровольности есть следствие несовершеннолетия общества. Призыв князей домосковскою Русью был явным признанием слабостидоброволиядля защиты от степных варваров и для внутреннего объединения, и выражением достаточности его, т. е. доброволия, лишь дляневынужденногоподчинения призванной власти. Недостаточность доброволия для объединения в так называемый удельный период вызвала необходимость московского принуждения; тем не менее первое восстание, как и последующие против татар, против Мамая и т. д., были произведением не одного принуждения, но и добровольной толоки князей и народа и постоянной помочи Божией, особенно явленной в благословении преп. Сергия и в подвиге двух великих добровольцев его обители, Пересвета и Ослябы. В 1812 году добровольная помочь не успела развернуться во всей своей мощи по причине скорого окончания войны, тем не менее добровольцев было много даже из интеллигентного класса, вопреки вольностям дворянства. Были добровольцы к в сербскую войну и в болгарскую, созидался добровольный флот24—доброволие на суше и на море. Такое значительное участие добровольности, или толоки, одиночной и совокупной —в прошедшем, даёт надежду на проявление ещё большей добровольности —в будущем, если только целью будет поставлено не свободное государство, или царство своеволия, не жизнь для себя или для других (эгоизм и альтруизм), а царство доброволия, т. е. жизнь со всеми и для всех, или искупление от общих всем бедствий, для спасения от которых и воздвигались обыденные храмы. Надежда на полную замену принуждения добровольностию осуществится, если будет признано необходимым постоянное, непрерывное вызывание (расширение) добровольности, приучение к этой добродетели в виде побуждений к сверхдолжной службе, к сверхтребуемым, или добровольным, податям, а вместе если будет устранено все, что препятствует расширению добровольности, т. е. если добровольность будет употребляема именно на спасение от общих бедствий, а не на удовлетворение каких–либо частных выгод, что было бы злоупотреблением, а неблагимупотреблением добровольности. И тогда принуждение, как проявление несовершеннолетия общественного, стало бы ненужным, а единодушие и согласие, вызываемые чрезвычайными бедствиями и проявляемые до сих пор лишь в редкие моменты построения однодневных церквей, стали бы постоянными и были бы направлены против тех самых бедствий, которыми и вызывалось построение обыденных храмов, т. е. против моров, язв, голода и смерти. Государство, так же как и церковь, есть общество спасения от бедствий, общих всемсынамчеловеческим, от голода, мора, язв и — вообще — смерти, которую мы видим преимущественно, прежде всего — можно сказать — в смерти наших родителей. Правда, обыденные храмы — это проявление самой доброй, самой благой воли — давно уже стали, по–видимому, лишь памятниками прошедшего; но дух, созидавший их, ещё жив, как это и доказывает многими примерами священник Ребрин, наш зауральский корреспондент, которые мы и приводим ниже, принося глубокую благодарность за сообщение их.

Случаи, которые обыкновенно считаются за начало построения обыденных церквей, а именно построение церкви в 6504 г. св.Владимиромв Василёве в благодарность за спасение от печенегов, и построение церкви в 6530 г. Мстиславом в Тмутаракани в благодарность за победу над касогами, в строгом смысле не могут считаться таким началом, так как неизвестно, были ли эти церкви обыденными и совокупным ли трудом всех они были построены; относительно этих церквей несомненно лишь то, чтоони суть церкви обетные25. Но возможно, что и эти церкви были построены так же, как церковь во Владимире Волынском. А об этом храме, называемом в предании обыденным, говорится, что Владимир, возвращаясь с войны, велел взять каждому воину по камню, из этих камней и была сложена церковь (Волынь, Батюшков, стр.76)2627. Если и в Василёве была построена церковь так же, то должно будет признать, что построение церквей трудом общим, совокупным связано и с борьбою против кочевников, так что обыденные храмы были бы памятниками самого начала умиротворения степи. Сам Василёв был из числа тех городков или крепостей, которые сооружались Владимиром по рекам Роси, Стугне и вообще на границе степи, т. е. на сторожевых линиях, как они назывались в государстве Московском. К храмам, воздвигнутым в короткий срок и совокупным трудом, совокупными силами, хотя и не однодневно, можно отнести построение при Ярославе, после пожара, церкви в Вышгороде2829, а также брянского Свенского монастыря 6796 (1288 г.): «по отпении оного (молебна) нача сам князь своима рукама со всеми при том бывшими на храм Божий, Пречистыя Богородицы, древа рубити и, совершив храм вскоре во имя Пресвятой Владычицы, честнаго славнаго ея Успения, и освятив, повелел служити собором Божественную литургию»30. Но возможно, что происхождение обыденных церквей связано с самим крещением русского народа и было первым делом новокрещенных, как это указывает предание о построении обыденной церкви в Угодичах ([А. А.] Титов, Ростовский уезд, Москва, 1885 г., стр.81). Это замечательное сказание применяет к Ростову то, что совершилось в Киеве, оно заставляет Владимира созывать ростовцев на общий крещатик, и угожане (Угодичи — село против Ростова, на противоположном берегу озера Неро) оказываются первыми, отозвавшимися на призыв князя. Не видно, чтобы крещению предшествовало какое–нибудь книжное научение, но очень видно, что угожане знают о христианстве именно то, что оно требует братской любви и согласия; эта великая добродетель — единодушие и согласие — и проявилась в построении в один день церкви. Сказание приурочивает это построение к 15–му июля, ко дню памяти Кирика и Иулиты, во имя которых и созидается церковь, ко дню кончины (будущей) равноапостольного князя31. Отсутствие предварительного научения показывает, что этот храм был уже и школою… По всей вероятности, и другие старые города имели сказания, в которых делают Владимира своим восприемником от купели; а так как «народ русский крещён был без предварительного оглашения, или просвещения, т. е. крещение народа совершилось на том же основании, на каком крестят детей» (Предислов<ие> к Сказанию о постр<оении> обыден<ной> церкви в Вологде. «Чтения в Общ<естве> Истории и Древно<стей> Рос<сийских>», т. 166–й)32, то восприемник народа от купели должен был принять на себя долг всеобщего обязательного образования. Ни Владимир, ни его преемники не могли ещё исполнить этого долга, а потому он все ещё остаётся долгом, переходя от одного властителя к другому, особенно чрез помазание на царство.

Представление о крещении Руси было бы совершенно неверно, если, говоря о призыве князем угожан, мы забыли бы о самом князе, делавшем призыв, о князе, по приказу которого, как принято выражаться, русский народ пошёл к купели; а этот князь на самом себе, на деле показал, что такое христианство: приняв крещение, Владимир распустил свой гарем, перестал казнить даже разбойников и разыскивал нищету… Какой катехизис, какой аргумент может быть сильнее этого примера?! Великий религиозный подъём, выразившийся в построении обыденного храма, и мог быть вызван только этим аргументом. И может ли быть бессмысленною толпою, как это принято думать, тот народ, для убеждения которого нужен был такой великий нравственный аргумент, тот народ, который в двух князьях–братьях (Борисе и Глебе), жертвах усобицы, канонизовал христианскую любовь и осудил раздор, предшествовавший самодержавию?!

Возникшие (по преданию) при самом насаждении христианства обыденные храмы были затем возращены на Руси великими бедами. Хотя беды и скорби нередки на земле вообще, а на русской в особенности, тем не менее эти произведения бед и скорбей встречаются не часто. Если храмы, как внешнее выражение религии, суть произведения существ смертных, то обыденные храмы суть произведения чрезвычайной смертности, когда утраты учащаются и смертность33чувствуется особенно живо; известно, что большинство обыденных церквей было построено во время моровых поветрий, и некоторые из этих церквей даже назывались моровыми:

«В лето 7041–е…поставил владыко Макарий церковь деревяну —моровую» (Новгор<одские> летоп<иси>, 1879 г., стр.125–я). «Влето 6898–е.И быстьморАфонасьевский и поставиша церковь Афонасьевув один деньза соборною церковью в каменном городе Детинце, и свяща ю… архиепископ Иоанн с игумени и с попы и с крилосом святыя Софея… и престамор» (Новгор<одская> летоп<ись>, 1888 г., стр.376, [Новгородские летописи, 1879 г.], стр.37, 246). «В лето 6925 и 6926… по грехомнашим быстьморвелик и страшен зело на люди… И… поставиша церковь святыя Анастасии единым днём и бревна секущи того же дни, а в останочных брёвнах поставиша церковь св. Илью… а новоторжене также у себе в городе единого утра поставиша церковь св. Афонасия и попове свящаше ю собором» (Новгор<одские> летоп<иси>, 1879 г., стр.257, [стр. 41] — л. 51 об., л. 52–й). «В лето 6932–е. Морбысть… и по всей Руси, и в Литве, и в Немцех… Владыко Еуфимий постави церкву в Новгороде на един день за алтарём святыя Софиа, святый Спас Милостивый». (Новгород<ские> летоп<иси>, 1879 г., стр.50–51.)341420 г.«Быстьморвелик зело… начаша искати, где была первая церковь св. Власий, а на том месте стояше двор Артемиев… давши ему сребро и изрывше двор, обретоша престол и… в един день поставиша церковь во имя св. Спаса» (Псковская летопись, 18[37] г., стр. [53]).1442 г.«В Пскове бысть мор велик зело; и князь… подумавше с псковичи, поставиша церковь в един день на Романихе Похвалу Св. Богородицы… и в тот день и литургию совершиша» (Псковская летоп., 18[37] г., стр. [74]). «В лето 6975быстьморвелик зело в Великом Новеграде… и того дне поставиша церковь деревяну во имя св. Симеона… и освяти ю сам архиепископ» ([4] Новгород<ская> летоп<ись>, 18[48] г., стр. [127])35. «Влето 7035–е.Бысть в Великом Новеградеморзело страшен… и поставиша церковь деревяную… во един день» (Новгород<ские> летоп<иси>, 1879 г., стр.321–я).

Кроме обыденных храмов в Новгороде и Пскове известно о построении такого же храма в Вологде: о построении этого храма сохранилось даже самое подробное сказание, напечатанное, между прочим, по двум спискам в «Чтениях Общ<ества> Ист<ории> и Древн<остей> Российских» 1893 г., т. 166–й. В 1571 году, 16–го августа, была построена Спасо–обыденная церковь в Сольвычегодске, по случаю начавшегося с 8–го июля поветрия, как это видно из письма от 7–го сентября 1894 года сольвычегодской обыденной церкви священника Тихона Евгениевича Чулкова; церковь эта посвящена двум Спасам: нижняя — Спасу 1–го августа, а верхняя — Спасу 16–го августа. Из книги В. В. Верещагина «На Северной Двине», стр.27–я, видно, что в Цивозере, на старом русле Северной Двины, Сольвычегодского уезда Вологодской губернии и до сих пор сохранилась обыденная церковь во имя Флора и Лавра, построенная ради избавления от мора на скот; калька этой церкви, как и Туровецкой, доставлены самим В. В. Верещагиным…36В 1533 году была построена обыденная церковь в Туровце Вологодской губернии, во время прихода неверных казанских людей (Труды археологич<еского> съезда, т. 3–й — «Сведения о городах и городищах, находящихся в Вологодской губернии»37). Имеются сведения о построении обыденных храмов и в Устюге, обыденной часовни вурочищена Сыльве (приток Чусовой), которое слывёт под названием «Ермаково городище»; в Кунгурской летописи, издан<ной> Археографическою Комиссиею в 1880 г., говорится об этом так: «Мая в 9–й день доспели обещанием часовню на Городище том во имя Николая Чудотворца»; т. е. завоевание Сибири началось построением обыденной церкви; а «чрез Сибирь», говорит Кунгурская летопись, «искони всевидец Христос… зиждитель дому своего… чадебно предповеле проповедатися Евангелие в концы Вселенныя»38.

Наибольшее число известных случаев построения обыденных храмов относится к северу России; Новгород и Псков, вообще Северная Русь была способна хотя на короткое время соединяться и создавала обыденные храмы; поэтому Северная Русь хотя и подвергалась страданиям и от нашествий, терпела и от казней при собирании, но не погибла. Южная же Русь, неспособная и к кратковременному соединению, не знавшая обыденных, в строгом смысле, храмов, Южная Русь подверглась полной гибели…

Эти в один день воздвигавшиеся храмы были памятниками, по большей части,великих и вельми страшныхморовых поветрий,по грехомнашим бывших; эти храмы были также памятниками и раскаяния во грехах, вызвавших эпидемии. О точном обозначении этих грехов тогда не заботились, потому что не придавали большого значения знанию; но и в то время войны и усобицы, а также излишества одних и происходящая от того скудость других — что и влияло на усиление эпидемий — за добрые дела не принимались, а считались грехами, за коими и следовал гнев Божий в виде моровых поветрий. Поэтому–то обыденные храмы и были памятниками как однодневного единодушия и согласия, так и предшествовавших этому кратковременному единодушию и согласию и вызвавших его многолетних, вековых раздоров, войн, внутренних и внешних.

По причинам, или поводам, построения обыденных храмов, кромеморовых и голодовых, построение которых вызвано, которые были построены ради избавления от голода и от мора, нужно отличать ещё обыденные храмымировые, илиумиротворительные, построенные в память собирания земель и избавления от нашествий, таковы обыденные храмы, построенные Иоанном в Казани, Нарве и т. п. К храмаммировым, или умиротворительным, нужно отнести и обыденную церковь, построенную на Ваганькове по случаю рождения наследника Василию (сыну Софьи Палеолог), которое отсрочило смуту на три четверти столетия»39. Если по этому случаю сооружён в один день храм, то необходимо полагать, что скорбь Василия о бездетности, или неимении наследника, разделял весь народ, что желание это было общее: как в долгом бездождии народ предчувствовал бедствия голода, так в неимении царём наследника народ предчувствовал страшную смуту, а затем и нашествия с Запада и Востока или Юга, хотя последнее, к счастию, в этот раз не исполнилось.

Москва, как столица земледельческого царства, в до–петровское время принимала самое живое участие в крестьянском ежегодном вопросе об урожае. Сами цари принимали участие в крёстных хождениях к Илии сухому и мокрому, в молениях о ведре и дожде4041. Народ вместе с царём соединялись в общей молитве о благорастворении воздухов и об умножении плодов земли не только в царствующем граде, но и во всем мире… Не говоря о главных пяти храмах Илии в Москве, и храмы Николая чудотворца (может быть, и других святых) делались местами моления об урожае. Не только Москва, торговые Новгород и Псков, вероятно, и другие города имели церкви Илии и Николы, сухих и мокрых42. Как для защиты от нашествия татар ежегодно собирались ополчения, так и для защиты полей от засух и ливней устраивались крёстные ходы и моления, а наконец, строились и обыденные храмы, как высшее средство спасения от голода… Припомним, что первый на Руси христианский храм был посвящён пророку Илии43. Храмы или статуи Перуна — у нас, как храмы громовержца у греков, были заменены храмами пророка–ревнителя Бога единого, давшего своему чтителю пророку власть низводить дождь и заключать небо; на самом Олимпе у новых греков был — кажется и есть — храм пророка Илии… Гнев пророка обрушивается на тех, которые отождествляют Бога с громом и молниею, — словом, с природою, т. е. на пантеистов–язычников. Сам же он чтит Бога, который даёт власть разумному существу над слепою, бесчувственною, жестокою силою, даёт власть не только заключать небо и низводить дождь, но и возвращать жизнь умерщвлённым этою силою; потому–то он, как и пророк Елисей, его ученик, суть пророки воскресители, возвращавшие жизнь, а не заменявшие живоемёртвымидолом. Бог не только не гроза, Он и проявляется не в грозе, а в тихом веянии (3–я кн. Царств, XVII, 18).

Москва воздвигла храм «Илии обыденному» на «Скородоме», т. е. на том месте перед порогом у Москва–реки, куда пригоняли сверху плоты и целые дома в разобранном виде и где их опять собирали44. Таким образом,скорый, в один день сооружаемый, храм освятил место построения скорых домов. (См. в «Ч<тениях> О<бщества> И<стории> и Д<ревностей> Р<оссийских>», 1874 г., № 1–й.45) Такие «скородомы» совершенно понятны в Москве, лежащей на границелеса и поля, или степи. Храм Илии обыденного у Пречистенки был ли в Москве, за Чертольскими воротами, первым храмом, посвящённым пророку Илии? В земледельческой стране и Никола чудотворец стал спасителем от голодовок: Ильинка и Никольская были главными улицами даже в городе, или посаде Москвы (Китай–город).

В С. — Петербурге храмы пророка Илии могли быть лишь случайностью; и конечно, ни Илии, ни Николы, ни других святых с наименованием сухих и мокрых не могло быть в этом западном, европейском городе. Не знаем, было ли когда в Петербурге даже общее моление, с ходом, о дожде и ведре?.. Когда же к молитве о спасении от голода присоединится труд, тогда вновь восстановится соединение власти с народом не в молитве только, но и в труде.

В Спасо–голодовых и Спасо–моровых храмах заключается начало объединения для спасения, или решение санитарно–продовольственного вопроса в обширном смысле, как вопроса о смерти и воскресении. Моровые и голодовые обыденные храмы, как и храмы собирания, суть именно храмы континентальной страны. Внутренняя, континентальная, обширная, так сказать, сердцевинная часть материка,странанеурожаев от засух и от ливней (градобитий),страна, куда сходятся все путизараз, т. е. моровых поветрий, или эпидемий, страна моровых и голодовых обыденных церквей не может не вызвать, наконец, санитарно–продовольственного вопроса в обширном смысле, т. е. как вопросаоб объединении всех в труде познания слепой силы природы, носящей в себе голод, язву и смерть, в трудепознавания природы, как общего предмета крестьянской или сельской науки, которая должна иметь приложение в регуляции метеорических явлений земного шара, в противоположность науке городской в виде кабинетных или лабораторных опытов, имеющих приложение к мануфактурной промышленности. Санитарно–продовольственный вопрос в обширном смысле есть сама христианская, или крестьянская, религия, в отличие от религии магометанской, или кочевой, и от религии языческой, или городской. Для крестьянской религии внехрамоваяПасха —праздник весны, или возвращения жизни (годовое дело), — состоит в возвращении к праху предков (селу) для его оживления при посредстве крестьянской науки; а внехрамоваялитургия, или общее дело, — дело дневное после дела всенощного, — состоит не в таинственном лишь обращении хлеба и вина в плоть и кровь, а уже в явном превращении самого праха в тело и кровь наших отцов, отцов всех поколений, близких и самых дальних, для регуляции всех миров всей вселенной, как близких, так и дальних. Пасха и литургия указывают на годовой и суточный периоды, указывают, следовательно, чтовсевремя отданоделу, чторазрушающее времязаменилосьвоссозидающим, восстановляющим делом.

Музей Москвы, как столицы обширной континентальной котловины, окружённой длинною береговою полосою — набережною океана — с такими выступами или полуостровами, каковы: Альпийский, или Западно–Европейский с Малою Европою (Балканским полуостровом), Малая Азия, Малая Африка (Аравия), Индия и Индокитай46и пред–американская Камчатка (Малая Америка?!..), — музей столицы страны неурожаевот засух, посылаемых степями Азии, иот ливней, посылаемых влажною Европою, музей столицы страны моровых поветрий (куда сходятся и оспа китайская, холера индийская, чума африканская, дурные болезни цивилизованных Европы и Америки) предлагал после голода 1891 года и холеры 1892 г., в год юбилея Сергия, создать обыденный храм по подобию построенного преп. Сергием храма Пресв. Троицы как образца единодушия и согласия, и этот храм при музее сделать образцом дляхрамов–школ, при всех церквах в сёлах, и часовен–школ во всех деревнях, создавая их трудом и средствами всей России к пятисотлетнему юбилею открытия мощей преп. чтителя Бога единодушия и согласия (см. Предислов<ие> к Сказанию о построении обыденного храма в Вологде в «Чт<ениях> Общ<ества> Ист<ории> и Др<евностей> Росс<ийских>», 1893 г., т. 166–й).

В этих же школах–храмах и школах–часовнях христианской — крестьянской религии предполагалось ввести и светскую крестьянскую науку для объединения всех в деле исследования слепой метеорической силы с производимыми ею неурожаями и эпидемиями, для осуществления христианского дела, для осуществления чаемого (Посл<ание> к евреям, XI, I). Образцом для этих школ, как выше сказано, должен был сделаться сам музей котловины, юдоли голода и язв, у которого вышка обратилась бы в обсерваторию метеорическую и метеоритов (падающих звёзд, гроз и полярных сияний), а холм, или его подножие, в геологический разрез. Словом, Музей Московский должен бы сделаться всенаучным — по–крестьянски научным — образцом для сельских школ, сеть которых, этих музеев–школ, должна обнять всю срединную котловину, а частию и внешние её стороны, к столетнему юбилею со дня смерти Каразина (см. «Наука и Жизнь», 1894 г., № 15–1647).

Славянофилы много говорили о русской науке, но ничего определённого о свойствах и содержании этой науки сказать не могли, и это потому, конечно, что, воображая себя русскими, они были на самом деле иностранцами, и как иностранцы они не понимали, какое важное значение в жизни народа имеетхлеб, обеспечение урожая, и даже не подумали, чтобы именно это сделать предметом науки, чтоименно в этомзаключается предмет и содержание русской науки, как для Запада предмет науки заключается в мануфактурном производстве; точно так же никто из славянофилов даже не подумал о применении способа, предложенного Каразиным, самый же правоверный из славянофилов — Хомяков — выдумал какую–то паровую машину для несуществующей русской мануфактуры и отправил её на выставку в Лондон.

Какое значение заключается в теснейшем соединении сынов человеческих в мысли о Боге отцов, проявленной в создании Ему храма в один день? Не есть ли это дело благое, богоугодное, спасительное, ибо при создании обыденного,в один день, храма,в мыслио храме заключенався догматика, в теснейшем соединении содержится вся нравственность(отечество и братство),а в самом храме заключается совокупность всех искусств, т. е. художество в его высшей, религиозной форме. Храм есть подобие всего мира, но мира, в котором нет смерти, в котором все воскрешено, хотя лишь и художественно только, ибо для Бога нет мёртвыхв действительности, а все живы, для нас же они (мёртвые) живылишь художественно.Значение храма выясняется из самого его происхождения, происхождение же храма тождественно с происхождением самого человека, с еговостанием, первым подъёмом (после падения), или вертикальным положением. Востав, человек, или сын человеческий, не оставил умерших отцов, скрытых в земле по физической необходимости, там лежащими, а представил их выходящими из земли (памятник–храм) и населяющими небо (свод храма). Такое объяснение происхождения храма мы почерпаем из самого Евангелия (Иоанна), из слов самого Господа, произнесённых тотчас после первого очищения храма от торгующих и кровавых жертв. «Разрушьте храм — говорит Он о своём Теле — и Я в три дня Его воздвигну»48. Это было первою проповедью Агнца (т. е. дитя), раскрывающею смысл храма и цель жизни49. Мы сами разрушаем храмы тел друг у друга и у самих себя, а созидаем лишь искусственные храмы5051. Будем ли мы участвовать в воссозидании и естественных храмов, в чем бы и должно было состоять внехрамовое дело и цель жизни?! Конечно, нужно всеобщее образование, чтобыотчётливопредставлялось всем строителямвсе, что заключается в созданиивсеми сынамихрама Богувсехотцов. Заключается же в создании храма союзом сынов прототип предстоящего им искупительного дела, дела обращения слепой силы природы, проявляющейся в распадении и падении всех миров вселенной, в управляемую разумом всех воскрешённых поколений, рассеянный прах коих облекает ныне весь земной шар. В этом спасительном деле всех сынов человеческих и проявится во всей силе и благодать Господа Нашего Иисуса Христа, любы Бога Отца и причастие Св. Духа. В обыденном храме, построенном сынами Богу отцов, и воплощено то образование, которого нет в настоящее время.

Созидание многоединством целого храма в один день указывает на цель и на дело человеческого рода — во всем его объёме по пространству и по времени; и в этом легко убедиться, если вникнуть в смысл каждого слова, входящего в это многосодержательное определение. Храм вообще есть подобие вселенной, очень низшее своего оригинала в действительности, но несравненно высшее его по смыслу. Смысл же храма заключается в том, что он есть проект такой вселенной, в которой оживлено то, что в нынешнем её оригинале умерщвлено, — проект вселенной, в которой все оживлённое сталосознаниемиуправлениемвсего, что былослепо.Храм самый громадный — мал до ничтожества сравнительно со вселенною, им изображаемою; но в этом ничтожествепо величинесмертное, ограниченное существо силилось изобразить и даль, и глубь, и ширь, и высь необъятную, безграничную, чтобы водворить в нем все, что в природе слепой являлось лишь на мгновение, чтобы это эфемерное, по времени, существование стало обыденным по скорости восстановления, ибо чем короче срок восстановления, тем оно содержательнее, шире по объёму, обнимая все прошлое. Необъятность, и мощь, и жизнь изощрялся сын человеческий изобразить в храме скульптурно, барельефно, горельефно, живописно, иконописно, прибегал к звуку, к слову, к письму и, наконец,в самом себе, в живущих,изображал умерших; и в сём последнем совокупная молитва, выраженная во всем предыдущем, превращалась в храмовую службу.

В нашей земле, земле скородомов, скорогородов, обыденные храмы были не исключением, — это были скорохрамы, хотя такого названия и не было. Скоростроительство было совершенно естественным явлением в стране, богатой лесом, в стране лесистой, подверженной почти ежегодным нападениям и разорениям (сожиганиям) от обитателей степей, кочевников; и обыденные храмы суть необходимое и самое характерное произведение всех и природных и исторических условий страны, под защитою которой Запад, напротив, строил многолетние домы, многовековые храмы и тысячелетние города. Наши обыденные храмы, очень малые, низкие, деревянные, деревенские или сельские, получают своё полное значение только при сравнении с многовековыми, исполинскими, из прочного камня воздвигнутыми, городскими храмами Запада, которые были созданием не народа, а городских цехов. Растянутая на несколько веков работа созидания готических соборов не требовала ни наибольшего, ни теснейшего соединения сил, не требовала и высокого подъёма, который был необходим для построения наших смиренных церквей. Многовековая работа немногих и без высокого подъёма создавала колоссальный,очень высокийхрам, но с малыми колоколами, что иуказываетна слабость, незначительность собирательной, объединительной силы этих храмов, вследствие их безголосости или слабости голоса52, при чрезвычайной в то же время силе стремления у немногих, не прикованных нуждою к земле, ввысь, а вместе и врознь; малость колоколов указывает на молитву немую или шопотом, на молитву каждого про себя одного, указывает на отчуждение от земли городского люда, с землёю не связанного. Это стремление ввысь, к которому располагают готические храмы, есть результат лишь обмана чувств, благодаря которому камень кажется потерявшим тяжесть, как бы одухотворённым, и приводит лишь к мнимому подъёму, результатом которого является наибольшее падение, разъединение, наибольшая рознь. Рознь и осталась на Западе, когда стремление ввысь прекратилось и заменилось стремлением вниз; тогда и строение храмов заменилось строением фабрик. Вместе с низменными, промышленными и торговыми стремлениями развилось и стремление вглубь, т. е. религия заменилась философиею, но рознь при этом не только не уменьшилась, но все более увеличивалась и увеличивается. Наши обыденные храмы такую иллюзию производить, конечно, не могли… Храмы Запада были даже не многовековыми, а бесконечно или неопределённо–вековыми, т. е. оставались недостроенными по недостатку единодушия и согласия или же по отречению от стремления ввысь вследствие перехода от горнего к низменному, от подъёма к падению, от средневекового к новому, от романтизма к позитивизму. Отчаяние, неверие остановило построение храмов на Западе. Но не временем лишь, употреблявшимся на постройку, и не малостью своею наши храмы отличались от западных; наши малые храмы были вместе с тем храмами пения и звона, голоса которых поднимались выше пиков готических храмов, голоса же этих последних (т. е. звон) вовсе не соответствовали их высоте; готические храмы — это колокольни, не оживлённые звоном, немые или полунемые звонницы. Последний вздох умирающих отцов, отлетавший ввысь, к небу, указывал путь строителям готических храмов; храмы, стлавшиеся по земле и углублявшиеся в землю, хранили прах отцов; храмы же обыденные не удалялись, не улетали от праха отцов, а пением и звоном не отлучались и от душ их…5354Колоссальные храмы Востока не были неопределённо–вековыми, они не были и многовековыми, но в построении их выражалась не одна добровольность, а и внешняя власть; это были храмы Бога воев, Иеговы и Аллаха, или же Будды, бога отшельников, это были храмы Вишну или Тримурти, т. е. троицы рождения, разрушения и временного лишь возрождения.

Уже в первом известии о построении христианского храма — не в русской, а греческой церкви — мы имеем свидетельство, что построение это имело одно из существенных свойств наших обыденных храмов, а именно участие всех в этом построении, хотя и не личным [только] трудом, как это требуется для совершенства, но и деньгами. В слове св. Григория Нисского о житии Григория Неокесарийского говорится, что он, прибыв в Неокесарию, «тотчас приступил к построению храма, потому что все деньгами и трудами содействовали этому предприятию»55. Но при этом не было самого существеннейшего свойства наших обыденных храмов, по которому они получили своё название, — не было однодневности. Наши малые обыденные храмы были произведением высокого подъёма и теснейшего соединения, были произведением отечества и братства, были не целью, а средством, о сохранении их даже мало заботились; именно однодневность, или самый короткий срок при построении храма, и производила наибольшее согласие наибольшего числав одном общемсвященном деле, т. е. воспроизводила, хотя и на короткий срок, то «множество», которое имело одно сердце и одну душу (Деян. IV, 32) — именно однодневность построения приводила к тому, что, хотя лишь и на один день, воля Божия исполнялась и на земле, как на небе; а вместе и ощущалось пришествие царствия Божия, прославлялось имя Божие, и в совокупности, т. е. в согласном действии и единодушии всех, осуществлялось подобие Триединому Богу. Кроме того, наши обыденные храмы, очищенные от денег в самом созидании, т. е. созидаемые добровольным трудом, и потому ближе всего подходящие к очищенному Христом от торжников храму, по однодневности созидания своего совершенно совпадают со временем воссозидания Христом храма своего тела, которое так же можно назвать обыденным, как наши обыденные храмы можно назвать трехдневными, ибо те из этих храмов, которые были начаты в пяток вечером, оканчивались к полуночи субботы на воскресение. Быть, хотя на короткое только время, на один лишь день подобием Триединого, являлось для строителей обыденных церквей великим предзнаменованием. Если ни на Западе, ни на Востоке ничего подобного нашим обыденным церквам не было, то почему бы тому и другому не доставить себе случая испытать, хотя на миг, святость единства, вкусив же его, подумать накрепко об увековечении единства и устранении розни. Строение обыденных храмов, т. е. строение на срок возможно малый, наименьший, может быть образцом для соединённого действия народов и всего рода человеческого. Чем меньше срок, тем более требуется сил для совершения дела, или же чем более собрано сил, тем скорее совершится дело. Несмотря на различие между всеми этими храмами, т. е. между их строителями, есть между ними и глубокое единство, единство сынов умерших отцов. Эта попытка определить сходство и различие между нашими священными постройками и постройками или зданиями такого же свойства Востока и Запада имела целью лишь показать, какое глубокое значение и обширный объём, равняющийся всей всемирной истории, имеет вопрос о храмах обыденных. Наши обыденные храмы были, как выше сказано, не целью, а лишь средством соединения, о сохранности их даже мало заботились, так как в построении обыденных храмов имело значение самое соединение как выражение веры, надежды и любви. Строение храмов так же, как помочи и толоки, лишь воспитывало соединение — соединение, предмета для коего до сих пор не найдено, или — вернее — предмет этот до сих пор не сознан, хотя он и дан, указан самим храмом и совершаемыми в нем службами. Все наше горе, все наши бедствия, нестроения и неудачи — в отсутствии предмета для общего действия, для совокупной силы, в отсутствии или потере смысла и цели.

Только в коренной, в северной России, в лесном захолустьиоднодневностьили самый короткий срок для построения целого храма и совершенияполногобогослужения, как выражения всей мысли о деле спасения, признано самым богоугодным делом; и это свидетельствует, конечно, о цельности народного характера коренной Руси. В строении обыденных храмов выражается, что для Бога христианского, Триединого, нет ничего более угодного, как совокупный, многоединый труд от всей души, от всего сердца, всею мыслию (знанием) совершаемый. В скорости (в однодневности), в отдаче всех сил своих для совершения дела и выражается усердие, т. е. участие сердца, души, любви, ума и знания в деле общем. Житьвкупеесть и добро, и красно, этично и эстетично; а трудвкупеи в деле Божиемещё выше, ещё величавее, ещё прекраснее. Это и будет верховным благом (bonum supremum), когда труд станет делом всех живущих без всяких исключений, делом спасения всех умерших и тоже без всяких исключений.

При построении обыденных храмов все мысли и действия сходились в одном этом священном деле, и не только все порочное, но и все житейское не могло уже иметь места, жизнь всех и вся жизнь каждого была проникнута в этот, по крайней мере, день одним общим намерением, одною целью — домашнее превращалось, так сказать, в храмовое, отдельное родство в общее братство (стр. 13–я «Сказания о построении обыденного храма в Вологде». «Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей> Рос<сийских>», 1893 г., т. 166–й — «Не бяше бо тогда… татьбы… о житейском ничтоже помышляху» и проч.56).

В Западной Руси, как видно из сочинения Малышевского «О придорожных крестах» (Труд<ы> Киев<ской> Духов<ной> Академ<ии>, 1865 г., № 11–й, стр.323–428), и на славянском Западе, как это видно из сочинения М. Сперанского «О придорожных крестах в Чехии и Моравии и о византийском влиянии на Западе» (Оттиск из «Арх<ивных> изв<естий> и зам<еток>», № 12–й 1895 г.), в тех случаях, когда в Северной России строили обыденные храмы, ограничивались постановкою придорожных крестов и даже не часовен, назначенных хотя и для некоторых только служб; о целых же храмах для полной службы, как видно, и не помышляли. Это свидетельствует, конечно, о не цельности уже народного характера.

Итак, когда у нас единодушие и согласие созидало малые храмы, заключавшие в себе полноту христианской мысли и дела, и называло эти храмы по преимуществуСпасами, т. е. Спасообыденскими храмами, в это время Запад в лице пап задумал построить один огромный храм путём нечестивой продажи индульгенций, путём торга благодатью искупления или спасения, и тем вызвал протест — протест против всякого уже внешнего выражения, противсамого дела, как ненужного для спасения, и даже, в конце концов, против слова, как это,особенно, на дальнем Западе. (Да и действительно, если человек не для того создан, чтобысказатьисделатьчто–либо достойное Божества, то остаётся только молчать.) Таким отрицанием протестующие лишили себя радости участия в общем деле спасения и даже — вообще — радости общения, жизни вкупе, лишили себядействительностиспасения, оставаясь в розни и при мнимом личном спасении. Таким образом, храм, посвящённый св. Петру, стал в действительности памятником,с одной стороны, папского гнёта, памятником присвоения, точнее — хищения спасающей и, конечно,мнимоспасающей, силы и страшного злоупотребления ею, ас другой стороны, он стал памятником протестантского спасения врознь, в одиночку, спасения лишь внутреннего, т. е. иллюзии спасения, — словом, храм Петра стал памятникомопротестованного католицизма.И это делает понятным, какое важное значение имеет наименование у нас Спасами храмов, созидаемых совокупными силами; этими храмами сам народ дал ответ и католицизму, и протестантизму о том, как понимает он спасение, дал ответ самим делом, которым ясно выразил, что спасение возможно лишь общим делом, взаимною помочью при помочи Божией.

Припомним, что Москва и первый свой храм, ещё на бору, поставила во имя Спаса57. И как жаль, что не сохранилось сказания, подобно вологодскому, о создании этого храма во имя Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и мы не знаем, во избавление от чего, от язвы ли, от многодождия или бездождия, или же от иного какого бедствия срублен этот храм, мы не знаем и того, в один ли день поставлен он; но что он построен совокупными силами, при помочи Божией, взаимною помочью, в этом едва ли позволительно усомниться при всеобщности помочей и толок на Руси, и в особенности в то время, в непочатом ещё, девственном краю.Особенножальтеперь, что нет этих сведений,теперь, когда Москве исполнилось уже семьсот пятьдесят лет её существования, и ей пора бы знать о своём начале и особенно о начале своих храмов. Начав строение церквей с построения Спаса–Преображения, Москва в наше уже время присоединила наименования Спасителя, т. е. Спаса — по–древнему, к храму Рождества Господня (храм Христа Спасителя), свидетельствуя этим, что и ко всем Господним праздникам должно быть присоединяемо наименование Спаса, а в особенности к Воскресению, в котором заключается полнота спасения. Кремль и стал храмом праздника Воскресения, Пасхи, и станет, надеемся, провозвестником Спаса–Воскресения, т. е. спасения, не от голода лишь и моровых язв, но и от смерти вообще, провозвестником спасения всех умерших («Международная благодарность», стр.263–я, оттиск из «Русск<ого> Архива», 1896 г., № 2–й58), ибо, как выше сказано, в Спасо–голодовых и в Спасо–моровых храмах заключается весь санитарно–продовольственный вопрос, заключается начало объединения для спасения или решения санитарно–продовольственного вопроса в обширном смысле, как вопроса о смерти и воскресении.

Время процветания обыденных храмов —у нас, совпав со временем появления и усиления протестантизмав Германии, относится к царствованию трёх старших собирателей земли русской, и особенно ко времени последнего из них — Ивана IV и всероссийского митрополита Макария; а между тем как Германия торжественно праздновала четырехсотлетие своего разъединителя Лютера, Россия забыла о своём духовном собирателе — митрополите Макарии, четырехсотлетие которого почти совпало с четырехсотлетием Лютера. Светская история крайне несправедливо всегда относилась к митрополиту Макарию, приписывая самому Иоанну то, что несомненно принадлежало Макарию; даже Сильвестр заслоняет собою Макария, по стопам которого хотел идти св. Филипп митрополит59, как сам выражался. Иоанн IV–й, когда он не был ещё грозным по причине благотворного на него влияния всероссийского святителя Макария, участвовал, или — вернее — присутствовал при создании однодневного храма на старом Ваганькове (Никон<овская> Летоп<ись>, изд. 1789 г., т. VI, 1790 г., стр.246–я). Затем и на крайнем Востоке тогдашней России, в Казани, и на крайнем Западе, в Нарве, а быть может, и во всяком городе, взятом Иоанном IV–м, созидался обыденный храм. Времястоглава, время Макария, было золотым веком обыденных или обыночных храмов. Единодушие и согласие, воспитавшееся построением обыденных храмов, помочами и толоками в пору собирания, спасло русскую землю в эпоху распадения, в смутное время, и много помогло восстановлению единства при двух новых собирателях, Михаиле и Алексее. С прискорбным отделением любителей старины (старообрядцев) от церкви, по–видимому, прекращается строение обыденных храмов; но не сохранился ли этот старинный обычай у самих старообрядцев, называющих свои общества святым именем согласия; желательно было бы услышать от самих этих любителей и хранителей старины, строились ли у них обыденные храмы или часовни — у поповцев на Керженце, на Иргизах, на Ветке60, у беспоповцев молельни — на Поморье, на Мурманех…

Отчего перевелись у нас, на православной Руси, обыденные храмы, об этом можно заключить из сообщения свящ. с. Микшинского Ирбитского уезда отца Н. Ребрина. В письме от 11 ноября 1895 г. отец Ребрин рассказывает: «в 1893 г. в одной деревне моего прихода нужно было построить каменную часовню; крестьянам желательно было построить её поскорее, и они просили не отдавать работу с подряда — «мы бы её в один день склали», говорили они; и я верю, что они склали бы её в один день, — в деревне больше половины кирпичников, сами кирпич делают, сами обжигают, сами и кладут; но пришлосьпо закону(?!) отдать работу с торгов; ведись дело попроще, и часовня поспела бы в день… В другой деревне нужно было строить деревянную часовню;как только вышел план, крестьяне в один день срубили часовню снизу и доверху, осталась только отделка её внутри и снаружи; а во всей деревне двенадцать лишь домохозяев…» Впрочем, Орловская Архивная Комиссия приводит несравненно более поразительный факт, свидетельствующий о препятствиях к построению в наше время обыденных храмов. «В 1794 году, в ночь с 1–го на 2–е июля, на Кромской площади г. Орла явилась часовня, неизвестно кем поставленная; она сделана была из тесин, забранных в столбы, и поставлена близ питейного дома. В часовне на пеньковой верёвочке был повешен небольшой литой восьмиконечный крест с изображением распятия Христова; к кресту приклеены две бумажки, из которых на одной извещалось, что крест не освящён и его надо освятить и в часовне отслужить молебен, для чего положено двадцать копеек; а на второй бумажке писалось, что часовня эта поставлена для двух праздников. По этому случаю чуть не весь город пришёл в движение: многие думали, что часовня нерукотворенная, и хотели служить молебен. Скоро, однако ж, удалось полиции открыть виновника постановки этой часовни в лице Макара Жонилова, кр<естья>нина помещика Похвиснева, который сознался, что часовня поставлена им на тот конец, чтобы оная стояла всегда на Кромской площади и сбор в оную денег от доброхотных дателей употреблялся на богоугодные дела. Часовня была разобрана, а Жонилова высекли плетьми на месте, где ему вздумалось поставить часовню, чтобы и другим «неповадно было ставить такие часовни и подавать ими невежественным людям повод к суеверным толкам»»61. Нельзя не заметить, что это было приблизительно в то же время, когда Екатерина писала московскому генерал–губернатору об одном из юродивых, который носил вериги, — велела призвать этого юродивого, снять с него вериги и внушить, что это вовсе для спасения не требуется…

Хотя обыденные храмы, эти проявления самой доброй, самой благой воли, давно уже стали, по–видимому, лишь памятниками прошедшего, «перевелись на Руси», как это было выше сказано, но дух, созидавший их, ещё жив, как это и доказывает многими примерами священник Ребрин, наш зауральский корреспондент; из письма его мы привели уже рассказ, свидетельствующий о причинах, по которым обыденные храмы перевелись на Руси, — приводим здесь и рассказанные им примеры в доказательство того, что жив ещё дух, созидавший обыденные храмы.

Но прежде, чем приводить эти рассказы, считаем долгом принести нашу глубочайшую благодарность как за эти сообщения, так и за побуждения других не оставить без ответа нашу просьбу о доставлении сведений об обыденных храмах и о преподобном Сергии. Хотя ни из Камышловского, Шадринского и Соликамского уездов в Пермской губ., ни из Ялуторовского и Ишимского округов Тобольской губ. мы не получили никаких сведений по интересующему нас вопросу, но это не только не уменьшает, а даже увеличивает нашу благодарность к единственному из всей Сибири отозвавшемуся на вышеозначенную нашу просьбу отцу Ребрину.

В письме от 11–го ноября 1895 г. свящ. с. Микшинского Ирбитского уезда, отца Ребрина, мы имеем описание построения каменного храма в такой краткий срок, как один день для храмов деревянных, т. е. в меньший срок построить каменный храм, по–видимому, уже нельзя: храм был заложен 15 июля, а в конце сентября окончен и колокола повешены. Из рассказа о последних днях построения храма видно, с какою необычайною быстротою шла работа: «когда докладывали колокольню, не хватило кирпича, — он был сделан, но не обожжён; тогда одни наскоро обжигают кирпич, другие железными лопатами разбирают его из печей и кладут на телеги; многие крестьяне при возке горячего кирпича телеги сожгли; одни носят известь, другие воду, кто песок, кто кирпич, каменщики не успевали укладывать кирпич, — столько было бесплатных ношателей; иные каждый день помогали бесплатной работой, а иным приходилось даже отказывать, так много было помощников. Подрядчик нанимал лишь рабочих, которые вели только стены, т. е. клали кирпич по краям стены, а набивать прокладку, заливать известью, приготовить все это — было много охотников не по наряду, апо желанию» «В постройке настоящего храма, — продолжает отец Ребрин, — руководил тот же дух, та же ревность, что побуждали наших предков к созиданию обыденных храмов. Здесь не было ни мора, ни засухи, ничего внешнего, не давали и обета, а было внутреннее единодушие и согласие в «святом деле», как говорит народ. И теперь церковь зовут «святая наша матушка»».

Отец Ребрин приводит и ещё несколько примеров необычайно быстрой постройки каменных храмов при единодушном и бесплатном, конечно, участии многих; так в селе Иленском — «кирпича, извести, воды столько наносят, что леса подламываются, успевай лишь подрядчик». А в селе Усениновском и подрядчика не было, не было и архитектора, «а храм соорудили такой, что красоте его и горожане завидуют». Последний случай, нужно заметить, имел место ещё сто лет тому назад.

Дух, созидавший обыденные храмы, в последнее время проявился, между прочим, в построении рабочими Бежицкого завода в один день храма из старых рельс. Газета «Русское Слово», напечатавшая известие об этом построении, об этом проявлении старого духа в новом виде, духа русского в западно–европейском одеянии, назвала егодобрым почином.Брянский же «Вестник» выступил с возражением против однодневности построения храма из рельс. Но в этом возражении, или опровержении, можно видеть блестящее подтверждение известия, напечатанного в «Русском Слове» под заглавием «Добрый почин»62. По свидетельству самого «Брянского Вестника», храм св. апостолов Петра и Павла был трижды созидаем и все три раза в короткий срок:в 1–й раз былпостроен менее чем в полгода, ибо освящён в июне того же 1882 года, в который и заложен; во 2–й раз — в одиннадцать дней, зимою, в самые короткие зимние дни, от св. Спиридония (12 декабря, поворот солнца на лето, а зимы на мороз) до Анастасии–узорешительницы (22 декабря); постройка в такой короткий срок была обусловлена, конечно, желанием прихожан иметь храм к великому празднику Рождества Христова63,и в 3–й разэтот же самый, в одиннадцать дней построенный храм, по словам «Брянского Вестника», был перенесён в 1894 г. на другое место и освящён 15 января 1895 года. К сожалению, «Брянский Вестник» умолчал о времени закладки Петро–Павловского храма в первый раз и не обозначил, когда была начата переноска его в третий раз, хорошо, конечно, сознавая, что однодневность важна в смысле лишь кратковременности построения, важна потому, что требует наибольшего совокупления сил. В предисловии к «Сказанию о постр<оении> обыден<ного> храма в Вологде» сказано: «хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые», а «Брянский Вестник» именно и умолчал, каким способом построен вышеозначенный храм, т. е. наймом ли или же желанием и участием в работе самих прихожан, т. е. рабочих завода. «Брянский Вестник» не упомянул и о материале, из которого построен Петро–Павловский храм, хотя построение в один 1882 год два раза, причём во второй раз всего в одиннадцать зимних дней, а также и перенесение этого храма в 1894 году на другое место показывает, что храм этот был построен не из камня или кирпича, а по всей вероятности, из рельс и дерева. Нельзя не заметить, что на срок построения не может не влиять материал, из которого постройка производится; если возможны обыденные храмы из дерева, то для храмов из кирпича, по нынешнему у нас способу приготовления этого материала, однодневность невозможна, — для них будетсвойкратчайший срок построения, соответствующийоднодневномудля храмов из дерева; точно так же и для храмов из старых рельс и дерева (вместе) будет, вероятно, свой наименьший срок.

Тот же дух, созидавший обыденные храмы, проявился, конечно, и в построении храма в с. Каширском Московской вол<ости>, Воронежского уезда и губернии64, на деньги, вырученные за хлеб с участка земли, отведённого под общественную запашку. В конце восьмидесятых годов московский волостной старшина Пётр Савельевич Афонин на сходе кр<естья>н с. Каширского, давно желавших иметь в своём селе церковь, предложил отвести участок земли десятин в двести пятьдесят и самим обрабатывать его, а деньги, вырученные за проданный с этого участка хлеб, употреблять на постройку церкви. Сначала Афонин встретил сильное противодействие своей мысли в лице самых влиятельных и авторитетных общественников и особенно в лице самого влиятельного из них — Мирона Никитича Полежаева, человека умного, бывалого и благочестивого; он доказывал всю невозможность постройки таким способом и предсказывал, что церковь никогда не будет закончена и общество только «захлестнётся» этим делом. В конце концов, после долгих рассуждений, Афонин победил предубеждение. Был составлен приговор, отвели землю, запахали, засеяли, и первый урожай дал более десяти тысяч дохода, так что осенью же можно было начать заготовку материалов, а весною начать и работы. Следующие урожаи были также хороши, и года через четыре выросла великолепная, огромная церковь. Все поражались, что такой великолепный храм выстроен в четыре года без всяких денежных взносов, а трудом прихожан — трудом нисколько не обременительным, оживлённым, кратким. Примеру каширян последовали кр<естья>не пос.Бирюченского65. Каширяне были очень благодарны Афонину за его идею. Все работы на земле, отведённой под общественную запашку, производились большею частью в праздничные дни и представляют большое сходство с помочами и толоками, даже с самим построением обыденных храмов; и, конечно, чем больше они будут представлять сходства с сими последними, как делом священным, как бы уже богослужением, тем совершеннее будет труд. Нужно не забывать, что храмы — и это особенно видно на храмах обыденных — не здания лишь, предназначенные длямолитвенного собрания верующих, как выразился правительствующий синод в распоряжении, которым воспрещается устройство в самих храмах памятников и решёток над погребёнными в них (в храмах), а домы молитвы и дажесама молитва…По рассказам сына предпринимателя66, инициатора дела общественных запашек на построение церквей, хлеб, собранный с отведённого каширцами на построение храма участка земли, свозился к месту будущего храма; тут он складывался, тут и молотился помочью и толокою. Впрочем, последнее слово в с. Каширском и во всей той местности совсем неизвестно… В общественных запашках, отводимых на построение храмов, сама земля, плодотворная её сила, призывается на священное дело строения храма, дома Божия; а если это будет храм–школа, в таком случае прах отцов, служа на построение храма Богу отцов, или храма–музея, служил бы тем самым возвращению сердец сынов к отцам…

В настоящее время, когда в проекте нового устава о народном продовольствии указываются, или допускаются, общественные запашки, желательно, чтобы часть их назначалась, или обращалась, на построение и содержание школ–храмов, и притом с обещанием поминовенияособенно, изрядновсех участников общественных запашек и их родителей, с обещанием поминовения не именословного лишь, а в виде сказания об общем деле строения и о большем или меньшем участии каждого в этом деле, а также и в виде изображений всех строителей храма в молитвенном положении в нижней его части под иконами святых. Крестьяне, как говорят, весьма неохотно работают на общественных запашках, предназначенных для засыпки зерном общественных магазинов на случай неурожаев, и потому очень важно дать хоть части этих работ священное назначение, так что крестьяне, выезжая на работу, знали бы, что они своим трудом приносят жертву Богу. Таким назначением этой части освящались бы все работы на общественных запашках, коих прямое назначение — обеспечение от неурожаев, как часть санитарно–продовольственного вопроса, который должен бы быть религионизован, ибо хлеб производится земледельцами, т. е. сынами, не для прокормления лишь живущих, но и для поминовения умерших. Храм–дом молитвы потому и соединяется с домом научения и познавания — школою, потому что молитва приносится о том, чтобы Господь научил, открыл нам способы и средства спасения от голода и язв, как следствий наших грехов; и школа назначается не для научения только, но и для расширения области познания, и не в видах лишь знания зла и добра, а в видах искоренения первого, т. е.зла, и водворения последнего, т. е.добра.Введение общественных запашек может быть также одним из очень важных средств приведения в исполнение проекта повсеместного построения храмов–школ, к пятисотлетию открытия мощей преп. Сергия67.

Итак, оказывается, что не только не исчез дух, проявлявшийся в построении обыденных храмов, но, как мы сейчас увидим, возродилась и самая мысль о построении обыденного храма в год пятьсотлетней памяти преп. Сергия, в 1892 году. Эта мысль и не могла не возродиться в то время, ибо только в земле обыденных храмов —этих памятников единодушия и согласия —и мог родиться и воспитаться великий чтитель Пресв. Троицы как образца единодушия и согласия, построивший братским трудом храм, который должен был служить зерцалом для введённого им общежития. Дух, одушевлявший преп. Сергия, был тот же дух, который созидал и обыденные храмы, и при чествовании памяти пр. Сергия очень естественно было возродиться мысли и о построении обыденного храма… «Тако взыде на сердце гражданам еже создати алтарь имени Господню и сотвориша в сердцах своих обещание», — говорится в сказании о построении обыденного храма в Вологде68; нечто подобное совершается и совершилось в наше время, в 1892 году: в № 254–м «Московских Ведомостей» этого года напечатана статья, предлагавшая создать обыденный храм при церкви Московского Румянцевского Музея пр. Сергия и Николая чудотворца — чтителей Пресв. Троицы, — и создать этот храм во имя Пресв. Троицы. Предложение это было вызвано,с одной стороны, желанием видеть воочию тот храм, который пр. Сергий с братом воздвиг Пресв. Троице и который так живо описан митрополитом московским Филаретом69,а с другой —и моровою язвою (холера), появившеюся тогда в Москве и во всей России, и даже в Западной Европе… Делая такое предложение, автор статьи, между прочим, говорил: «В наше время, когда напряжённо идёт разработка социальных вопросов и горячая борьба из–за них, когда ум человеческий в томлении мучается, ища и не находя в своих созданиях образца и руководства для общества, да воздвигаются вновь храмы во имя Св. Троицы, всевышнего, всесвятейшего, животворящего, единого, истинного первообраза для жизни общества». К сожалению, место это было пропущено редакциею газеты70. Несмотря, однако, на такой пропуск, мысль, выраженная в статье (в форме письма к редактору), была встречена, по крайней мере, некоторыми с большим сочувствием, другими же с большим озлоблением, и хотя начали было стекаться уже пожертвования для осуществления этой мысли — одно пожертвование было даже в тысячу рублей, — но мысль, тем не менее, осуществлена не была. Противники постройки называли такой храм костром, намекая на опасность от пожара. Но если бы храм был построен, то, конечно, из дерева, пропитанного огнеупорным составом; и такая постройка навела бы на мысль о необходимости пропитать огнеупорным составом и вообще все деревянное в музее; и тогда пожар в музее 1896 г. стал бы невозможен, был бы предупреждён…71

Спустя год, в предисловии к «Сказанию о построении обыденного храма в Вологде» (Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей> Росс<ийских>, 1893 г., т. 166–й) опять упоминалось об этой мысли, и она получила ещё большее развитие: в статье 1892 г. говорилось: «да воздвигаются вновь храмы во имя Святой Троицы», а здесь указывалось уже на необходимость построения в память всероссийского чудотворца, чтимого и старообрядцами, к пятьсотлетию дня его прославления — 5 июля 1922 года — храмов Живоначальной Троицы при всех церквах во всех городах и сёлах, и в последних в особенности; причём эти храмы Пресв. Троицы,хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые, будучи, таким образом, плодом труда умственного и физического, плодом знания и искусства всей России, могут и должны быть школами, а вместе и хранилищами старинных икон, утвари, вышедшей из употребления, словом — должны быть и музеями, не пренебрегающими, по примеру древней Руси, и памятниками светского происхождения. И самые храмы по своей архитектуре и утвари должны быть изображением старины и отличаться не богатством, а скорее бедностью материала, но зато богатством содержания, как это и было в древней Руси, когда на ризах были изображаемы иконы вместо нынешних, ничего не говорящих, орнаментов. Это, быть может, было бы шагом к примирению и с старообрядцами. Все в храме–школе должно отличаться поучительностью и служить к тому, чтобы в умах и сердцах учеников ожила, воскресла старина. При таком праздновании памяти прославления пр. Сергияхрамы–школы, т. е.нераздельность крещения и помазанияотвоспитания и обучениядетей, илинераздельность духовного от светского воспитания, высшим — полным выражением которого было быусыновление Богу всех отцов, храмы–школы, которые и в настоящее времякое–гдесооружаются, были бы построены везде, по всей России, и это было бы новым посмертным чудом преп. Сергия. Для полноты всеобщего просвещения недостаточно, впрочем, сооружения только школ–храмов, где крещение и помазание не отделяется от воспитания и обучения, необходимо также и тюрьмы обратить в исправительные школы, приблизив их к храму, и тогда покаяние не будет отделяться от исправления. Храм Пресв. Троицы, который предлагается воздвигнуть при церкви Московского Румянцевского музея, должен быть образцом для тех школ–храмов, которые предлагается устроить повсеместно к пятисотлетнему юбилею открытия мощей пр. Сергия. Эти школы–храмы, воздвигнутые повсеместно ради спасения от голода (от бездождия и многодождия) и моровых язв, не должны быть чужды изучению той силы, которая носит в себе голод, язвы и смерть, как об этом сказано в статье «О памятнике Каразину» («Наука и Жизнь», 1894 г., № 15–16–й).

Построение таких школ–храмов повсеместно не станет ли, вместе с тем, и исполнением со стороны преемников Владимира святого — долга всеобщего обязательного образования, принятого на себя и своих преемников св. Владимиром как восприемником русского народа от купели. В наше время, когда леса почти истреблены, а построение храмов–школ повсюду является вопросом лишь времени, и притом самого короткого времени, храмы из железа вместо дерева, как храм, построенный из рельс рабочими Бежицкого завода, есть явление, в высшей степени замечательное. Старая Русь, при обилии лесов, строила в один день храмы из дерева; новая Русь, при оскудении лесов, нашла новый материал для созидания храмов совокупною деятельностью и в такой же почти короткий срок. Этот новый материал, который будет становиться тем обильнее, чем более будут строить железных дорог, сделает возможным построение храмов–школ даже в безлесных степях, и может весьма облегчить осуществление плана празднования юбилея преп. Сергия построением школ–храмов, посвящённых Пресвят. Троице, к 5–му июля 1922 года.

Построение совокупным трудомвсех, в среде коих господствует теперьрознь, источник бедности и всех пороков, построение школ–храмов Пресвятой Троицы, назначение коих поддерживать единство, постоянно держать мысль на высоте почитания Триединого Бога, есть необходимое завершение всякой церкви. Просвещение прихода начнётся лишь тогда, когда он поймёт, что ничем не может так угодить своему покровителю, коему посвящён храм (будет ли то святой, Богоматерь или Сам Христос), как построением при своём храме храма во имя Пресв. Троицы, т. е. такого храма или церкви, которая приводит к познанию Триединого, т. е. храма–школы. Школы–храмы Пресвятой Троицы, построенные общим трудом, заменят прежде бывшие баптистерии, которые у народа, принявшего крещение без оглашения, как крестят детей, и должны быть школами. Возликовал бы на небе весь лик святых с преп. Сергием во главе, когда узрел бы на земле при храмах, им посвящённых, храмы Пресв. Троицы, которую чтут они на небе и которая была забыта на земле; т. е. велика будет радость на небесах, когда осуществится план, вытекающий из самого хода нашей истории, нашей жизни… И католики, и протестанты, магометане и даже евреи упрекают нас в том, что мы принимаем святых за богов, а иконы за живые существа, т. е. упрекают нас в язычестве и идолопоклонстве; построение же способом образовательным, качимским, как будет сказано об этом ниже, при каждой церкви школы–храма, посвящённого Пресв. Троице, и есть действительное средство возвысить мысль и держать её на высоте понимания высшего нравственного значения учения о Троице, как любви сынов и дщерей (любви детей) к отцам не только живущим, нои особенноумершим, по подобию безграничной любви Сына Божия и Духа Святаго к Богу Отцу; и такое раскрытие значения Пресв. Троицы устранило бы возможность как первого упрёка, так и ещё больше второго, ибо при понимании нравственного значения Триединства станет немыслимым принятие икон за живые существа, так как иконопись делает лишь невидимых видимыми и до всеобщего воскрешения, когда мы узрим их (невидимых теперь) лицом к лицу… Что вышеозначенный упрёк не совсем безоснователен и что избавить нас от этого упрёка может лишь предлагаемое здесь средство, свидетельствует нижеследующий рассказ, вкратце заимствуемый из письма от 7–го ноября 1894 г. священника с. Алферьевского Мосальского уезда Калужской губернии, отца Тимофея Павловича Тарбеева, и из приложенной к этому письму летописи с. Алферьевского, составленной отцом и предшественником отца Тимофея — Павлом Тимофеевичем Тарбеевым.

Село Алферьевское до 1764 г. принадлежало Троице–Сергиевой Лавре, а потому, как надо полагать, носило и доселе носит и другое название — «Тройчино». Храм в этом селе посвящён Пресв. Троице, а празднуются народом, как храмовые праздники, дни преп. Сергия, 5 июля и 25 сентября, т. е. праздник Троицы заменён праздником преп. Сергию; таким образом, св. Сергий даже предпочтён Пресвятой Троице. Чудный рассказ, записанный отцом Павлом в летопись села Алферьевского, о происхождении иконы, стоящей ныне в храме за престолом, свидетельствует, можно сказать, как сам преп. Сергий вразумлял жителей с. Алферьевского в их неправом предпочтении его, Сергия, Пресвятой Троице, которую сам преподобный чтит превыше всего. Монахиня Мария, вёзшая с собою крест с частицами в нем животворящего древа и с частицами мощей преп. Сергия, проезжая по Московско–Варшавскому шоссе, в одной версте от села Алферьевского, а следовательно, и от находящегося в этом селе храма Пресв. Троицы, обронила этот крест с мощами чудотворца; по желанию крестьян, нашедших его, крест был внесён в храм Пресв. Троицы, и, таким образом, преп. Сергий не остался вне храма чтимой им Пресв. Троицы, а вступил в него в виде частиц мощей, находившихся в кресте. А затем, когда крест был возвращён по принадлежности, монахиня Мария не решилась удержать его у себя, а сама написала икону, на которой представила образ Пресв. Троицы, несомый преп. Сергием и преемником его св. Никоном, врезала в эту икону чудотворный крест и прислала его в таком виде храму Троицы в селе Алферьевском, где он и поставлен за престолом. И не должны ли жители с. Алферьевского видеть в этой иконе прямой себе укор, который делает им преподобн. Сергий за оказываемое ему предпочтение пред Пресв. Троицею. Прихожане с. Алферьевского поступили бы согласно, конечно, с этим указанием пр. Сергия, если бы, не оставляя почитания самого преподобного, почтили бы Пресв. Троицу построением посвящённого Троице храма–школы. И желательно, чтобы это новое, малоизвестное до сих пор, посмертное чудо преп. Сергия, получив всеобщую известность, внушило бы прихожанам всех в России храмов приобрести каждому приходу для своей церкви икону святого, которому она посвящена, несущего в своих руках Свято–Троицкий храм–школу (с изображением, например, на храме образа Троицы и с детьми внутри храма), и тем способствовала бы осуществлению плана построения школ–храмов во имя Пресвятой Троицы повсюду к 5–му июля 1922 года, т. е. к пятьсотлетнему юбилею прославления преп. Сергия.

В оправдание жителей с. Алферьевского должно сказать, однако, что не они одни предпочитают пр. Сергия Троице; так, называя посад при Троице–Сергиевской Лавре, вместо Троицкого или, по крайней мере, Троице–Сергиевского, как бы следовало, просто Сергиевским, не отдаём ли мы такое предпочтение Сергию пред Троицею, как и жители с. Алферьевского. Называя посад Сергиевским, мы делаем это, конечно, не думая, не сознавая того, что делаем, что говорим, но не указывает ли это, что мы все ещё находимся в бессознательном, так сказать, язычестве; а между тем, Сергий, воздвигая храм Троицы, имел в виду, конечно, поднять, возвысить мысль, сознание объязычившейся, надо полагать, тогдашней Руси. Сознательно греха против Троицы мы тут не совершаем, но бессознательно остаёмся, очевидно, в язычестве… Тою же бессознательностью, недуманием о том, что говорят, пишут и печатают, объясняется и то, весьма прискорбное, хотя вместе и поучительное явление, что та самая газета, которая радовалась, как доброму почину, построению обыденного храма из старых рельс, и радовалась этому особенно потому, что найден новый и обильный строительный материал, чем облегчается «в значительной степени осуществление того плана празднования пятисотлетнего юбилея открытия св. мощей преп. Сергия, о котором говорится в предисловии к сказанию о построении обыденного храма в Вологде»72, та же газета привела потом мнение преосв. Дионисия — Уфимского (умершего в 1897 или 1898 г.), который будто бы не дозволяет в своей епархии построения храмов–школ, находя «несовместимым помещение школы, где дети смеются, ссорятся, бранятся, рядом со Святая Святых, от которой классное помещение учеников в церквах–школах отделяется лишь тонкою перегородкою»73; как будто толстая перегородка помешала бы Всеведущему слышать брань?!.. И неужели возможно такое странное, чтобы не сказать более, мнение о церквах–школах и совершенно языческое понятие о Боге со стороны архипастыря?!.. Если детей нельзя допускать в храм, когда Святая Святых отделена тонкой перегородкой, то естественно рождается вопрос, возможно ли их вообще допускать в храм, т. е. когда Святая Святых ничем не отделена от храма?!.. Апостолы тоже не хотели допустить детей ко Христу; неужели, однако, и преемники апостолов могут повторить ту же ошибку?!.. Дети оказываются достаточно сильными, чтобы оскорбить святыню, а святыня будто бы бессильна облагородить свойственную детскому возрасту шаловливость?!.. Таким образом, указание на несовместимость школы с храмом не доказало ли, напротив,безусловной необходимостишколы в храме Христа не только человеколюбца, но и ещё болеедетолюбца.Отделение школы от храма полезно только для сохранения язычества… Припомним также, что Святая Святых помещается даже в тюрьмах, среди преступников, и никому ещё и в голову не приходило находить это несовместимым; следуя же мнению,приписываемому «Русским Словом»Преосв. Дионисию74, преступники, злодеи, разбойники никак уже не могут быть допущены в храм… На самом же деле, для полноты и действительности объединения самые тюрьмы необходимо было бы обратить в исправительные школы и приблизить их к храму, как об этом было уже сказано, чтобы таинство покаяния сделать действительным исправлением, дабы оглашённые и этого рода стали, наконец, верными. Митрополит Филарет в одном своём слове при освящении храма в тюрьме задался вопросом, возможно ли помещать в тюрьме храм, и нашёл, что вопрос этот решён ещё на Голгофе, где Христос был распят между двух разбойников75. А такое разрешение вопроса не указывает ли, что храмы в тюрьмах должны быть посвящаемы благоразумному разбойнику, — в этом выражалось бы упование на успешность оглашения для обращения кающихся в верных.

Для доказательства того, что детям свойственна не одна шаловливость, весьма, впрочем, извинительная и неизвиняемая лишь теми, которые сами никогда не были детьми или слишком глубоко забыли, что и сами были детьми, забыли, несмотря на то, что сохранять детскую чистоту, быть детьми есть первая обязанность христианина, — для доказательства того, что дети способны не нарушать лишь святость места, но и участвовать в созидании святого места, а таким святым местом нельзя не считать храма–школы, мы ссылаемся здесь на построение церковных школ в Мордовском и Русском Качимах Городищенского уезда Пензенской губернии. Хотя в Качимах строились не храмы–школы, а лишь церковно–приходские школы, но способ, которым строились эти школы, ещё более применим к построению храмов–школ.

Школа в Мордовском Качиме была построена в 1892 году, в тот год и в то именно время, когда Москва ходила к Троице, и, быть может, по молитве паломников ко Пресв. Троице и совершилось это богоугодное и угодное именно Триединому Богу соединение сил многих на единое дело, на построение церковной школы, цель которой заключается, должна и может заключаться только в увековечении союза единодушия, братства, в увековечении того чувства, которое только и уподобляет нас Триединому Богу как образцу согласия и единодушия, по которому только и познаются ученики Христа. И мы не можем не надеяться, что событие это найдёт, наконец, достойного ценителя и станет началом новой для нас жизни, и тогда явится не повесть, не поэма, абыльо том, как дети, т. е. сыны и дочери крестьян–мордвов построили школу с помощью своих отцов, родных и духовных (священника и учителя), и особенно с помощью тех двух мужей, которых можно назвать восприемниками, крёстными отцами церковной школы, а именно — церковного сторожа (запасного унтер–офицера) и того великого мужика, который ходил по избам, просил, умолял и, наконец, достиг цели!.. Да будет имя его благословенно отныне и до века! Это качимский Каразин, тот Каразин, который на коленях умолял украинское дворянство о пожертвовании на устройство Университета; и больше, чем Каразин, потому что Каразин мог быть образцом только для немногочисленного сословия, а качимский мужик будет образцом для всех крестьян. Превознося работу детей и содействие к построению школы мужика, мы вовсе не желаем, конечно, умалить заслугу священника и учителя, от коих и стало известно о детях и крестьянине76.

Качимское событие было описано не однажды, и ни разу не было оценено по достоинству, достойным образом. Писатель Епархиальных Ведомостей, по–видимому, не предполагает — а может быть, не говорит по скромности, так как и сам принимал в этом участие, — какое великое значение и смысл заключается в совокупной, согласной работе отцов и детей! А между тем, тут начало примирения отцов и детей,«обратити сердца отцем на чада»77, что будет вполне понятным только в школе–храме, воздвигаемом всеми живущими для молитвы к Животворящей Троице о всех умерших, для молитвы,неотделимой от труда общего, животворного.Не можем не пожалеть, что автор Епархиальных Ведомостей даже унижает, — конечно, неумышленно — детскую работу, называя её муравьиною78; и это в то время, когда натуралисты, да и не одни натуралисты, стараются приравнять муравья человеку, хотя и не открыли ещё, сколько известно, школы в муравейниках, и совершенно ошибочно думают, будто нашли там погребение, подобное человеческому. Если в муравейниках и есть что–то подобное погребению, то оно подобно не человеческому, не религиозному и даже не гражданскому погребению, а такому, которое является пока, как идеал, в головах ещё немногих, самых передовых интеллигентов, для которых погребение мёртвых равняется удалению всяких нечистот; и когда идеал этот будет достигнут, осуществлён, когда будет достигнута высшая ступень прогресса, тогда, действительно, исчезнет всякая разница между человеком и муравьём и вообще животными… Ещё более заслуживает сожаления мнение профессора канонического права (в «Богословском Вестнике» 1893 г., № 4–й), который хотя и называет качимское событие маленьким лишь по внешности, но очень знаменательным в жизни русской церкви, вместе с тем, приравнивает это событие к таким, ничего с ним общего не имеющим, явлениям, как учителя, трудящиеся за очень маленькое вознаграждение, находя притом в этой скудной плате не физическое только страдание, а нравственное якобы унижение, т. е. измеряя достоинство человека размером жалованья. Излагая качимское событие, профессор не удостаивает назвать по имени даже главных деятелей, крестьянина и сторожа, и обозначает их только буквами — М. В. и М. Б.79; а между тем, кто знает, быть может, крестьянин Максим Васильевич Меркурьев и сторож Максим Белянин станут известными повсюду, где только будут школы, а имя профессора будет забыто подобно тому, как знаем мы имя бедного Лазаря и не знаем имени того богача, крошками со стола которого питался Лазарь; имя профессора будет забыто, конечно, не навсегда, а до тех лишь пор, пока не наступит всеобщее знание, знание всеми всех…

В соединении слабых сил детей на построение школы нельзя не видеть великой цели, ими без сомнения чувствовавшейся, сознававшейся, цели, которая соединяла их на добровольный труд. Здесь не бесцельный труд Золя, а вместе и опровержение самим делом, опровержение, вытекшее из искренних и чистых — в эти, по крайней мере, трудовые минуты — детских сердец, и опровержение самое сильное, толстовского «неделания»…80Кроме того, это построение школы детьми есть самое смелое нарушение всех законов политической и социальной экономии. На всем Западе ближнем (Европа) и дальнем (Америка) нашу великую быль назовут сказкою, баснею, и притом безнравственною, так как она научает труду безвозмездному, неоплаченному, труду, не ограниченному восьмичасовым сроком, труду детскому, труду, наконец, коллективному, труду толпы, который новейшею наукою уподобляется психическим эпидемиям, повальным душевным болезням. При построении Качимской школы, согласно сказанию, даженанятыеплотники трудились не какнаёмники, а как друзья школы. В чем выражалось это дружество к школе, в сказании не говорится; но нет сомнения, что плотники не уменьшали рабочего дня до восьми часов, не требовали шестнадцатичасовой праздности, плотники сознавали, конечно, что они трудятся для святого дела, и их труд был нравственно–образовательным. Не требование уменьшения труда, а требование участия в умственном труде, право на такой труд, право участия в нравственном деле, вот единственное законное требование, единственное законное право; требование же уменьшения труда законным признано быть не может. (См. № 15–16, «Наука и Жизнь» 1894 г., эпиграф к статье «О памятнике Каразину» и 2–й столбец 250 стр.этой статьи — «Объединение всехв познании и воздействии на ту силу, которая казнит смертию (голод, эпидемии, землетрясения и пр.) за невежество»). Эта быль, т. е. самый факт построения школы соединённым трудом многих, несомненно доказывает, чтотому, что называют толпою, или сбродом, ничем не выдающихся людей, не достаёт лишь поприща, не достаёт великого дела, чтобы стать героями. Для нас же эта быль, т. е. история о том, как дети построили школу, станет первою детскою книгою (вместо всяких робинзонов, как полная им противоположность), первым уроком нравственности, которую будут читать не дети только, но и взрослые, и старцы. Эта быль станет выше Илиады, хотя и Илиада не войну описывает, а оплакивает падших на войне, выше Одиссеи, хотя Одиссея не о скитании только отца, но и об искании сыном отца рассказывает, не говорим уже о робинзонадах, которые имеют целью превознести одиночную работу, возможность для человека обходиться одними своими силами. Быль о построении детьми школы может и должна оканчиваться словами Христа: «будьте как дети», обращёнными ко всем, к России, ко всему миру, словами, которые при построении повсеместно Свято–Троицких храмов–школ получат особенно великий смысл. Всякое село, создавая при своей церкви школу–храм, посвящённый Пресвятой Троице — образцу единомыслия, единодушия и согласия, — создавая этот храм–школу трудом совокупным, будет, конечно, усиливаться превзойти Мордовский Качим, как в общей дружной работе, так и в отдельных случаях, в подробностях. Соорудив же храм–школу, всякое село получит свою былину, которая станет началом летописи и истории образования этого села81, т. е. большего и большего объединения всех в труде постепенно расширяющегося познания неба (атмосферных и других явлений, познания земли как небесного тела, как звезды) и обращения, таким образом, людей в небожителей в нравственном и материальном смысле. (См. № 44 «Наука и Жизнь», 1893 г. «Вопрос о каразинской метеорологической станции в Москве»82. «Метеорология, как знание атмосферы, есть часть астрономии или сама астрономия. Наружную сторону атмосфер человек может видеть только на других планетах и солнцах, а внутреннюю и нижнюю может наблюдать только на земной планете».)

В Качиме было положено начало и картинному музею, и это начало имеет тем большее нравственное значение, что служит комментарием к словам Спасителя — «будьте как дети», а вместе и указанием на полное отсутствие племенной вражды, розни и даже на взаимное доброжелательство таких отдалённых в родственном отношении племён, как русское и финское. Ученики Русско–Качимской школы приобрели в складчину картину «Двенадцатилетний отрок Иисус в храме» и поднесли её своим мордовско–качимским товарищам в день освящения их школы83. Этим многозначущим подарком они пожелали своим собратьям быть подобными этому отроку, служить в своём храме Богу отцов, мордовских и русских, возрастая в премудрости и любви у Бога и у всех людей. Сказание не говорит, чем ответили своим русским товарищам ученики Мордовского Качима, эти строители школы, положившие, как говорит сказание, краеугольный камень её, усердие которых ставили в пример их отцам (стр. 856. Постр<оение> церк<овно>-приход<ской> школы в Мордовском Качиме); но чем они могли отвечать своим русским товарищам на такое благожелание, как не поднесением образа, или картины–иконы, как говорят ныне, — образа Христа, благословляющего детей, пожелав им быть этими детьми, получившими благословение от Христа; и было бы хорошо, если бы это пожелание могло быть выражено портретным изображением учеников Русско–Качимской школы. Такое изображение может показаться неприличным для новой протестантствующей России, но несомненно, оно было бы одобрено древнею Русью. Обменявшись иконами, мордва и русь стали бы крестовыми братьями, соединились бы в одно побратимство… Признавая всеобщее родство человеческого рода, нельзя, однако, не признать, что мордва и русь — родственники очень дальние, их родство не ближе родства англичан с американскими индейцами, а потому в сближении руси и мордвы заключается обличение розни очень близких по родству народов и племён, и обличение тем большее, чем родство враждующих ближе. Изображение строителей храма–школы каждого в отдельности и особенно в совокупной работе, подобно тому, как построение обыденного храма изображено в нынешней Спасообыденской церкви в Вологде8485, могло бы положить начало музею картинному и портретному; это и было бы народо–образовательным храмом и поучительным памятником–музеем, ибо школа–храм, посвящённый Пресвятой Троице, есть лишь сокращённое выражение, полным же выражением было бы:школакак соединение всехживущих(детей–учащихся и отцов–учащих) имузейкак собрание изображений всехумерших(лицевой синодик)в храме Троицы, оживотворяющей всех умерших чрез посредство, т. е. трудом или действием, живущих.

Для того, чтобы вполне оценить качимское событие, необходимо знать, как возникла та школа, ученики которой построили потом своё школьное здание. Оказывается, что до построения школьного здания Качимская школа помещалась в простой деревенской избе, обрубки дерева и кадушки заменяли в ней скамьи… Одно уже это начало заставляет ожидать многого… И действительно, из этой–то школы, созданной, можно сказать, из ничего, и вышли дети, строители новой школы. И очень будет жаль, если новая школа не сохранит на память будущим поколениям учащих и учащихся хотя один из обрубков старой школы. Основателем этой первоначальной школы был человек, который мог бы занять место профессора в высшей школе (магистр духовной академии), но он предпочёл низшую школу высшей, деревенское захолустье столичному, или городскому, житью. Школе, основанной в Мордовском Качиме магистром, предшествовала школа, основанная в Русском Качиме семинаристом, братом магистра–академиста, и вероятно, на тех же началах, т. е. деньги заменялись собственным трудом. «Полюбил он (магистр) всею душою школу, понравилась емужизнь в селе, жизнь при родителях», — пишет отец этого магистра, уважаемый священник Русского Качима, благочинный своего округа, предназначавший, вероятно, своего сына к более видному, к более обеспеченному положению, чем сельский учитель, учитель даже не земской школы, а церковно–приходской, не имеющий и того скудного обеспечения, на которое может рассчитывать учитель земской школы… Вот это поистине плодотворное возвращение в село!.. И это ещё не все… В Русском Качиме, как оказывается, существует, кроме того, ещё двухклассная школа, основанная отцом академиста и семинариста, которая снабжает учителями из крестьян другие школы и даже школы соседних епархий, Саратовской и Симбирской, близ границ которых находятся Качимы86. Приводим эти сведения из письма, не назначавшегося для печати, сообщённого нам одним, может быть, единственным жертвователем на Мордовско–Качимскую школу87. Таким образом, Мордовско–Качимская школа, ученики которой сделались строителями школьного здания, как все истинно–великое, была создана, можно сказать, из ничего в материальном отношении; деньги явились лишь тогда, когда все существенное уже имелось, созданное одним трудом, и трудом, конечно, добровольным.Обращение дарового в трудовое, принудительного в добровольное и есть задача школы, ибо труд есть высшая добродетель, уподобляющая нас Богу, создавшему все из ничего.Безусловно, добродетель эта принадлежит только Богу («Отец Мой доселе делает и Аз делаю»88), Который творит из ничего, — творение из ничего есть безусловное отрицание дарового. Построение Мордовско–Качимской школы, а также и других упомянутых здесь школ, если в построении их принимали участие дети, служит наилучшим опровержением противников школ–храмов, не желающих допускать в храмы ни школ, ни детей. Мордовско–Качимская школа есть также истинное проявление того духа, который выражался в прежнее время в построении обыденных храмов; а если бы она была не церковною только школою, а храмом–школою в полном его выражении, т. е. соединяющем в себе светское и духовное, то в построении её дух, созидавший обыденные храмы, нашёл бы полное своё выражение.

Для того, чтобы возбудить движение в деле образования, необходимо создать сказание о построении Качимской школы, достойное события. К сожалению, не обратила внимания на это событие сама Лавра, хотя построение Качимской школы совпало с пятисотлетним юбилеем кончины преп. Сергия, а сказание об этом построении помещено в юбилейном, можно сказать, номере «Пензенских Епархиальных Ведомостей», в котором помещено и слово на день пятисотлетия, и статья о значении преп. Сергия в русской церкви и государстве89. А между тем, не лежит ли на обязанности Лавры научить всю Россию чтить Пресв. Троицу, чтить так, как чтил Её преп. Сергий, собственноручно построивший храм Пресвятой Троице как зерцало, как образец для собранных им в единожитие, не лежит ли на обязанности Лавры научить всю Россию чтить Пресвятую Троицу на деле — построением Ей храмов–школ совокупными силами и добровольным трудом; и это было бы подвигом, равным подвигу Дионисия и Авраамия Палицына90. Сказание о построении Качимской школы должно в себе заключать как похвалу Мордовскому Качиму за сооружение церковной школыединодушным трудом многих, так и пожелание ему расширить, возвысить свою церковную школуединодушным трудомуже немногихтолько, авсехбез всяких исключений, до школы–храма, посвящённого высочайшему образцу мира и согласия, Пресвятой Троице, чтобы, таким образом, стать ему, Мордовскому Качиму, зерцалом для подражания всей России вообще и интеллигенции в особенности, зерцалом для подражанияв делании совокупном, общем всех отцов, сынов и дочерей, в делании, в труде, который есть величайшая, высшая добродетель… Выше мы уже говорили, что возликовал бы на небе весь лик святых с преп. Сергием во главе, когда узрел бы на земле при храмах, им посвящённых, храмы Пресвятой Троицы, Которую чтут святые на небе и Которая была забыта на земле, т. е. велика будет радость на небесах, когда осуществится план, вытекающий из самого хода нашей истории, нашей жизни. Ликовала бы и земля, если бы только поняла, что ей предлагают… К сожалению, земля не пришла ещё к этому пониманию, и когда придёт, неизвестно; ликование же не только на земле, но и на небе зависит от земли, от нас и, прежде всего, от писателей, держащих ключи разумения в своих руках, от писателей, которые, к несчастию, знают лишь свои права и весьма слабо разумеют свои обязанности, и особенно общую обязанность, общий долг, состоящий в содействии к созданию школы–храма, а вместе и школы–музея, т. е. такой школы, в которой не будет вражды между духовным и светским, где то и другое найдёт своё примирение, такой школы, которая имела бы характер священный и даже в высшей степени священный, потому что была бы школою–храмом, посвящённым (в память преп. Сергия) Пресв. Троице. Такая школа, надо надеяться, не нашла бы врагов и в лице тех, которых имела своими врагами Качимская школа, и имела, может быть, только потому, что была школою, хотя и церковною, но не храмом–школою.

Судя по тому, что Качимская церковно–приходская школа вызвала пожертвование со стороны светского писателя, автора «Разбор взглядов Золя, Дюма и Толстого на труд» (Кожевников — «Бесцельныйтруд. «Не–делание» или дело»), можно полагать, что школы–храмы, посвящённые Пресвятой Троице в Её высоко–нравственном значении, в духовно–социальном, так сказать, смысле, школы–храмы, которые должна создать себе русская земля повсеместно ко дню памяти своего духовного просветителя и собирателя (преп. Сергия) и присоединить к ним, ко дню памяти основателя светского просвещения (основателя М<инистерст>ва Народ<ного> Просв<ещения> — Каразина), школы–музея, можно полагать, что такие школы–храмы и школы–музеи91вызовут, по нравственному долгу, налагаемому историею, пожертвование не народа только, который охотно жертвует лишь на храмы, но и интеллигенции, готовой, быть может, жертвовать на школы и мало расположенной давать что–либо на храмы; вызовут пожертвования на то, что не может быть создано трудом непосредственных строителей, и пожертвования не деньгами только, но преимущественно вещами, церковною утварью с археологическим характером, книгами, инструментами и т. п.; и таким образом, в этом юбилейном труде приняли бы участие все… Однако, для того, чтобы вызвать пожертвования на школы–храмы со стороны интеллигенции (в пожертвованиях со стороны народа, по примеру Качимской школы, можно не сомневаться), — со стороны интеллигенции, привыкшей смотреть на отделение духовного от светского как на какое–то благо, нужно, чтобы интеллигенция признала обращение дарового в трудовое, принудительного в добровольное, и вообще, труд общий, совокупный — за высшую добродетель, за такую добродетель, котораябезусловноприписывается только Богу, сотворившему все из ничего, ибо творение из ничего и есть безусловное отрицание дарового, наперёд данного. Творить из ничего человек не может, а Творящий из ничего может, конечно, чрез него, чрез человека, воссоздать и создать все. Превращение дарового в трудовое и есть осуществление цели, блага, добра, царства Божия, бессмертия, воскрешения.

По первому вопросу92, поставленному под заглавием этой статьи, т. е. по вопросу «было ли что–либо сходное, аналогичное с нашими обыденными храмами на Западе и не оттуда ли они нами заимствованы» в «Русском Архиве» за 1894 год помещена замётка, в которой этот вопрос поставлен на психологическую почву,на почву коллективной психологии93; а с этой точки зрения построение обыденных храмов должно признать проявлением религиозного подъёма, т. е. оно будет соответствовать тому, что на Западе — и особенно на дальнем, в Америке, — называется ревивалями, ревейлями, т. е. возрождениями, пробуждениями, религиозных чувств, точнее же их можно бы назвать религиозными взрывами. Эти религиозные взрывы бывают преимущественно в Америке — в стране гражданского и политического равенства инеравенстварелигиозного, в стране, где, можно сказать, для бедных нет религии, нет храмов, нет места и ничего, что бы служило для удовлетворения религиозного чувства бедных, так как в американских храмах все места на откупе и за дорогую цену, а потому, чтобы войти в американский храм, нужно прежде дорого заплатить за это94.

Наши религиозные подъёмы, созидавшие в один день — или ночь — храмы, вызывались естественными бедствиями, каковы засухи, эпидемии и т. п. В малом виде эти подъёмы совершаются у нас очень часто, почти каждый год, а иногда в одно лето несколько раз, и выражаются в общих молебнах о дожде, крёстных ходах по полям и т. п. Высшего же своего проявления подъёмы достигают в годины необычайных бедствий и выражаются построениями обыденных храмов. Западные ревивали, каков, например, ревиваль 1857–58 гг., начавшийся в Нью–йорке95, вызываются обыкновенно промышленными и торговыми кризисами. Оживление религиозное и у нас, и на Западе начинается раскаянием; но тут и оканчивается сходство. Наше раскаяние не ограничивалось сокрушением, а переходило в дело, в дело созидания храмов, которое совершалось по решению целого мира (т. е. на вечах, мирских сходках), к такому решению приходили мгновенно, единодушно, без всяких прений; на религиозных же митингах в Америке раскаяние проявлялось в самобичеваниях, переходивших «в вопли, рыдания, в стоны, в крики, в скрежет зубов, в терзание волос». Такое раскаяние проявлялось первоначально у немногих, наиболее к тому расположенных, затем мало–помалу заражало и других, переходило на всех, а в некоторых доходило до высшей степени, «до бешенства, до конвульсий, выражалось диким вращанием глаз, пеною на устах». Такое возбуждение должно иметь какой–либо исход, оно его и находило сначала в самобичеваниях, а потом переходило в «ссоры, драки кающихся между собою, доходило до убийства»96. Раскаяние переходило в преступление, подтверждая, таким образом, взгляд западных психологов на коллективную деятельность толпы как на психические эпидемии. Читая рассказы о ревивалях, можно подумать, что религиозные подъёмы, по крайней мере, в наше время, и могут приводить только к таким безобразиям, как это выше описано; поэтому и важно знать проявление этих подъёмов в другой форме, в другом виде. Оживление у нас (наши ревивали) выражалось не в личном раскаянии, не в розни, а [в] усердной, дружной, изумительно быстрой работе, которая приводит в восторг, вызывает слезы умиления у присутствующих и участвующих в этой работе — «яко сподобишася видети, яже ни отцы видеша»97. Обыденные храмы — это памятники единодушия и согласия в молитве и труде, в мысли и деле, согласия столь редкого на земле вообще, а на русской в особенности. На обыкновенно бурных вечах тотчас же водворялась тишина, когда дело касалось построения обыденного храма, и вопрос решался без прений, единогласно и мгновенно. Это весьма редкие, светлые минуты в истории городов, для коих смутное время было обычным состоянием. Единодушие, теснейшее соединение производило даже больше, чем обещало: давали обет построить храм в один день, а устрояли его «в едино утро». Краткость времени, в которое «сподобил Господь соорудить храм»98, и производит наибольший восторг. В этом обете, только что данном и тотчас исполненном, чувствовалось некоторое подобие «Рече и бысть». Дело сделано так же скоро, как только сказка сказывается, — за одну ночь выросло целое здание; восходящее солнце увидало то, чего не видало заходящее. Было в этом что–то чудесное; это чудесное и вызывало восторг; и очень может быть, что этот здоровый восторг и производил исцеление, прекращал эпидемию, —это естественное чудо.В противоположность воззрениюзападныхписателей, у нас коллективная деятельность производила не психическую болезнь, а исцеление. Таким образом, нельзя осуждать религиозные подъёмы, возбуждения, если они и проявляются в таких неистовствах, как американские ревивали, потому что проявляются они так за недостатком надлежащего поприща, или дела; будь иначе, возбуждение, выражающееся в таких безобразиях, произвело бы нечто великое. Точно так же нельзя обвинять и музыку, когда она, пробуждая силы, находит исход для них только в преступлениях, как это рассказывает Толстой в «Крейцеровой сонате». Ревивали составляют необходимую принадлежность протестантских стран и служат, как говорит Лопухин, протестом против дробления, свойственного протестантизму и дошедшего в Америке до последних крайностей99. Там, в Америке, и нужно ждать поворота к единству, — потому, может быть, и православие пользуется в Америке благосклонным приёмом100. Храмы, сооружаемые совокупными силами, служат, по преимуществу, выражением православия; даже в самой Америке, по свидетельству Мак–Гахан, Нью–йоркская православная церковь есть «плод усердной, дружной, общей работы русских людей всех состояний»101. Хотя церковь эта и не была построена в один день, она имеет все существенные свойства обыденных храмов; тогда как храм в Чикаго, и в один день построенный, не имеет почти ничего общего с нашими обыденными храмами. Построение этого последнего храма не было вызвано ни голодом, ни мором, не было оно и памятником собирания земли; оно было вызвано недостатком места для чтений пастора Вильямса, которые происходили в небольшой пресвитерианской церкви, ипочему–торешено было производить их в продолжение четырёх недель утром и вечером; через две недели, по случаю большого стечения слушателей, обнаружился недостаток места; на третьей неделе решено построить к Воскресенью храм. Храм не был, однако, воздвигнут одним капиталистом, а по подписке, и эта подписка заняла более времени, чем самое построение; тем не менее храм был создан капиталом и наёмным трудом, а не трудом добровольным, и не из материала, принадлежащего общине, т. е. всем, как лес при построении наших обыденных храмов. Чтения пастора Вильямса, вызвавшие религиозный подъём, ревиваль, благодаря лишь зиме не были перенесены под открытое небо и потребовали построения храма с печами (храм отоплялся тремя каминами) и освещением102. Самое существенное различие наших обыденных храмов от американского состоит в том, что для нас храм не место лишь молитвы, а самамолитва, дело спасения, даже именновоскрешение; постройка храма вызывается не теснотою помещения, а необходимостью внешнего выражения для молитвы, для исхода религиозного подъёма, ибо у насмолитва от дела не отделяется.Но если русское православие остаётся верным себе и в Америке, то и протестантство, переходя в Россию, в виде проповедей Редстока, пашковцев103и т. п., остаётся верным своей родине, Западной Европе, и проявляется в виде субъективных иллюзий спасения. Такие состояния могут сообщаться, заражать многих, и в сущности, представляют те же ревивали, но в самом лишь первоначальном их виде, в зачаточной форме. И, во всяком случае, этиодинаковыевнутренние состояниямногихне должно смешивать с подъёмомобщим, имеющим выражение в деле, в построении, например, храма, или другом каком–либо внехрамовом деле. Можно сказать, что Россия, видя ревивали лишь в зачаточном их состоянии, не знает настоящего протестантизма; его надо видеть там, где он не встречает никаких препятствий, как, например, в Америке, где он и проявляется в ревивалях, которые доходят до вышеописанных безобразий.

К протестантским патологическим явлениям нужно отнести и штунду, толстовщину, а также молокан, духоборов, все рационалистические и мистические секты… Старообрядство же представляет подобие православию и, быть может, у этих искренних чтителей и любителей старины сохранился ещё обычай построения обыденных храмов, почти исчезнувший у православных. А может быть, по причине разрыва, этот святой обычай, как выражение единодушия и согласия, стал чужд тем и другим, и может восстановиться только после примирения их… Или же не станет ли выражением примирения самое построение школ–храмов, посвящённых Пресвятой Троицекак образцу единодушия и согласия, причём храм–школа с музеем, заключающим в себе памятники старины, памятники всем умершим, или музейский храм–школа, воздвигаемый совокупными силами всех живущих (сынов) для поминовения всех умерших (отцов) и посвящаемый Пресвятой Троице, в Коей чтим безграничную любовь Сына и Св. Духа к Богу Отцу, заменит школу, т. е. школу нынешнюю, заставляющую забывать отцов или даже вооружающую сынов и дочерей против отца–матери. Вместе с тем, этот музейский храм–школа, ставящий своим предметом знание и почитание отцов, все знание природы делает средством для выражения этого почитания. И, конечно, такая школа не будет уже возбуждать опасений, что дети станут выше отца–матери, опасений, которые возникают ныне в среде именно крестьян.

Таким образом, обыденные храмы, или православное религиозное оживление, обновление, получает полное своё значение лишь при сравнении с западными ревивалями, и особенно с ревивалями Запада дальнего. Православное оживление выражается не в протесте и отделении, а в воссоединении, как с врагами обряда, так и с его любителями, состарообрядцамиибезобрядцами,идоло–лятрамииидео–лятрами, а также и в подъёме общей нравственности. Это внешнее выражение религиозных порывов совершенно согласно с проявлениями народной деятельности, как в помочах и толоках, вызываемых климатическими условиями, так и во время смут и нашествий; в 1612 году Россия была спасена, можно сказать, общею помочью, или толокою, как об этом уже и говорилось. Желательно было бы, чтобы эти частные, местные, временные и редкие подъёмы обратились в непрерывное, постоянное, живое дело, в дело общее, хотя бы в виде лишь построения повсеместно храмов–школ с музеями при них, т. е. с храмами предков; и при этом должно быть положено в основу, принято за аксиому, что школы должны быть везде, где есть рождающиеся, а музеи везде, где есть умирающие. Даже такое лишь общее дело было бы уже врачеством против индивидуалистических душевных заболеваний в форме ревивалей. Но построение таких храмов–школ, построение обыденных церквей, есть только начало, есть самое незначительное выражение общего дела, ибо полное своё выражение общее дело найдёт лишь в осуществлении чаемого, как об этом говорится в первом стихе одиннадцатой главы послания к евреям по синодальному переводу; в осуществлении чаемого (чаю воскресения мёртвых) и заключается вся религия, все благо; музей же при храме есть лишь сень, подобие, а не само чаемое, не осуществление чаемого. Итак, при разрешении вопроса о храмах обыденных, о том, было ли что аналогичное им на ближнем и дальнем Западе, на ближнем и дальнем Востоке, нужно искать аналогию не во внешнем лишь выражении, а во внутренних, душевных движениях, которые у нас проявляются построением обыденных храмов, а в других местах могут выражаться в чем–либо другом, как ревивали на Западе… При такой постановке вопроса задача не расширяется только по объёму и содержанию, но и получает не одно теоретическое значение, задача получает, вместе с тем, значение практическое, примирительное, объединительное… При сравнительном изучении проявлений общего религиозного чувства, выражающегося в религиозных подъёмах, такое изучение не может остаться бесплодным. Если в построении обыденных храмов выражается сущность православия, а в ревивалях сущность протестантства, то руководители ревивалей, возбуждающие своими речами раскаяние личное, в предложении дела, которое соединило бы возбуждённых, пробуждённых ими, могли бы найти средство противодействовать розни. Построение храмов–музеев, храмов–школ, требуя для своего осуществления разнообразных профессий, представляет наилучшее дело, наилучшее средство для объединения разрозненных, особенно у протестантов с их крайностями — отрицанием икон и вообще всего внешнего, отрицанием дела как осуществления веры. Конечно, музейскую внешность, хотя бы музей был и всехудожественным, нельзя ещё считать за осуществление чаемого, как это выше сказано, но музей будет и не ветхозаветною лишь сению, если будет заключать в себе не только побуждение, но и средство к осуществлению чаемого, т. е. если музей будет невсехудожественнымтолько, но ивсенаучным, и притом с аппаратом Каразина или же чем–либо подобным этому аппарату, который есть уже начало обращения слепой силы в управляемую разумом, смертоносной в живоносную; без такого же приложения естествознание бесцельно и смысла не имеет.

Год тому назад, когда Москва готовилась к празднованию пятисотлетия со дня кончины преп. Сергия игумена Радонежского, в «Московских Ведомостях» (№ 254, сентября 13 д<ня>) появилась под заглавием «Храм св. Троицы при Румянцевском Музее» статья, автор которой (Сергей ***) предлагал воссоздать, в единение с музейским храмом во имя двух великих чтителей Триединого Бога свят. Николая чудотворца и преп. Сергия, малый деревянный храм св. Троицы, точное по возможности подобие первого Сергиева храма Троицы; автор высказывал при этом пожелание, чтобы в постройке храма приняли участие все своим личным трудом: священнослужитель — молитвой, учёный зодчий — археологич<еским> трудом и строением, живописец — кистью, владелец леса — материалом, рабочий — своим трудом, а самый храм был бы обыденным, был бы построен в один день, по примеру древней Руси. Мысль эта была весьма сочувственно встречена (см. «Московские Ведомости» от 17 сентября, № 258, ст<атья> «Письмо к издателю» Владимира *** и «Русское Обозрение» за 1892 г., август, стр.758105), и на постройку храма стали стекаться пожертвования; но вскоре же она встретила и неожиданное препятствие. «Ввиду того, что вышеозначенная благая мысль ещё не получила официального утверждения, сочтено было долгом заявить, что всякие пожертвования пока преждевременны и не могут быть принимаемы ни редакцией газеты, ни управлением Румянцевского Музея». (См. те же Ведомости от 23 сентября № 264.) «Официального утверждения» и доселе ещё не последовало, и мысль о постройке обыденного храма, по образцу Сергиева храма св. Троицы, остаётся доселе, т. е. ко второй по 500–летии годовщине его памяти, не выполненной… Желание напомнить как об этом неисполненном предложении, так и вообще о том, как исполнялось в древней Руси построение обыденных церквей, и побудило издать одно из доселе известных сказаний о постройке обыденных храмов, именно сказание о постройке храма во имя Всемилостивого Спаса, в 1654 году106в Вологде «во избавление от смертоносныя язвы» («моровой чумы»107108). Самому сказанию предпосылается небольшое сообщение о том, откуда и от кого пошёл этот обычай и какое место занимало построение обыденных храмов по отношению к другим благочестивым обычаям древней Руси, как то частным и общественным молениям или крёстным ходам.

Данные прежнего времени приводят нас к убеждению, что юбилейное празднование в виде крёстного хода для своей полноты и для своего же увековечения должно быть завершаемо построением обыденного храма, если, конечно, мы хотим быть верны преданию, неизменно верны тем, кого поминаем, ибо поминовение от всей души, всею мыслию и сердцем, в чем заключается верность, может проявитьсятольков созидании храма, в коем соединяетсяпокавсе, для чего требуется ум и искусство человеческое. Память всероссийского чудотворца должна бы быть отпразднована всею Россиею трудом построения храмов Живоначальной Троицы во всех городах и сёлах, и в последних в особенности. Эти храмы Пр. Троицы, хотя бы не обыденные, но привсеобщем участиисозидаемые, будучи таким образом плодом труда, труда умственного и физического, плодом знания и искусства всей России, могут и должны служить школами, а вместе хранилищем и старинных икон, утвари, вышедшей из употребления, и вообще музеем, не пренебрегающим, по примеру древней Руси, и памятниками светского происхождения. При таком праздновании храмы–школы, которые в настоящее время сооружаются кой–где109110, были бы построены везде, во всей России, благодаря преп. Сергию, что было бы новым посмертным его чудом.

Чудо не совершилось по нашему неверию, или, точнее, по нашей неверности, измене своим предкам, притом в деле почитания их памяти. Если бы мы при составлении программы празднования юбилея обратились к истории, т. е. спросили своих предков: как нужно праздновать память великих подвижников Русской земли, — тогда наше празднование имело бы надлежащую полноту. Оно было бы не трудом только хождения, а и трудом построения, в котором чувства, вынесенные из хода, получили бы внешнее выражение, а не исчезли бы бесследно; оно было бы делом созидания образовательного, народообразовательного храма и поучительного памятника (музея).

Но что не было исполнено в пятисотлетнюю память смерти преп. Сергия, то может быть исполнено в 500–летнюю годовщину прославления памяти чудотворца, открытия его мощей, в 1922 году, если почин этому будет положентеперь же. День же прославления важнее, священнее дня смерти: последний относится к первому, как Суббота к Воскресению; к этому Воскресению и долженбыть исполнен обет построения школ и музеев под кровом храмов живоначальной и нераздельной Троицы, соединяющей всех сынов у памятника всех умерших отцов.

Повсеместное же построение их может быть лишь плодом примирения духовного и светского, церковного и земского в общем деле просвещения, во исполнение обета, данного при первом просвещении Руси крещением. Русский народ крещён был, как известно, без предварительного оглашения или просвещения, т. е. крещение народа совершилось на том же основании, на каком крестят детей. Князь, дружина и старцы градские (земство) были восприемниками народа от общей купели. В восприемничестве же заключается долг всеобщего обязательного образования или, что то же, построения повсеместно храмов просвещения, долг, не исполненный ни к 900–летию памяти равноап. Владимира, ни к 500–летию памяти преп. Сергия, не исполненный, несмотря ни на голод, ни на язвы, как естественные следствия нашей вины в недеятельности и розни в деле просвещения.

Обычай строить по обету обыденные (единодневные, в один день) церкви для избавления города или страны от того или другого общественного бедствия — очень древний. «Первый пример обетной церкви, а может быть и обыденной»111112, относится ко времени вёл. князя Владимира, к 996 году113. Спасаясь от печенегов, преследовавших его, великий князь принуждён был скрыться под мостом и дал обет построить церковь в случае избавления от угрожавшей ему опасности. «По удалении печенегов он немедля исполнил свой обет: «постави церковь и створи праздник великий»». Главными причинами построения обыденных церквей служили мор и моровые поветрия. По новгородским летописям можно насчитать до 8 случаев построения обыденных церквей за период времени с 1390–1553 гг. в Новгороде и 5 случаев за время с 1407 по 1552 гг. в Пскове — по случаям мора114. Но обыденные церкви строились не в двух только этих городах, но повсеместно. Обыденная церковь была и в Московском Кремле. Вёл. княгиня Софья Фоминишна (жена вёл. князя Ивана III) «льстивою хитростью» убедила хана Ахмата уступить ей под церковь Ордынское подворье, находившееся в Кремле (против нынешнего Николаевского дворца). Вместо подворья и была обыденкой построена (около 1480 г.) обетная деревянная церковь во имя свят. Николая (впоследствии Николо–Гостунский собор115).

Первая мысль о построении обетной церкви от угрожающей опасности возникала или у всех жителей города, или у какого–либо одного лица — духовного или светского, которое сообщало свою мысль другим. Существовали обыденные (и посему — деревянные) церкви различное время: год, 23, 25 и 40 лет, иные же и более 150 лет, как напр<имер> церковь Происхождения честных древ или Спаса Всемилостивого, построенная в Новгороде ок. 1424 г. и простоявшая до 1592 г., когда она была заменена новой — церковью преп. Марии Египетской. В построении их участвовало все народонаселение города: одни таскали бревна, другие рубили, иные исполняли прочие работы. Ночью освещали работы, чтобы не остановить их; а самое освящение церкви должно было быть совершено в те же сутки. Посвящались церкви Спасителю или Божией Матери, или святому тому или другому, причём не было правилом избирать того святого, чья память праздновалась в самый день построения церкви. Иногда по случаю того или другого общественного бедствия строили сразу несколько обыденных церквей — две, три в одном и том же городе116.

В 1654 году моровая язва, опустошавшая московское государство, достигла и гор. Вологды: ходил ли кто или стоял или сидел «и тако забывся вмале вскоре умираху»117; ложившиеся вечером спать «заутра мертвии являхуся»118. Умиравших было так много, что священники едва успевали погребать их. «На сердце гражданом взыде еже создати алтарь имени Господню», создать его днём и ночью неотступно, «во еже бы Господь Бог утолил праведный свой гнев и помиловал люди своя от смертоносныя язвы»119. По назначении заранее дня и по получении благословения от архиеп. вологодского Маркелла, 18 октября вечером в первом часу ночи совершена была закладка храма. В постройке его приняло участие «множество народа: овии древие употребляху и назидаху, иннии на основание полагаху, а иннии из разных мест древие везяху: не бяше бо тогда на сооружение храма в готовности ничтоже, но все из разных мест приношахуся; а иннии мнози ради нощнаго мрака берёста зажигаху и в руках своих на древесех ношаху». «На утрешний день» храм был готов, «точию стен не отесаху; последи же вскоре исправиша и ко уготовлению освящения с великим тщанием изготовиша»120, причём образа были взяты из других церквей. Тотчас же было совершено освящение храма, и к вечеру отслужена первая литургия. «И умилостивися благоутробный Господь, измени смерть на живот: преста бо от того дни в людех смертоносная язва»121… Местный летописец так занёс о сём в свои записи: «лета 7163 октября 18 дня, належащу мору, на память св. апостола и евангелиста Луки, поставили единодневный храм во имя Всемилостивого Спаса Смоленского на Вологде, на старой площади, начали рубить против 18 числа в 6 часу ночи, а клали светочи и зажигали скалы на батогах, светили светло, а срубили за два часа до дни; а святить начали в 5 часу дни. И виде Господь веру и моление рабов своих и покаяние слёзное о своих согрешениях, той великий гнев Свой на милость преложи и моровую язву утоли: и от того дне мор на Вологде преста»122. (См. Описание Вологодского Спасокаменского Духова монастыря, сост. П. Савваитовым. Спб. 1860 г., стр.47.)

В увековечение памяти об этом чудесном событии вологжане постановили ежегодно праздновать этот день. За неделю до 18 октября доселе между гражданами соблюдается пост, а накануне после всенощного бдения вся ночь проводится ими без сна в обыденной церкви, в которой и читается печатаемое вслед за сим сказание. (См. «Москвитянин» за 1842 г., № 4, стр.547–554, сообщение П. Савваитова.)123

Списков его нам известно два: один, хранящийся в библиотеке означенной вологодской обыденной церкви, по которому оно и напечатано здесь, и другой — недавно поступивший в библиотеку Московского Главного Архива Министерства иностранных дел.

Первый список — отрывок какого–то сборника, в 4–ку, XIX века (на бумаге 1810 год), именно листы 41–59. Лист 41–й содержит конец чина малого освящения воды, именно следующие слова молитвы: «…всякого врага и супостата, умири нашу жизнь, Господи, помилуй нас и мир твой и спаси души наша, яко благ и человеколюбец». Внизу этих слов пером нарисована водосвятная чаша, а по бокам её крест и евангелие. Вверху страниц: «сказание о моровой язве». На обороте 59–го листа ничего не написано. Рукопись переплёта не имеет и в очень недавнее время была оклеена белым листом писчей бумаги, на котором надпись о содержании рукописи, подобная находящейся в самой рукописи.

Другой список — архивский, в 4–ку, на 43 листах, конца XVIII в. (на бумаге 1790 год). Рукопись содержит: 1) службу на 18 октября (лл. 1–8); 2) канон Всемилостивому Спасу с акафистом Иисусу сладчайшему (лл. 8–25); 3) сказание (лл. 26–42; недостаёт конца) и 4) молитва ко Господу нашему Иисусу Христу (лл. 42–43). В молитве воссылаются прошения об императрице Екатерине Алексеевне, цесаревиче Павле Петровиче и пр….Находящиеся в этой рукописи по местам разночтения при издании все отмечены.

Сентябрь 1893 г.

Препровождаем нашу покорнейшую просьбу о доставлении сведений, касающихся построения обыденных храмов — этого исамого характерногоявления Русской земли — {земли общин, артелей}, — и вместесамого загадочного, {ибо народ, способный в один день создать храм, в обыденной жизни своей отличается недружелюбием, постоянными раздорами, семейными разделами}.В видах собрания материалов для разрешения этой загадкиусерднейше просим редакцию напечатать в своей уважаемой газете125нашу просьбу для сведения всем интересующимсяобыденными храмами, хотя быкак фактом коллективной психологии, этой новой науки126, {которая у нас, надо полагать, может получить первостепенную важность и опровергнуть и словом, и общим делом усвоенное на Западе мнение, уподобляющее совокупную деятельность психическим эпидемиям, повальным душевным болезням127128}.

Просим также обратить внимание на прилагаемые при сём: 1) «Сказание о построении обыденного храма в Вологде» и сделать, если возможно, отзыв о предлагаемом в предисловии к сказанию способе празднования Юбилея чтителя Св. Троицы Пр. Сергия построением при всех, особенно сельских церквах, школ–храмов, посвящённыхПр. Троице как образцу единодушия и согласия129. {Исполнение этого плана будет опровержением не словом, а делом (общим) мнения индивидуалистического Запада о совокупной деятельности.} 2) «Реформа библиотечного дела», облегчающая устройство не только больших, но и малых библиотек, которые составляют необходимую принадлежность всех народных школ, и особенно школ–храмов и вместе Музеев130.

Обыденные храмы — памятники единодушия и согласия в молитве133и труде134,в мысли и деле135, согласия столь редкого на земле вообще, а на Русской в особенности. Построение их даже в таких странах раздора, каковы Новгород и Псков, свидетельствует о согласии, правда, очень непродолжительном. На обыкновенно бурных вечах водворялась тишина, когда дело касалось построения обыденного храма, и вопрос решался без прений, единогласно и мгновенно. Это весьма редкие светлые минуты в истории городов, для которых смутное время было обычным состоянием. Единодушие, теснейшее соединение производило даже больше, чем обещало: давали обет построить храм в один день, а устроили его «в едино утро» (Полное собрание русских летописей, т. IV, стр.97, 115); обещали построить один храм, а воздвигали два (там же, стр.115). Несмотря на всю важность вопроса о построении обыденных церквей — он мало исследован. Ввиду этого весьма желательным является собрание по возможности всего, чтоизвестно о построении на Руси обыденных храмов, как особых сказаний о сём, так и всех мелких известий и указаний только на самый факт. Построение обыденных церквей по условиям освящения в некоторых местах могло быть заменяемо построением тем же способом, т. е. участием наибольшего числа и в наименьший срок, больших часовен136137для совершения богослужения. Желательно иметь сведения о построении и их.

К предстоящему пятисотлетию открытия мощей преподобного Сергия игумена Радонежского желательно также привести в возможно полную известность: 1) все, что написано и напечатано, особенно в местных изданиях, о преп. Сергии, списки жития его, сказания об открытии его мощей и посмертных чудесах; и 2) историю распространения и почитания сего святого мужа, т. е. где существуют храмы или приделы в них, посвящённые преп. Сергию, равно как насколько распространено в той или другой местности паломничество в Троице–Сергиеву Лавру для поклонения гробу преподобного.

Опыт указателя того, что было напечатано у нас на Руси о преп. Сергии, был помещён в 10 и 12 №№ «Библиографических Записок» (издаваемых в Москве)138. Желательно иметь сведения, пропущенные здесь или исправляющие какие–либо ошибки.

Лиц, желающих помочь в этом деле, просят присылать свои сообщения в Москву, Садовники, д. № 8, С. А. Белокурову. Имена доставивших сведения будут помещены на заглавном листе сборника этих сведений139и будут свидетельствовать, что дух, создавший обыденные храмы, ещё жив на Руси.

Искренним любителям и верным хранителям русской старины, именующим себя старообрядцами, просьба о доставлении сведений о храмах обыденных, об этом исконном и спасительном русском обычае, и о преподобном Сергии — чтителе Пресвятой Троицы как образца единодушия и согласия, — во имя коего мы и просим почитающих, как и мы, преп. Сергия не оставить нашей всенижайшей просьбы без ответа и исполнения.

Обыденные храмы — памятники единства и согласия не только в вере, но и в обряде, памятники единства внутреннего и внешнего Русской земли, кончившегося с прискорбным появлением розни в обряде. Время процветания обыденных храмов относится ко времени царствования трёх старших собирателей земли русской, и особенно к царствованию последнего из них — Ивана IV–го, когда он не был ещё грозным по причине благотворного влияния на него всероссийского святителя Макария. Ещё младенцем Иван IV–й участвовал или присутствовал при созидании однодневного храма на старом Ваганькове, а затем и на крайнем Востоке тогдашней России, в Казани, и на крайнем Западе её, в Нарве, и едва ли не во всяком городе, им взятом, он ставил прежде всего однодневный храм. Время Стоглава было золотым веком обыденных или обыночных храмов, потому обыденные храмы и должны бы быть драгоценны для любителей старины. Единодушие и согласие, проявлявшиеся в строении обыденных храмов в пору собирания, спасло русскую землю в эпоху распадения, в смутное время, и много помогло восстановлению единства при двух новых собирателях, Михаиле и Алексее; ибо, как говорили послы: «А теперь Московского государства люди наказались все и пришли в соединение». С прискорбным отделением любителей старины от церкви, по–видимому, прекращается строение обыденных храмов; но не сохранился ли этот старинный обычай у старообрядцев, называющих свои общества святым именем согласия? Строились ли такие храмы (или, за неимением архиереев, обыденные часовни в поповщине) в конце XVII, а также в XVIII и XIX веках? Желательно также знать, почтили ли память чудотворца Сергия в пятисотлетнюю годовщину кончины его чтители старого обряда; и — вообще — существуют ли у них храмы или часовни во имя преп. Сергия?

Желательно, конечно, было бы не ограничиваться собиранием лишь сведений о храмах, часовнях и моленных, обыденных в смысле совокупного всеобщего действия вообще и особенно в короткий срок, и собиранием сведений о преп. Сергии, — желательно было бы позаботитьсяо восстановлении старинного обычая строения храмов, и притом вместе со школами, строения повсеместного, ко дню пятисотлетнего почитания открытия святых мощей чудотворца, чтимого одинаково и церковными, и старообрядцами, в воспоминание того времени, когда прискорбного разделения ещё не было; желательно также, чтобы эти храмы–школы были посвящены Пресвятой Троице как образцу единодушия и согласия.

При построении школы в Русском Качиме принимали участие и старообрядцы. «В числе привёзших бревна на школу были все наличные раскольники нашего села, не исключаяи их попа» (П. Мироносицкий. «Из дневника учителя церковно–приходской школы». Киев, 1895 г.).

Обращаясь по вопросу о храмах обыденных, т. е. о совокупном труде в деле просвещения и познания, к церкви православной, нельзя оставить и старообрядство, для которого обыденные церкви не могут быть чужды, а должны напоминать ему время Макария, особенно для старообрядства дорогое. Средину этого (XVI) века можно признать веком и религиозного и политического подъёма, когда начался обход Ислама, движение на Восток и переход за Урал141.

К пятисотлетию открытия святых мощей Сергия Радонежского, Миротворца и Избавителя от смут

1. С. А. Белокуров. О доставлении сведений, касающихся обыденных церквей и жития преподобного Сергия Радонежского.

2. Его же. Запрос Рижскому Археологическому Съезду 1896 года.

3. Les épidémies psychique et la foule criminelle. Revue des revues. 1894. № 1.

И для всякого предыдущего археологического съезда Уваровский вопрос, предложенный г. Белокуровым: «было ли что–либо сходное с нашими обыденными храмами на Западе и не оттуда ли оно заимствовано, или же обычай строения таких церквей в годины бедствий есть самородное явление», — имел бы важное значение; но особенно уместен он для того съезда, который соберётся в Риге, на рубеже России с Западом, где, по–видимому, соединены будут все условия для всестороннего обсуждения дела, где могут в решении его принять участие и западные учёные, духовные и светские143. Рига находится в соседстве с Псковом и Новгородом, в которых, как и на всем лесном Севере России, а по всей вероятности и [в] Сибири, наичаще созидались обыденные храмы.

Обыденные храмы, т. е. храмы, созидаемые по обету совокупными усилиями в один день, это памятники единодушия и согласия в молитве и труде, в мысли и деле, согласия столь редкого на земле вообще, а в особенности на Руси, история которой началась признанием в себе порока розни и этим как бы указала и на конечную свою цель — согласие и единодушие. Для устранения внешней розни Русь призывает иностранца, а для внутреннего примирения принимает Христианство, под влиянием которого рознь обращается в согласие, так что построение обыденных храмов даже в таких классических местах раздора, как Новгород и Псков, напоминающих по оживлённой (истребительной) борьбе западные города, свидетельствует о глубокой внутренней потребности согласия, хотя бы оно было непродолжительно в действительности. На вечах, обыкновенно бурных и шумных, нередко переходивших в побоища, водворялась тишина, и вопрос о построении обыденных церквей решался мгновенно, единодушно, без прений.

Обыкновенно единогласие (не говоря уже об единодушии) считается невозможным и даже нежелательным. На единогласие в учреждении смотрят как на порок, приводящий к гибели; а между тем построение обыденных храмов — святое дело — не находило ни одного противника. Отсюда и можно заключить, что главная причина розни скрывается не в людях, а в отсутствии дела безусловно благого и святого, дела, которое было бы одинаково дорого для всех. Храм, воздвигнутый в один день, как бы мал он ни был, есть чудо, и тем более дивное, что он воздвигался трудом безденежным («работающий народи мзды не взимаху») и всенародным: «овии древие употребляху и назидаху; а иннии на основание полагаху, а иннии из разных мест древие везяху,не бяше бо тогда на сооружение храма в готовности ничтоже, но вся из разных мест приношахуся»144, т. е. требовалось, чтобы все было трудовое и ничего дарового.

Это были светлые минуты в нашей жизни: «не бяше бо тогда видети, или слышати во граде и в весех татьбы, и разбоя, лжи и клеветы, гнева, ярости и обиды, и всякия злобы; но бяше любовь велия». В эти минуты наш народ был истинно–христианским, ибо в единодушном, беззаветном труде на пользу общего, святого дела и раскрывается нравственное значение высочайшего догмата христианства, догмата о Святой Троице неслиянной и нераздельной, где единство не есть подчинение, а неслиянность не есть рознь.

В этом–то единодушии, соединяющем многих на единое дело, и заключается, быть может, разгадка того, что такое Русь, в чем её самобытность и на что она способна. В этой стране редких минут согласия, зато согласия не только внешнего, но и внутреннего, т. е. единодушия, Преподобн. Сергий и воздвигнул храм Пресвятой Троице как образцу величайшей добродетели единодушия, не минутного, а вечного, конечно для того, чтобы эти редкие минуты согласия в народе обратить в постоянное состояние, в неразрывное единство, и тем начать осуществление той конечной цели, которая крылась в самом признании в себе порока и греха розни. Храм Пресвятой Троицы в обители Сергия был «аки зерцало». Потому–то обитель Св. Троицы служила и обличением розни, и призывом к соединению. Воззрение на этот образ единодушия и согласия не допустило погибнуть государство Московское от Шемякинской усобицы145и утратить единство именно тогда, когда появились новые враждебные Пр. Троице орды Казанская, Крымская и особенно Османская, сокрушившая Константинополь, что сделало Москву последним убежищем Православия, и она вместе с именем Третьего Рима приняла на себя новый долг, стала понимать своё назначение во всемирной истории. После падения Второго Рима Старый Рим, в лице пап и преданной им Польши, пользуясь нашими раздорами, задумал поразить Православие в его последнем убежище и обратить нас в орудие своего властолюбия для подавления протестантского восстания, что и могло бы быть исполнено в Тридцатилетнюю войну, если бы папство успело поработить Московское государство; но взятие Москвы поляками показало только, что истинною столицею была Свято–Троицкая обитель Пр. Сергия. Она–то и соединила весь народ «как одного человека» и спасла не Россию только, но и Запад: ибо исключительное господство Католицизма, т. е. духовного ига без всякого протеста, было бы таким же злом, как и исключительное господство протестантской розни, не сдерживаемой никаким авторитетом; совместное же их существование ясно указывает, что благо заключается в Царстве Живоначальной Троицы, где единство не есть иго, а самостоятельность не есть рознь.

Такова логическая связь между вопросом о построении обыденных церквей, как памятников единодушия, и делом жития Чтителя Пресвятой Троицы, Сергия Радонежского, Миротворца и Избавителя от смут. Это именно тот святой, какой нужен в переживаемую нами эпоху, так что вполне прав г. Белокуров, соединив их в своём воззвании о доставлении сведений по этому предмету. Воззвание это было разослано ко всем редакциям Епархиальных Ведомостей, архивным комиссиям и т. п. учреждениям. Пользуемся случаем огласить его и среди читателей «Русского Архива». Вот оно.

«Несмотря на всю важность вопроса о построении обыденных церквей, он мало исследован. Ввиду этого весьма желательным является собрание по возможности всего, чтоизвестно о построении на Руси обыденных храмов, как особых сказаний о сём, так и всех мелких известий и указаний только на самый факт. Построение обыденных церквей по условиям освящения в некоторых местах могло быть заменяемо построением тем же способом, т. е. участием наибольшего числа и в наименьший срок больших часовен для совершения богослужения. Желательно иметь сведения о построении и их.

К предстоящему пятисотлетию открытия мощей Преподобного Сергия игумена Радонежского желательно также привести в возможно полную известность: 1) все, что написано и напечатано, особенно в местных изданиях, о Преп. Сергии, списки жития его, сказания об открытии его мощей и посмертных чудесах; и 2) историю распространения почитания сего святого мужа, т. е. где существуют храмы или приделы в них, посвящённые преп. Сергию, равно как насколько распространено в той или другой местности паломничество в Троице–Сергиеву Лавру для поклонения гробу Преподобного.

Опыт указателя того, что было напечатано у нас на Руси о Сергии, был помещён в 10 и 12 №№ «Библиографических Записок» 1892 года. Желательно иметь сведения, пропущенные здесь или исправляющие какие–либо ошибки.

Лиц, желающих помочь в этом деле, просят присылать свои сообщения в Москву, Садовники, д. № 8, С. А. Белокурову. Имена доставивших сведения будут помещены на заглавном листе сборника этих сведений и будут свидетельствовать, что дух, создавший обыденные храмы, ещё жив на Руси».

Несмотря на важность приведённого воззвания, некоторые Епархиальные Ведомости отказались его напечатать. К счастью, единомышленников в таковом полном нежелании оказать хотя слабую помощь в благом деле было мало; но зато и деятельных помощников, как нам передавали, явилось немного, и тем более нужно быть благодарными к этим немногим отзывчивым людям. Мы с особым удовольствием помещаем их имена в нашем издании и с своей стороны присоединяем искреннюю благодарность за помощь, оказанную ими в деле, одинаково дорогом для всех русских, в деле приготовления к единодушному празднованию всей Россией (т. е. Великой и Малой, Белой, Новой Россией, не только Восточной и Северной, но и Западной и Южной) 500–летия открытия святых мощей Сергия, т. е. егомощи, проявлявшейся ещё с большей силой по смерти, чем при жизни, мощи, спасавшей наше отечество и от Восточных, и от Западных нашествий, творившей чудеса и вне его, в латынех, для спасения Православия от подчинения его игу папскому146. Но, спасавший от подчинения, от розни, он, дерзаем верить, явится «скорым помощником» и в деле нашего примирения с Западом, примирения, не исключающего, а предполагающего нашу самобытность; в обыденных же храмах, надо полагать, и заключается она: ибо у западных народов мы не встречаем даже слова «обыденный».

В ответ на воззвание С. А. Белокурова, сколько нам известно, получены с двух сторон России сведения о почитании Сергия. Эти сведения могут считаться типичными для двух краёв России — Северо–Восточной и Юго–Западной. Первая оказывается ревностною чтительницей Сергия, другая ещё мало или вовсе не слыхала о великом подвижнике Севера, защитнике и кормильце русского народа.

Одно известие идёт из Лукояновского уезда Нижегородской губернии, из села Старо–Рождествена (или Староселья, Тагаева тож) и Шишардеева. Самые названия сел указывают на инородческое их происхождение, а сведения, сообщаемые из них, свидетельствуют о полном их обрусении. Из сообщений священника этих сел, отца Иоанна Лаврова, узнаем, что хотя в сказанных сёлах нет ни храмов, ни приделов имени Сергия, тем не менее день 25 сентября почитается как храмовой праздник. Просматривая календарь Нижегородской епархии, мы с удивлением замечаем в этом крае, проявившем столько любви к отечеству, почти полное отсутствие храмов, посвящённых памяти Пр. Сергия, с именем которого неразрывно связана любовь к отечеству. Потому–то сообщения отца Иоанна и драгоценны для нас, и весьма было бы желательно, чтобы и другие священники последовали примеру досточтимого пастыря Старо–Рождествена. Они доказывают, что имена, носимые церквами, не всегда указывают на тех святых, которые пользуются наибольшим почитанием населения; потому–то и нужны живые, местные сообщения: по ним лишь можно составить себе полное представление о почитании Преподобного в пределах России. Родители часто, пишет отец Иоанн, просят дать их детям имя Сергия; в очень многих домах есть его иконы. Паломничество очень развито, и есть, по–видимому, ежегодные посетительницы Лавры, смотрящие на неё как на свой приходский храм, куда и отправляются для говенья147.

Совершенно иные сведения идут из другого конца России, от преподавателя Каменец–Подольской Духовной Семинарии Осипа Ивановича Фёдорова. Обыденных храмов в Подолии нет и никогда не существовало148. Об обыденных церквах говорит в письме своём священник г. Сольвычегодска отец Тихон Чулков. Все эти сведения будут полностью помещены в книге г. Белокурова, которой мы с нетерпением ожидаем.

Принося глубокую благодарность всем, кто отозвался на воззвание г. Белокурова, мы должны указать, что в сущности таковой же запрос идёт и с Запада от представителей вновь возникшей науки «Коллективной Психологии». Эта наука, изучающая психологию толпы, почти единогласно, устами всех своих западных адептов, утверждает, что стечение народа, «толпа даёт в результате нечто много худшее, чем могли бы дать единицы, её составляющие»149. «Пусть мне укажут армию, как бы она ни была хорошо составлена, которая могла бы по своему почину (spontanément) действовать лучше, чем по плану, составленному самым посредственным штабным офицером»150151. Словом, среди западных учёных (Сигели, Барбаста, Тарда, Ферри, Нордау152) распространено мнение о том, что толпа действует на отдельных единиц понижающим образом, совокупная деятельность собрания людей уподобляется психическим эпидемиям, собрание людей есть толпа, где всегда преобладают низшие инстинкты и страсти153154.

Но построение обыденных храмов ясно опровергает это мнение. Оказывается более справедливым убеждение нашего народа, что совокупность людей образует не толпу с разнузданными, грубыми стремлениями, в которой благоразумный средний человек обращается в дикаря, зверя, но «мир», т. е. общество, в котором царят согласие и единение, для единого дела, в котором отметается греховный элемент частных составных единиц, и человек от святости общего дела очищается и достигает небывалой духовной высоты.

Таким образом, история обыденных церквей необычайно важна и для Запада. Но чтобы решить вопрос о них, необходимо проникать в глубину народной души, а между тем даже для знатоков русской жизни, как, например, В. И. Даль, обыденные храмы являлись как предание, т. е. миф, хотя построение такого храма в Вологде относится уже к царствованию Алексея Михайловича. Надеемся, что обсуждаемый вопрос найдёт должный ответ на Рижском съезде, а затем, что могло бы быть лучше, как к 500–летию празднования открытия мощей Пр. Сергия, т. е. в 1922 году, дать тому же вопросу ответ делом, доказывающим, что дух, создававший обыденные храмы, ещё не угас на Руси, чем мы и явили бы себя истинными чтителями Животворящей Троицы, соединяющей всех сынов у памятника всех умерших отцов.

Наше упование, что дух, созидавший в Древней Руси обыденные церкви, ещё не угас, нашло себе новое и сильное подтверждение. Старая Русь при обилии лесов строила в один день храмы из дерева; Новая Русь, при оскудении лесов, нашла новый материал для созидания храма совокупною деятельностию в тот же короткий срок. Такова живучесть этого духа. Рабочие Бежицкого завода156соорудили в один день храм из старых рельс157. Не удивительное ли дело, что новый дух, созидающий железные дороги, у нас на Руси должен был уступить старому духу, стать орудием его, дать материал для построения храма. Обильный строительный материал, который дают железные дороги, не облегчает ли в значительной степени осуществление того плана празднования 500–летнего юбилея открытия Св. мощей Пр. Сергия, о котором говорится в предисловии к «Сказанию о построении обыденного храма в Вологде»158, т. е. повсеместное устроение школ–храмов, посвящённых Пресвятой Троице как образцу единодушия и согласия, великим чтителем Которой и был Препод. Сергий — страж Самодержавия и единства Русской земли. Если великое открытие, великий подвиг создания из старых рельс нового обыденного храма не нашли себе подражателей, то, может быть, виною этого лишь крайняя скромность Бежицких рабочих. Много различных употреблений было делано из старых рельс, но только Бежицкие рабочие додумались принести из нихжертву Богу, т. е. сделать наконец то, что нужно было сделать прежде всего.

Брянский Вестникпо поводу нашей статьи «Добрый Почин» говорит:

«На Бежицком рельсо–прокатном заводе есть две церкви. Одна из них (главная) пятиглавая, начата строением в 1880 году и кончена в 1884 году, когда 23 сентября и освящена во имя Преображения Господня. Устроена она из рельсов, и как внутри, так и снаружи обита деревом и окрашена разноцветными красками. Другой храм (но также не обыденный) построен в 1882 году и освящён в июне во имя св. апостолов Петра и Павла. В том же (1882) году 11 декабря церковь эта сгорела, но через одиннадцать дней восстановлена и вновь освящена 23 того же декабря. В 1894 году Петропавловский храм перенесён на другое место и освящён 15 января текущего 1895 года».

В опровержении редакцииБрянского Вестникаможно видеть блестящее подтверждение. Храм Св. Апостолов трижды был созидаем и все три раза в короткий срок. В первый раз был построен менее чем в полгода, ибо освящён в июне того же 1882 года, в который и заложен. Во второй раз водиннадцать дней, зимой, всамые короткие зимние дни.В третий раз, самое большее, построен (т. е. перенесён) в год, а вероятно, гораздо меньше. Конечно, редакция очень хорошо сознавала, что однодневность вовсе не важна и если нужен короткий срок, то именно потому, что краткость времени построения требует наибольшего совокупления сил (хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые, как сказано в предисловии к сказанию о построении обыденной церкви в Вологде), но редакция именно и умолчала о способе построения: желанием и участием прихожан в работе (т. е. рабочих завода) или же наймом. Если же окажется, что Бежицкий храм построен наймом, то будет ясно, что дух новой, а не древней Руси проявился в построенииэтогохрама.

(К статье «Об обыденных храмах» как вопросу коллективной психологии)

Прочитав просьбу о доставлении сведений касательно построения обыденных храмов и по поводу этой просьбы — статью «Русского Архива», которая в обыденных храмах видит сильный аргумент против усвоенного Западом учения о преступной толпе и деятельности её, как психической эпидемии, — не можем не заметить, что редкость построений обыденных храмов значительно ослабляет силу этого довода, а потому и считаем необходимым к аргументу от обыденных храмов — этих памятников единодушия и согласия, произведений церкви как глубочайшего общения, — присоединитьаргумент толок и помочей, явления, или же действия, аналогичного, хотя и не достигающего такой глубины единодушия и согласия, как однодневное строение храма совокупными усилиями всех. Единодушие и согласие, которое проявляется в самой высшей степени в построении обыденных храмов, проявляется также в помочах и толоках, только в степени низшей, но зато в помочах и толоках это единодушие и согласие выражается не в редкие лишь минуты, как при построении обыденных храмов, а постоянно, ежегодно, повсеместно, как у русских, так и инородцев, живущих в России. Впрочем, постоянство и повсеместность помочей и толок, так же как и участие в них души и нравственного начала, естьвопрос, который может быть решён только тогда, когда, во–первых, помочи и толоки будут выделены из массы юридических обычаев, к которым их неправильно относят, как об этом будет сказано ниже; во–вторых, когда сведения о них будут собраны отовсюду, и особенно из дальних,захолустных мест, в которых они не подверглись, или мало подверглись, влиянию городской жизни; и в–третьих, когда сведения, таким образом собранные местными интеллигенциями, будут разработаны не экономистами и юристами, а психологами. В Русской земле — в земле общин, мирских сходок, артелей, братчин — вопрос о помочах и толоках, так же как и о храмах обыденных, вопрос психологии коллективной, есть вопрос самый существенный и коренной; а потому очень странно, что Психологическое Общество в центре Русской земли, при старейшем Русском Университете, не обратило внимания на этот вопрос161, хотя он — самый характерный в психологии Русского народа, и притом такой, который всей философии, всем частям её, может дать новый вид.Вопрос этот соединяет теоретическую и практическую философию в одну, в философию проективную, т. е. такую, которая мысли или представлению всеми живущими всех умерших и познанию силы умерщвляющей (природы) даёт не субъективное, или мысленное, значение, а считает исполнением Заповеди Божией, долгом человеческим обратить мысленное в действительное (осязаемое) чрезвсемирную помочь или толоку, т. е. чрез объединение всех разумных сил для обращения слепой, смертоносной силы в живоносную.Проективная философия и в Теологии видит не идеал, а проект уподобления Триединому Существу (Богу отцов) людей, точнее сынов, не в отдельности, а в их совокупности, т. е. братстве; в Психологии же проективная философия бессмертие (неразрушимость) предполагает доказать не тем, что возможно бестелесное существование, не отделением душ от тел, а действительным возвращением тел душам (всеобщее воскрешение); и средством для такого возвращения будет служить физика земли и всех миров, т. е. все естествознание, и притом как знание регулирующее, правящее, а не остающееся при одной мысли, как знание, обращающее все множество бездушных миров настоящего (Космология) в миры, одушевлённые, направляемые душами прошедших поколений.

Психологическое общество при Московском Университете существует уже много лет и сделало многое. Занималось оно и гипнотизмом, и другими подобными болезненными явлениями, и могло бы быть названо психиатрическим, если бы исцелило человека от этих болезней, т. е. нашло бы средство укрепить расслабленные души, способные подвергаться внушениям, но оно само было загипнотизировано. Не оставляя гипнотического колдовства, занималось оно и вопросом о свободе воли и несомненно доказало, что человек свободен, как птица в клетке, т. е. свободен лишь в возможности, а не в действительности, занималось оно в лице своего председателя162вопросом о бессмертии души и, отрицая действительное существование времени, доказало бессмертие, но, конечно, лишь мнимое. Точно так же один из его членов, следуя основной заповеди философии — «познай самого себя», т. е.знай только себя, отрицал существование смерти, потому что сам ещё жив, а смерти других не замечал163; напрасно инфлюенца, а потом и холера доказывали ему существование смерти, — для человека, знающего только себя, все эти доказательства остались бессильными. Живя в мире мысли, не признавая, согласно критической философии, ни времени, ни пространства, не признавая ничего кроме самих себя, Психологическое Общество не только может быть названо не–русским, но и определённо германским, потому что, живя вне мира и пространства, Психологическое Общество по мысли и чувству находится в Германии и до сих пор не знает и знать, по–видимому, не хочет страны, в которой живёт на самом деле, а казалось, должно бы было сознавать, что живёт в земле не общин только и артелей, но также и в земле братских (а не хозяйственных лишь) помочей и толок, в земле, которая строением обыденных церквей возвела коллективное действие в священное дело; при сознании же этого Психологическому Обществу было бы обязательно сделать главным предметом своих знаний психологию коллективного дела, которое, ничего не исключая, все объемлет, все в себе вмещает; на нем же, на Психологическом Обществе, лежала бы и обязанность обратиться с призывом о доставлении сведений о помочах и толоках, и этот призыв оно могло бы напечатать в Губернских Ведомостях, подобно тому, как призыв к доставлению сведений касательно обыденных храмов был напечатан в Епархиальных Ведомостях. Подобно тому, как о храмах обыденных сделан запрос к будущему Съезду в Риге, так и Психологическое Общество чрез тот же Съезд могло бы сделать запрос Западу и Востоку о том, было ли и там что–либо подобное нашим помочам и толокам или же они составляют самородное явление Русской земли? Особенно было бы обязательно для Психологического Общества сделать такой запрос относительно Востока, когда Археологический Съезд будет назначен в какой–либо из восточных наших окраин.

Помочи и толоки имеют свою историю, хотя и не исследованную ещё, и конечно, потому, что наша, т. е. не–русская, хотя и пребывающая в России, наука оказывается неспособною заняться исследованием того, что не делала предметом своего исследования Западная наука, потому ли, что таких явлений, как в России, на Западе нет, или же они выражаются там в иной форме; как бы то ни было, но истории помочей нет, хотя в некоторые эпохи они и получали у нас широкое применение, как например, в так называемое смутное время и особенно в безгосударное, когда Москва была занята поляками, а Лавра осаждена или же едва вышла из осады. Города сносились тогда между собою отписками, которых много собрано во II–м томе актов археографической экспедиции164. Отписка, например, вычегородцев к пермичам хочет со всею Пермской землёю от мала до велика посоветоваться, чтобы жить и умереть вместе, друг друга ни в чем не выдати (№ 102, а также №№ 91, 97 и 99 и пр.). К таким же помочам в настоящее время должно быть отнесено построение школы в Мордовском Качиме, к сожалению не нашедшее себе подражания и вообще мало известное, а между тем оно в высшей степени замечательно; описание этого построения («Пензенские Епархиальные Ведомости» 1892 года, октябрь, № 20) можно назватьбылью о том, как дети, т. е. сыны и дочери крестьян–мордвов, построили школу с помощью своих отцов, родных и духовных (священника и учителя), и особенно с помощью тех двух мужей, которых нельзя не назвать восприемниками, крёстными отцами церковной школы, — церковного сторожа, из запасных унтер–офицеров, и того великого мужика, который ходил по избам, просил, умолял и, наконец, достиг цели. Да будет имя его, а равно и тех, кто пробудил в нем священную ревность, благословенно отныне и до века!..

Не в качестве лишь исторического вопрос о помочах и толоках может и должен быть допущен на историко–археологический Съезд, — и как вопрос психологический он не может быть чужд этому Съезду, ибо участие психологии и проективной философии дало бы единство, смысл и душу бессвязному собранию археологических вопросов, т. е. открыло бы людям, как сынам, значение безжизненных останков прошедшего, отцов, при превращении проективного, мысленного в действительное, в живое. Психологическое или философское общество может и даже обязано объединить все общества, все съезды от Археологического до естественного в одном общем деле, если, не признавая объективности, оно не ограничится, однако ж, и субъективностью, а признает проективность человеческой мысли.

[Последующий текст со слов «И помочь, и толока начинаютсяпризывом Богав помочь и в толоку» до слов «могут принять участие… как любящие русский народ, так и ненавидящие его» вошёл впоследствии в статью «О значении обыденных церквей» (см. в настоящем томе).]

«…Благодарение Богу, христолюбивое усердие не перестаёт созидать алтари и храмы, и на одной неделе не один алтарь освящён и не один ещё готовится к освящению»166.

В статье Сергия, скрывшего свою фамилию под 3–мя соединёнными, но не сливающимися звёздами, как бы под символом Св. Троицы, следовало бы первый эпиграф сократить и оставить только конец, который доказывал бы, что Москва первой половины XIX века была не ниже, не хуже, по чувству, по крайней мере, чем Москва XV, XVI веков, когда строились обыденные храмы. Ответ на это воззвание покажет, способна ли Москва XIX столетия предпочесть сознательнообычайдревних веков слепой суеверноймоденашего отрицательного века.

«Во время внутреннего объединения и освобождения от ига мусульманской орды <пр. Сергий> подымал», во–первых, не знамя только, но и хоругвь Св. Троицы, как бы говоря своим почитателям, что из–за почитания его не следует забывать чтимого имТриединого Бога.Во–вторых, не события только (объединение и освобождение) вызвали поклонение Св. Троице, а само поклонение хотело быть подобием нераздельной <и> неслиянной Троицы, хотя и весьма далёким от чтимого образца. Автор отвергает не только живоначальную, но нераздельную и неслиянную Св. Троицу как образец и полагает, что только храм Сергия имеет нужду в пополнении храмом Троицы, который представляет решение вопроса о соединении храма и музея. Согласно статье Сергия***, Москва имеет три органа памяти по числу трёх великих духовных деятелей, но отделять трёх великих её деятелей, двигателей объединения, как и разделять самую память, значит действовать не согласно с учением Пресв. Троицы. Церковь соединила память сперва трёх святителей, потом присоединила к лику их четвёртого, а теперь следует присоединить пятого к собору четырёх Московских чудотворцев167, которые также были чтителями Триединого Бога, и день 5–го октября был бы днём памяти не четырёх Московских святителей, а пяти Московских чудотворцев168. (Автор оскорбляет Москву, полагая, что не найдётся достаточного усердия для бесплатного построения храма.)

Если не должно отделять музеев от храмов, то не следует и совершенно сливать их. Конечно, не те немногие рукописи и старопечатные книги, которые находятся при Успенском Соборе и Чудовом монастыре169, называет автор Музеем, а самые собор и монастырь. Но, не отличая их в нынешнем состоянии от музеев, уничтожают науку и подлинный Музей, так же как если бы Музей в его отдельности от храма назвали храмом, то уничтожили бы веру и сузили знание и дело. Вопрос о соединении светского и духовного, знания и веры, Музея и Храма, в высшей степени трудный вопрос, но который стоит на очереди.

В 4–м параграфе говорится, что «для храма нужны только стены, а древние иконы, священные сосуды, книги нашлись бы в хранилище Музея», но тут забывается, что к Евангелию, лежащему на престоле, к сосудам, стоящим на жертвеннике, прикасаться не могут светские руки.

Первый параграф с недостаточною ясностью высказывает вопрос о том, способна ли Москва, освящавшая не один храм на одной неделе в тридцатых годах XIX столетия во время холеры, будет ли она способна в конце XIX столетия построить храм, имеющий и религиозное, и научное значение?

Второй параграф делает три капитальные ошибки: разделяет органы памяти Москвы, отделяет и трёх её объединителей, лишает догмат Троицы — не только живоначальной, но нераздельной и неслиянной, — значения заповеди и образца, признавая притом, что только Храм Сергия имеет нужду в пополнении храмом Троицы.

Третий параграф: С*** делает из безденежного построения храма (неосуществимый) идеал, а не проект.

Четвёртый параграф: говорит догматически о том, что должно быть вопросом о соединении духовного и светского в храме Пресв. Троицы, и заканчивает грехом не на словах, а на деле, посылая деньги.

* * *

Предложение построитьпри всех церквах(к сожалению, эти слова были пропущены), каким бы праздникам или святым они ни были посвящены, Свято–Троицкий храм–школу, Слудскому кажется произволом: «я хочу храм Покрова, а вы навязываете мне Троицкий», т. е. Слудский признает лишь рознь и знать не хочет о единстве, тогда как присоединением к местному храму общехристианского, всемирного, без всякого стеснения устраняется рознь, т. е. вносится единство, всеми в глубине души желанное и чаемое или уже отчаянное. Возражение раскрывает и необходимость соединения храмов Просвещения с храмами Троицы и открывает глубочайший смысл присоединения храмов Троицы ко всем церквам. Это присоединение показывает, что молитвы [не дописано.]

Вопрос об иконах в память жертвователей есть вопрос очень трудный и очень сложный170.

1) Такого рода поминовение должно ли относиться к одним крупным жертвователям? Не должны ли мы почтить память даже того Владимира***, который первый откликнулся (и прислал в редакцию «М<осковских> Вед<омостей>» 35 рублей) на призыв к сооружению храма Пресв. Троицы, хотя самой жертвы не было, по не зависящим, однако, от жертвователя причинам. Не говорю уже о самом авторе статьи и жертвователе тысячи рублей.

2) Не должно ли на иконе Владимира Святого написать имя этого первозванного жертвователя на храм Пр. Троицы, хотя он, полагаем, ещё жив, и да продлит Господь Бог его век и сподобит дождаться построения храма Животворящей Троицы.

3) Нельзя ли митрополиту Алексию, икона которого имеется в память хранителя Рукописного Отделения А. Е. Викторова, вложить в руки Новый Завет, исправленный с греческого текста и составляющий, вероятно, задушевное дело, дело жизни Святителя? И А. Е., конечно, рад бы был, если бы увидел день, когда издан этот труд творца умственного подъёма Московского Государства XIV века!171

4) Нельзя ли и другого хранителя того же Отделения почтить, <в> наступающую (8 декабря) годовщину, написанием иконы Святого, имя коего он носит (21 сентября). Паче же всего нужно подумать о том, не злоупотребляем ли мы добротою и щедростью Вячеслава Ивановича, которого я подозреваю и в 1000 рублёвом пожертвовании на сооружение храма Пр. Троицы?172

Не следует ли по окончании указанных работ просить В. И. приостановить работу, и между тем следует заняться изысканием дня рождения и тезоименитства или вообще дажебиографий жертвователей? А может быть, и Директор173назначит какую–нибудь сумму на издание этих биографий?

(«Русское обозрение». Сентябрь. V глава. «Чего ждут от русской Церкви?»)174

Америка, которую знакомит Луис Воллэс в своём романе «Падение Царьграда» с Преп. Сергием175, для нас особенно важна тем, что в Америке Православие поставлено иначе к протестантизму и католицизму, чем в Европе. У нас протестантизм в лице штунды торжествует нередко над православием и над русским языком, делаясь орудием обезличивания, тогда как в Америке, по словам одного из самих баптистских проповедников, «протестантизм за последние двадцать лет в Нью–Йорке доказал свою полную несостоятельность»176. Дух Христов оставил их, они преграждают путь христианству. Протестантизм в Америке становится религией богатого класса. Мак–Гахан рассказывает о протестанте, жаждавшем присоединения к Православию177.

Что касается до католицизма, то о католиках из славян г–жа Мак–Гахан говорит: «О славянах здешних нам известно исключительно со слухов,хотя массовое их воссоединение с Православием — факт, совершающийся у всех у нас на глазах».

Русских же Мак–Гахан наблюдает пятнадцать лет и знает во всех подробностях «причины их настоятельного желания установления здесь Церкви, … тем более что, в ожидании учреждения здесь Церкви, русские всех состояний часто сходились вместе, обсуждая, что–то им даст русская Церковь».

«И вот желание их осуществилось — Церковь здесь устроена, и на неё, понятно, не нарадуются, так как она являетсяплодом усердной, дружной, общей работы русских людей всех состояний»178. Итак,нью–йоркскую церковьмы должны причислить хотя не к обыденным, но произведениям единодушия и общего согласия.

И к русским людям, в американской земле сущим, среди инославных пребывающим, и особенно к «русским людям всех состояний, усердною, дружною, общею работою создавшим храм», можно бы обратиться с предложением присоединитьк храму школу, если у них есть дети, иприсоединить Музей, если у них есть умершие, наполняющийся иконами святым, тезоименитым умершим, с изображением и самого умершего в молитвенном виде на иконе пред святым, изображённым на ней, а к Синодику присоединить Летопись с (краткой) биографиею, хотя бы описывающею участие умершего в деле построения и поддержания храма, а самый храм посвятить Пр. Троице как образцу единодушия и согласия, которое и создало храм в Нью–йорке и подаёт надежду на соединение со всеми инославными и иноверными.

«Qu'on me cite une armée la mieux composée soit–elle d'où ait jailli spontanément un plan de campagne admirable voire possible; qu’on me cite même un conseil de guerre qui pour la conception, je ne dis pas pour la discussion, d’une manoeuvre militaire ait valu le cerveau du plus mediocre général en chef»179. Взятие Дубняка солдатами, после того, как план взятия этой крепости, составленный генералом далеко не дюжинных, не посредственных, а даже больших способностей, не удался, может вполне служить ответом на этот вопрос. <Необходимо отметить также, что> ни один план целой кампании самого гениального полководца никогда не исполнялся так, как был задуман180.

«A–t–on jamais vu un chef d’oeuvre de l’art, en peinture, en sculpture, en architecture aussi et en epopée imaginée et executée par l’inspiration collective de 10, de 100 poètes et artistes?181Обыденные храмы созидались не десятью, ни сотнею, а гораздо большим числом мужиков–плотников. Для нынешних же литераторов и художников, развращённых литературного и художественною собственностью, решительно невозможно коллективное вдохновение. Даже великое дело росписи двухверстнойстены Кремля 3–го Рима, где могут быть представлены не только прошедшие, но и будущие судьбы мира182, объединяемого в новом виде 3–м Римом, не может заставить забыть художественную зависть, самолюбие и жажду наживы нынешних, развращённых до последней степени художников, так что мы можем указать [лишь] на множество примеров многих сотен мужиков–плотников, забывших всякую зависть, созидающих обыденные храмы, и не можем указать ни на один пример десятка, даже пятка, троицы художников, создавших совокупным трудом даже посредственное художественное произведение.

Случилось на Руси небывалое явление: в русской интеллигенции нашлись люди, которые, по–видимому, и сами не сознавая величия своего проступка или даже преступления, дерзнули не согласиться с последним словом Западной науки, зародившимся по обыкновению в Италии, одобренным и развитым во Франции и Германии, — <дерзнули не согласиться с> мыслью о бесплодности совокупного труда183.

На будущем пограничном археологическом Съезде в Риге можно бы представить реферат об обыденных храмах, о том,что они естьили были, ичем они должны быть.Было ли что–либо аналогичное этим храмам на Западе?

Называя «Обыденные храмы» памятниками согласия и единодушия, мы не даём им полного определения, ибо согласием и единодушием обозначается лишь способ их происхождения или произведения, но не указывается даже ни причина, ни цель их строения. Великие беды вырастили на Русской земле обыденные храмы. Хотя беды и скорби нередки на земле вообще, а на русской в особенности, тем не менее эти произведения бед и скорбей встречаются не часто. Храмы, как выражение религии, суть произведения общего всем людям бедствия — смертности, а обыденные храмы — произведения чрезвычайной смертности, т. е. такого времени, когда утраты учащаются и смертность чувствуется живее. При обыкновенной смертности сознание временности и ограниченности, чувство смертности притупляется, а при чрезвычайной — обостряется. Строением обыденных храмов выражается единодушная молитва о спасении не живущих только, но главным образом о спасении умерших, т. е.молитвавсех живущих о всех умерших. Каждый обыденный храм указывает, что на этом месте была один день церковь, Церковьдействительная в смысле согласия.

* * *

Обыденный храм заключает в себе minimum дарового и maximum трудового, труда безденежного, бесплатного185. Сама судьба «обыденный храм» сделала исходным пунктом всегодела.

До сих пор мы рассматривали обыденные храмы как памятники единомыслия, единодушия и согласия и как средство восстановления единодушия. Теперь же будем рассматривать не как места молитвы, а как самуюмолитву, как внешнее её выражение, —молитву о всех умерших, т. е. храм естьпрототип самого дела воскрешенияили обращения падающих миров посредством воскрешённых поколений во вселенную, в одушевлённые ими миры, удерживаемые от падения правящим ими (мирами) разумом воскрешённых поколений. Храм же есть лишь художественный образ человека или сынов человеческих, обращённых к небу, или храм есть дело сынов человеческих, точно по гласу которых гробовые плиты с изображениями отцов, принимая вертикальное положение, поднимаются ряд за рядом, становятся один над другим, образуя параллельный кажущемуся небу свод; т. е. храм есть изображение земли, отдающей своих мертвецов, и изображение неба, населяемого воставшими поколениями. Такой храм есть произведение искусственной, на земной механике основанной архитектуры, преображающей кажущееся небо до коперниканской астрономии. Искусство же сынов человеческих, на небесной механике основанное, как наука о земле, на физике и химии, неорганической и органической, земной коры основанная, восстановляя умерших [не дописано.]

Для живущих сынов воскрешение умерших отцов, оживление их — такая же необходимая принадлежность, как для всякого тела — притяжение, как для теплоты — согревание. Храм есть выражение этого свойства. С востанием живущих и обращением их к небу поднимаются от земли и умершие, т. е. их изображения, вызванные нравственною необходимостью, невозможностью вынести их отсутствие. По нравственной же необходимости сыны человеческие не могут оставить их, <умерших отцов,> в розни, а собирают их в храмы, созидают из них храмы. Музей, как подобие, без храма не может быть. Музей проективный требует вышки (обсерватории).

Крёстное знамение, на себя или из себя творимое воставшим, поднявшимся186существом, преклоняющимся (в виде распростёртых, к небу поднятых, рук), есть лишь начало внешнего выражения молитвы; последний вздох умершего, улетевший к небу, и вызвал подъём. Храм, совмещающий все искусства, есть также внешнее выражение молитвы, и не последнее. Он, храм, есть изображение поднявшегося, воставшего, к небу обращённого существа. Храм из надгробных плит выражает неотделимость живущих от умерших, сынов от отцов: поднимается он (живущий), встают и отцы. Такой храм есть не только изображение молящегося сына, но изображение <и> предмета молитвы, отцов. Всеобщее воскрешение есть также молитва об отцах, всеми силами природы производимая187.

В школе, особенно в школе–храме — храме Троицы — кроется опровержение и толстовского неделания, и дарвиновского уподобления человеческого рода скотам.

В этой работе осуществляется слово Спасителя «Будьте как дети», не дитя, а дети, даётся заповедь к людям, взятым не в отдельности, а в их совокупности.

Быль о том, как построили дети школу, которая естественно оканчивается, завершается словами: «будьтеже как дети», — обращёнными ко всей России. Быль о строении будет началом летописи, а изображение строителей в отдельности и в их совокупной работе будет началом Музея, портретной и картинной галереи, и Музей будет тем более расти, чем больше будет таких церковных сторожей, унтер–офицеров и мужиков–проповедников, таких великих героев.

Народ, созидавший обыденные храмы,превзошёл в самоосуждении и раскаянии ниневитян, превзошёл, можно сказать, как Новый завет превосходит Ветхий. Не пост только трехдневный всеобязательный налагал на себя Русский народ, а выразил <своё покаяние> в однодневном или даже, может быть, вернее будет сказать — в трехдневном храмостроительстве, равном пребыванию Христа во аде и Ионы во чреве китовом. Если русские, строя обыденные храмы, и не видели в этом подобия Христу, то тем не менее оно, <это> уподобление, было. И если на стене, отделяющей храм научения, оглашения от храма искупления или воскресения, изобразим на одной стороне Страшный суд и ад, а на другой — покаяние ниневитян и воскресение Христа в виде схождения во ад, — это и будет картина ада разрушения и рая созидания или предначертание обращения тёмной, бессознательной силы в светлую. Таковые–то храмы и должны бы быть созданы во всей России к юбилею открытия мощей Преподобного Сергия <5 июля 1922 года>.

А что значат слова: «другого знамения не будет вам дано, кроме чуда пророка Ионы»?.. «Ниневитяне покаялись, а зде больше Ионы» <(Матф. XII, 39–41, XVI, 4; Луки XI, 29–32)>.

В таком изображении на одной стороне Страшного суда, а на другой стороне покаяния (ниневитян) и воскресения как разрушения ада, не будет ли такое изображение явным указанием на условность пророчеств о кончине мира, на то, что пророчества эти лишь угроза, которая должна привести к раскаянию.

Обыденные храмы как памятники единодушия и согласия. Обыденные храмы как указатели могущества, которое может дать объединение в общем деле, и о пр. Сергии, в качестве чтителя Св. Троицы как образца единодушия и согласия имеющем всемирное значение

Обыденный храм, храм, в один день, в одну ночь воздвигаемый, трудом безденежным, многими как одним человеком, как бы он ни был мал, естьчудо, которое может творить только глубокое единодушие и полное согласие, <чудо,> отвергающее и циничное убеждение нашего века, что вера без денег мертва есть, и доказывающее, что в глубине души народной и вообще людской, в глубине, которая вскрывается лишь в годины великих общих бедствий, лежит ненарушимое единство, согласие, нераздельность; и социальные, революционные бури, даже самые сильные, суть лишь поверхностные явления.

В этом–то единодушии, которое, соединяя многих для одного дела, создавало храмы в один день, и заключается разгадка того, что такое Россия, к чему она способна, т. е. в чем заключается её самостоятельность, что ей нужно делать. В минуты, правда очень редкие, согласного действия, она, Российская земля, исполняла заповедь Бога, которую ещё не вполне сознавала.

Открытие, разрешение этой загадки — вопроса,чем мы должны быть, — принадлежит по праву преп. Сергию, строителю храма нераздельной, неслиянной Троицы как образца единодушия и согласия животворящего. Этот храм был и будет обличением раздора и указанием на нашу цель, на нашу задачу, будет ответом на наш вопрос.

С обретением мощей пр. Сергия возжигается светильник пред храмом нераздельной Троицы, как пред образом, который должна видеть вся Русская земля, чтобы почувствовать во всей силе грех усобицы и розни. Воззрение на этот образ единодушия и согласия и спасло Русскую землю от Шемякинской усобицы в то самое время, когда появились… [не дописано.]191

Общежитие, введённое пр. Сергием, было, как справедливо замечает новейший жизнеописатель преп. Сергия, восстановлением первоначальной христианской общины, у которой, по выражению книги «Деяний апостольских», было одно сердце и одна душа..193

Община же апостольского дела была устроена по завещанию самого Господа, просившего у Отца Небесного в молитве, закончившей последнюю Его беседу на земле, чтобы Его ученики и последователи были в таких <же> отношениях друг к другу, в каких Он сам находится с Отцем. «Да будут едино, якоже и Мы»194—эта мысль составляет основу догмата Пресвятой Троицы и заповеди общежития, первоначально бывшей законом для всех, а позднее требовавшейся от немногих, составивших особое, так сказать, сословие, звание; и в этом ограничении нужно видеть не улучшение, а ухудшение.

Таково небесное происхождение общежития, или общинножития, введённого в Московском государстве пр. Сергием <и> служившего, можно сказать, завершением поземельной общины великороссийского народа, для которой <это общинножитие> могло бы в некотором отношении служить образцом. Население монастырей, основанных преп. Сергием, его учениками и последователями, выходило преимущественно из сельского общежития, потому земным источником монастырского общежития и нужно признать сельскую поземельную великороссийскую общину.

Пр. Сергий начал с единожития, как и многие из его последователей. «Пребывшу ему в пустыне единому единствовавшу или две лете…»195Действительно, нужно хотянекоторое время единому единствовати, чтобы надлежащим образом оценитьтри–или многоединствование.Только живущие в миру,не испытавшиеодиночества могут вединствованиивидеть желательное, идеальное существование. Сергий же с братом, удалившись из мира, воздвигли храмТриединому Богу, как бы показуя этим, что высшим состоянием они признают не единожитие, а житие многих в единстве.Сергий, твёрдо выдержав искус единожития, чего не выдержал его брат, считал, однако, единожитие лишь временным. Невзрачная местность, в которой преп. Сергий основал свою обитель, показывает, что он <одною жизнию> хотел жить с людьми, а не с природою196. Друг Алексия, переписавшего собственноручно Новый Завет, не мог не иметь во время своего единожития Евангелие — книгу общественного служения. Для Сергия догмат Троицы не мог быть безжизненным, как для нашего времени.

* * *

Вероятно, преп. Сергий изображался со всеми нарочитыми чтителями Пресв. Троицы197.

Господин N сообщает об иконе в селе Подольского уезда Московской губернии, на которой изображены святые, по–видимому ничего <общего> между собою не имеющие. Великомученица первых веков христианства Варвара и великий подвижник Русской земли преп. Сергий, — но изображённый над ними образ Пресвятой Троицы указывает, что глубокая любовь ко Триединому Богу и есть то общее, что заставило иконописно соединять в одной иконе святых разных веков и разных стран.

Для нашего времени, которое почерпает свои понятия о Пресвятой Троице из катехизисов и Догматических богословий, трудно понять такую любовь, какую питал к ней русский святой XIV века и дева илиопольская или никомедийская IV, или, вернее, [второй половины] III века. А между тем в стране, которую погубила рознь, отдала её на разорение и расхищение, совершенно понятно появление чтителя Св. Троицы как образца согласия и единодушия, под влиянием которой объединилась разъединённая земля. Дева илиопольская, бывшая ученица Оригена, который видел в Пресвятой Троице образец для Христианского общества, имевшего как бы одну душу, могла для Пресвятой Троицы в этом смысле сделаться чтительницею, исповедницею, мученицею.

Для народа Великомученица Варвара стала спасительницею от бурь и гроз и в то же время покровительницею огненного боя (артиллерии), что будет совершенно понятно, если взрывчатые вещества станут средством спасения <от> метеорических погромов.

* * *

В 1893 г. в предисловии к «Сказанию о построении обыденных, или обетных, Церквей»198, посвящённому 501 годовщине памяти Преп. Сергия, было указано на недостаточное прославление его памяти в день пятисотлетия его кончины и выражено желание, чтобы ко пятисотлетней годовщине открытия его мощей, ко дню, когда Господь прославил его, и мы достойным образом почтили бы его память, воздвигнув повсеместно храмыТому, Кого он выше всего чтил, притом храмы–школы,дабы и детей приобщить к прославлению Его, дабы из уст младенец была совершена хвала Ему.В той же книге «Чтений», в которой помещено было Сказание с предисловием, даже вслед за ним, появляется первое ещё исследование у нас о канонизациях русских святых199. К 4–м главам, обнимающим всю прошлую Историю канонизации, должно бы прибавить ещё статью о том, как нужно праздновать юбилеи канонизаций, показать, почему празднование дней канонизаций, прославления, должно быть поставлено выше поминовения дней кончины. Понятно, что дни, когда мы по физической необходимости скрываем под землёю даже чтимых нами великих подвижников, не могут быть поставлены выше дней, когда по нравственной необходимости они выступили из земли. Особенною необходимостью, вызвавшею явление мощей преп. Сергия, или его мощи, было прежде всего нарушение нового порядка престолонаследия, или залога единства Русской земли. Новый порядок престолонаследия настолько казался неестественным, что едва не вызвал усобицы при жизни Сергия, тотчас по смерти Димитрия Донского между другом и сподвижником Донского и его, Донского, сыном Василием200. Второю необходимостью прославления чтителя Св. Троицы было восстановление могущества врагов Св. Троицы в лице двух Царств, Казанского и Крымского, после поражения, нанесённого Золотой Орде Тимуром. Хотя Москва видела только отблеск, зарницу Тимуровой грозы, тем не менее Тимур больше возвысил Москву, чем Наполеон.ИконаБогоматери, вынесенная из Киева Боголюбским, теперь перенесена в Москву, и стала Москва Новым Владимиром и вторым Киевом, т. е. столицею, остановила ход и закрепила его двумя храмами, Сретенским и Владимирским, так же, как и Казанская икона, после освобождения от насилий Запада, устроила два храма: Введения и собор Казанский201.

* * *

За три года до смерти сына Донского202и отца несчастного Василия Тёмного, в предчувствии страшной усобицы203204, от которой Господь хранил ещё Московское княжество, начинается прославление того, кто поставлен был душеприказчиком нового порядка наследования, возжигается светильник пред храмом нераздельной Троицы, как пред образом, который должна видеть вся Русская земля, чтобы почувствовать во всей силе грех усобиц и розни.

Подобно тому, как пред первою страшною усобицею (так как усобицы были уже испытаны, уже начались) началось прославление братской любви в лице двух братьев Бориса и Глеба205, так и теперь, когда только что появившемуся единству стала грозить опасность, начинается прославление охранителя единства преп. Сергия, как бы явившегося на помощь малолетнему внуку Донского. XIV век, век Сергия, окончился счастливо для Московского государства: Великие Болгары и Малая ещё тогда Казань была взята, но только Василь–Сурск был закреплён, но не появилось ни Василь–Свияжска, ни Василь–Казанска. Оттого и Нижний Новгород, закреплённый Сергием, мог искать союзника за Окой206и допущено [было] новое возрождение для царства Аллаха, преградившее движение по Волге, отдавшее всю землю в жертву набегов, и умиротворение степи не могло начаться.

Таким образом,начало прославленияПр. Сергия — чтителя СвятойНераздельной Животворящей Троицы —совпадает сначаломусобиц и свосстановлениеммогущества противников Св. Троицы в лице двух царствКазанского и Крымского.

* * *

Если мы хотим определить Владимира Мономаха одним словом, хотим дать характеристику в виде одной пословицы, то мы должны назвать егочтителем Бориса и Глеба207, подобно тому, как Пр. Сергий назван своим жизнеописателем —чтителем Пресвятой Троицы, — и этим был определён не только характер пособника собирателей Русской земли и освободителей её от хулителей Св. Троицы, но и характер Московской Руси.Киевскаяже Русь (народ) вместе с Мономахом была чтителем Бориса и Глеба. Определение по предмету почитания не есть ли наилучшее определение: скажи мне, кто твой Бог, и я скажу тебе, кто ты таков.

Можно ли Петра 1–го определитьчтителем Александра Невского? Пётр, развращённый иностранцами, будучи чтителем Александра Невского, не был его подобием в жизни. Если Пётр дал своему второму сыну имя Александра, в честь победителя шведов на Неве и немцев на Ледовом побоище, тогда, когда он наиболее находился под влиянием немцев, то не показывает ли это почитание на истинное его отношение к иностранцам? Пётр, спасённый Троицкою Лаврою Пр. Сергия208, не только заменяет Москву новым городом, но и даёт этому новому городу «Новую Троицкую Лавру», заменяя Сергия Радонежского Александром Невским209. Не показывает ли это, что образец, чтимый Пр. Сергием и Москвою, останется образцом и для новой главы Русского государства. Есть сходство победителя на Ворскле и победителя на Неве по отношению к Востоку, первого к туркам, второго к татарам.

* * *

Статья о юбилее Пр. Сергия указываетна естественный(а не искусственный, придуманный) способ, какимсам народможет дать себе илисоздать себешколу. Народ, крещённый ещё с Х–го века без оглашения (без предварительного обучения, т. е. без школы), теперь со своим восприемником во главе завершает своё крещение в XX веке, к 1922 году, создавая себе школу, крестится верою и знанием, приходит к сознанию своего общего долга, общего дела210211. Если первая статья <(о юбилее преп. Сергия)> говорит, что в создании храма–школыпокасоединяетсявсе, для чего требуется ум (знание) и искусство, то вторая статья (о юбилее Каразина)212указывает на новое средство, на орудие внехрамового искусства, обращения смертоносной силы природы в живоносную, в котором может проявитьсяпоминовениене мыслию, не словом, картиною, а делом.

Создание школы совокупными силами есть великий образовательный акт <(говорится о построении Качимской школы)>, сказание о котором, повесть о нем должна быть положена в основу теоретического образования, потому что самое образование есть лишь теория действия, или, точнее, проект дела, слово о деле совокупном, общем, образец коего дан в учении о Троице.

Вся История России (т. е. История народа, государства, Церкви) есть крещение во имяТроицы, т. е. не в одиночку, воспитаниевсеобщее.Крещение без оглашения, как крестят несовершеннолетних, требует всеобщего обязательного образования (для совершеннолетия) и восприемника, имеющего силу ввести всеобщее обязательное образование.Самодержавиев христианском смысле естьвосприемничество.Император — предводитель народа, обращённого в войско, есть вместе восприемник — наставник всех детей этого служилого народа. В народном сознании Владимир Мономах — чтитель св. братьев Бориса и Глеба — не отделим от Владимира — восприемника народа от купели и от Владимира — основателя города Владимира, которого Москва была преемницею, и князья Московские сохранили титул Владимирских. Этого–то Владимира Москва пожелалаприкрепить к Горам Кремлёвским как к центру, прикрепив и весь народ к Русской земле, т. е. обратив всех на службу государству. С. — Петербург политическое крепостное право, <т. е.> государственную службу, обратил в <службу частную>, в барщину для крестьян, для большинства, и то, что для Москвы было непоследовательностью, злоупотреблением, то С. — Петербург сделал законом; <а> затем, уничтожая возведённое в закон злоупотребление, уничтожил вместе с барщиною и общую службу государству и тем лишил смысла и самодержавие, и церковь, и народность. Всеобщая воинская повинность была бы возвращением к старине, к Москве, если бы с нею было неразрывно соединено всеобщее обязательное образование213.

Переходы крестьянские нравственно были бы непонятны, если бы большинство их (по крайней мере) не были, вероятно, ограничены небольшими пространствами, не оставляя могил предков. — Бояре при переездах не теряли вотчин, а крестьянские переходы совершались, надо полагать, в пределах своего рода вотчины, <в пределах одного прихода,> не удаляясь от могил отцов.

К 500–летнему юбилею преп. Сергия 5 июля 1922 г.214

Мы так привыкли жить из дня в день, жить для настоящего, притом настоящего в самом узком смысле, что предложение начать теперь же приготовление к празднованию юбилея открытия мощей преп. Сергия, к 5 июля 1922 года кажется очень странным. <Но> это приготовление кдостойномупразднованию 500–летнего юбилея прославления памяти преп. Сергия вмещает в себе весь вопрос онародном просвещении, т. е. <о> теснейшем сближении двух сословий, так называемого интеллигентного, или дворянского, помещичьего, с крестьянским, <об> устранении розни между церковным и земским и примирении духовного и светского.

Принятие на себя помещиком звания учителя, что, конечно, имеет в виду не помещика унизить, а учителя деревенского возвысить, придаст помещику нравственное и даже религиозное значение, ибо дворянство — служилое сословие — есть потомок восприемника при крещении народа, который не мог исполнить этого обязательства, дела, потому что был отвлекаем войною, которая не прекращалась со стороны степи до самого освобождения <дворянства> от обязательной службы. Освобождение от службы было историческою ошибкою. Освобождение от обязательной службы повлекло бы за собою и возвращение поместий государству, если бы оно не было заменено учительством. Принятие <на себя дворянством учительства> есть дело прежде всего справедливости, но оно же и средство спасения для этого сословия, ибо вообще в деле,в деле общемзаключается спасение; потому–то противники христианства <и> требуютнеделания. Неделаниеесть последнее слово грамоты о вольности дворянства.

Недумание, или торжество земледельца, т. е. торжество невежества, и неделание, или торжество тунеядства или дворянства, осуждённого уже грамотою о вольностях на бездействие. Все это, т. е. не–думание и не–делание, требуется во имя блага, которое состоит в уничтожении. Если благо есть ничто, то это, конечно, значит, что его нет, и говорить, что оно есть, значит издеваться над человеческим смыслом — вот «Смысл жизни», открытый Толстым.

Вопрос Кремлёвский, вопрос знания и дела. Вопрос о прахе отцов и его защите при разъединении и об его оживлении при объединении всех живущих сынов. Забывая о прахе, религия обращается в философию, которая вопрос о разрушении и смерти заменяет вопросом о происхождении и во всей природе видит рождение, не замечая смерти.

Вопрос Кремля как кладбища, которое было крепостью, пока существовала и существует вражда, станетвопросом о прахе, когда начнётсяумиротворение, станет вопросом о том, как должны относиться живущие к праху, который некогда жил и который есть прах их отцов. Без постановки же вопроса о прахе умиротворение невозможно.

О связи вопросаоб умиротворениис вопросомо воскрешениикак цели жизни, без коего объединение невозможно, как невозможно братство без отечества. Рождение и отчуждение, объединение и воскрешение.

Вопрос, которым началась философия, вопрос о происхождении всего сущего, был бы совершенно непонятен, если бы ему не предшествовало знание того, во что обращается все живущее, т. е. прах, пепел, огонь блуждающий, выходящий из могил. Следовательно, вопрос о происхождении есть вопрос о возвращении жизни тому, что некогда жило. Только у философов, как блудных сынов, забывших об отцах, вопрос овоскрешениистал вопросом опроисхождении, вопросом знания вместо дела. Заменив вопрос о возвращении жизни вопросом о происхождении, философия утратила смысл и цель жизни.

Только у совершенно забывших отцов, забывших, следовательно, о братстве, мог подняться вопрос о познании самого себя, т. е. о знании только (без дела), притом лишь <о знании> самого <только> себя. У бродяг, не помнящих родства, могли возникнуть гражданские, политические, экономические отношения и явиться философия права и неродственная нравственность, холодная, чёрствая, злая правда.

Только народ не забывал отцов, охранял их прах и, когда увеличение населения вынуждало оставлять могилы, он прах с этих могил переносил в новые поселения. Народ придал императорской власти значение стоящего в отца место и вручил ему державу с землёю или прахом трёх частей света, а потом <вручил> акакию с прахом, который имеет востати216, и сам Кремль как крепость, которая защищает прах, который имеет востати.

Римы —центральные Кремли. Третий Рим, если четвёртому не быть, должен стать объединением для воскрешения.

Три Рима имели своих предшественников.

Вопрос Кремлёвский, т. е. вопрос о том, должен ли Кремль быть секуляризован, обращён в увеселительное место, в пир сынов на могилах отцов, для коего философия, наука и искусство должны стать слугами; или же вопрос Кремлёвский есть вопрос о религионизации науки и искусства, т. е. обращении их в орудия служения Богу отцов.

Если История рассматривает землю, не скрывая, не маскируя этого, как кладбище отцов, которое из священного места делается местом пира для сынов и местом взаимного их истребления, на что и растрачиваются все их силы, способности, их знания и искусство, то вся История будетисториею Кремлей, которые были и храмами Богу отцов, и крепостями, защищавшими прах отцов, а стали местами пира (посадами), не сделавшись местами мира, хотя и былицентральные Кремли.Было два Рима с их предшественниками, но они (2 Рима) пали, а третий (Рим) стал отживающим — в лице всеотрицающего Университета и в лице Музея, хотя и поминающего, но недозревшего, бессильного дать действительную жизнь представляемому, поминаемому, по причине разъединения сынов, ставших гражданами, забывших об отцах. Такова история как факт, как она есть! Какова же она должна быть как проект? Этот проект и есть вопрос Кремлёвский, или вопрос о соединении всеобще–обязательного образования (познавания) со всеобщеобязательною повинностью, т. е. вопрос об обращении войны в регуляцию неразумной, рождающей и умерщвляющей силы, так что все кладбища в сёлах и пригородах, бывших в древней Руси сторожами, острожками и кремлями, вновь обратятся в сторожевые учреждения, но не против себе подобных, а против слепой силы для её наблюдения и управления ею, т. е. <обратятся>в Школу–Кремль.Кремль как храм и крепость есть отображение первоначального, вертикального — священно–мирного и сторожево–военного положения. Кремль как крепость есть кесарский, а как храм — Божеский, а чрез школу и кесарское становится Божеским. Кесарь поставляется в Кремль от Бога–отцов в отцов место.

Вертикальное положение есть востание и обращение взоров (или лиц) всех сынов человеческих к небу (<к> Богу отцов), созидая на земле подобие Богу и отцам в виде памятника или храма. Сторожевое положение есть искажение вертикального. Оно состоит в том, что человек, отвращая свои взоры от неба (забывая Бога и отцов), обращает их к себе подобным,ставшим врагами, т. е. вражда, разъединение сынов вынуждает обратить кладбище–храм в крепость для защиты праха отцов. Кремль есть крепость, хранящая прах отцов, которую сыны, оставшиеся верными отцам, защищают от сынов, забывших отцов (блудных сынов). Христианство же есть восстановление единства сынов или возвращение, чрез научение, очищающее от греха розни, блудных сынов к праху отцов для возвращения жизни тем, от которых она получена, как благодарность (Евхаристия), т. е. Кремль как крепость, защищающая прах отцов, чрез Школу обращается из Крепости в Храм–Музей, возвращающий жизнь праху отцов. Музей без храма занимается вопросом о рождении или происхождении всего сущего, забывая о смерти живущих (отцов), Храм–Музей обращает рождение в воскрешение, возвращая праху жизнь.

Множество разрушенных башен, рассеянных по пустыням, степям и горам, разрушение которых считалось знамением умиротворения, теперь, в нынешнем веке, к 2000 году <должны быть> вновь восстановлены, что будет означать не возобновление войн и нашествий, а объединение всех в труде наблюдения и управления слепою силою природы.

Вопрос о причинах небратского состояния мира и вытекающий из него, неразрывно с ним связанный вопрос о способах восстановления братства видимо, осязательно выражен Кремлём, как и всяким острожком, всякою сторожею, т. е. местом, ограждённым заострённым наверху тыном. Извне Кремль — грозная крепость, воздвигнутая природою, укреплённая искусством человеческим и служащая как для обороны, так и для нападения, как для защиты, так и для порабощения, господствования… Иным является Кремль внутри, наружность его не соответствует внутреннему содержанию, здесь — могилы предков с воздвигнутым над ними храмом; здесь то, что завещано предками, что осталось от них, что есть самого дорогого, благоговейно чтимого, наиболее любимого; здесь — сами предки, их прах, священнее которого для Кремля нет ничего, для защиты и хранения которого он только и создан. Таким образом,Кремль, будучи и храмом и крепостью, представляет противоречие,— вопрос, которыйможет быть разрешён только действием, совмещающим в себе и знание.

Но если Кремль указывает на состояние небратства, если Кремль есть результат военно–крепостного, небратского положения, то само небратство объясняет причину, по которой любовь, благоговение ограничивается толькохранениемблагоговейно–чтимого или же только мнимым, художественным его восстановлением. Небратство, принудившее людей оградиться друг от друга вместо того, чтобы соединиться в общем труде, тем самым ограничивает дело любви, не даёт возможности проявиться любви во всей её силе. И только с этой точки зрения можно понять, какое великое зло представляет небратство; только чрез ясное представление следствий небратства (которое и само по себе не есть добро) может быть понят вопрос о небратстве во всем его значении и силе.

Вина небратства не ограничивается разъединением, взаимным ограничением и даже взаимным истреблением, —небратству нужно поставить в вину и все то благо, которое могло бы произойти от соединения и не произошло вследствие разделения.Небратством, недостатком в нас родственного чувства объясняется и существование бесчувственной, слепой силы вне нас, объясняется, следовательно, все зло, и болезни, и смерть. Конечно, можно ещё считать вопросом, точно ли благо, даваемое соединением, уничтожит зло, происходящее от разъединения;но этот вопрос не может разрешиться прениями, т. е. одним из проявлений того же небратства; он может быть разрешён только всеобщим делом, сельскою воинскою повинностью.

Как крепости, Кремли вполне выражают неродственные между людьми отношения; заключая же в себе могилы предков, Кремли представляют центры собирания. Но эти центры не сознали ещё цели собирания, хотя, воздвигнув храмы на могилах предков, уже наметили её, эту цель, ибо храм есть художественное изображение, уже некоторое восстановление хранимого Кремлями — единственно возможное выражение любви к предкам при небратстве и разделении, потому что при небратстве силы сынов употребляются на обращение естественных крепостей в искусственные, слепых сил природы — на оборону, а не для восстановления жизни; хранимое же Кремлями требует и, надо надеяться, приведёт к тому, что собираемым Кремлями силам будет поставлено целью обращение слепой силы природы в управляемую разумом и чувством, т. е. будет поставлено целью восстановление жизни. Достижение этой цели требует и разрешения вопроса о небратстве, который в полной, но отвлечённой форме может быть выражен как вопрос: 1. о причине и следствиях а) неродственных отношений людей между собою, б) неродственного отношения природы к человеку и 2. о способе восстановления всемирного родства. Ответ на этот вопрос, видимым, осязательным выражением которого является Кремль, даётся тем же Кремлём и может быть выражен как выход из Кремля. Из Кремля два выхода: 1.выход к падениювследствие подчинения естественному, слепому влечению, т. е. выход из военно–крепостного в гражданско–крепостное (юридическое) и промышленно–крепостное (экономическое) состояние; или же 2.возвращение к родственному, когда знание становится достоянием всех, когдавсестановятся познающими ивсеобращается в предмет знания, в знание сил естества, в видах управления ими совокупными силами всего рода человеческого, что и приведёт к соединению, к уничтожению разделения, к восстановлению родственных отношений людей между собою и к родственному отношению к нам природы.

Главная цель общества — оборона от внешних врагов: цель человеческих обществ — защита праха отцов, животных обществ — защита самок и птенцов. Сознание смертности и есть отличительная черта человека от животных.Какой смысл имеет это существо, сознающее себя смертным, если его задача — не воскресение?!

Воинские повинности всех народов, т. е. защитасынамикаждого народа праха своих отцов от всех других, превращаясь путём всеобщего обязательного образования, или познавания, в оживление праха отцов, объединяются в одной общей повинности воскрешения. Таков ход от розни и взаимного истребления к делу возвращения жизни всему истреблённому. Кремли — центральные кладбища и кладбища местные, т. е., при всеобщей воинской повинности, также крепости или кремли, — обращаясь из мест обороны в орудия регуляции (управления) метеорическим процессом, будут получать (извлекать) силу для поддержания живущими своего существования и для восстановления угасшей жизни непосредственно из атмосферных токов, будут пользоваться для этого энергиею, и от падения вод происходящею, и зависящею от количества осадков, регуляция коими есть совокупное дело сел; и таким образом сделаются ненужными те места, те города, которые живут (получают силу) старыми запасами солнечной энергии (каменный уголь, нефть и т. п.). При таком ходе дела никаких искусственных организаций создаваться не будет. Движение или ход будет происходить от превращения человека, т. е. гражданина (юридическое состояние) и барышника (состояние экономическое), в сынов человеческих, т. е. в сынов умерших своих отцов, дедов, прадедов, предков, коим сыны должны возвратить жизнь. Думать, что можно уничтожить войну, ничем её не заменяя или заменяя не эквивалентной ей величиною, торговлею и промышленностью, в высшей степени неверно. Взаимному истреблению эквивалентно лишь всеобщее воскрешение, т. е. возвращение жизни истреблённым.

Москва — большая деревня, а Кремль — её старое Кладбище219, которое в Ночь Пасхи наполняется мужиками со всей России, так что становитсясельским кладбищем…

Поэт, который своею песнею о Сельском кладбище положил начало Русской поэзии, этот же Певец воспел о Кремлёвском жальнике220в то время, когда французы, особенно поляки и [1 слово неразб.], издевались над мощами Собирателей духовных и светских Русской земли.

Это Кремлёвское Кладбище — Мученик, который приносил себя в жертву за спасение Сельских кладбищ предков и жилищ их потомков. Автор «Кремлёвских стен» предлагал написать на них Историю Кремля, т. е. написать, что видели эти старые стены на своём семисотлетнем веку221. А видели они дванадесять языков Запада и столько же или даже больше орд Востока. Такая картина заставила бы самое бездушное камение плакати, говоря языком хронографов222. Император Александр III назвал Кремль «алтарём Москвы» как «храма всей России», как одного прихода этого храма. Автор «Международной благодарности» прибавил, что этот алтарь посвящён дню Пасхи, воскресению Христову, которое так светло празднуется Кремлём223. Этим он указал на Кремль. Запустевший Кремль оживает в дни, или, точнее, в самую полуночь Пасхи, когда он наполняется поселянами из всех концев России.

Есть люди, жаждущие уничтожения войны и не желающие воскрешения, т. е. не подозревающие, что без последнего не может быть первого, т. е. пока мы не возвратим жизнь убитым, война не может окончиться. Эти же люди ненавидят все мёртвое, не живое и в то же время не желают воскрешения как оживления, вовсе не подозревая, что «живое» не в смысле воскрешения есть лишь половая страсть и происходящая от неё борьба, которая достигает высшей живости в войне, а между тем жаждущие живого оказываются врагами не войны только, но и половой страсти, которая есть её причина. Войны, начавшиеся из–за женщин, могли происходить, однако, не из одной половой только страсти; они могли быть нужны для того, чтобы иметь от них служителей предкам, а потому, если похищение производилось не для личных целей, а для предков, то и мщение простиралось на истребление самих останков предков своих врагов.

Воскрешение, возвращая жизнь убитым, лишившимся её в войне, представляет эквивалентное замещение войны, понятой в обширном смысле борьбы за существование, усиливаемой борьбою половою, борьбою, из коей и состоит жизнь.

Войну нельзя отвергнуть, не замещая её воскрешением, возвращением жизни. Потому–то Пасха воскрешения понятна только в Кремле, ибо Кремль тогда только перестанет быть крепостью, цитаделью (т. е. не будет совсем нужды в защите, потому что не будет причин к ней), когда сила, сосредоточенная в Кремле для отнятия жизни, превратится в силу, собирающую всех ныне живущих для воскрешения умерших.

Пасха воскрешения в мирном храме, где нет орудий смерти, менее понятна; оно (воскрешение) было бы совсем не понятно там, где не было вовсе смерти. Пасха в храме даёт понятие о трансцендентном воскрешении, а Пасха в Кремле — об имманентном, первая к ожиданию, а вторая к делу возбуждает. Потому образовательное значение последней несравненно большее, чем первой. Кремль, по определению одного из писателей эпохи возрождения, есть крепость, защищающая честь жён и жизнь детей. Такое определение может быть названо секуляризованным, в противоположность определению его как крепости, защищающей прах умерших отцов и жизнь матерей и детей. Притом защита последних потому и нужна, чтобы защита праха была обеспечена передачей от сынов к внукам и т. д.

Кремль стал крепостью по нужде, храмом по воскресении — по охоте, по нравственной необходимости.

Пасха — всечестная! Пасха, и неверующих привлекающая, Пасха — весь Кремль в храм воскресения и в алтарь Воскрешения превращающая!

Кремль не имел особого соборного храма Воскресения, потому чтосам Кремль был этим храмом226227. Воскресение Христа, неразрывно соединённое с всеобщим воскресением, не могло ограничиваться пределами храмов, наполненных гробами и мощами, представляющихмогильные пещеры228, а всеобщее воскрешение есть не внутреннее лишь дело, духовное восстановление. Воскресная служба начинается не внутри храмов, т. е. первая весть о воскресении слышитсяне под сводами храмов, а под открытым небом. Это значит, что весь Кремль делается храмом, алтарём воскресения, воскресной жертвы, а народ, сошедшийся в него со всех концев Русской земли229, объединяясь в общем порыве радости, христосованием, которое также не ограничивается только храмом, становится в этот момент Церковью. И так как двери храмов, как могильных пещер, открывшись при вести о воскресении, остаются отверсты все дни пасхальной Седмицы, — как и Царские двери внутри храмов, — то и Кремль остаётся храмом во всю светлую неделю.

Если Воскресение есть попрание смерти, следовательно, всеобщее воскресение, а кремлёвские храмы, наполненные гробами и мощами, суть могильные пещеры, то только сам Кремль и может быть храмом поражения и попрания смерти и востания умерших.

Кремль и не может быть другим храмом, кроме воскресения, ибо хранилищем, защитою праха отцов остаётся он только по причине неродственности сынов, когда же неродственность прекращается, Кремли–акрополисы, [1 слово неразб.] разоружаются, то и дело братства сынов не ограничивается хранением, а становится воскрешением230. Сторожевая башня Кремля, которую секуляризация низвела до бельведера, становится божественною сторожею. Эта башня, которая видела, как «восстаёт вражда, поднимается раздор», видела мир, погружённый в неродственность, осуждавший его [(Кремль)] на защиту, на хранение лишь праха отцов, видела народ жестокий, необузданный, которого кони быстрее барсов, прытче ночных волков. Чувствовала и в себе, что «горе строящему город на крови и созидающему крепости неправдою», что «трудимся для огня», видит ещё запустение своё…231Только в пасхальный момент [Кремль] предчувствует, как величие Триединого покроет небеса, а слава Его, отражение Триединства в нашем многоединстве, наполнит землю. Очевидно, что в эту полночь Кремль сознавал себя не тем, что он есть, а тем, чем он должен быть, т. е. проектом, а не действительностью. Небо преклоняется к земле, земля делается небом. Кремль секуляризируется, а Знание и Искусство, т. е. Музей, религионизируются. Небо делается землёю, потому что сама земля делается небом; священный Кремль секуляризируется, превращается в Музей, потому что Музей религионизируется. Наука и искусство становятся священным делом воскрешения. Все вопросы, которые предстоит ещё решить, в торжестве Пасхальной утрени в Кремле представляются решёнными. Но чтобы вопросы были решены, [важно] не то только, чем бывает Кремль в торжественную минуту Пасхи, а и то, чем должен быть Кремль в будни, в чем состоит его трудная работа.

В действительности [же] Кремль был крепостью, готовою к обороне, с воротами на запоре, со стражами, бодрствующими на башнях, готовыми подать сигнал к сбору под знамя Архангела крепких защитников, а под кров храма Богоматери (Которой сердце оружие прошло) матерей этих защитников. Таким Кремль и должен быть представлен, таким он и может ещё быть, пока вражда не кончена. И только в Кремле и в бывших острожках сторожевой линии может быть понята Пасхальная утреня, когда вражда кончена, ворота отверсты и сторожея готова возвестить не начало боя, убийства, а начало востания.

Пасха в Кремле с особенною силою указывает на неразрывное соединение Воскресения Христа с Общим воскрешением. Представляя весь Кремль храмом Воскрешения, а [находящиеся в нем] храмы — могильными пещерами, наполненными гробами и мощами, мы будем иметь в немизображениевнехрамовой Пасхи воскрешения. Внехрамовая пасха и есть пасха новая, не разоружающая только Кремль, но и смертоносные орудия живоносными заменяющая.

Значение военного знамени, стяга заключается в том, что он заменяет для народа или для войска, находящегося в походе, т. е. вне Кремля (особенно в походе вне отечества, или вне военного стана, в котором Кремль занимает место главной квартиры), самый Кремль, иначе сказать, знамя есть изображение Кремля, выражение его значения. Когда главным храмом Кремля был Спас на 6opy232, тогда и на стяге изображался образ нерукотворен<ного> Спаса, а также крест или даже [1 слово неразб.] Константина, как наследие или благословение Константинополя, а позднее все святые, покровители Кремля; изображали на знамени иногда даже самый вид Кремля. Создавая знамя, Кремль приходил к сознанию своего значения233. Дошёл ли он до сознания — это ещё вопрос. Создав Оружейную палату, обратив Царь–пушку в памятник минувших опасностей, Кремль, по–видимому, разоружился, сдал в архив своё вооружение, но взамен этих орудий враждебных отношений международных он не создал орудия против неродственности природы и не мог создать, ибо не усвоил себе науки, оставил Университет вне своих стен, где он, университет, сделался орудием профанации, кощунства.

Кремль, превращаясь в храм воскресения, в нашем чувстве и представлении перестаёт уже быть крепостью, крепостью не только военною, но юридическою, ибо уничтожается самая необходимость прикреплений, оков, купчих и всяких других крепостей. Самый язык наш, согласно воззрению народа, не отделяет военных от юридических и экономических крепостей. Но не только мысль, но и слово нуждается в изображении, чтобы яснее, нагляднее представить то, к чему должны мы стремиться, что должны делать в совокупности. Прежде действительного разоружения и чтобы достигнуть его, чтобы с устранением небратства не ограничивать своего родства братством, а дело не ограничивать суетным хранением, нужно, чтобы Кремль не в представлении лишь, а и в художественном изображении стал храмом воскрешения. Кремль будет Музеем, когда стены его будут живописною летописью всех битв и осад, выдержанных им. Но музей этот будет священным, когда эта картина будет изображением востания падших при обороне и нападении, своих и не своих, и такие изображения для Кремля как воспитательного учреждения, как всенародного собора всех отраслей знания, — необходимое условие для примирения, разоружения.

Для иностранца, желающего видеть Россию, — такое установилось уже почему–то мнение — нужно смотреть Москву, а в Москве Кремль, в Кремле же нужно побывать в Пасхальную ночь. По этому взгляду предполагается, что Россия в этом только месте и в этот лишь моментпроявляетчто–то такое, чего нет в других местах (у иностранцев, сказали бы мы, если бы этот момент не был прежде всего именно отрицанием всякого иностранства, чуждости) и что они, во всем нас превосходящие, желали бы даже, может быть, иметь. Но если существует такое мнение, то какого рода людям принадлежит оно, не тем ли, которые лишены критической способности? Для желающих изучать, а не видеть только русский народ, Россию, конечно, недостаточно наблюдать её в праздничной обстановке и в том месте, где эта обстановка доведена до наибольшей торжественности, однако и изучающим, которые желают составить полное понятие о предмете, можно ли оставить и эту сторону жизни, не дать ей надлежащей оценки? Мак. Уэллес, изучавший Россию со всех сто[рон, был в Кремле в Пасхальную ночь], пред утреней. Он [увидел там] толпу, не[смотря] на ненастную погоду, заметил тишину, водворившуюся при приближении полуночи, несмотря на громадное стечение народа; видел превращение, которое произошло с его приятелем, поклонником запада и дарвинистом. Впечатление, произведённое на него этим торжественным моментом, было, однако, совсем иное, чем в его приятеле. Этот взрыв звука и света, по его [далее лист оборван.] Христосование же на него не произвело никакого, по–видимому, впечатления235. А между тем христосование е[сть вы]ражение осуществле[ния чаемого (далее лист оборван).]

Нет надобности скрывать от себя, что Кремлю предстоит новая борьба, борьба не с [обрыв листа], [но и против] её восточного союзника, буддийского нигилизма. Если Пасхальная Утреня создана для Кремля, а Кремль создан для Пасхальной Утрени236, т. е. если он в Воскресении Христа празднует смерти умерщвление и жития нового вечного начало237, то критика и направляла все свои удары именно на воскресение Христа, а буддизм есть отрицание этого учения.

Хотя Кремль не имеет особого храма Воскресения238, и, будучи крепостью, он создал для своих сынов–защитников храм вождя небесных сил, Архангела, а для матерей и жён, у которых война отнимала сынов и мужей, воздвиг храм Скорбящей Матери, почитая Её, как и вообще всех святых, в день Её успения, — тем не менее главным праздником считал Воскресение, показывая тем, что не война была его целью, а возвращение жизни убитым (этим и отличается Московский Кремль от Капитолия 1–го Рима). Потому он и не имел особого храма Воскресения, что весь Кремль был этим храмом, ибо существенная часть утрени первого дня Пасхи, которою она отличается от утренней службы других дней Пасхальной седмицы, совершается вне храмов: первая весть о воскресении слышится не под сводами храмов, а под открытым небом. Но почему эта служба, служба всекремлевская, вопреки всем заповедям жизни, не отразилась ничем ни на башнях, ни на стенах, окружавших Кремль как храм Воскресения, [почему ни на стенах,] ни на башнях мы не видим архангелов, [вызыва]ющих [из гроба] тех, которые погибли? [обрыв листа]

(или в год коронации) и коронационная выставка (Переход к внехрамовой Пасхе)239

Коронация в день Пасхив Кремле 3–го Рима, на кладбище собирателей Русской земли, коронация как принятие становящимся в отцов место долга воскрешения (т. е. долга восприемничества и долга душеприказчества) раскрывала бы истинное значение и назначение Царской власти как поставляемойв праотца место, как <и> сам Кремль стоит в «Памира или Эдема место»240. От Бога Адама, Ноя, Сима, Хама и Иафета царь поставлялся бы в их <(отцов–праотцев)> место, так что воздавание Кесарева Кесареви подчинилось <бы> воздаванию Божия Богови. В лице царявся светская власть(т. е. и военная власть, если бы она превращалась из орудия войны в средство спасения от голода и язвы),<все> светское знание становилось бы орудием Бога отцов и Царя, в отцов место стоящего.(Превращение парламентов в учёные съезды (или комиссии по всем вопросам), исторические, естествоиспытательные, астрономические, было бы переходом Царства мира сего в Царство Божие.)Предшествие Царя, по примеру Византийских Императоров, Великому Выходу241указывало бы уже на внехрамовую литургию, также и Таинство, совершаемое в день Пасхи при открытых, отверстых вратах, указывало бы на переход оттайногокявному, открытому. Поклонение гробам предковв Архангельском co6ope242совпало бы схристосованиемс ними. Царь–душеприказчик, держащий плат «с прахом, который имеет воскреснути» <(акакия)> в день воскресения Христа, как начатка умерших, в день перехода от смерти к жизни, в день, когда сущим во гробех жизнь дарована, — указывает осязательно на назначение царской власти243, так же как и держава, содержавшая у древних императоров земли (т. е. также прах, который имеет воскреснути) трёх частей света; теперь же <этот прах> мог быть пополнен землёю ещё двух частей <света>244, так как четвёртому Риму не быть.Обряд Акакииобозначает и к земле, к праху отцов возвращение, и будущее этого праха оживление. Крестьяне, переселяясь, берут горсть земли с кладбища, т. е. «прах(отцов),который имеет востати» (крестьянская акакия).Отрясти прах от ног, как выражение гнева, чтобы не унести на ногах прах непринявших проповедников собирания для воскрешения. Посыпание прахом или пеплом головы означает раскаяние; но и пепел, как и прах, имеет востати.

Манифест о помиловании, как необходимая принадлежность коронации, и всеобщая амнистия в слове Иоанна Златоуста245.

Коронация в день Пасхи есть не предположение, а факт, к сожалению, такой факт, которому не подражали следовавшие за императором Павлом его преемники. По всей вероятности, Коронация совершена была в день Пасхи Императором Павлом по совету знаменитого митрополита Платона246, бывшего его законоучителя. Страстная, предшествовавшая Коронационному дню Пасхи, ознаменована была обнесением плащаницы не кругом храмов Кремлёвских, а вокруг всего Кремля, как бы одного храма Воскресения, по его стенам. Повторялся ли этот обряд после года коронации, был ли он прежде этого, мне неизвестно, но в настоящее время такой обряд не совершается в Кремле. Коронационный период христианского Царя (Императора) должен обнимать две триоди: Постную, как приготовление для Царя и народа к действу, и Цветную, как праздничную. Такое совпадение означает, что воздаяние Божия Богови и Кесарева Кесареви — не разделение, а соединение. В Великую Субботу Царь, как Отец отцов, принимает на себя долг восприемничества, а в день Пасхи — долг душеприказчества.

Кроме чина «Акакии», указывающего на активное воскрешение, «Амнистия», выражающаяся в слове Златоуста, <произносимом в конце пасхальной утрени,> имеет отношение к манифесту как действительному прощению, более и более расширяющемуся, если Коронация будет соединена с литургиею Великой Субботы. <Говорим о милостивом манифесте, который есть необходимая принадлежность коронации.> При коронации на Пасху Манифест <этот> мог бы быть читан после слова Златоуста, т. е. после этого всепрощающего Манифеста или амнистии. При коронации на Пасху Успенский Собор станет освящённым иземскимсобором; присутствие иностранных послов расширяет объём этого собора.

Премногознаменательный обряд «Акакии» означает и к земле возвращение, в село, к праху отцов, и будущее этого праха оживление.

Религия родилась вместе с человеком; философия явилась позднее. Если Фалес все производил из воды, то это потому, что была, надо полагать, религия, которая полагала, что все в воду обращается. Философия имеет начало и конец. Она рождается из религии и, как мысль лишь, должна переходить в дело. Философия начинается сомнением, продолжается сомнением и кончается сомнением. Тольковоспроизведя все из водыили из земли… философия доказала бы, что все <действительно> произошло из воды <или из земли и проч.> Что бы ни ставила философия в основу, из чего бы ни производила себя и вселенную — будет ли это вода, земля, воздух… эфир, нус, разум, воля, — не воспроизведя самого себя и всего, она не будет иметь доказательств, достоверности.

Сыны человеческие сохраняли и уносили бы всюду с собою не землю, или прах, или пепел, но и воду, и воздух, если эти состояния вещества можно было бы сохранять. Огонь, от погребальных костров возжжённый, также сохранялся и поддерживался, как выражение жизни, которая, угаснув, может опять воспламениться. Огонь, который поддерживали весталки под страхом смерти, был, надо полагать,погребального происхождения.

Конечно, не городское, а крестьянское сказание заставляет Ноя взять в ковчег прах Адама. И ужас пред кремациею не доказывает ли до очевидности, что мысль о воскресении всегда присуща народу, никогда не покидает его. Ной поступил так же, как все паломники, уносящие частицы от горы двух Адамов248(крестоносцы). Мощи имеют чрезвычайно важное значение в деле собирания. Алексей Михайлович хотел иметь частицу от мощей Иоасафа–царевича.

Пасха в Кремле в связи с Коронациею249, т. е. со священным делом самодержавия. Дело <же самодержавия> состоит в обращении посредством воинской повинности всех кладбищ в крепости, или Кремли, а чрез всеобще–обязательное образование в школы–музеи при кладбищенских храмах 3–х Воскресений; т. е. <дело самодержавия состоит> в обращении <всех кладбищ> в кремли с наружною росписью стен, поющими башнями, вернее, башнями отпевания, вне и с храмами–музеями внутри, объединяющими всех живущих в деле превращения слепой смертоносной силы в живоносную, <т. е. в деле осуществления чаемого, в чем и заключается сущность православия. Осуществление чаемого есть также и дело> самодержца, каквосприемникав деле всеобщего обязательного образования, и <как>душеприказчика(в праотца место помазанного) <в деле> всеобщей воинской повинности, в <деле> превращения её в восстановляющую.

Всеобщее обязательное образование не может не находиться в самой тесной связи со всеобщей воинской повинностью. Последняя требует для приёма на службу возможнополного исследованиявсех призываемых. Полнота же исследования может быть достигнута только тогда, когда [оно] будет производиться в течение многих лет, так что оно будет не только знанием, но и воспитанием, т. е. усилением или развитием физических, умственных и нравственных сил. Психократия также может быть результатом только исследования и воспитания.

Кремль заключает в себе иДединец(Музей) иДетинец(Школы)250.

О мнимо–любящих и об истинно–ненавидящих Кремль, и были ли истинно–любящие и только мнимо–ненавидящие?Славянофилы и западники. Православные — церковные и раскольники, или старообрядцы.

«Ненавидящие Сиона (Кремль) посрамятся от Господа»252.

Кремль, приняв в свои стены памятник Александру II–му253, реформы которого любезны и западникам,не смирит ли открытую вражду к Кремлю западников и скрытую их противников? К открытию памятникапризывается, какко дню коронации, земский собор.

Ненавистников Кремля было очень много на Руси. Между прочим Спасович рассказывает о Кавелине (К. Д.): «Я много раз слышал от К. Д., что он любил бы Москву и рад бы с нею сжиться, не будь только в нейКремля, который емуне симпатичен254255256. Конечно, только неотъемлемо присущее всякому европейцу лицемерие, желание казаться мягким, гуманным257заставило Кавелина заменить «ненавистный» лицемерным «несимпатичный»258259. Невозможность жить <(сжиться)>, конечно, предполагает что–то гораздо большее, чем несимпатичность. Были из живших в Москве — вероятно, есть ещё и теперь — таковые, которые объезжали Кремль, чтобы только не видеть его260. Если таковые по справедливости называются ненавистниками Кремля, то что сказать о том чувстве, о том отвращении, которое отбросило Кавелина за 600 вёрст от Москвы?!261Сюда могут быть причислены все западники. Ненависть к Кремлю и была матерью Петербурга. Название Москвы или Кремля третьим Римом в особенности ненавистно (с лёгкой руки ярого католика Крижанича262) всей нашей интеллигенции. Но первым ненавистником Кремля нужно поставить Чаадаева, который говорил (если не ошибаемся, приписывая ему это выражение), что Россия только и изобрелапушку, которая не стреляет, и колокол, который не звонит, намекая этим на ненавистный ему Кремль, на разбитый Колокол и Царь–пушку, никого не убивавшую, у подножия и по сторонам которой сложено оружие самого воинственного народа. Наполеон, завоевав всю Европу, пришёл в Россию сложить своё оружие263. Отношением к Кремлю определяется западничество и славянофильство, если только последнее искренно.

Католики свою ненависть к Царьграду перенесли на Москву, т. е. <на> Кремль, объявивший себя третьим Римом. Протестанты, как иконоборцы, ненавидели Кремль, как старый, западный Рим; европейцы <же>, освободившиеся от латинских и протестантских суеверий, ценили Кремль с художественной стороны (Кремль в Пасхальную полночь), считая художественность чем–то очень неважным, а вместе они боялись его: Наполеон решил уничтожить, взорвать Кремль. Памятник Александру II–му должен поднять Кремль в глазах этих европейцев. Таким он будет для ближнего (европейского) Запада, но <каким> он будет для Запада дальнего, а потому, надо полагать, более близкого Востоку? Чем он будетдля нынешнего американского Запада, уже выступившего к Востоку, ставшего у самого центра событий настоящего времени, на Филиппинах264, как естественный враг Запада и друг Востока и России? Политическая жизнь перешла от Малого Западного океана к Великому Восточному океану, Тихому в физическом отношении и миротворному (Paciphique) в политическом. Пожелаем, чтобы собравшиеся для войны объединились в утишении бурь и гроз Большого и Малого Океанов и занялись мирным распределением вод, чтобы избавить одних от наводнений, а других от засух, и сделать войну невозможною не по нравственной только, но и по физической необходимости.

Мнимым любителям Кремля — славянофилам и действительным его ненавистникам — западникам.

Кремль, что он есть и чем должен быть? Разоружение или регуляция? Защита праха предков или его оживление? Кремль — в Памира или Царьграда место стоящий. Кремль — Дединец и Детинец, т. е. первый есть Всенаучный Музей, а второй — Школы.

Если же Кремль стоит в Памира–место, то славянофильство можно заменить ариофильством, а к арийцам (Памиризм) принадлежат и славяне и все западные народы; следовательно, ариофильство избавит славянофилов от лицемерия и утолит несколько злобу западников. Кремль же, в Эдема место стоящий, исключает и антисемитизм, если, конечно, семитизм отречётся от вопроса о мнимом богатстве и недействительной бедности265.

Арийские ли реки (а не ручьи) сольются в Афеторусском (арио–русском) океане (а не мире), или он иссякнет? Сольются, т. е. соединятся, не потеряв того, что было в них самобытного, хорошего.

Памир и Ариофильство, панаризм.

Византия — второй Рим, как столица панарийского мира, а не греко–славянского лишь. Арийцы, не только чтущиеотцов, но и доители небесных коров —мифическая форма регуляции метеорических явлений.

Памир — Эдем и Нод <(из Ленормана)>267, т. е. рай и страна изгнания, родина (колыбель) и могила Праотца. Памир как образец Кремлей (от самых древнейших Вавилонских, Ассирийских, Мидо–Персидских до новейших) и значение Самодержавия.

Памир, или высокие горы, над ним возвышающиеся, каковы Меру, Альборджи (Эльборус Гирканский), Hâra Barjat или Hâla (по–мидийски) Barjat, Aryaratu (Арарат)268, назывались Père des pays, «отцем страны или земли»; Abu Mutati, по–ассирийски, как источник оживляющих вод, как ось (стержень) движений небесных, место собрания богов иместо пребывания умерших(gharsak Kalama, по–аккадийски, Montagne de la terre, гора земли, gharsak Kurra, гора Востока).

Храмы в равнинной Вавилонии были воспроизведением этих священных гор в виде ступенчатых пирамид с святилищами на их вершинах.

Сады, которыми Персидские Цари окружали свои дворцы, были подобием рая, насаждённого на Hâra Berezaiti269.

Цари Ассирии и Вавилонии, которым подражали Персидские и Мидийские Цари, имели подобные же воспроизведения Эдема. Тип самый совершенный, самый парадиазический (Para — [«наивысшая точка», «вершина»] по–санскритски, …… <пропуск в подлиннике> …… по–зендски), в смысле подражания легендарному саду святой горы, дан был в Вавилоне в виде «Висячих садов»270. Греческое толкование происхождения этих садов, якобы в угоду женщине созданных, находит своё опровержение в барельефе, найденном во дворце Ассурбанипала в Куюнджике271.

Четыре водовзводные башни по углам поднимали воду на вершину, откуда она разделялась на четыре потока (на рисунке видны 2 потока).

Легенда производит знаки Царской власти из Вавилона. Если Кремль занимал Памира место, храм Священной горы — место Меру, [1 слово неразб.]… Мории в Иерусалиме272, то и Царь стоял в праотца место.

Памир, обращённый в неприступную крепость, защищающую прах праотца (т. е. Кремль), отделил бы Верхнюю, бедную, но воинственную Азию от Азии передней, богатой, но не воинственной (поныне ещё не поправившейся от разорения), уничтожил бы Ислам как религию войны.

Чтобы понять значение «Кремлей» или «Кремля» — этих мест собирания или восстановления единства, искусственно и естественно защищённых, этих священных центров сил народов, как оборонительных, так и наступательных, — мест, которымивоспитываетсяи поддерживается единство или родство, выраженное и выражаемое всеми художественными способами, — <чтобы понять значение Кремля,> нужно обратиться к более древним прадединцам, чем наш Кремль, не останавливаясь, однако, ни на панафинском акрополе (могила Кекропса), ни на панбеотийской Кадмее (могила Кадма), ни даже на Дельфие, защищённом своим неприступным положением, поддерживавшем художественными играми единство греческого мира, давшем генеалогию грекам, забывшим о своём родстве, — не останавливаясь и на Капитолии (лобное, краниево место), а переходя к Вавилону, Экбатане, Мнемонии Суз, к подвижному Кремлю — Еврейской Скинии, к Мемфису274; <чтобы понять значение Кремля,> нужно призвать и понять всю всемирную историю, действительно всю, а не ту, что Запад считает всемирною, и не прошедшую только, но и будущую, проективную, т. е.Кремль–Школу, в который обратятся все сельские кладбища и вся земля как прах отцов, — Кремль–школу, соединяющий в себе и школу–лагерь, и школу–музей, и школу–храм. Это не секуляризованный Кремль, в котором валы или стены заменены гульбищами, бульварами с кафе–шантанами и т. п., а сторожевые башни превращены в бельведеры… Делаясь более <и> более священным, Кремль крелигионизацииприсоединяетсциентификацию, или знание, соединённое с делом. — Стены и башни, служившие для защиты праха умерших (отцов) от себе подобных живущих, обратятся в орудия регуляции силы рождающей и умерщвляющей для обращения её в воссозидающую и оживляющую. Вопрос Кремля как кладбища есть вопрос о прахе, который <Кремль> защищал, вопрос о том, чем должна быть заменена защита?

Кремли не только в Эдема или Памира <место> воздвигаются, но и подобие неба представляют, как <Кремль> Вавилона (храм Бела) и Кремль Экбатаны с его семью разноцветными стенами, семь небес изображающими.

«Что такое стены Кремля в нынешнем виде?»Развалина, разрушающаяся и возбуждающая к себе сожаление. «Чем они могли бы быть?»Могучею образовательною силою, образовательною силою, могущею произвести и нравственный и умственный подъём (для народа, призванного всеобщею воинскою повинностию к участию в решении всемирно–исторических вопросов). Таков ответ на великий, страшный вопрос, касающийся не стен только, но и самой жизни, вопрос, по которому всякая поддержка, поправка есть неизбежноискажение старины(выражение неблагоговения к ней), а отказ от искажения, от поддержки означает отдачу старины (мёртвой и живой)разрушению(и смерти). Вопрос между Буддизмом — непротивлением злу (разрушению и смерти) и Христианством — восстановлением блага, воскрешением. В таком вопросе нет места обличению. Вопрос касается всех без исключения людей, без различия званий, партий… Обличение было бы профанациею великого вопроса. Потому в нынешнем состоянии стен Кремля, возбуждающем жалость, мы видим лишь опасение, страх хранителей, и даже основательный, побелкою, покраскою выразить неуважение старине, неблагоговение к ней. Каково же было наше удивление, когда мы встретили заявление, или, точнее сказать, обличение самим себе, со стороны хранителей, говорящих, что они «всегда придерживаются правила по возможностисохранять внешний вид их(памятников старины) в первоначальном их стиле, не вдаваясь ни в какие фантазии»276. Действительно, никаких фантазий не видно, хотя сохранение лишь стиля открывает ей большой простор, но не видно ни малейшей заботы и о сохранении их <(т. е. памятников старины)>. Не могли же стены Кремля выйти из рук строителей в том виде, в каком они находятся в настоящее время! Несмотря на прямое заявление или обличение себя, мы видим в нем лишь неискусное, противоречивое, а главное, совсем ненужное оправдание277и продолжаем верить, что только благоговейный страх был и есть причина видимого жалкого состояния стен Кремля. Живопись должна освободить от справедливого страха. Относительно стен она вполне разрешает вопрос (как воскрешение относительно их строителей и защитников…). Фантазиею эта живопись, это письмо быть не может, потому что роспись — эта национальная работа всем народом с царём во главе — может быть результатом совокупного труда историков, археологов и живописцев, т. е. и учёных, и художников. Потому эта роспись будет воображением действительности на стенах, а не произвольной фантазией. Изображение на стенах исторических картин, которые они видели, будет не пёстрым нарядом, а облечением их в истину и правду (но не злую правду), которая не может не быть поучительною.

Употребление росписи, а не раскраски, живописи, а не пестроты показывает, что мы в стенах чтим не камни лишь, а тех, которые созидали их и защищали. Кремль для нас не храм лишь, а церковь, одушевляющая храм, не крепость лишь, а и сонм защитников её от начала создания его (Кремля). Поминая защитников, живопись не забывает и стен. Только одна живопись может на нынешних стенах представить все фазы, которые они проходили, показывая на самом дальнем плане первобытный острожек Даниила, которому чрез несколько лет исполнится 600 лет, затем дубовые стены Калиты, первые каменные стены Донского и т. д. Не напрасно Господь дал человеку, или лучше сынам человеческим, воображение, которое может, или, вернее, не может при виде развалин не восстановлять картины целого, как умершего не может представлять совершенно лишённым жизни. Эта–то способность есть то, что делает всякую душу человеческую христианскою или религиозною, и никакие усилия не могут даже у учёных убить этой проективной способности представлять мир не таким только, какой он есть, но и каким он должен быть, представлять умерших оживающими, Кремль разрушающийся Кремлём живущим во все протёкшие века.

«Стены Кремля, что они есть и чем должны быть?» требуют дополнения подобною же статьёю о башнях Кремля: «Башни Кремля, что они есть и чем должны быть?» Общее же заглавие той и другой статьи должно быть: «Плач Кремля» (время «Ликования Кремля» ещё не пришло). Плач же Кремля есть продолжениеПлача Церквей278, ещё более обездоленных, чем сам Кремль, ставших кенотафами, лишённых кладбищ, оставшихся лишь при антиминсах, в коих тщательно скрыта при нынешнем гонении на все, напоминающее о смерти, малая частица мощей. К статье о Плаче Церквей нужно прибавить <статыо> о их стенах, что они есть и чем должны быть. И, действительно, на стенах не видно земли, отдающей мертвецов, и неба, населяемого воскрешёнными, как бы это должно быть, по смыслу храма. Кремль в его стенах, башнях, соборах, храмах, звонницах остаётся недостроенным. Катастрофа — нашествие Запада под девизом «Memento vivere» — постигла его прежде завершения. Толстой представляет завершение западного направления, унию живущих с полным забвением умерших. «Memento vivere» значит для него только «забудь умерших», ибо он так же ненавидит выставки как полное выражение «Memento vivere», как и Музеи и кладбища, и сугубо ненавидит Кремль279. Судьба приготовила в Вас противника Толстому. Выпережили толстовский период — ненависти к Кремлю.Времени, более благоприятного для раскрытия «Смысла Кремля», не было, а может быть, и не будет. С одной стороны, Толстой, как сам художник, статьёю об Искусстве завершает своё дело, а с другой стороны — Кремль собирается праздновать открытие памятника завершителю западных реформ280. Это последний Император Петровского периода. Западники будут торжествовать, <будут> видеть в памятнике признание реформ, — но и их противники могут не смущаться, видя в них, в реформах, отжившее. Но одного отрицания недостаточно. Что должно быть поставлено на место отжившего? Ответ, можно сказать, напрашивается на вопрос, благодаря совпадению Кремлёвского памятника с последним сочинением Л. Толстого.

СтеныКремляещё остаютсяtabula rasa, ещё ждут художника или даже зовут художников всей Москвы объединиться в общем деле росписи этой трехверстной полосы, ограждающей Кремль, предлагая обширное поле для их объединённой деятельности. Переход от работы в одиночку, в студиях, к росписи Кремля по общему плану и есть для искусства переход от несовершеннолетия к художественному совершеннолетию. Не одно только центральное кладбище, но и все местные требуют этого перехода. Как о Кремле, этом центральном кладбище, так и о всех кладбищах можно сказать, что они ждут и зовут художников всей России соединиться в общем деле росписи кладбищ, обращаемых в Кремли–Музеи. Исполняя добровольно обязательную воинскую повинность, соединённую с научно–художественным образованием, нынешние Музеи, соединяющие в себе науку и искусство, в качестве художественных, становятся комиссиями для росписи кладбищ. Кроме общей росписи кладбищенских храмов, как храмов 3–х Воскресений, каждое кладбище, превращаемое в Музей, в памятник местной Истории, имеет, конечно, и свою собственную, в которой изображается участие её в общем деле с центральным Кремлём. В Кремле как крепости стены заменяют груди сынов, защищающих прах отцов. В Кремле же как кладбище и храме стены представляют отцов.

Эти стены <стены Центрального Московского Кремля> так много говорят воображению, хотя ничего не видит на них глаз, ибо они, эти стены, видели и дванадесят язык Запада и много орд Востока, видели все народы от Западного до Великого океанов. С другой стороны, на этих стенах воображение видит и то, чтопроисходило за этими стенами и внутри этих стен, что и теперь кроется за ними.Московский Кремль есть центральное кладбище России, в котором не хранится, а пребывает в ожидании прах собирателей духовных и светских, их помощников и помощниц. Искусство должно и может, конечно, если оно верно действительности, изобразить на внешней стороне Кремля ряд царей и духовных владык выходящими иудаляющимисяиз него, Кремля, и из города (Москвы), предавшего свой Кремль запустению, теснящего церкви и вытесняющего кладбища, забывшего второй Рим, не примирившегося с первым, не радящего о Памире282. Эта роспись будет началом превращения Кремля в Музей, перенесения туда всех учебных и учёных учреждений, которые фабриками и магазинами оттеснены на задний двор. Тогда Кремль будет детинцем, как он теперь уже есть дединец, прадединец, пращур, предок, в Царьграда и Памира место стоящий. Это превращение покажет, что угроза, написанная на стене Кремлёвской, — удаление собирателей земли из Кремля, оставление его пустым, — достигла цели. Художество может представить на той же стене детей, посланных отцами умолять отходящих не оставлять Кремля, ими возвеличенного.

Стену можно разделить на две полосы: на нижней изобразить внешнюю историю, т. е. нашествия Запада и Востока, а на верхней — внутреннюю, т. е. ход или выход собирателей русской земли. А на башнях Кремля, поднимающихся к небу, на всех зубцах между башнями, можно, нужно или должно представить «будущность Кремля», т. е. крепости, защищавшейся от небратства (что представлено на нижней части стены), — как эта крепость превращается в орудие не обороны только, но и действия на слепую силу, в орудие, соединяющеевсе языкииордыв общем деле обращения слепой смертоносной силы в живоносную, т. е. <нужно представить> возвращение жизни теми, которые внизу представлены убивающими, тем, кои внизу же изображены убитыми. Таким образом, три полосы кремлёвской стены изображают: нижняя — прошедшее, историю как факт, т. е. взаимное истребление; средняя — переход от крепости к Музею; этоИстория как проект, и верхняя, т. е. башни и зубцы — изобразят <будущую историю>,историю как общий акт.Аэростат же, парящий над Кремлём и прикреплённый проволоками к башням, есть уже самое дело; аэростат не как выражение сторожевого положения, а как <выражение положения> вертикального, <положения существа,> обращённого к небу, не отвлекаемого небратством, т. е. занятого общим, небесным делом, действующего на землю как на небесное тело и на планеты как на земли небесные.

Опасениепроизвола, с одной стороны, и желание достигнутьполноты —с другой стороны, определяют, или должны определять, предмет изображения. Условия эти будут, по–видимому, соблюдены, если на стенах Кремлёвских будет изображаться и то, что совершалось внутри их (т. е. где жила мысль, создавшая континентальное царство), и то, что совершалось вне континентального царства, но по отношению к нему. Таким образом, стены Кремля представляются как быпрозрачными: в верхней, например, части или половине — открывающими самую «думу» о русской земле, <об> её собирании283, нижнюю же часть, или половину стены, нужно представить как бы зеркальною, отражающею в себе замыслы и действия против неё, <русской земли, континентального царства,> и с Юга и Запада, и с Севера и Востока. Угловые башни южной стены будут отражать в себе Царьград и Памир, два центра мира, два очага, которые должны составить один. Две другие стороны отразят в себе: одна —кочевой Восток, замыкаемый Китаем и Япониею, а другая —городской Запад.Северный уголбудет смотреть на полярный порт, открывающий выход обложенному со всех сторон континентальному царству. Особенную важность имеют две башни южные и одна северная284. От этой последней, т. е. от полярного порта, и нужно ожидать спасения для первых двух, т. е. Царьграда и Памира. Без полярного порта нет континентального царства, нет России. Полярная башня с изображением Печенгского Трифоновского монастыря, самого порта с портретами крейсеров, с указанием их сил, водовместимости, быстроты, с моделью лемстремова опыта285.

Царьградская башня — с изображением реставрированного Константинополя (без мечетей), с иконою Премудрости в виде книги на вершине. Памирская башня — с схематическим изображением Памира и исхода оттуда племён индо–германского, индо–европейского и зендо–славянского, севших одни (первые) — у моря, другие — внутри материка.

С внутренней стороны Кремля, где стены не закрыты, не застроены, нужно представить «Возвращение» собирателей духовных и светских вместе с потомками, т. е. вступление в Кремль знания для превращения Кремля в Дединец (Музей) и Детинец (т. е. Высшую Школу). На южной стороне у Подола с воротами (выходящими к реке для хода на воду в день Крещения и другие дни) и может быть представлено «возвращение» старого поколения и «вступление» нового и их примирение. Новое поколение вступает в Кремльомытоеот греха оставления отцов и восстания против них. Если в верхней части (полосе) стены изобразим отцов, а в нижней сынов, поместив между ними символ примирения — «голубя с масличною ветвью», то картина будет напоминать икону крещения, т. е. будет подражанием ей. Завершение примирения может быть представлено на наружных стенах храмов «Успения» и «Архангельского собора», нагие стены которых как бы ожидали примирения сынов с отцами, оставаясь без росписи, чтобы запечатлеть на себе изображение великого торжества мира. Отцы духовные на стенах Успенского <собора> и светские на стенах Архангельского встают из своих рак, завидя издали сынов, возвращающихся после долгого блуждания по стране рассеяния, по ближнему и дальнему Западу. Встрепенулись кости погребённых и в Чудовом монастыре, и образы их появились на голых стенах этого монастыря. И Вознесенский монастырь — кладбище помощниц собирателей — примет участие в этом всеобщем примирении; и царицы поднимутся из своих гробов, ожидая с распростёртыми объятиями дочерей нашего времени, между которыми также много было шатости. А из «Спаса на бору» востанут вслед за Стефаном Пермским,апостолом зырян, и апостолы других племён, до Иннокентия Алеутского286, если Спас на бору станет кладбищем миссионеров–апостолов племён, собранных Москвою.

Такую картину мира, обнимающую весь Кремль, внутри и вне, было бы пристойно открыть в день или — лучше — ночь Пасхи, освятив её пасхальными огнями, чтобы Пасха была, хотя в смысле мира, не внемiрною287, т. е. проектом мира, художественно представленного. При этом освещение, огонёк действовал бы не на глаз только, но и на мысль, на душу, освещая, показывая изображения, т. е. поучая, а не забавляя разноцветными огоньками. Не освещение нужно уничтожить, аросписью наружных стен дать образовательный смысл освещению.Росписью наружных стен желательно дать изображение большему числу умерших деятелей, ввести всех в синодик, лицевой, толковый, в историю, так же как наружными галереями <желательно> большинству живущихдать участие в культе умерших, т. е. <нужно> площадь, толкучку, превратить в храм, приготовляя народ к делу всеобщего Воскрешения. (Нынешняя наука и образование не может обнять всех умерших, ни сделаться достоянием или делом всех живущих.) Превращение площади в храм входит в вопросо недостатке храмов в Москведля таких дней, как Св. Пасха, иоб изобилии лавок в ней, внедряющихся, как паразиты, в самые храмы; изобилие лавок и есть причина недостатка храмов288, хотя, по–видимому, в увеличивании числа храмов участвует купечество.

Картина, изображающая в таком виде внешность и внутренность Кремля, не была бы изображением действительности, но не была бы и идеализацией, а была бы проектом, решающим вопрос о том, при каких условиях Кремль будет иметь наибольшую образовательную силу для большинства, или кáк дать толпе, свалке, сброду людей великую стройность, родственное объединение, кáк извлечь из воскресения наибольшую пользу для просвещения, кáк просветиться светом, из гроба Христова воссиявшим. Тогда и текст, <объясняющий роспись Кремля,> был бы действительною подписью к картине, это было бы началом создания вне–храмовой Пасхи. В противоположность тому, как это обыкновенно думают, говорят и пишут, будтоникакиегородские занятия не препятствуют быть учениками Воскресшего, нужно сказать, что не тольконикакие, а, напротив,все городскиезанятия в их настоящем виде, в отделении от сельских препятствуют этому. Чтобы быть учеником Воскресшего, надо отдаться делу воскрешения, а для этого надо возвратиться <в село>.

Удаление, оставление Кремля собирателями–предками равняется «плачу Кремля», оставленного, забытого потомками. (Точнее, «Удаление» следует заПлачем».) В плаче выражается ещё терпение. Удаление же свидетельствует о невозможности уже терпеть, о гневе вытесняемых. Храмы московские ещё золотятся, украшаются внутри и вне, тогда как стены Кремлёвские не реставрируются и даже не поддерживаются. Даже Успенский собор нуждается в коренной реставрации. Самое отсутствие росписи <Кремлёвских стен> свидетельствует об отсутствии воспоминания. Роспись же служила бы показателем реакции против индустриализма, <против> исключительной заботы о комфорте, <против> борьбы за него, — <свидетельствовала бы> о пробуждении совести, раскаяния. «Удаление собирателей русской земли», <изображённое на стенах Кремля,> было бы признанием того, что мы заслужили. Если же в изображении «Удаления отцов» <на внешней стороне> будет выражаться искреннее раскаяние, засвидетельствованное художественно, то и понятно, почему внутри можно будет изображать «возвращение».

Роспись Кремля, как центрального кладбища, вынудит все города обратить и свои кладбища в Кремли–Музеи, сделать их своими центрами, т. е. обратиться в села, ибо разница между городом и истинным селом заключается в том, что у последнего, т. е. села, кладбища внутри, в центре, а у первого — вне его.

Таким образом, в росписи Кремля заключается целый переворот, новая эпоха, переворот в самой мысли и чувствах. Но чтобы произвести этот внутренний переворот, окажется нужным изобразить все последствия «Удаления», т. е. последствия дерелигионизации, дехристианизации, уничтожения всего, что сдерживает борьбу, борьбу сынов против отцов и восстание брата на брата. Когда же будет мир взят от земли, т. е. если не состоится объединение для обуздания стихийной силы, для регуляции её, то картина на стенах должна показать действие разнузданных сил. Это — естественный апокалипсис. Тут найдёт своё место «Сциентифичнаябитва» — нашествие немцев с суши с западными и южными славянами в авангарде и англичан с моря. За этою борьбою христиан выступит африканский и азиатский фанатизм магометан и кочевников, вооружённых английскими орудиями и обученных немецкими инструкторами. Последняя битва Наполеона (под Ватерлоо) закончилась страшною грозою, разразившейся над враждебными армиями; но тут гроза была только угрозою, которую не поняли воюющие. Не то будет после битвы африканских и азиатских варваров, вооружённых европейским оружием, битвы на земле и под землёю, на воде и под водою, в воздухе, днём и ночью при свете электрическом, сопровождаемой опустошением не городов лишь и сел, но и лесов…

* * *

В 1900 году исполнится шестьсот лет от построения первой, известной по летописи, Кремлёвской стены, деревянной, воздвигнутой Даниилом, младшим сыном Невского.

Роспись Кремля входит в вопрос всеобщего обязательного образования, с проектом всеобщего обязательного дела, в связи со всеобщею воинскою повинностью, превращая посредством этой росписи кремли как крепости в Кремль как Музей, священный храм. Без этой росписи, повторённой, но повторённой своеобразно, в каждой местности, невозможно народное образование, для которого необходима наглядность; но не та мелочная и искусственная в высшей степени <наглядность>, равнодушная к добру и злу, в которой нет ни ума, ни блага (нравственности), наглядность, которую создала немецкая школа, а такая «наглядность», в которой нельзя нравственное отделить от умственного, которая расширяет то и другое.

Пред Кремлём как крепостью, которая служит выражением небратства, находится «город» (торговые ряды), в коем собрано все, что производит небратство, т. е. это вопрос о причинах небратства, представленныйнаглядно.Город не только в смысле торговых рядов, но и в смысле города вообще есть также выражение небратства. Нужно только, чтобы живопись на стенах Кремля приняла на себя труд разъяснить значениеростачастных домов и значение украшений как стремление перерастания, как состязание, т. е. борьбу; нужно, чтобы живопись в украшении храмов указала на желание примирить Церковь с пороками, с самим небратством, даже с забвением и восстанием против отцов; нужно, чтобы живопись показала, что взамен позолоты церковь должна отказаться от кладбищ, даже от поминовения, сделаться светскою, казатьсявесёлою, должна бы выдать <даже>антиминс, если <бы> он не скрывался от взоров светских людей, притом ещё не знающих, что антиминс, хранящий частицу мощей, есть замена для храма кладбища.

Автор статьи «Что такое стены Кремля и чем они должны быть» в самом начале статьи, да и во всей статье, описывая рост города, особенно торговых рядов, и украшение церквей, составил уже проект росписи, для коей он предлагает устроить конкурс289; тогда как нужно не состязание, а соединение всех художников для разработки того, что уже дано им самим в общих чертах в этой статье, а также и в статье «Плач Московских Церквей». Живопись на стенах Кремля может представить и Плач Московских Церквей, т. е. представитьсвятых, и особенносвятых, коим храмы посвящены, плачущими, а потом, по мере усиления небратства, представитьсвятых удаляющимися из храмов, так же как должно изобразить на стенах Кремля удаление из него, оставление его, выход <собирателей земли русской, духовных и светских>, и выход именно сплачемис гласом, начертанным над исходящими огненными буквами: «Изыдем отсюда»290291.

Такая роспись, вопреки мнению автора, никак не может быть продолжением того же, усвоенного уже ею направления в новой для неё, монументальной (кладбищенско–монументальной) живописи, ибо в этой росписи заключаетсяобличение всех без исключения, т. е. здесь искусство уже не становится на сторону угнетённых, оскорблённых и т. д., а уничтожает самый гнёт, возможность оскорбления, не делается партиею292. За слезами, за плачем над Кремлём и Москвою, над Россиею, которую они (собиратели) и хотели собрать, но не для производства того, что собрано в торговых рядах, за плачем над целым миром должно следовать изображение бедствий, которые ожидают <мир>, если [не дописано.]

«Слово о погибели русской земли», возвеличивающее Владимира Мономаха, и особенно «Слово о полку Игореве» — эта последняя песнь Киевской Руси, её завещание, сокрушающееся, что нельзя было старого Владимира пригвоздить к горам киевским, т. е. отчаивающееся в спасении Киева, — указывают, что должно быть изображено на стенах Московских гор, на стенах Кремля. Москва исполнила завещание Киевской Руси, пригвоздила к горам Московским старого Владимира. Владимир Мономах с его легендою и должен быть изображён на стенах Кремля, — с легендою без тех неискусных поправок, которые внесены синопсисом и густынскою летописью294. Константин Мономах, а не Алексей Комнин должен послать регалии Владимиру Мономаху, несмотря на явный анахронизм. При Константине Мономахе совершилось разделение церквей, и Западный Император перестал представлять одного с Императором Восточным. Достоинство Западного императора <и> передано Владимиру Мономаху.

Легенда, очевидно, имеет целью указать, отметить место России в всемирной Истории, — Истории в смысле пророка Даниила, а не в нынешнем самохвальном, бессмысленном делении на древнюю, среднюю и новую, — в смысле «Империи», т. е. различных способов объединения, изображаемых символически, обнимающих прошедшее и указывающих будущее.

Наша легенда начинается от Вавилона, от местопребывания провидца, творца первого апокалипсиса, начинается исканием регалий295. Легенде, которая указывает «смысл смысла» и цель, нужно отдать предпочтение пред позитивизмом и научною философиею, которая и есть бессмыслие и бесцельность. Правда, наши интеллигентные дурни с графом Толстым во главе ищут смысла жизни и с позитивистом Контом издеваются над целью, нимало не замечая своей глупости, своей бессмысленности.

(К перенесению колоссальной модели Баженовского Кремля в Московский Румянцевский Музей)296

Если земной шар представить состоящим из двух гор, спаянных подошвами, вершины которых будут полюсами, а спайка нижних частей экватором, то Кремль, имеющий вид треугольника, основанием обращённого на юг, а вершиною на север, будет некоторым подобием северной половины шара, или полушария континентального в противоположность океаническому, или Британскому. Положение же самого Кремля на этой горе (на 55–й сотне вёрст от подошвы, или от экватора, и лишь на 35–й от вершины, или полюса) можно уподобить положению С. Бернардского монастыря, для пребывания в коем требуется самоотвержение. Тремя углами этого треугольника определяется историческое значение Кремля 3–го Рима: Юго–Западный угол указывает на Царь–град, Юго–Восточный на Памир (на Индийский и Европейский Кавказы), Северный — на полярный, незамерзающий порт на Мурмане. Роспись должна изобразить то, что происходит внутри (думу 3–го Рима о соединении всемирном, ибо 4–му собиранию не быть), и то, что происходит вне (препятствия к объединению), и то, что должно быть (историю — как проект, т. е. воскрешение самих жертв борьбы за существование). Дума о розни, как она изображена в «Слове о полку Игореве», была усвоена Московским Кремлём, когда пророчество «Слова» о грядущих на Русскую землю бедствиях исполнилось в нашествии и иге татарском, восточном, а потом и западном. Это последнее произвело ещё большую рознь–раздвоение в самом Московском государстве, принимаемое некоторыми за непримиримое.

При внимательном чтении этих двух статей, кои нужно признать передовыми, сам собою возникает вопрос о примирении храмового и внехрамового, есотерического и ексотерического297. Площадное должно возвыситься до храмового, стать его выражением, а не храмовое профанироваться при переходе во внехрамовое. Это вопрос о воспитании масс, превращении толпы в хор. Кремль, превращаемый в Храм и Музей, и есть училище для масс, школа объединения в общем родовом деле.

Кремль как крепость говорит громом орудий, напоминая ветхозаветный Синай, а как храм — он целым хором колоколов приветствует выход из храмов, как из кладбищ, ликов святых собирателей, напоминая глас Сына Божия, проникающий в могилы. Хор колоколов много говорит, впрочем, слуху, говорит он и сердцу, но не говорит уму: это не членораздельный язык, он звучит, но ещё не поёт. Ракета — так дурно изображённая на картине Московского Листка, — служит единственным представителем мирного (?!) знания. Пронизывая воздух (атмосферу), она не открывает пути небесным силам к Земле, а служит лишь знаком, извещающим о начале праздника воскресения. Истребительные орудия делаются вестниками воскресения!298Но если эти орудия — не в качестве вестников воскресения, а как истребительные орудия — сделали большие успехи, то колокола в качестве образовательных средств не сделали ни малейших успехов, потому что музыка объединяющая считается враждебной свободе.

<Признать в> Триедином существе своего Бога это значит признать свою нераздельность от других, своё единство со всеми, но не на словах, а в общем деле, для которого построение обыденного храма было лишь приготовлением, воспитанием, ибо это дело будет внехрамовое. Храм есть лишь временное место собирания тех, коим предстоит внехрамовое дело. Тем не менее в единодушии, которое,соединяя многих для одного дела(литургия — всенародное дело), создавало храмы в один день, заключается разгадка того, что такое Россия, к чему она способна, что ей нужно делать.

По западным учениям соединение людей даёт в результате что–то худшее того, что они могли сделать в отдельности. Так учат Scipio Sighele, Тард, Гумплович299.

Построение обыденных храмов представляет поразительное опровержение самой коллективной психологии. Как назовут эту толпу, которая построила в один день храм, такие люди, как Нордау, Ферри, для коих всякая толпа есть преступная? Не должны ли будут они сознаться, что есть и Святые толпы, и преступные индивидуумы — клеветники на человеческую природу. Теория преступной толпы встретила благоприятный приём на Западе, совсем иначе встречена была у нас.

«Москва — храм России,

а Кремль — алтарь этого храма».

Слова Императора Александра III–го.

Из всех башен Кремля только Спасская имеет голос; все прочие стоят без пения, а большая часть лишены даже органа голоса. А между тем, чтобы быть ему (Кремлю) алтарём, — по выражению Императора–Миротворца, — ему нужно всеми своимибашнями, какголовами(баш — голова)301, воспевать славу Богу мира и марш Преображенский преобразить из военного в мирный. Впрочем, и некоторые другие башни имеют колокола, но они обречены на молчание или, как при церкви Благовещения, что на житном дворе, служат колокольнями. Башни: Спасская, Тайницкая и Троицкая — были набатными и своим звоном указывали даже на место пожара. Превращение Кремля из военного положения в мирное вовсе не требовало обращения, в подражание Западу, Неглинки, служившей рвом для Кремля, в гульбище, а в памятник погибшим у этого рва. Точно так же и башни, вместо прежнего призыва к бою, должны быголоситьо погибших в бывших боях во дни вселенских поминовений, в дни Страстные, и особенно плакать в Великий Пяток и рыдать в Чистую Субботу, так же, как и возвещать радость Воскресения в день или полуночь Пасхи.

Плач Иосифа — «Тебе, одеющегося светом», пропетый всеми башнями, был бы истинно всенародным священным (если можно так выразиться) концертом так <же>, как <и> «Не рыдай Мене, Мати»302в Святую Великую Субботу. Прислушиваясь к плачу благообразного Иосифа (и Никодима) и к рыданию Матери, притих бы на эти святые минуты обычный шум городской. Название Москвы храмом было бы не пустым словом, когда эта музыкальная проповедь, выйдя из храма, огласила бы весь город, начав превращение уличного и площадного в храмовое, т. е. в такое, где уже не будет слышна брань, откуда уже начнётся изгнание торговой суеты.

Конечно, одна песнь не изгонит торговой суеты, но она возвысит души, расположит к её устранению. И, конечно, только церковный плач, местами, как «Увы Мне, Свете мой»303, совершенно сливающийся с народными причитаниями, имеет наибольшую образовательную силу. И Церковное, высоко поднимающее душу, и народное, глубоко трогающее душу, соединяются в этих плачах. — «Како тленными руками прикоснусь к нетленному телу Твоему»304.

Чтобы понять все зло смерти, нужно, чтобы она коснулась святейшего из людей, коснулась Божества и тем обратила себя на погибель. Не в Нагорной проповеди, а в <событиях> Великого Пятка, Субботы и Светлого Воскресения и заключается христианство.

Редко кому известная, Баженовская модель Кремля выходит, наконец, из векового забвения и, по достоверным слухам, передаётся из Оружейной Палаты в Московский Публичный Музей, т. е. переносится из Кремля — родины Баженова — в здание, им же воздвигнутое, и воздвигнутое по соседству с Кремлём, как бы для того, чтобы с его вышки можно было окинуть одним взглядом Кремль, преображённый по его проекту. Хотя постройка дворца по этому грандиозному проекту прекращена была вскоре после закладки, однако сам Баженов, по–видимому, продолжал верить в возможность осуществления его архитектурной мечты, сохранившейся лишь в виде модели.

Эта знаменитая модель Кремля или Кремлёвского дворца была создана гением отца новой русской архитектуры, Вас. Ив. Баженова, который, по всей справедливости, может быть назван Ломоносовым в истории русского зодчества, а по широте замысла — Державиным нашей архитектуры. Эстетическая задача его, очевидно, состояла в том, чтобы весь Кремль обратить в одно художественное произведение, объединить в нем духовное и светское и, быть может, соединить в нем все искусства. Превращение священного Кремля в дворец было объединением, а не подчинением храмов дворцу. По этому поводу приведём слова одного иноземца, который заметил, что «Баженов в своей модели уничтожил все боевые башни и оставил одну священную (т. е. Ивана Великого), так что она царила всевластно и нераздельно на вышке Кремлёвского холма», служа достойным памятником над почившими здесь собирателями Русской земли — прибавим от себя. Созидая громадный дворец в Москве для власти, пребывавшей в Петербурге, художник хотел, конечно, привлечь её к родному для него городу.

Родившийся в Кремле, сын причетника одной из кремлёвских церквей, он в детстве, как рассказывают, из лучинок строил подобия разных кремлёвских зданий; поэтому можно сказать, что Кремль был его первым учителем в архитектуре, и модели Кремля, созданной в годы зрелости, было положено начало ещё в детстве. В этом отношении его игрушки напоминают ботик Петра Великого в отношении к русскому флоту или потешных того же Петра в отношении к русской гвардии. Приведённый рассказ о детских годах будущего вице–президента Академии Художеств, который первый задумал сделать рисунки всех древних зданий России, очень похож на легенду, на сказку, придуманную для объяснения величавой модели, но это не сказка.

Выставленная или, вернее, скрытая в уголке Оружейной Палаты, модель Кремля не привлекает к себе посетителей. Говорят, начальство Оружейной Палаты уже предлагало некоторым музеям эту модель, но все они отказались, за исключением Румянцевского. Если верить слуху, он даже думает поместить модель на самом видном месте, наверху обширной залы, где она может быть обозреваема кругом, со всех сторон. Мало того, музей хочет собрать и выставить в этой зале все планы и виды Москвы вообще, и Кремля в особенности, кроме того, собрать и поместить здесь все издания, касающиеся Москвы, и сделать это к 1899 г., августа 2–го, когда исполнится 100 лет со смерти творца модели306. Тогда музей, пред старейшими воротами Кремля находящийся, не по имени только будет Московским. Петербургская библиотека собрала все, что думали и писали о России иностранцы. Московскому музею следует собрать все, что думали русские о России, не пренебрегая мнением и иностранцев не только западных, но и восточных307308.

Таким образом, Баженовское творение придаст особый смысл и значение нынешнему музею, привлечёт к нему внимание москвичей; а они помогут ему построить подле себя новое здание, в котором он так нуждается, или, вернее, восстановить старое замечательное здание, которое существовало ещё в начале XVIII века, как показано на гравюре Пикара 1714 года309. Изображение это в несколько увеличенном размере можно видеть в музее, вместе с другими изображениями музейного здания в разное время. Пожар 1737 года истребил его; но в том же году родился наш знаменитый архитектор В. И. Баженов, построивший на погоревшем месте замечательное сооружение нынешнего Московского Публичного и Румянцевского музея. Явившийся заместителем сгоревшего здания и получивший, подобно ему, доминирующее значение надо всей окружающей местностью, этот музей имеет своею задачею восстановление старины, а следовательно, и восстановление своего предместника, т. е. той загадочной храмины, которая хотя и неизвестно кому принадлежала и какое имела назначение, однако, несомненно, была центральным зданием всего Белого города в первой половине XVIII века.

Баженовский кремль, о предполагаемом перенесении которого в Московский музей говорилось в газете «Кремль», теперь уже туда перенесён, так что можно сказать, что Московский Румянцевский музей не только перед собой, особенно с вышки, может обозревать Кремль311312, но и видеть его внутри, в себе, как это и следует музею, именуемому Московским. Таким образом, пред музеем — Кремль действительный, в музее — Кремль или Кремли проективные. В Оружейной палате выставлена была лишь часть колоссальной модели, в музее же, как говорят, она будет выставлена в полном цельном виде, т. е. в таком виде, в каком, может быть, она вышла из рук самого зодчего и в каком могли её видеть сам созидатель и его современники. Всякие суждения о внешнем виде этой несомненно величавой модели ещё преждевременны. Можно лишь догадываться, судя по духу XVIII века, по событиям того времени, о той мысли, которую хотел вложить отец нашей новейшей архитектуры в своё создание.

Превращая Кремль, т. е. знаменитую неприступную крепость, в открытый, доступный для всех дворец собирателей земель русских и инородческих, Баженов, очевидно, хотел этим сказать, что задача власти, для которой Кремль превращался во дворец, есть умиротворение. (Мысль о собирании как об умиротворении высказана в статье «Русского Архива» № 7 1895 года и в статье Вл. Соловьёва «Смысл войны» № 7 прилож. к «Ниве»313.)

Созидая колоссальный дворец для власти, оставившей Москву, он, как это уже было в упомянутой газете сказано, желал, конечно, возвратить её к родному для него Кремлю, привлечь ту власть, которая созывала выборных от всей Русской земли, созывала комиссию, напоминавшую собор314. Для такого–то земского, а вместе и священного собора, надо полагать, Баженов и хотел обратить почти весь Кремль в дворец, хотел обратить его в дворец для той власти, которая приближалась ко второму Риму, к Босфору, торжествовала на Морее, в Архипелаге, — как это говорится в надписях, начертанных на камне и на меди при закладке дворца, очень плохих в литературном отношении и очень важных в историческом.

В статье, помещённой г. Иловайским в его газете, к речи иноземца о священной башне Ивана Великого он прибавляет, что башня эта служит достойным памятником над почившими здесь собирателями Русской земли. Оставляя, однако, мёртвым историкам, к которым, конечно, не принадлежит редактор «Кремля», хоронить мертвецов, мы никак не можем признать собирателей почившими от дел, ибо, прежде чем ожить в теле, они живут и будут жить в святом деле собирания, умиротворения, которое и есть условие оживления.

Модель Кремля, каким желал его видеть XVIII век, перенесённая в музей третьего Рима, и будет возбуждать вопрос, чем должен быть Кремль в будущем и в чем будет состоять его дело, когда собирание будет вполне окончено.

Москва — храм, Кремль — алтарь этого храма, вся Россия — приход его, что, конечно, недостаточно для 3–го Рима (См. статью «Международная благодарность». Русский Архив 1896 г. № 2–й)316.

Вечный город или вечная деревня?

Баженовская модель Кремля, переданная московскому Музею (Музею 3–го Рима), не разрешает, конечно, вопроса о том, «Чем должен быть Кремль 3–го Рима», в то время, когда ветхий Рим, смешивая религию с политическою экономиею, думает разрешить религиозный вопрос: 1) или став на сторону 4–го сословия, т. е. утолив алчущих и жаждущих правды хлебом вещественным, отерев слезы плачущих, обращая нищих духом, наёмных рабочих, в барышников, делая их всех участниками в барышах капиталистов — мытарей; 2) или же приняв сторону 3–го сословия, т. е. во всяком случае отождествляя религию с политическою экономиею, признавая, что вера без денег мертва есть. (Папа317относительно денег совершенно согласен с Нордау, этим крайним выродком, который деньги превозносит больше, чем [1 слово неразб.].)

Таким решением вопроса Рим древний является действительногородом вечнымсо всеми недостатками его, не допускающим ничего, кроме экономического и юридического, т. е. городского: древний Рим увековечивает город и все бедствия, связанные с ним, увековечивает города как великое зло.

Москва же —вечная деревня(не в смысле вечной зависимости от слепой силы природы, а в смысле освобождения от этой зависимости), — деревня, к весне, ко дню св. Пасхи, возвращающая рабочих в села, к праху предков, где это празднование и имеет великий смысл, доказывая этимневечностьгорода. И сам Кремль празднует Пасху у гробов собирателей Русской земли. Кремль есть священное место, защищаемое крепостью. Последняя указывает на незаконченность собирания, на небратство, ибо законченное собирание, совершенное братство, объединение в труде управления смертоносною силою возвращает праху отцов жизнь и бессмертие.

Теперь, когда в Московском (3–го Рима) Музее помещена модель Баженовского Кремля, а Баженов был строителем и здания Музея, Музей должен принять на себя долг сделать оценку этой модели, и такая оценка потребует решения вопроса о том, чем должен быть Кремль как центральное кладбище, как образец местных кладбищ. Вопрос же о долге Кремля, или кремлей, есть вопрос о конечной цели, которую должен исполнить род человеческий. Поэтому призыв в Музей не будет ограничиваться обязанностью давать советы занимающимся в нем, а будет призывом составить комиссию или собор по вопросу о способах осуществления полного долга или всего чаемого («чаю воскресения мёртвых и жизни будущего века»). Но что может быть чаемо от кладбищ, этих мест отчаяния, где отпеваемое в смысле возвращения духа жизни стало отпетым в смысле безнадёжности возвращения? Но эта безнадёжность — преждевременная, не употребившая действительных средств возвращения жизни, ибо безвозвратность — немыслима.

На угрозу г. Владиславлева отвечаем просьбою напечатать свой грозный (или грязный) пасквиль на Баженовский Кремль и Румянцевский Музей в твёрдой уверенности, что все, даже редакция «Недели», примут сторону Вандала, т. е. искреннего западника Баженова (если только он им был)319, желавшего превратить Кремль во дворец для власти, созывавшей выборных от всей Русской земли (тогда, в половине XVIII века, ещё верили в силу конституции), и с презрением отнесутся к лицемерному чтителю старины, лживому патриоту320и особенно к недобросовестному репортёру, осуждающему модель, которую никто из ныне живущих в полном составе не видал. Историк Иловайский говорит о модели, или о подобии, по неудачному его выражению, как о редко кому известной321, а шарлатан Владиславлев говорит, по удачному его выражению, как о хорошо известной оригинальной мощи. На самом деле ни всезнающему репортёру, ни историку не известно, что выставленная в Оружейной Палате модель есть лишь часть полной модели дворца, потому говорить об уничтожении всех башен — будет значить или недобросовестность, или <же> невежество. Что же касается Тайнинской башни, то она не нуждалась в пощаде, по той простой причине, что находилась совершенно вне проектированного Баженовым дворца. Статья Владиславлева начинается и кончается кощунством; но в первом (оригинальные мощи) мы видим величайшую похвалу Музею, ибо Музей есть собрание останков, но не всегда оригинальных и очень редко имеющих образовательную мощь или силу. Что же касается «Твоя от твоих», то для Музея Москвы, или 3–го Рима, не только все московское и русское, но и все человеческое есть не чужое, а своё, — он печалуется о всем разрушенном, о всем лишаемом жизни, чтобы все живущее, все достойное жизни восстановить.

«Вот каша спасительница!» (Слова короля Прусского Фридриха Вильгельма III о Москве.)

Москва — храм России, а Кремль — алтарь этого храма»

(Слова Императора Александра III.)

В февральской книге «Русского Архива» помещена весьма интересная статья, посвящённая предмету, с которым уже знакомы наши читатели, именно — новой картине художника Матвеева и избранному им сюжету для этой картины323. Автор справедливо замечает, что наши художники до сих пор изображали лишь «грустную сторону самоотверженного подвига» Москвы в 1812 году, совершенно опуская нравственный смысл этого подвига, не затрогивали величия смиренной Москвы среди разрушения и попрания её святынь324. «Художнику Матвееву, — говорит автор, — пришла счастливая мысль пополнить до известной степени этот пробел в живописной истории 1812 года и его следствий. Художник изобразил эпизод из пребывания в Москве в 1818 году короля Прусского Фридриха–Вильгельма III, эпизод, глубокое значение которого почему–то просмотрели почти все наши историки. Обозревая Москву, король пожелал взглянуть на неё с возвышенного места, откуда можно было бы сразу окинуть взором все страшные развалины, оставшиеся после разгрома 1812 года. Таким местом оказалась вышка нынешнего Публичного Музея. Её и изобразил художник в тот момент, когда Прусский король, повернувшись в сторону поруганного иноземцами Кремля и проникаясь сознанием величия жертвы, принесённой Россией в лице Москвы для спасения себя и Европы, считает долгом благоговейно, до земли, поклониться полуразрушенной святыне и приказывает исполнить то же своим двум сыновьям, будущему королю Фридриху–Вильгельму IV и будущему основателю Немецкой империи Вильгельму I, тогда как сопровождающий высоких гостей, русский офицер (граф Киселёв), с изумлением смотрит на не совсем ему понятное преклонение Прусского короля и его сыновей, иноземцев, иноверцев, пред прахом сердца России, пред Кремлём, указывая на который, Фридрих–Вильгельм со слезами говорит: «Вот наш спаситель!»325326

Здесь, в лице Прусского короля и его преемников, Запад впервые отрезвился от своего заблуждения, сознал свой грех неблагодарности пред исконною защитницей Европы. Представитель спасённого Россией Запада сознал его вину пред нею уже на Поклонной горе, откуда он благоговейно приветствовал Москву327, на той самой Поклонной горе, где достигла высшей степени и где пала слава Наполеона и Французской империи. Второю Поклонной горой, с ещё большим историческим значением, чем первая, стал холм, служащий подножием Музея Московского. Если первая Поклонная гора стоит пред Москвою, как пред храмом России, то вторая Поклонная гора стоит пред самым Кремлём, как пред алтарём храма. Признав уже пред храмом Москву спасительницей Германии, король Пруссии повторил эти слова ещё пред самым алтарём храма и таким образом как бы принёс за себя и своих потомков клятву в вечной благодарности и дружбе к России. На месте торжественного признания этого нравственного долга зародилась Немецкая империя, по собственным словам её основателя: своим объединением Германия обязана России. Москва может быть глубоко признательна вдумчивому художнику, напомнившему о важном, но мало известном большинству событии. Желательно, чтобы изображению этого события придано было назначение поучительное в широком смысле, чтобы оно оставалось легко доступным взорам и вниманию всех. Картина, затерянная в каком–либо частном собрании, почти недостижима для большинства, помещённая в публичном музее или городской галерее, она поучает многих, но все же только посетителей, нарочно идущих обозревать собрание художественных произведений. Скульптурное же воспроизведение того же события, помещённое на вышке Музея, на месте самого события, лицом к Кремлю, было бы доступно взорам всех и каждого, поучало бы или по крайней мере призывало бы к поучению непрерывно, напоминая и русским, не помнящим значения Кремля, и чужеземцам, не сознающим вины пред ним, что такое Кремль и к какому великому делу он всех призывает.

Есть и специальный повод к постановке такого почётного для Москвы памятника на вершине Московского Музея. Как известно, дочь преклонившегося пред Кремлём Прусского короля стала царицей русскою (Александрою Феодоровною), бабкою Царя–Миротворца328. Этот родственный союз закрепил мирные отношения двух соседних держав. Но здесь же, в Московском Музее, мы имеем пример иного объединяющего мирного начала, более прочного, нежели политическая дружба. В состав книгохранилища Музея вошла и библиотека Императрицы Александры Феодоровны, и даже помещается она как раз в центре здания, под тем местом, откуда когда–то отец составительницы этой библиотеки приветствовал Москву как спасительницу Германии»329. Но прежде чем говорить о вышке, нам думается, было бы доступнее увековечить в Румянцевском Музее другим способом этот знаменательнейший случай в истории его здания. Отчего бы, например, в том помещении, где находится библиотека Императрицы Александры Феодоровны, не поставить живописные изображения поклонившихся Кремлю королей Прусских и императора Германского, а также и изображения Кремля и здания Музея в том виде, в каком они представлялись тогда их благодарным взорам? Эти картины и портреты наглядно увековечили бы историческое значение прекрасного здания Румянцевского Музея, а также и то знаменательнейшее событие в истории двух народов, свидетелем которого оно было в 1818 году.

Читатели «Русского Слова» несомненно обратили внимание на статью «О Румянцевском Музее», помещённую в нашей газете.

Нельзя не поблагодарить художника Матвеева за то, что он напомнил нам столь важный момент нашей отечественной истории, остававшийся для многих даже неизвестным, и, конечно, было бы желательно, мало этого, было бы необходимо чем–нибудь увековечить эту великую сцену изъявления благодарности обиженной Москве, и как было бы хорошо, если бы вышка Публичного Музея увенчалась скульптурным изображением этой сцены на память векам и грядущим поколениям. Это было бы тем более хорошо, что, по сохранившимся изображениям Музея, в старину были у него статуи на обоих фасадах и даже на самой вышке находилось изображение, по–видимому, Минервы331или Аполлона, впоследствии уничтоженное, может быть, именно потому, что напоминало языческий храм, находившийся при самом входе в христианский Кремль.

Неужели не найдётся художников, которые бы пожертвовали своим совокупным небольшим трудом для безвозмездного совершения этого дела, то есть созидания из Музея нового памятника 12–му году, объединяющего Музей Московский и Кремль в одном монументе и раскрывающего глубочайший смысл этого приснопамятного времени. Тогда Москва будет иметь и исключительно духовный памятник — храм Христа Спасителя, и светский, неотделимый, впрочем, от святыни Москвы, от её Алтаря, по выражению Царя–Миротворца. Тогда Музей не напрасно носил бы имя Московского, ибо, воспроизведя на своей вышке знаменательное событие, он увековечил бы оценку первопрестольной, сделанную Западом в редкие минуты его беспристрастия, и был бы наглядным выражением Москвы как собирательницы и спасительницы Запада и Востока друг от друга и от самих себя (Китая от Японии, Франции от Германии), то есть выражением того, чем должна быть Москва.

Не могу не сделать здесь ещё одной выписки из статьи «Русского Архива», посвящённой этому же вопросу, т. е. увековечению события, изображённого на картине г. Матвеева.

«В картине поклонения Кремлю выражается не одна благодарность иностранцев, но и раскаяние в том, что совершено было их соплеменниками, участвовавшими в походе на Россию. В поруганном Кремле Запад видит плод того, что зарождалось на Западе уже в отдалённые времена: в Средние Века в отделении католичества от Церкви Восточной, в пору Возрождения — в отделении светского от духовного, в предреволюционную эпоху скептического англо–французского просвещения — в отделении знания от веры, наконец, в немецкой философии и критике — в отделении понятия от действительности, мысли от чувства, чувства от воли и дела. Эта–то накопленная веками неприязнь и проявилась в поругании Кремля и особенно во взрыве его, который показывает, что Запад намерен был стереть с лица земли ненавистный и непонятный ему город, центр той страны, где не существовало вышеупомянутого стремления к разладу, раздору и противоречию между тем, что должно бы быть единым и нераздельным. В то время, когда сторожевая башня Кремля, Иван Великий, стоял без креста, а нынешний Публичный Музей без вышки, Запад мог наглядно убедиться в плачевных результатах 31/2вековой истории своей вражды с Востоком, от разорения турками второго Рима до поругания третьего Рима неправильно понимаемым либерализмом и гуманизмом, выступившими под знаменем ложной свободы, призрачного равенства и притворного братства, приведших к деспотии Наполеона и не сумевших предупредить многолетних, кровопролитных, братоубийственных войн»332333.

Нельзя не согласиться с мыслями, высказанными здесь, а потому и нельзя не пожелать, чтобы сделано было все возможное для увековечения поклонения прусских королей Московскому Кремлю. Но прежде чем думать о скульптурном изображении этого события на вышке Музея, не мешало бы, действительно, собрать в зале Императрицы Александры Феодоровны рисунки и портреты, относящиеся к этому знаменательному событию, героем коего был отец Императрицы.

Хорошо было бы поместить здесь тот портрет Императрицы Александры Феодоровны, где она изображена в русском сарафане с венком на голове334. Эта чудная гравюра Дау (исполненная в 1818 году) в снимке помещена в труде Ровинского о русских гравированных портретах335.

Кстати бы надо найти и приобрести Музею и вид той «русской избы», которая, по желанию Императрицы, была сооружена в Петергофе336.

Это собрание портретов и рисунков живо напоминало бы посетителям Музея о русской душе Императрицы, отец которой нашёл в себе достаточно мужества, чтобы от лица всего западного мира принести благодарность и поклонение Московскому Кремлю, как алтарю того храма, у порога которого разбилась мощь Наполеона, мнившего грубой силой оружия подчинить своей власти весь мир.

Священные стены

Святого Кремля!

Любить без измены

Родная земля

Должна вас, и будет

В теченьи веков,

Пока не забудет

Завета отцов.

Не мёртвой громадой

Бездушных камней —

Живою оградой

Святынь, алтарей,

Священного праха

Почивших отцов

Вы были, без страха

Пред тучей врагов…

В. А. Кожевников

Царь, которому открывается памятник в Кремле, сам поставил пред Кремлём, в родной ему Москве, Музей, или — вернее сказать — памятникматери своей, ибо в основу Музея была положена дорогая для него, как <для> сына, и драгоценная сама по себе библиотека его родной матери. К библиотеке его матери были присоединены библиотеки близкихк его отцулюдей (Норова и Виельгорского338)… Такой Музей для самого основателя и всего царского дома не мог быть официальным лишь учреждением, — это был для них как быхрам ближайших предков.Николай и Михаил Николаевичи, как говорят, особенно умилялись, вступая в залы, занятые библиотекою их матери. Сын, можно сказать, положил лишь тело своей матери в новой столице, душу же Царицы, сроднившейся с русскою землёю, перенёс вместе с своими братьями, — которым библиотека принадлежала по завещанию, — в старую столицу. В библиотеке Императрицы ещё хранятся, конечно, те книги, чтение которых, как известно, доставляло душевную отраду ей до самых последних часов жизни. «Во все время смертельной болезни, как и всегда, Её Величеству читали, а она слушая работала», говорит так много любившая Императрицу и так много любимая ею М. П. Фредерикс в своих задушевных записках339. Как жаль, что в воспоминаниях баронессы Фредерикс не указаны те книги, которые были читаны Императрице, особенно в её последние дни… Перенесение Музея в Москву и присоединение, по воле Императора, к Московскому — Румянцевского Музея имело глубокий исторический смысл. Перенесение в Москву, — оплакивающую падение 2–го Рима340и принявшую на себя наименование 3–го Рима, — водворение в Москве Музея Канцлера Румянцева, задушевною мыслью которого, как и его отца и деда, было освобождение Царьграда, едва не осуществлённоеоснователем Музеяв 1878 году, напоминало забытое наименование <(3–м Римом)>, указывающее на мировое значение Москвы, воскрешало забытые чувства…

Название Музея Предкремлевским имеет не топографическое лишь значение. Если, по слову сына основателя Музея, Кремль есть алтарь, а Москва — храм России, то памятник его отцу будет в алтаре всероссийского храма, а Музей, отцом основанный, — пред алтарём,на второй Поклонной горе, как это говорилось в «Русском Слове», в «Русском Архиве», в статье «Международная благодарность»… Нужно вспомнить, что библиотека матери основателя Музея помещается как раз в центре здания, под тем местом, откуда отец составительницы библиотеки с её братьями — будущим королём <Пруссии> и будущим первым императором германским, — преклонив колена, приветствовали Москву как спасительницу Германии и всей Западной Европы. Событие это, воспроизведённое в картине Матвеева, приобретённой Государем Императором341, предлагали увековечить или скульптурно, или рельефно, на вышке Музея, где событие имело место, или же в самом Музее, но предложение это не обратило на себя внимания… В статье «Международная благодарность» говорится, что скульптурное воспроизведение этого события, «помещённое на вышке Музея, на месте самого события, лицом к Кремлю, было бы доступно взорам всех и каждого, поучало бы… непрерывно,напоминая и русским, не помнящим значения Кремля, и чужеземцам, не сознающим вины перед ним, — что такое Кремль и к какому великому делу он всех призывает», напоминало бы и о значении Москвы «как собирательницы и спасительницы Запада и Востока — друг от друга и от самих себя», — как это прибавлено в статье — «Ещё о Румянцевском Музее — как памятнике 1812 года».

Несмотря на такое значение Музея, на Кремлёвском памятнике основателю Музея, на котором изображены, конечно, его дела и учреждения, им основанные, едва ли будет даже упомянуто (желательно было бы, конечно, ошибиться в этом) об основании в Москве Музея342, — так это кажется ничтожным для маловдумчивых любителей просвещения. Не позорно ли было, однако, для такого древнего и большого города, как Москва, не иметь не только Музея (кроме самородных, каковы Оружейная Палата, Синодальная ризница, — эти произведения старой Москвы), но даже и библиотеки?! — Александр II–й снял с Москвы этот позор, что и составляет его славу343. Он хотел уравнять в этом отношении Москву с С. — Петербургом, и, конечно, чтителям памяти Императора, основателя Музея, нужно было бы содействовать осуществлению этой его мысли; но такого содействия не видно, потому–то и рост Музея и библиотеки далеко не соответствовал потребностям центрального города России. Если бы все требования на книги, заявленные в течение существования Музея, — не очень продолжительного, — были удовлетворены, т. е. если бы были приобретены для Музея все книги, которые требовались, то было бы надо расширить библиотеку на весь Ваганьковский квартал доАрхива Министерства Иностранных Дел.А между тем не удалось приобрести и одного соседнего дома, несмотря на настоящую нужду, —и два учреждения, так много обязанные Александру II–му и Канцлеру Румянцеву, остаются и до сих пор отделёнными одно от другого344. Необходимо заметить, что требования на книги шли большею частию от университета и других высших учебных заведений, и отказы на эти требования тем прискорбнее, что они давали как бы оправдание учащимся за их занятия тем, что ничего общего с учением, или благим просвещением, не имеет.

Было бы большою неблагодарностью со стороны и Музея, и Москвы считать Александра II–го только обыкновенным основателем Музея: Александр II–й при самом открытии Музея, — в который входит библиотека его матери, и так много напоминающего об его отце, — благословил Музей, как крёстный его отец, иконою–картиною «Явление Христа народу», этим лучшим произведением русской живописи. Для Музея — как собрания останков живших, — созидаемого сынами умершим матерям и отцам, приближение агнца, вземлящего грех мира как причину смерти, т. е. приближение воскресителя, есть исполнение самого глубокого, самого задушевного чаяния — приближение воскресителя означает наступление дня,от века желанного.Как хранитель останков живших, Музей должен внушать чувства любви и к священным стенам святого Кремля, которые были «живою оградою святынь, алтарей, священного праха почивших отцов»…

Дополнение 1345

Небольшая замётка «о предкремлевском Музее и о памятнике его основателю» больше и больше разрастается. Прибавляя к этому заглавию: «Превосходство Музея, как памятника, пред отдельными скульптурными изображениями», составляющими лишь часть Музея, воздвигаемого сынами отцам, — оказалось нужным ещё присоединить или заменить предыдущую прибавку такими словами: «Превосходство нравственное мирного учреждения, т. е. Музея, пред теми, за которые прославляют основателя Музея, называя его «человечнейшим», достигшим «высшего звания человек», — этими истасканными выражениями, забывая, что поставление «в отца место» давало ему сан «старшего сына человеческого» вместо неопределённого «человек». Художники — а в создании этого памятника соединились архитектура и скульптура, — сами того, конечно, не сознавая,вопреки всех криков, что сан«человека» выше санаИмператора, изобразили его (или, вернее сказать, вынуждены были изобразить, чтобы отличить от простого генерала)в порфире346, хотя и не в короне, а лишь с короною (вероятно, по причинам лишь эстетическим, т. е. бессмысленным (правящим без понятия по Канту), следовательно, всё–таки венчанным на Царство, — как этого требовало и самое место памятника — Кремль, <как это следовало и> по смыслу сана <старшего сына>, поставленного в отцов место. Для старшего же сына освобождение крестьян имело лишь отрицательное значение и притом не было мирным, ибо вызвало восстание в Западной части Империи347, не было и улучшением быта и вопреки, конечно, желанию освободителя привело к ухудшению быта и крестьянина, и барина. Точно так же <и> суд не есть родственное или мирное <учреждение>, ибо <суд, каким> бы <правым он> ни был, заключает в себе два зла — преступление и наказание, и уменьшение наказания усиливает, увеличивает преступление, т. е. уменьшение одного зла, наказания, увеличивает другое. Музей же, если смотреть на него как на то, чем он должен быть, есть уже начало полного выражения дела в отца место стоящего. Музей есть безусловно мирное объединяющее учреждение, не карающее, не разрушающее, а восстановляющее.

Пред Кремлём поставил Он — уроженец Кремля — Музей для изучения своей колыбели <— Кремля,> в Памира или Эдема место стоящего, поместил его в здании, построенном также уроженцем Кремля, поставил при храме, <посвящённом Святому (Николаю чудотворцу),> тезоименитому его отцу, <и> в основу <Музея> положил библиотеку матери как лучший ей памятник. Император–сын поместил Музей, или памятник Матери, при храме <Святого>, тезоименитого его Отцу: намеренно или не намеренно <это> со стороны <создателя Музея>, но не без воли Божией состоялось такое помещение.

Дополнение 2

Замётка «Предкремлевский Московский Музей и памятник его основателю» замечательна тем особенно, о чемона умалчивает, а она опускает такие истасканные слова, как «человечнейший», «святейшее из званий человек», «гуманнейший» и т. п., <и> не говорит о той цепи, которая одним концом ударила по барину, а другим по крестьянину, не говорит о суде, который напоминает о преступлении и наказании, о земстве и вечных пререканиях его с администрациею, аговорито самом мирном из мирных учреждений, не карающем, а восстановляющем, о многознаменательном благословении его иконою — картиною <(«Явление Христа Народу» — Иванова) > Вообще можно сказать, что ничтожная замётка о Музее Предкремлевском опускает истасканные слова и ничего не говорит о немирных положениях и учреждениях. К заглавию «О <Предкремлевском> Музее и о памятнике его основателю» можно прибавить не только «или опревосходстве Музея над скульптурными памятниками», но и «онравственном превосходстве Музея над всеми немирными учреждениями, к каковым принадлежат все <учреждения> юридические и экономические».

Опуская изъезженное «человек», замётка напоминает о сынах, отцах <и> матерях.

Замена «человек» «сыном человеческим»есть самая великая Реформа.

* * *

Если будет признано превосходство Музеев, как памятников, пред статуями не у нас только, где эти статуи зовутся истуканами, болванами, а всюду, где привыкли к скульптурным изображениям, тогда память — то, что теперь называют мыслию человеческою — будет не такой поверхностною, станет глубже, начнётся переход еёот языческой к христианской.Статуя представляет что–то законченное, одинокое (это–то одиночество, выделение представляет что–то совершенно несогласное с обычаями, привычками русского народа), тогда как Музей, имея множество предметов, относящихся к жизни одного лица, требует от человека самодеятельности, соединения в одно целое, требует завершения. Музей есть истинный христианский памятник, особенно если он соединён с другим, <(т. е. с храмом).>

После циркуляра 12 августа <1898 г. об умиротворении>

Хотя памятник воздвигнут в Кремле имп. Александру II–му не потому, что он был основателем Московского Музея, но нельзя не сказать, что Музей, как безусловно мирное учреждение, имеет в этом отношении некоторое преимущество пред прочими делами и учреждениями Императора Александра <II–го>, — особенно в то время, когда полагается началоумиротворению, — <не исключая из его дел и крестьянской реформы>, которая вызвала восстание в западной части Империи, а в восточной части вызвала брожение, по сие время продолжающееся, выражением коего можно считать и речь Стаховича349, и сочинения яснополянского фарисея. <Крестьянская реформа> не улучшила и быта, ибо цепь, порвавшись, ударила одним концом по барину, другим по крестьянину. Как бы то ни было, Император, которому воздвигнут памятник в Кремле, сам основал Музей как памятник своейматери, ибо в основу Московского Музея положена библиотека его родной матери, а к ней присоединены библиотеки людей, близких к его отцу. Музей же, как памятник, имеет решительное преимущество пред скульптурными изображениями, хотя <и> не отвергает их, а вмещает в себя. Музей соединяет в себевсе способыизображения, т. е. все так называемые образовательные искусства. Музеи, созидаемые сынами отцам, восстановляют родство, заменяя отвлечённое человечество и особенно истасканные, опошлившиеся выражения: «человечнейший», «высокое звание человек»…

Румянцевский Музей есть также памятник, воздвигнутый сыном отцу, изображённому <в Музее> скульптурно, иего деяниязапечатлены <в Музее> в виде особых картин. Следовательно, и в <Румянцевском музее> мы видим отрицание отвлечённого имени (Человек), относящегося к эпохе несовершеннолетия рода человеческого, эпохе блудных сынов. — Кроме всего этого, Библиотека и Музей, данные Императором Москве, изменяют самый характер университетского образования, присоединив к слушанию лекций самостоятельные занятия.

Переход от оборонительного положения к наступательному, от защиты права <на> картину Иванова к заявлению права на проект самого <Кремля (Баженовского) и> Кремлёвского памятника <основателю Московского (Предкремлевского Музея>350

Постройка памятника основателю Московского Музея была целым рядом оскорблений основанному Им Музею и была нарушением не только ифики, но и логики. Ни проект памятника 3–х конкурсов, ни части Модели, ни даже модель статуи самого основателя не были переданы тому месту, которое Он сам, как основатель, назначил для хранения. Не говоря уже о древностях, найденных при построении фундаментов, хотя они могли <бы> быть помещены внутрь самого памятника, так что он был бы Музеем. (Самый памятник представляет уже разоружённую крепость с «навесными бойницами», «осадными стоками», щитами, но уже без орудий351, — как бы напоминая о незавершённости дела умиротворения.) Строители памятника были очень развиты, ставили себя очень высоко, чтобы могли оценить детское чувство любви к родителям, создавшее им памятник, чтобы подчиниться требованию этого чувства. Они, как все развитые люди, а вместе и развитые, т. е. расслабленные, были людьми отвлечения352, жившими лишь мыслию, а потому и были отвлечены от отцев и братии, не понимали логики родства. Развитые в мысли, уме и развитые, развинченные в характере, отвлечённые по уму, живущие мыслию, они не жили одним чувством, одною жизнию с отцами и братьями.

В передаче проектов памятника и моделей былполный произвол; логика же родства, логика сынов человеческих, корень которой кроется в детском чувстве, эта истинно–христианская, божественная логика требует, <чтобы проекты эти были переданы> именно Музею, им основанному. Но интеллигенция, люди развитые и развитые, или с утончёнными нервами и расслабленными мускулами, признают лишь личную свободу. Из предыдущего следует, что рядоскорблений, о котором выше говорилось, был целым рядомпреступленийне только против высшей нравственности, вытекающей из детского чувства, но и против Божественной логики, также в детском чувстве коренящейся. Но, делая эти преступления, они сами не ведали, что творят.

Во имя этих логики и ифики Музеям, как храмам предков, как школам сынов, даётся первое место и нарушение к ним обязанности должно считаться самым важным преступлением, а основание их высшею добродетелью. Потому и крестьянская реформа, судебная не должны быть ставимы выше Музеев.

Хотя так называемый Исторический Музей, который вовсе не имеет истории, также был основан Императором Александром II, но не в память матери и отца, а в память сына353; <и> притом Музею Московскому принадлежит старшинство354. Отсюда следует, что ему нужно возвратить Московскому Музею проекты памятника и модели и не брать картину Иванова.

(Посвящается Жуковскому, строителю памятника Александру II–му, и автору статьи «Международная благодарность» В. А. Кожевникову)

Пасха всечестная! Пасха, и неверующих привлекающая! Пасха, всю Москву в храм и Кремль в алтарь превращающая! Так можно начать описание памятника тому, кто сказал, что Москва — храм России, а Кремль — алтарь этого храма. Этим предрешается и спорный вопрос о месте для памятника Александру III–му, и такое решение будет самым естественным разрешением этого вопроса, ибо памятник сыну будет поставлен рядом с памятником его отцу, потому что нет связи более глубокой, более святой, как связь сына с отцом, так что было бы даже преступно разъединение их. А в наш век, который можно назвать веком восстания сынов против отцов, указание на эту связь особенно необходимо; как бы это ни казалось людям нашего времени отсталым, в будущем веке эта связь может и должна стать в основу всего.

Построение памятника Александру II–му было началом оживления запустевшего Кремля, посмертным возвращением власти в старую столицу; построение памятника Александру III–му будет продолжением этого оживления и надеждою на дальнейшее; так что Кремль будет собранием памятников, более и более раскрывающих глубокое, мировое, можно сказать, значение Кремля. Мысль, выраженная в первом памятнике (о значении Кремля как места венчания царей356), может быть выражена ещё яснее и полнее во втором памятнике, в памятнике сыну. Первый из императоров (подобно Византийским, предшественникам Российских) с бородой, назвавший Москву храмом, а Кремль — алтарём, мог бы быть представлен окружённым ликом духовных собирателей русской земли, вышедших из гробов в момент смерти Христа (Ев. Матф., XXVII, 52), как второй Александр окружён сонмом светских собирателей357. Александр Ш–й мог бы быть представлен не только в порфире, но и по чину венчания византийских императоров с акакиею в руке, т. е. платом, содержащим прах, «который имеет востати», как <это> говорится в чине венчания (и неверно объясняется Горским в смысле напоминания о смерти, а не о воскресении358); с этим знамением воскресения, по церемониалу византийскому, император является и в день светлого воскресения. Таким образом, памятник представлял бы явление царя народу не в день венчания, как в первом памятнике, а в день Пасхи, и изображал бы Царя вместе с народом совершающим пасху, т. е. «ни Царь для народа, ни народ для Царя, а Царь вместе с народом становятся исполнителями воли Бога в деле Божием»359, т. е. памятник служил бы указанием главного, храмового, престольного, можно сказать, Кремлёвского праздника, полагая, что Александр Ш–й, назвав Кремль алтарём, разумел, что престол храма, в котором этот алтарь, посвящён светлому празднику Воскресения (см. «Международная благодарность» — Русский Архив. 1896 г., № 2–й). Следовательно, памятник Александру III–му был бы воспроизведением (и это особенно ценно в памятнике) его собственной мысли, что Кремль есть алтарь Москвы как храма России, а вместе и дальнейшим разъяснением значения Кремля, указанием на праздник и пасхальную полночь, пользующуюся всесветною известностью.

Александр III–й мог бы быть представлен здесь устремившим взор вместе со всеми московскими святителями на Ивана Великого, эту лествицу, от земли к небеси возводящую (колокольня Ивана Великого посвящена Иоанну Лествичнику),в ожидании первого удара колокола, пробуждающего мёртвых, подобно архангельской трубе, по выражению Андрея Муравьёва360; т. е. памятник изображал бы момент пред ударом в колокол или самый момент удара. Сень, над царём распростёртая, изображала бы алтарь, в коем причащаются венчанные цари, и притом при отверстых вратах, что также указывало бы на праздник праздников, праздник кремлёвский по преимуществу.

Смелого устроителя церковно–приходских школ в век господства секуляризации, с акакиею в одной руке можно бы представить держащим в другой руке храм–школу, которые только при нем начали возникать. А Предкремлевский музей, воздвигнутый отцом миротворца, в царствование самого миротворца, во время празднования пятисотлетнего юбилея преп. Сергия, задумал было, по примеру старины, построить школу–храм в один день, но мысль эта, к сожалению, исполнена не была.

Строитель памятника Александру II–му скульптурно и живописно воспроизвёл то, что совершила Москва на деле. Вняв словам певца об ополчении Игоря, он (строитель памятника) пригвоздил к горам, только не Киевским, ибо Киев остался глух к воплю певца поражения Игоря, пригвоздил к горам Московско–Кремлёвским «того старого Владимира» и его преемников–объединителей царства Московско–русского до Александра II–го включительно361362. Вняв же пророчеству митрополита Петра363, строитель памятника Александру III–му наглядно представил бы исполнение этого пророчества относительно пребывания в Москве Всероссийских святителей (т. е. пророчества о перенесении в Москву митрополии). Таким образом, в этих двух памятниках, двум Александрам, будет выражено утверждение светской и духовной властей в Москве, что и сделало Москву центром всероссийского государства. Оба памятника изображали бы явление царя народу после принятия помазания и поклонения гробам предков, и являются цари в этих памятниках окружённые восставшими из гробов духовными и светскими собирателями <земли русской>. Представление же воскресшими духовных и светских собирателей, в отцов–место стоящих, есть выражение самой задушевной мысли народа. Строитель памятника Александрам как бы внимал не только певцу старой Киевской Руси, истерзанной усобицами и нашествиями, не только с упованием внимал пророчеству митрополита Петра, пригвождая тех и других собирателей, но внимал и воплю народному и как бы, подражая причитаниям, взывал: «Расступись, сыра земля, встаньте, пробудитесь»… И услышали этот зов духовные и светские собиратели и, выступив из своих гробов, они обступили двух Александров. Вот какой глубокой, истинно народной мысли будут выражением эти памятники. Зову художника придавало силу слово Самого Воскресителя; услышав — «оставьте мёртвым погребать мертвецов»364, чуткий художник понял, что живым нужно оживлять, не в землю зарывать, а из земли вызывать, что и делается во всех памятниках. Зарывая в землю по физической необходимости, тотчас жепо необходимости нравственнойвосстановляют зарытого, в земле скрытого, ибо сотворённые Богом, смерти не создавшим, не могут переносить заключения в земле себе подобных, от единой крови произведённых. Такова эстетика сынов человеческих. По эстетике же блудных сынов искусство рождается из полового побуждения.

В получении жизни от Творца заключается долг оживления, — иначе жизнь была бы не делом, а даром напрасным и бесплодным, но —

Жизнь — дар Творца не напрасный,

Жизнью заповедь он дал,

Долг сердцам сыновним ясный,

Чтоб всех живущих труд согласный

Жизнь умершим воссоздал. (Заповедь оживления)

Лишь тогда и разрушенье,

И вражду любовь сменит,

И союзом воскрешенья

В общем деле оживленья

Всех сынов объединит.

А позор греха — гниенья

Красотой святой нетленья

И бессмертья заменит,

Царство смерти упразднит

И Отца любви веленья,

Смысл и цель всего творенья

Лишь тогда осуществит365.

Кремль как крепость, защищающая прах отцов, переходит от защиты праха к его оживлению и обращает орудия истребления и разрушения в орудия воссозидания и воскрешения. Жизнь — самый высокий дар. Без неё, выше её нет ничего; только она не должна остаться даром, а должна статьтрудом.

На днях, проезжая из Кремля, я задумал осмотреть Румянцевский Музей и Главный Архив Министерства Иностранных Дел367368—эти два предкремлевских просветительных учреждения, занявших место летних дворцов, так сказать —летнегоКремля, государей Ивана III и Ивана IV.

Войдя в Румянцевский Музей, я был приятно изумлён, увидев портрет Николая IIнад статуей Мира(Кановы), стоящим между портретами двух деятелеймира —Николая и Александра Румянцевых и прямо против изображения великого деятелявойны —П. А. Румянцева, избравшего, однако, девизом «Non solum armis»369.

В этом глубокомысленном сопоставлении недостаёт только, чтобы на портрете Русский Государь был изображён с Циркуляром 12 августа, возведённым иностранной печатью в манифест (всемирный) о разоружении, или с Манифестом (для верноподданных), который тою же западною печатью признан важнейшим государственным актом после манифеста 19 февраля. В таком дополнении получилась бы удивительная картина, смысл и значение которой, к стыду нашему, лучше умеют ценить иностранцы, чем русские, судя по нашей прессе, не доросшей до понимания событий и занимающейся отживающими вопросами о «терпимости» и обветшавшихконституционныххартиях.

Портрет Царя, поставленный среди семьи Румянцевых, для которых Восточный вопрос был семейным преданием и делом, призывает внимание к нему и в настоящую минуту как к неотложному и существенному; тем нужней такое напоминание, что хотяРумянцевскиймузей непрерывно связан сМосковским, но последний, к сожалению, по–видимому, забыл истинный смысл своего существования370.

Вместо светского гуманизма, естественно переходящего в ребяческий, студенческий гомункулизм, это было [бы] возвращением ксыночеловечеству, к религионизации всего строя жизни.

Но едва ли не более знаменательным было посещение в пасхальные дни Нового Иерусалима, где каждое воскресенье есть Пасха, пятница — Великий Пяток и всю неделю плащаница открыта и вещает нам о смерти и жизни — о том, что единственно способно отвлечь нас от источника войн и раздоров, от вопроса о бедности и богатстве. Тут каждую субботу рождается вопрос: почему человек, без различия званий и состояния, страдает и умирает, и в каждое воскресенье приходит мысль, отчего умершие не воскресают371.

И только в православном храме являются эти вопросы, только в Православии живёт ответ на них, ибо Православие не естьравнодушие, подобно пресловутой терпимости, а глубокое сожаление о всякойрозни, ведущее к объединениюв общем, едином естественном для всех сынов и дочерей человеческих деле, приводящем к единомыслию, к Пасхе, не какпразднику, а какделу, соединяющему все разумные существа противнеразумной умерщвляющей силы.

Прочитавши эту статью без заглавия, где говорится и о Румянцевском музее со статуей мира, о семье Румянцевых, об Архиве Министерства Иностранных Дел, вернее, международного дела, о Кремле, стоящем в Памира или Эдема место, наконец, о Новом Иерусалиме, — естественно задаёшь вопрос: требуется ли после всего этого мирво что бы то ни стало, или же этим не исключается возможность войны?

Ответ — в Новом Иерусалиме, которыйзаменяетвопрос о богатстве и бедности как источниках войны и вражды вопросом о всеобщемвозвращениижизни вместо занимающего всех теперь обогащения путём разрушения последней. И это даёт смысл существованию и означенным учреждениям: Архив МинистерстваДелаи Музейзнания и познаваниясоставляют как бы низшую инстанцию вопроса об объединении для жизни; Кремль же, до сих пор охранявший отчий прах, должен быть местом самого дела воскрешения и потому образует высшую инстанцию всех учреждений.

И вот основнаяпрограмма идеи мираясна и очевидна. Но для осуществления её нужна новая конференция уже не «мира», асоюза, который бы объединил все народы не для решения третейским судом своих споров, адля общего дела восстановленияжизни, для борьбы со слепою, стихийною силой и превращения её в разумную, живоносную. Мы до сих пор ограничивали себя борьбой против идеи войны и её последствий, забыв, что, как существа разумные, мы, в общей совокупности, должны бороться с неразумною силой, дабы обратить её в управляемую разумом.

Мы все ещё не пресытилисьгорьким, но грозы земные все расширяются и заставляют отвращать взоры от любований всякими мерзостями людей, притворяющихсяогорчёнными.Мы забыли, что мысыны, что имеем долгпо отношению к умершим, давшим нам жизнь, мы забылись до того, что в сладостно–болезненном упоении любуемся «Дном», как бы не зная, что есть и верхи, есть и небо!

К вопросу о построении при всех храмах церквей–школ во имя Триединого Бога к будущему юбилею Пр. Сергия (1922 г.) и о присоединении к ним школ–музеев в память Каразина, этого истинного основателя Министерства Народного Просвещения, признававшего это просвещение не в одном обучении, но и в наблюдениях, т. е. предполагавшего школы обратить в станции для наблюдений372.

Вопрос, затронутый мимоходом «Русскими Ведомостями», предлагавшими обратить вышку или бельведер Румянцевского Музея в метеорологическую обсерваторию, прошёл бесследно, не обратил на себя внимания даже тех, которые хотят соединить науку и жизнь. А между тем вопрос этот может иметь общее значение, ине для одного Румянцевского Музея, адля всех Музееввообще и для местных в особенности373, <может получить> значение вопроса о соединении Музеев с обсерваториями вообще, о соединении хранилищ протёкшего с учреждениями, наблюдающими текущее, а такое соединение, составляя необходимость для последних, оживит <и> первые (т. е. музеи, архивы), ибо отделять познающее от познанного, якобы признанного или отвергнутого, хотя и возможно (это возможностьзаблуждения), но не должно, так как существует лишь познаваемое, а не познанное.

Сама книга или их собрание,библиотека, в основу Музея полагаемая, есть лишь запись наблюдений, опытов, различным образом мыслью и воображением переработанных, запись всего, что делается (происходит) на небе и на земле; а музей есть выражение написанного в книгах другими различными способами и средствами, или, вернее и точнее, всеми возможными способами, как то: кистью, резцом, топором… Пренебрежение прошедшим означало бы произвольное сокращение области наблюдения и опыта. Придавать настоящему более, чем преходящее значение, есть такая же ошибка или иллюзия молодости, как приписывание всего хорошего прошедшему есть иллюзия старости. Настоящее, т. е. молодое, которое, по вышесказанной иллюзии, считает себя несравненно выше прошедшего374, может похоронить прошедшее, т. е. сдать его в архив, в музей, может даже подвергнуть памятники и останки прошедшего сожжению как наилучшему способу погребения, признаваемому нынешнею наукою как союзницею смерти, как поклонницею факта. Но, совершив такой подвиг, настоящее Обречёт себя на совершенную бесплодность, будет открывать открытое, принимать старое за новое.

Казалось бы, чем более наука будет отдаваться настоящему, животрепещущему, осязательному, тем будет она живее, а на деле оказывается она тем ограниченнее, пустее, призрачнее, эфемернее, моментальнее, засе(вот) будет тотчас же следоватьне–бе. Се —есть ли это час, секунда или бесконечно малая доля времени? Ане–бене будет ли бесконечно большим?

Вопрос о соединении обсерваторий с музеями есть также вопрос о соединенииестественныхнаук систорическими, хотя <о> соединении ещё неполном — в полном «естественное»,т. е. рождающееся, превращается в «историческое»,т. е. воссозидаемое, — ибо все человеческое знание может быть признано естественною наукою, наукою о природе абстрактно, а конкретно — наукою о небе, астрономиею, которая и на землю смотрит, как на небесное тело, и на человека, как на небожителя; или же и в звёздах видит земли, земной состав имеющие, и на человека смотрит, как на животное, одною из этих земель произведённое, и всей Истории человеческого рода отводит одну страничку не в зоологии, не в маммологии, а в одном из мелких подразделений небольшой части этой науки (зоологии). Но как небожительство человека, так и скотское его происхождение есть только предположение, мысль, т. е. все знание есть лишь История мысли человеческой375, так что, например, дарвинизм, который из всей истории человечества делает страничку зоологии, сам есть лишь мимолётная мысль в Истории знания человечества, мысль не всего притом человечества, а лишь немногих учёных. Таким образом, вся наука ссубъективнойстороны делаетсяИсториею, но историею только мысли человеческой, знания, ещё не подтверждённого общим делом, воссозданием, а собъективной, но не действительно, мнимо объективной,Астрономиею.

Истинное же единство для настоящего времени есть не субъективное и не объективное, а проективное. Только в Музее, в Музее полном количественно и качественно, со всеми школами соединённом, все знания в себе соединившем, в Музее священном, как об этом говорится в предисловии к сказанию о построении обыденных церквей, <в музее,> и протёкшее делающем настоящим, — в таком только Музее знание будет не субъективным, но и не объективным, а лишьпроективным, т. е. знание будет лишьпланом, который ещё нужно привести в исполнение совокупными силами всего рода человеческого в самой природе, а не в физических кабинетах или <на> фабриках, т. е. не в виде игрушек. Обращая слепую силу природы в управляемую разумом, человек станет истинным небожителем. (Это, конечно, план, который не будет исполнен никогда, т. е. человек фиктивно будет царём природы, а в действительности рабом всякого микроба.)

Историческая истина и Музейская правда — ибо самая элементарная задача Музея, которая не может быть поставлена ему даже в заслугу, состоит в том, чтобы восстановлять забытое, воздавать должное тому, к кому были несправедливы современники.

Историческая истина и музейская правда требуют, чтобы Обсерватория, при Музее учреждаемая, получила название «Каразинской», потому что Каразин первый возымел мысль о повсеместном наблюдении, задумал покрыть всю Россию сетью наблюдательных постов, станций и — что особенно важно — исполнить этот обширный план хотел самым естественным путём, самым простым способом, не создавая новых должностей, а возлагая наблюдения на учителей местных школ, учреждение которых, конечно, предполагалось и должно было быть повсеместным. Обсерватория, названная именем Каразина, должна обратить особое внимание на электричество, быть электрометеорическою, т. е. обратить внимание на главный предмет занятий самого Каразина. Не нужно забывать, а забывают это даже биографы Каразина и общее мнение, называя его основателем лишь Харьковского университета, тогда как следует его назвать основателем Министерства Народного Просвещения. И если бы Каразин остался делопроизводителем Министерства <Народного Просвещения>, то вышеизложенный план был бы приведён в исполнение, наблюдения же, возлагаемые на учителей, самое обучение сделали бы естественно–наглядным, на место нынешнего искусственно–наглядного преподавания, которое подрывает всякое уважение к школе, по образцу немецкой устроенной.

Отдав вышку Метеорологии, Музей не должен ограничивать свой союз с естественными науками одною метеорологиею, а во имя тесной связи исторических наук с естественными, во имя их братства, должен и гору, или — точнее — склон, на котором он стоит, отдатьГеологии, чтобы воспроизвести, или воспроизводить по мере исследования, на этом склоне разрез земной коры от незамерзающего залива на Мурмане — на рубеже двух океанов — до рубежа океанов Великого и Индийского по направлению трансконтинентальной, интерокеанической, панконтиненто–океанической Сибирской железной дороги, для которой все прежние дороги будут лишь ветвями; и таким образом под историческим музеем образовался бы доисторический Музей. Вершину же и подошву горы, илиподол, <нужно> отдать Ботанике и Зоологии, этим сельским, т. е. русским наукам по преимуществу, которые и должны напоминать городу о селе, напоминать постоянно <о необходимости> трудиться для него. Остаётся пожалеть, что метеорологическая обсерватория не м<ожет> б<ыть> вместе и астрономическою, ибо тогда музей достиг бы полноты и мог бы быть назван всенаучным. Впрочем, не может ли быть введено <на той же обсерватории> наблюдение над дождями падающими звёздами, над метеорическими ливнями, что составляет переход от земной метеорологии к небесной, астрономической? В заключение должно сказать, что хотя Музеи появляются повсюду и всякого рода, тем не менее значение их, отношение их к храмам, школам, к учёным учреждениям и ко всем гражданским и особенно военным вовсе не выяснено, но то несомненно, что если обязанность защиты отечества всеобща, то и обязанность воспитания сынов должна быть также всеобща, т. е. школы должны быть всюду, где есть рождающиеся, как и музеи — везде, где есть умирающие.

Н. Ф. Фёдоров, И. А. Борисов

Современная наука есть вывод из наблюдений, сделанных кое–кем, кое–где и кое–когда, тогда как она должна быть выводом из наблюдений, производимых всегда, везде и всеми.

В последнее время обратили на себя внимание идеи Бодуэна. Сущность их заключается в том, что если посредством воздушного шара, пущенного в высокие слои атмосферы, производить электрический разряд облаков, то должны произойти осадки в виде дождя. Лодж тоже высказывается за возможность путём регуляции атмосферного электричества воздействовать на метеорологические явления377. Последний учёный высказывает мысль, что, по всей вероятности, влияние электричества на погоду гораздо больше, нежели мы думаем. Он полагает, что нет ничего невозможного в надежде управлять электрическим напряжением атмосферы, а следовательно, и погодой.

Эти идеи о регуляции метеорологических явлений до некоторой степени возбуждают сенсацию, как важнаяновость.

Вполне понятно, что такой важный вопрос обращает насебя внимание, но странно, что он дожидался этой чести в течение восьмидесяти лет. В самом деле: ровно восемьдесят лет тому назад В. Н. Каразин развивал эту мысль в письме к Аракчееву от 9–го апреля 1814 года. Вот его подлинные слова: «Поелику электричество употребляется природой первым орудием к произведению метеоров, то не достигнет ли когда–либо посредством оного человек до возможности, по крайней мере на некотором пространстве378, управлять состоянием атмосферы, производить ведро и дождь по своему произволу?»379

Каразин выражает надежду, что Аракчеев достаточно просвещён и не сочтёт его мысли слишком дерзкой. Он жестоко ошибся: Аракчеев не только не понял Каразина, но даже издевался над ним380381. Далее: не только мысль о возможности регуляции, но даже способ, который предлагался Каразиным, совершенно тождествен с тем, на который указывает Бодуэн382. Это тот же воздушный шар с громоотводом, соединённый проводником с поверхностью земли383384.

Но этого мало: Каразин не только высказал известную мысль, но стремился провести её в жизнь. Он прекрасно понимал, что задача изучения природы и, в частности, атмосферных явлений не под силу одному человеку, и был озабочен составлением плана всеобщего наблюдения и изучения метеорологических явлений. Укажем на самую характерную черту проекта Каразина и в немногих словах выясним её значение. Каразин, как известно, хоть это почему–то и упускается из виду, был не только «основателем Харьковского университета», но основателем самого Министерства Народного Просвещения. В качестве лица, стоящего у кормила правления нового Министерства, он проектировал целый ряд планов, которым до сих пор ещё не удалось перейти в жизнь.

К числу таких планов, не оценённых современниками и слишком рано забытых потомками, принадлежит идея повсеместных метеорологических наблюдений в стране, занимающей шестую часть материка. Он задумал покрыть Россию сетью наблюдательных станций и, что особенно важно и до сих пор не оценено, — хотел исполнить этот грандиозный план самым естественным путём, самым простым способом,не создавая новых должностей, т. е. безденежно, так как он прекрасно понимал, что иначе в такой обширной стране это было бы и невозможно. Он хотел достигнуть осуществления этой задачи, делая наблюдателями учителей народных школ и таким образоместественно соединяя распространение просвещения с расширением самого знания.Очевидно, им руководила глубокая и вполне правильная мысль, что обладатели наличного запаса знания, случайно собранного (т. е. учёные), должны быть лишь начинателями в создании науки, воздвигаемой при общем участии. От подобной постановки дела должно было выиграть и самое преподавание.Оно стало бы тогда естественно, а не искусственно наглядным (наблюдение природы, а не рассматривание картин); тогда выбор предмета преподавания не зависел бы от произвола наставников и руководителей, и обучение сделалось бы плодотворным как по методу, так и по характеру сообщаемых сведений.

В самом деле: глубоко прав крестьянин, говоря, что его кормит небо, ибо зависимость проявлений физической жизни связана с ходом метеорологических явлений крайне тесно. Вот почему о «благорастворении воздухов» молятся в храмах, вот почему знание этих явлений должно лечь в основу научного преподавания вхристианскихшколах вообще (ибо антагонизма между светским и духовным, земским и церковным быть не должно385).

Но и этого мало: без преувеличения можно сказать, что ни в одной отрасли человеческого знания не ощущается с такой очевидностью необходимость единовременного наблюдения на обширном пространстве и во многих пунктах; здесь необходимо полное единение при наблюдениях настоящего с целью воздействия на будущее,объединение всех в познании и воздействии на ту силу, которая казнит смертью за невежество (голод, эпидемии).Каразин знал и открыто высказывал, что Россия по своим климатическим условиям и географическому положению представляет наиболее удобную арену для этой общечеловеческой работы386и поэтому всякое начинание, всякий шаг, клонящийся к осуществлению этой великой задачи, вместе с тем будет началом исполнения миссии, самой судьбой возложенной на нас, русских. Не будем же забывать о том, кто первый (не только в России) бросил семена этой мысли! Но каково же должно быть почитание человека мысли и дела? Не ясно ли, что если ко дню столетия его рождения память о нем едва начинает извлекаться из забвения, то эта историческая несправедливость может быть искуплена ко дню столетия его кончины и притом только одним путём — повсеместным созданием образцовых школ, т. е. таких, гдене только учились бы, но и изучали, таких школ, которые,работая для будущего, в то же время являлись бы хранилищами прошедшего. Память Каразина можно и должно чествоватьне статуей, восстановляющей лишь его наружность, а делом, являющимся осуществлением его плодотворной мысли387388. К сожалению, харьковцы решились почтить его память именно постановкой статуи. Не будет ли это, однако,злой насмешкой над тем, который в течение всей своей жизни не мог получить и половины суммы, необходимой для производства опыта и которая теперь уже собрана, несмотря на тугость подписки389390, если потомство, вместо исполнения заветной мысли В. Н. Каразина, предпочтётоткупиться, уклоняясь от своей непосредственной обязанности.

духовный юбилей преподобного Сергия и юбилей светский В. Н. Каразина как два начальных способа действия для осуществления сынами человеческими всеотеческого дела. Приготовление к этим юбилеям требует совокупных усилий со стороны духовных и светских391

1. Вопрос о Каразинской Метеорологической станции в Москве (Наука и жизнь, 1893 г., № 44), или Центральный Музей как образец местных музеев–школ;

2. К вопросу о памятнике В. Н. Каразину (Наука и жизнь, 1894 г., № 15–16), или план повсеместного построения школ по образцу Центрального музея, имеющих целью не просвещение только, но и расширение самого знания;

3. Предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде «во избавление от смертоносныя язвы» («Чтен<ия> в Имп<ераторском> Общ<естве> Ист<ории> и Древн<остей> Рос<сийских> при Московском Университете», 1893 г., т. 166–й), т. е. Юбилей преподобного Сергия, или способ, коим сам народ может повсеместно создать себе храмы–школы, посвящённые образцу единодушия и согласия, Пресвятой Троице, — храмы–школы, которые будут иметь и образовательное, и воспитательное значение;

и

4. Записка о доставлении сведений, касающихся обыденных церквей и жизни преподобного Сергия Радонежского, с письмом, при котором эта записка разослана во все Архивные Комиссии и редакции Епархиальных Ведомостей; или что сделано и нужно ещё сделать для осуществления двух юбилейных проектов?

Статья «К вопросу о памятнике Каразину», на которую было указано в «Новом времени» и «Русских ведомостях» (1894 г., №№ 124 и 169)392, сама ссылается на статью, напечатанную в Чт<ениях> Общ<ества> Ист<ории> и Древн<остей> Росс<ийских>, о которой не было упомянуто ни в той, ни в другой газете; а между тем обе эти статьи взаимно объясняют и пополняют одна другую, и как ни важно содержание каждой из них само по себе, в совокупности они получают ещё высшее значение. Одна из этих статей говорит о юбилейном празднике преп. Сергия, а другая — о светском юбилейном праздновании памяти В. Н. Каразина, и притом как та, так и другая статьи самые праздники превращают в труд, в совокупную работу, но в труд не будничный, не в прозаическую работу. Первый юбилей, имеющий быть в 1922 году, должен ознаменоваться построением храмов–школ, которые и теперь сооружаются кое–где, построением их при взаимной помощи везде и всеми, как делом религиозным и священным всей России — делом, имеющим целью всеобщее объединение. Имея же целью всеобщее объединение, нельзя ограничиться построением лишь одного или только нескольких (даже многих) школ–храмов, посвящённых образцу всеобщего согласия, ибо построение только нескольких, без построения таких же школ–храмоввездеили без предположения, по крайней мере, повсеместного их построения, и притом не в неопределённом будущем, а к определённому сроку — не имело бы значения. Второй юбилей, юбилей 1942 г., должен ознаменоваться внесением в школы, открытые именно повсеместно, разносторонних наблюдений, обнимающих не землю только, но и небо, которое, по словам крестьян, кормит землю, т. е. нас и всех земнородных. Эти наблюдения над небом и землёю составляют необходимую основу наглядного преподавания, и без них самый предмет преподавания был бы предоставлен случайному выбору наставников. Сказать, что «от такой постановки дела должно выиграть и самое преподавание», значит сказать очень мало; только от соединения наглядного преподавания с наблюдениями, только со времени принятия учениками участия в наблюдениях и начнётся надлежащее преподавание; без этого же нет и не будет одного общего предмета преподавания, а останется всегда их множество, и выбор того или другого будет предоставлен произволу или капризу учителя. Только соединение наглядного преподавания с наблюдением решает вопрос, как и чему учить в сельской школе; без решения же этого вопроса нет школы. Песталоцци и Гумбольдт подают друг другу руку, т. е. естествоиспытатели приходят на помощь к педагогам, и к верному методу присоединяется необходимое, самою природою местности данное содержание преподавания. Вместе с тем при таких только наблюдениях, получающих надлежащее значение только при ихповсеместности, постоянстве и всеобщности, наука делалась бы выводом не изкое–где и кое–кемпроизводимых наблюдений, наука делалась бы выводом из наблюдений, производимыхвсеми, всегда и везде, как это говорится в эпиграфе к статье о памятнике Каразину; т. е. индуктивное возвышалось бы до дедуктивного, апостериорное до априорного. В статье о Каразинской метеорологической станции указывается самый образец школ, в которых обучение соединяется с расширением самого знания. Центральный музей и должен быть таким образцом, и для этого он должен быть не хранилищем только останков прошедшего, но и учреждением, в котором наблюдается текущее. Соединение учреждения, в котором наблюдается текущее, с хранилищем прошедшего составляет необходимость для наблюдений текущего, потому что наблюдение текущего без знания прошедшего не имело бы смысла, так как не показывало бы последовательности, движения, хода, не открывало бы причины или закона явлений. Соединение учреждений для наблюдений текущего с хранилищами останков прошедшего — музеями, архивами, — необходимое для первых, также необходимо и для последних, потому что первым даётся при таком соединении смысл, а во вторые будет вносима жизнь — наблюдения текущего послужат к восстановлению протёкшего.

Нужно заметить, что сама книга или собрание книг — библиотека, которая всегда полагается в основу музея, есть лишь запись наблюденийвсего, что делается, происходит на небе (в смысле материальном и нематериальном) и на земле, есть запись опытов, т. е. искусственного повторения или воспроизведения такжевсего, совершающегося на небе и на земле, запись наблюдений и опытов, различным образом (мыслью и воображением) переработанных. В этом — полное определение книги, им исчерпывается содержание всякой книги, потому что содержание книг заключает в себе и не может заключать ничего другого, кроме изображения мiра (природа и человек) и внемiрного (божество), как они даются наблюдением и верою, и каким мiр должен быть, вместе с указанием того, как, какими средствами, способами, он (весь мiр) может стать тем, чем должен быть, т. е. таким, когда внемiрное (мир) сделается принадлежностью и самогомiра.В этом содержание даже будущей книги.

Если рассматривать предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде без связи с вышеозначенными статьями о Каразине в журнале «Наука и Жизнь», то было бы совсем непонятно, как школы–храмы — возможный плод единодушия и согласия, высокого нравственного подъёма — как эти школы–храмы могут быть в то же время и плодом «знания и искусства всей России»; если же рассматривать статьи о Каразине как продолжение предисловия к сказанию о построении обыденного храма, говорящего о юбилейных храмах преподобного Сергия, повсеместно воздвигаемых, в таком случае сделается понятным, что только соединением всех учёных и художественных сил России возможно будет повсеместное устройство школ–храмов, вносящих разносторонние, т. е. всесторонние наблюдения; только при соединении всех учёных и художественных сил России будет возможно повсеместное устройство таких школ–храмов, которые будут всенаучными музеями в малом, конечно, виде, с обсерваториями и геологическими (вертикальными) разрезами, как они описаны в статье о Каразинскои метеорологической станции, с каменными картами, или горизонтальным очертанием России (необходимым дополнением вертикального разреза), о котором в статье о Каразинскои метеорологической станции почему–то не упомянуто. В каменные карты должны быть обращены самые дворы музеев или площадки, их окружающие, к ним прилегающие. Эти дворы при музеях, при школах–храмах должны быть обращены в карты России, начертанные разноцветными камнями, везде по оврагам и берегам ручьёв и речек во множестве находимыми, в карты, покрытые на северной стороне — мхами, лишаями, а на полуденной — степными травами и т. п. При этом нельзя не заметить, что такая карта создавалась бы самими учениками под руководством учителя, и не кем–либо одним или несколькими — не в отдельности каждым — по нынешнему индивидуалистическому способу, всюду вносящему рознь, а всеми вместе, в совокупности. Устройство же геологических разрезов потребовало бы содействия и других школ, даже очень отдалённых, так что этот разрез в каждой школе был бы произведением всероссийским. Понятно, что для создания таких школ–музеев требуется соединение в этом общем деле всех учёных сил России, как светских, так и духовных. Как ни велик нравственный подвиг народа, создающего школу–храм, посвящённый образцу единодушия, но и дело интеллигенции в нравственном отношении будет также велико — оно будет иметь целью расширить, поднять, довести науку до выводов из наблюденийвсеобщих, будет иметь цельювсемдать участие в знании,всехсделать познающими, ивсесделать предметом знания,примирить эмпиризм с идеализмом, Бэкона с Лейбницем, уничтожить противоречия двух разумов Канта, соединить учёных с неучёными (ибо разделение на учёных и неучёных — зло большее, чем деление на бедных и богатых, так как первое есть корень последнего), соединить их не в кабинетном опыте, а в управлении, регуляции, метеорическими явлениями, этом небесном опыте. Дать же участие всем в таком знании, в таком великом опыте, несравненно выше в нравственном отношении, чем дать участие всем в комфорте; а, между тем, и в этом последнем наш век видит такой высокий идеал, что едва верит в возможность его осуществления. Чрез наблюдения в таких, как вышеописанные, школах–храмах, производимыевсеми, постоянно и везде, и совершится объединение не в познании лишь, но и в воздействии на ту силу, которая, как говорится в статье о памятнике Каразину, казнит смертью (т. е. голодом и эпидемиями) за невежество, т. е. за неведение слепых сил, производящих голод и эпидемии, за неумение управлять ими, слепыми силами.

Статья о юбилее преподобного Сергия начинается указанием на обыденные храмы, созидаемыево избавление от голода и язвы; статья же о юбилее Каразина начинается указанием наорудие регуляциикак насредство против голода, которое может быть употреблено, конечно, и против микробоносных токов, илиповетрий.Храм молитвы делается и школою труда, труда совокупного, труда знания и общего дела — обыденные храмы являются плодом единодушия и согласия, хотя и кратковременного, а орудие регуляции Каразина только при единодушии и становится могучим средством спасения от общих, естественных бедствий, обращая вместе с тем кратковременное согласие и единодушие в постоянное. При этом орудии регуляции метеорология, или — вообще — естественные науки, ставят себе целью обеспечить насущный хлеб всем, а не производство предметов роскоши для немногих, и тем менее производство истребительных орудий, употребляемых для войны не только внешней, но и внутренней, на производство чего, к сожалению, и обречена нынешняя наука.

Освободившись от фабричной службы,наука станет сближаться с религиею; указание на это сближение как [на] необходимое следствие освобождения науки от нынешнего её рабства и вытекает из сопоставления вышеозначенных двух статей.

Сколько мы знаем, нигде никогда не придавалось такого серьёзного значения просвещению, знанию, как в небольшой статейке о памятнике Каразину. Обыкновенно говорят о пользе просвещения, науки, знания, об его влиянии на улучшение материального положения, умственного и нравственного состояния общества; в этой же статейке сказано, что природа казнит смертью за невежество, налагает за него, как за самое тяжкое уголовное преступление, как за величайший грех, самую высшую меру наказания, наказание, можно сказать, безмерное, т. е. здесь говорится уже не о пользе просвещения, не об его лишь влиянии, а ставится самое существование в зависимость от просвещения —просвещение или смерть, знание или вечная погибель —другого выхода нет. Не странно ли, однако, что природа, слепая сила, наказывает человека за слепоту, казнит разумное существо за подчинение ей, слепой силе, как бы требуя от человека внесения в неё разума и управления ею, казнит за бесчувственное вытеснение сынами отцов и требует не управления только ею, но и больше всего любви? Не странность, а высшая целесообразность творения заключается в том, что слепая сила действует как бы разумно (наказывает смертью), когда разумное существо действует слепо (т. е. становится невежеством). Таким образом, неверно сказать, что мир есть воля («Мир как воля и как представление» — Шопенгауэра); напротив, для нас мир естьневоля, ощущаемая и сознаваемая нами и в себе в виде похоти, болезней, и вне себя — в виде зависимости от слепой силы, носящей в себе голод, язвы и смерть, — в зависимости, чувствуемой всеми, конечно, и всегда. Мир для нас и не представление только таким, каков он есть, а представление его таким, каким он должен быть, т. е. это — проект обращения мира в управляемый разумною волею, проект освобождения человека из неволи и возвращения всех погибших, всех жертв слепой силы, за то время, когда она оставалась без управления разумом. Вопреки всем философиям от человека требуется не подчинение природе («Что естественно, то не стыдно», — говорят в наше время), а управление ею, и наказывается человек именно за признание природы богом, за служение ей. Но несогласие с философиею оказывается согласием с религиею; и притом не с ветхозаветною, ибо требование не ограничивается лишь воспрещением служения слепой силе, где бы она ни была (как это в ветхозаветной религии), на небе ли то или на земле, под землёю; от человека требуется управление слепою силою, но требуется это не от каждого в отдельности, что и немыслимо, а от всех людей в их совокупности, в их объединении в труде познания и воздействия на ту силу, которая казнит смертью за невежество; т. е. только подобию христианского Бога, многоединству, по образу Триединства, даётся могущество управления слепою силою. Оставаясь в невежестве, не объединяясь в труде познания и управления слепою силою, человек сам себя наказывает, наказывает зане–думаниеине–делание; невежество есть самоубийство рода. Сколько мы знаем, нигде и никогда, какв предисловии к обыденным храмам, не была выставлена с такою силою и преступность розни в просвещении, которая выражается в отделении духовного от светского, преступность отделения религии от знания, что на Западе, а по примеру Запада и у нас, считается чуть ли не добродетелью, и во всяком случае необходимым условием деятельности. Предисловие же к обыденным храмам в голоде и язвах видит именно следствие как розни в деле просвещения, так и недеятельности, т. е. рознь в деле просвещения и недеятельность также наказывается смертью, голодом и эпидемиями.

Нельзя не заметить, что в разборе предисловия к «Сказанию об обыденных церквах» — в № 2–м Русского обозрения за 1894 год — допущена некоторая неточность; там говорится о построении школ–храмов во имя Св. Троицы, «где это будет возможно»393; а между тем предисловие знает толькодолжное, невозможноеже оно допускает лишь для людей, живущих во грехе розни, ибо для людей, соединённых, как ветви на лозе, которая есть Христос, нет ничего невозможного.

Духовные были бы правы, если бы стали обличать в злоупотреблении знанием светских, употребляющих знание на службу роскоши и на изобретение орудий истребления. И такое обличение было бы согласно с прежним, старым временем, когда налагались соборные проклятия на такие изобретения, как арбалет, изобретение пороха; употребление же предметов роскоши вменялось в такой великий грех, что ношение шёлковых одежд западным духовенством — на Востоке признавалось ересью. Но духовные не правы, когда отказывают знанию в способности спасения от голода и эпидемий, когда отказывают ему в возможности проявить себя в служении истинному благу, и тем самым обрекают его на служение прихотям, на служение искусственным и извращённым потребностям человека, вместо служения нуждам его; словом, духовные будут не правы, если не признают, что голодом и эпидемиями человек наказывается за невежество, которое и делает его бессильным. И наоборот, будут правы светские — виновные в вышеозначенных злоупотреблениях знанием, — если в стремлении обратить против голода и эпидемий военное оружие встретят сопротивление со стороны духовных. (Слово Высокопреосв. Амвросия, сказан<ное> в Харьковском Университете. Церк<овные> Вед<омости>, 1892 г., № 5–й394.)

Что было сделано для осуществления, во–первых,юбилейного празднества пр. Сергия после выхода сказания об обыденных церквах с предисловием к нему, и во–вторых,для юбилея Каразина после выхода двух статей в «Науке и Жизни», и что для этого нужно сделать?

Сказанием об обыденных храмах с предисловием к нему напоминалось о старинном способе празднования памяти великих подвижников и указывалось, что в этом способе для нашего времени кроется великое дело просвещения народа, в предисловии к сказанию раскрывался план празднования будущего юбилея преп. Сергия, и этот план помещён был не в ежедневной газете, не в месячном журнале, а в таком издании, в котором помещаются памятники старины или их исследования. Погребённый в таком издании, он может быть открыт в XX веке, как памятник XIX–го, и прочитан не как фельетон, а как читаются произведения старины, хотя в данном случае и не очень дальней. Приближение юбилея может обратить на этот документ особое внимание, и в пять, десять лет может быть сделано больше для исполнения плана, чем в тридцать лет, которые теперь остаются до 1922 года. Для того, кому важно только дело, важно исполнение лишь плана, для того и такой способ может казаться соответствующим цели. Впрочем, этот план вместе со сказанием не остался под спудом, в объёмистых книгах Об<щества> Ист<ории> и Др<евностей> Рос<сийских>, которые читаются только учёными, дорожащими лишь фактами прошедшего, а не планами настоящего, не планами для будущего и притом даже не близкого, — этот план, писанный для будущего, не был скрыт и для настоящего, от современников; в данном случае к средневековому способу, — когда основатели, напр<имер>, храмов не ожидали видеть их завершения, — был присоединён и современный способ, можно сказать — сейчасный, для которого важно не дело, не исполнение плана, для которого нет будущего, который желает воспользоваться всем только сам. (Должно заметить, однако, что способ этот был присоединён к средневековому без всякой надежды на то, чтобы он привёл к какому–либо благоприятному результату, а лишь ради того, чтобы не подвергнуться такому же обвинению, как раб, получивший один талант и скрывший его в землю.) Согласно современному способу действия, сказание было извлечено из книг Об<щества> Ист<ории> и Древн<остей> Рос<сийских> в виде оттисков и прежде всего было поднесено самой Лавре в лице издателя Троицких Листков395в некотором чаянии, что Троицкие Листки признают, быть может, лежащий на них долг научить всю Россию чтить достойным образом Пресвятую Троицу, этот образец единодушия и согласия, т. е. научат объединиться в общем деле спасения от голода и язв,в деле, вообще,искупления; но план празднования юбилея преподобного Сергия встретил со стороны издателя Троицких Листков так же мало сочувствия, как и письмо, написанное к ректору Духовной Академии, при Лавре состоящей, по поводу догмата Св. Троицы, в котором ректор Академии видит лишь нравственную идею, лишь мысль, а не великое нравственное дело396; празднование юбилея чтителя Живоначальной Троицы построением при всех церквах школ–храмов, посвящённых образцу единодушия и согласия, в память преподобного Сергия, и было бы началом этого великого дела. Казалось бы, что Академия, состоящая при Свято–Троицкой Лавре, — как мысль при деле, как разум, неотделимый от воли, — Академия, стоящая во главе духовного просвещения всей России, как бы предназначена для разработки учения о Троице в смыслеобразцаединодушия ипланавсеобщего объединения, как бы предназначена для разработки учения о Троице не с теоретической только или догматической, но и со стороны нравственной, т. е.как заповеди, со стороны литургической (храмовой и внехрамовой) и со стороны исторической, т. е. как проявления этого учения, или понимания его, в смысле совершеннейшего общества и общего дела, сила, мощь которого растёт вместе с совершенствованием общества (история как проект). А между тем, Академия относится к Лавре, как отвлечённая учёность к совершенному невежеству, особенно в низших слоях монашества. Единственное проявление умственного влияния Лавры на Россию — это Троицкие Листки, в которыхТроицкоготолько одно название, а между тем эти листки могли и должны бы быть органом призыва к осуществлению означенного плана в нынешнее смутное время, когда кроме ежегодного ожидания голода от засухи или от непрерывного дождя и ежедневного ожидания войны должны ещё выслушивать призывы кне–деланиюили к так называемомунепротивлению, т. е. к отказу от защиты отечества, от воинской повинности, от уплаты податей… Учение о Троице проявляется и в истории как факт, в истории церковной и гражданской, но в виде несовершенном. Если в учении о Троице видеть указание наобразецсовершеннейшего общества,призыв к общему делу, то Богословие каноническое, как вносящее светское, мирское в духовное, юридическое и экономическое в нравственное, может быть только временным, а Богословие апологетическое и полемическое является совсем ненужным; а между тем апология и полемика составляют особые ветви Богословия, и даже господствующие в настоящее время, чем Богословие подаёт недобрый пример, а может, и само увлекается недобрым примером светской науки, считающей полемику душой знания, орудием выработки истины. Учение о св. Троице не нуждается ни в защите его самого, ни в опровержении противных ему учений, — достаточно показать то дело, которое требуется этим учением, чтобы привлечь к нему сердца всех без исключения. Основою же Богословия, всех ветвей его (Основное Богословие), является с этой точки зрения не мысль, или понятие лишь о Боге, а дело Божие, соединяясь в коем, все люди, как один Божий человек, как единый пророк, будут чувствовать самое присутствие Бога, а не признавать лишь мысленно его бытие, как учёный профессор богословских наук.

Кроме обращения к издателю Троицких Листков в чаянии, не отзовётся ли, быть может, кто на делаемый призыв, оттиски сказания и предисловия к нему были препровождены ко всем одиннадцати Архивным Комиссиям, а потом и во все редакции Епархиальных Ведомостей с просьбою напечатать препровождавшуюся вместе с оттисками записку о доставлении сведений и об обыденных храмах, и о жизни преподобного Сергия, а также и о том, насколько распространено почитание этого великого собирателя русской земли в разных краях России, в России Московского и Петербургского собирания. Записка очень сокращённо излагает значение обыденных храмов как памятников добродетели, особенно редкой в той стране, где эти храмы, как надо полагать, первоначально возникли, в той стране, история которой хотя и началась сознанием недостатка этой добродетели —согласия(«восстал род на род и были усобицы»), но такое сознание не избавило её от пороканесогласия, который привёл сперва к игу татарскому, а потом к игу немецкому. Записка возвеличивает добродетель согласия, единодушия в тот век, когда раздор признан плодотворным источником пресловутого прогресса, в тот век, когда, и признавая ещё раздор пороком, ставят его выше всякой добродетели, — в это–то время злой плодотворности раздора (особенно в изобретении истребительных орудий и предметов роскоши, вносящих раздор) [она] противопоставляет ему великую плодотворность согласия (не входя, однако, в подробное изложение всех следствий согласия), воздвигавшего обыденные храмы. Подробное изложение этих следствий заключается в особой статье о преподобном Сергии как чтителе образца единодушия и согласия и об обыденных храмах как памятниках согласия и единодушия, об обыденных храмах как выражении могущества, даваемого соединением сил, как выражении преимущества трудового над даровым, труда добровольного над наёмным, деньгами покупаемым. Эта статья могла бы служитьрефератом на предстоящем(ныне давно прошедшем)Съезде Археологов, собираемом в Риге, на рубеже России с Западом, рефератом по вопросу, «было ли на Западе что–либо сходное, аналогичное с нашими обыденными храмами, и не оттуда ли они нами заимствованы, или же обычай строения таких церквей в годины бедствий есть самородное явление»397, возникшее под нашим небом, выросшее на нашей земле, где приходят друг к другу на помощь целым миром, чтобы воспользоваться коротким сроком, который климат нашей страны даёт для посева, жатвы, покоса… Страна, где молятся всем миром, не там ли только и храмы строят целым миром… Нельзя не остановиться на загадочности этого явления, т. е. построения обыденных храмов, являющихся выражением глубочайшего согласия — при постоянных раздорах в жизни. Эта загадочность кроется в неразгаданности самого характера русского народа, потому–то в письме, при котором разослано в Архивные Комиссии и редакции Епархиальных Ведомостей сказание о построении обыденного храма, и заключается просьба о содействии всех к разрешению этого вопроса, причём на это содействие смотрится как на выражение того же духа, который создал обыденные храмы, а в разгадке загадочного явления думается найти разгадку самой судьбы русского народа, разгадку того, что он может и должен совершить в мире. Пока же нет разгадки, можно представить догадку: не от того ли, что нет великого общего, братского, отеческого, заветного дела, творец обыденных храмов все ещё остаётся в постоянных распрях, в постоянных раздорах, и меж сынов ничтожных мира является, быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол — «слово о деле», о деле общем, Божественном и человеческом, до слуха чуткого коснётся, тогда душа его, быть может, встрепенётся398, и он поднимется, как один человек, но не против себе подобных, а против слепой могучей силы, несущей смерть во всех её видах.

Нужна, однако, подготовка, чтобы слово о деле, о деле заветном, отеческом, священном, коснувшись слуха, пробудило бы сердца, заставило бы народ подняться не против себе подобных, куда его тянут проповедующиенепротивление, толстовцы, а против коренного, истинного зла. Такая подготовка и будет дана построением повсеместно храмов во имя Живоначальной Троицы в связи с всенаучными школами–музеями. Построение Св. Троицких храмов–школ к пятисотлетней памяти пр. Сергия не есть дело чьего–либо произвола, не есть чья–либо выдумка, а требование нашей истории, историческая необходимость, точно так же как возвышение школы в храм, посвящённый Живоначальной Троице, есть требование нравственно–логической необходимости. Такое возвышение школы в храм Живоначальной Троицы имеет величайшую образовательную и воспитательную силу, возвышая мысль учащихся над рознью и всепоглощающим единством (гнётом), ставя пред ними образ такого существования или соединения для плодотворной и животворной деятельности, при коем единство будет не игом, не гнётом, не взаимным стеснением, асамость(т. е. самостоятельность) не будет рознью.

Посылка плана трудового, плодотворного празднования юбилея преп. Сергия в редакцию «Пензенских Епархиальных Ведомостей» имела особое значение, так как в одном из номеров этих ведомостей (№ 20–й 1892 года, октябрь) было помещено описание построения церковно–приходской школы в селе Мордовском Качиме, которое в некотором отношении напоминает построение обыденных храмов и доказываетположительновозможность бесплатного участия многих в таком построении,отрицательно же — существованием противников школы —указывает на необходимость построения чего–либо более священного, чем церковная школа. А что же может быть священней школы–храма, посвящённого Самому Образцу верховного согласия и единодушия, и притом в память высокочтимого и Пензенскою Епархиею, соседнею с Нижегородскою, преп. Сергия, посмертное могущество которого в смутное время особенно проявилось именно в Нижнем Новгороде399. Св. — Троицкий храм–школа, в память преподобного Сергия, соединяет в себе все, что есть для человека — и особенно русского — священного, а потому и должен, надо полагать, не только примирить противников, но и возбудить в них ревность к построению. Возможность создания школ при участии самого народа, после построения Качимской школы, есть уже факт, хотя ещё и единичный, но на который можно и даже должно указыватькак на пример; возведение же школ в храмы, посвящённые образцу единодушия и притом по всей России при взаимной помощи устрояемые,остаётся ещё проектом, не имеющим и единичного факта как образца… Если публикация просьбы о доставлении сведений о преп. Сергии и обыденных храмах и будет сделана, а просьба об отзыве о плане юбилейного празднования и будет исполнена, то и этим едва ли будет положено начало, почин делу юбилея пр. Сергия, ибо как юбилей пр. Сергия, так и юбилей Каразина суть лишь способ осуществления общего отеческого дела, значение которого ещё не раскрыто, хотя раскрытие его и обещано в брошюре Кожевникова под заглавием «Бесцельный труд, неделание или дело», т. е.0(ноль) илиX(икс) —ничтоилинеизвестное? Это неизвестное и нужно определить, давая цель труду бесцельному…

Что же сделано после выхода 2–х статей в «Науке и жизни», и что нужно сделать для приготовления к празднованию юбилея Каразина?.. Нужен ли для этого план соединения всех естествоиспытателей по образцу Британской Ассоциации400, или же нужен план соединения их для осуществления каразинского проекта распространения просвещения в связи с расширением знания — знания, неотделимого от действия?..

Две статьи о Каразине (в «Науке и Жизни») были сообщены профессору Багалею, автору истории Харьковского Университета, а следовательно, и биографу его основателя — Каразина, а также профессору Сумцову, составившему общество для осуществления планов Каразина401, хотя Харьков уже имел такое общество, состоящее из специалистов всех наук, и притом общество, основанное самим Каразиным.

По характеристике Багалея, Каразин «был страстный ревнитель просвещения, томимый вечною жаждою знания, преданный ему с пылкостью даровитого, талантливого «автодидакта»»402. Название самоучки в устах учёного есть всегда выражение презрения, хотя в данном случае оно и прикрашено эпитетами «даровитый», «талантливый» и заменено нерусским «автодидакт», что, конечно, доказывает желание Багалея не предавать Каразина всеобщему позору, а лишь в среде учёных воздать ему должное. Вместе с тем, приписывая преданность науке только самоучкам, Багалей говорит, не замечая, по–видимому, этого, не в пользу науки, так как это значит, что пленяться наукою могут только не коротко знакомые с нею… Но если бы осуществился хоть один из планов Каразина, а именно план, который можно бы назвать регуляциею (средство спасения от голода) и против которого восстал Харьковский арх. Амвросий в речи, произнесённой в Харьковском Университете, если бы осуществился этот план, тогда наука заслужила бы преданность не только самоучек, но и совсем неучёных, даже сами учёные не могли бы не плениться ею.

Общество, основанное Каразиным, которое не только могло бы, но и обязано было бы озаботиться осуществлением планов Каразина, есть сам Университет, который, обсудив планы Каразина, мог бы представить их другому учреждению, также основанному Каразиным, т. е. Министерству Народного Просвещения, и чрез него привлечь к обсуждению этих планов и все другие университеты. Таким образом само собою создаётся общество — или объединяются все общества — естествознания при всех университетах, а чрез них воссоединятся и все рассеянные по всей России исследователи слепой силы природы, чтобы соединиться в одну разумную силу для разработки плана регуляции слепой силы. При таком собирании одинаково избегаются и рабское подражание, как в устройстве Русской Ассоциации по образцу Британской, и личный произвол, как все искусственно создаваемые общества, потому что начало такому собиранию даётся не только историею просвещения и знания, в которой Каразину принадлежит видное место, первостепенное значение, но и историею естественною, самою природой Русской земли, которая в Каразине сознала, можно сказать, свои нужды, необходимое условие своего существования, ибо страна таких крайностей, как ливни и засухи, требует необходимо регуляции, а обширность занимаемого пространства требует соединения сил, соединения преподавания с расширением знания, требует соединения знания с обучением в самых низших училищах. Такую мысль, как естественный умственный продукт Русской земли, и предполагалось внести в виде реферата на IX съезде естествоиспытателей и врачей, — особый комитет которого выработал проект устава Русской Ассоциации для обеспечения устройства естественнонаучных съездов, — но не нашлось человека, который принял бы на себя такой труд403. Естественное, а не искусственное общество естествознания — общество естествоиспытателей и врачей — должно бы быть вызвано к существованию неурожаями и эпидемиями, т. е. требованиями природы Русской земли, её континентального положения, засухами и ливнями, этими климатическими крайностями.

Проект же общества, названного Ассоциациею, представляет, можно сказать, самый блестящий пример в высшей степени искусственного общества, которое и Ассоциациею, по примеру Британской, названо, конечно, для того, чтобы показать, что оно возникло из простой подражательности, а не из внутренней потребности, не из таких вопиющих нужд, как страшный неурожай 1891 года и холерная эпидемия 1892 года, последних жертв которой не успели ещё похоронить, когда собрался выработавший проект устава Русской Ассоциации IX Съезд русских учёных, этих иностранцев, живущих в России и совершенно чуждых её нуждам, что и доказывается самим проектом Ассоциации, составленным без всякого отношения к только что хотя и пережитым бедствиям, но без всякого обеспечения, ручательства за то, что они не повторятся, и даже в ожидании бедствий ещё более страшных. Странно и то, что IX–й съезд, имевший чуть не полторы тысячи членов, почувствовал непрочность своего положения и нужду обеспечения будущих съездов…

Название нарождающемуся обществу «Русской Ассоциации» дано по примеру страны, наиболее несходной с Россиею, даже совершенно ей противоположной, — страны, которая вся–город, тогда как Россия вся–село. Впрочем, и название «артели», вместо «ассоциации», не улучшило бы дела, — естествоиспытатели, как и археологи, не должны иметь что–либо сословное, а должны быть комиссиею по устройству всеобще–обязательного, повсеместного и постоянного исследования природы.

Проект Русской Ассоциации и возражения на него одинаково приводят к самому печальному заключению, что естествоиспытатели и врачи, несмотря на беспрестанное указание на своё достоинство, на достоинство науки, решительно не признают нинеобходимостинауки, ни еёвсеобщности, в чем только и может заключаться достоинство науки.Естествоиспытатели и врачи считают, очевидно, своё дело занятием немного лишь лучшим, чем бездействие, неделание, или праздность, занятием невинным и даже отвлекающим от проявления порочных склонностей, занятием приятным и, быть может, даже полезным, так как польза — понятие очень условное, наконец, таким занятием, к которому можно или должно возбуждать интерес в обществе; действительной нужды в научных занятиях нет, а потребность к ним возбуждать не мешает, не мешает и привлечь к ним «возможно большее количество сил» (см. 2 и 3 п. Задачи Ассоциации)404. К тому же печальному заключению, т. е. что сами естествоиспытатели и врачи не признают ни необходимости науки, ни её всеобщности, не признают, следовательно, достоинства науки, — приводит и тот скандал, которым завершился IX Съезд естествоиспытателей и врачей, разразившихся неистовыми рукоплесканиями при появлении в конце последнего заседания Съезда гр. Л. Н. Толстого; ибо что значат эти рукоплескания отрицателю знания вообще и естествознания в особенности, не доказывают ли они, что и сами естествоиспытатели и врачи не придают серьёзного значения своему знанию?.. Завершение Съезда естествоиспытателей и врачей рукоплесканиями Толстому не есть ли полное отрицание значения и Съезда, и самой науки?.. Естествоиспытатели и врачи не признают необходимости — необходимости грозной, необходимости под страхом смерти — изучения той силы, которая носит в себе голод и язвы, не видят в этом изучении всеобщего долга, долга всех, наделённых разумом, этим общим свойством именно всех людей, а не большого лишь их числа, количества, как это говорится в 3 п. Задач Ассоциации, не видят в этом изучении священной обязанности, потому что признавать что–либо священное, т. е. религию, для нынешнего суеверного века считается чем–то позорным, не видят в этом изучении и долга нравственного, нравственной обязанности, хотя обращение совокупными силами людей слепой силы природы в управляемую разумом и было бы истинным, действительным торжеством духа над плотью. Впрочем, проект Русской Ассоциации не заключает в себе самых элементарных понятий о нравственности. Составители проекта не отдают себе, конечно, отчёта в том, что значит выбор почётных членов и членов соревнователей; а выбор этот значит, что занятия действительных, не почётных, членов, т. е. занятие естественными науками, само по себе почётом не пользуется и что действительные члены не имеют самостоятельности и естественные науки играют роль служанок, находятся на содержании купцов и фабрикантов, поэтому и правом вступления в общество пользуется не одно только знание — в общество принимается и невежество, только богатое: капитал пользуется даже правом голоса на общих собраниях (см. Состав Ассоциации, примеч. о членах соревнователях)405. Положим, составители проекта ассоциации могут сказать, что Русская Ассоциация, подобно Британской, имеет задачею только знание, истину, а не нравственность, которая ничего общего со знанием будто бы не имеет; что Ассоциация есть пропаганда именно знания, пропаганда посредством съездов или собраний наилучших сил естествознания, — между этими силами съезды и поддерживают связь. Съезды, собираемые в разных городах, будут служить для распространения в местах их собраний и пассивного любопытства (интереса к научным вопросам), и активной любознательности (привлечение новых сил), строго ограничивая при этом область пропаганды пределами городского населения406, знающего природу только издали, как предмет лишь знания и искусства. Однако Ассоциация оказывается неверна даже знанию, ибо, с одной стороны, и от учёных требуется не одно знание, но и плата, а с другой — она принимает в свою среду всякое невежество, лишь бы оно давало деньги, что свидетельствует о глубоком уважении к деньгам, а не к знанию. И не странно ли, разумно ли, что общество познания природы, допуская в свою среду городское невежество, которое едва отличает солнце от луны и важность придаёт только общественным, политическим, международным дрязгам, изучение же неба, природы считает вздором, — не признает права на знание природы за теми, которые наиболее чувствуют иго слепой силы?.. И это потому, конечно, что не только почётные члены или члены соревнователи, но даже и действительные члены Ассоциации тяжести слепой силы не чувствуют и даже не знают, что изучают ту силу, которая лежит тяжёлым гнётом на большинстве человеческого рода, на крестьянах всех стран. Не признавая за крестьянами права знать гнетущую их силу, учёные естествоиспытатели и за собой не признают обязанности научить их, не признают за собою долга учительства. Но это не только не нравственно, а даже и неразумно.

Не очевидно ли, что земледельческой, мужицкой стране нельзя брать за образец такие страны, где господствуют фабрикант и купец; но если уже принять образец чужой, не вызванный нуждами своей земли, то, следуя логике, хотя и вопреки этике, нужно, чтобы Московский Съезд предложил С. — Петербург, а не Москву, местом постоянного пребывания Ассоциации, как это, впрочем, и сделано (см. Администрация Ассоциации)407, ибо С. — Петербург весьма легко, по крайней мере гораздо легче, чем Москва, превращает русских учёных в иностранцев, пищущих о России, т. е. делает науку, или знание, о России —Россикою(впрочем, и Москва в этом совершенствуется). Петербург может надеяться со временем всех русских сделать иностранцами в России, простодушно смешивая западничество с всемирностью, западничество, которое отрицает всемирную, всеобщую обязательность науки, отрицает её необходимость и не видит ничего позорного для науки в положении служанки, причём наука, благодаря подачкам, делается усердною коммерц– и мануфактур–советницею крупного землевладельца, забывая о самих земледельцах, для которых нужно не извлечение наибольшего дохода, а верное обеспечение урожая, обеспечение же это может быть дано только регуляциею метеорическими явлениями, о которой западная наука не думает и считает её, если и не невозможною, то не нужною.

Ассоциация, в подражание Британской устроенная, ничего, кроме произвола, в себе не заключает; и, наоборот, нет ничего произвольного в плане объединения, здесь предложенном, так как при объединении по этому плану, ничего не разрушая и ничего не создавая, пользуются лишь существующими учреждениями, профессиями, должностями, обращая их к исследованию того, что и ныне составляет предмет их занятий. Признавая всех людей разумными существами и отрицая, как величайшую ложь, мысль, признанную в настоящее время за истину, будто люди назначены жить только для себя, предлагаемый план ставит целью объединить всех сынов человеческих в труде познания слепой силы, носящей в себе голод и язвы, и вообще — смерть отцов. Это объединение или общество, выросшее на русской почве, созданное русскою историею, будет иметь целью не пропаганду знания, а содействие к повсеместному устройству органов знания природы и действия, или регуляции, т. е. таких школ, в которых преподавание связано с наблюдениями местной природы, — по плану Каразина. При таком объединении съезды, обходя все города, из каждого города, ставшего местом съезда, будут выделять объезды, экскурсии во все села для содействия к устройству школ–музеев, соединяющих хранение останков прошедшего с наблюдением текущего, и таким образомсодействие«более систематическому направлению научных исследований» (п. 4–й «Задачи Ассоциации»)408не будет иметь ничего произвольного, потому что исследования будут повсеместны и всесторонни. Нравственный долг, священная обязанность такого самородного общества или объединения и состоит в том, чтобы пользоваться или присоединять к себе все должности и профессии, насколько они способны превращаться в исследование, взамен того невежества, которое принимает в свою среду Ассоциация, по примеру Британской, взимая с него (с невежества) дань, хотя и добровольную.

Если естествознание не много найдёт в городах должностей и профессий, способных превратиться в исследование природы, то другая ветвь знания — история, или археология в обширном смысле, найдёт, напротив, множество должностей и профессий, способных превратиться во всестороннее исследование общества, так как нет, можно сказать, ни одного учреждения, ни одного присутственного места, должностного лица, которое бы не имело своего архива; изучение же архивных дел каждого присутственного места есть такая же обязанность всех, служащих в этом месте, как и заведывание текущими делами, изучение протёкшего должно открыть причины возникновения тех дел, для заведывания которыми учреждено присутственное место, устранение же этих причин уменьшит, а наконец, и совсем остановит возникновение дел, порождаемых этими причинами, и этим избавит от сизифовой работы, от работы данаид, например Суд, обязанный при настоящем положении вечно судить и никогда не рассудить, вечно наказывать за преступления и результат этого видеть все в большем и большем возникновении преступлений, в большем развитии преступности. Такие же должности и профессии, которые окажутся неспособными обратиться в исследование, неспособными дать умственный труд, умственную работу, даже при объединении всех в труде познания слепой силы, обречены на постепенное исчезновение; и исчезновение таких должностей, которые только притупляли, вели к атрофированию разума — отличительного свойства людей, — едва ли может вызвать в ком–либо сожаление. План объединения всех в труде познания должен встретить величайшие затруднения, потому что четыре века проповеди, будто люди назначены жить только для себя, для своих прихотей, достаточно развратили людей, обессмыслили жизнь, вызвали вопрос о смысле жизни, о цели и ценности её; благодаря этой проповеди и в предлагаемом плане, в котором нет ни малейшего произвола, большинство усмотрит произвольное распоряжение силами людей, нарушение прав человеческих, достоинства человека, увидит рабство, египетскую работу, а не великое спасительное дело, рабство которому есть освобождение от рабства своим прихотям, т. е. от такого рабства, которое более невыносимо, чем всякое другое; в долге увидят иго, в обязанности — произвол, хотя русская интеллигенция, или русское дворянство, самою историею была поставлена в такое положение, в котором могла и действительно испытала во всей силе пустоту вольностей. Впрочем, винить за это нельзя, все это лишь детство; не признавать долга, обязанности — признак несовершеннолетия, но мы уже не маленькие. Что сказано об естествознании (или науке о природе, астрономии, знании неба), то же самое должно сказать и об археологии (или истории), об археологических съездах в городах и об объездах сел, об устроении архивных комиссий в городах и школ–музеев в сёлах; нужно признать также за каждым разумным существом право или обязанность (смотря по степени нравственности, на которой стоит разумное существо, ибо что для одних добровольный долг или право, для других — принудительная обязанность) быть историком, как и естествоиспытателем. Таким образом, признав за каждым разумным существом право, или обязанность, быть и историком и естествоиспытателем, школы–музеи, возводящие всех в историков и естествоиспытателей, соединят в себе археологическое (или историческое) и естественное (или астрономическое), т. е. будут наблюдателями текущего для восстановления протёкшего; вместе с тем эти школы–музеи должны быть возведены и в школы–храмы, посвящённые образцу единодушия для живущих, поставивших своею целью всеобщее воскрешение умерших, возведших всеобщее воскрешение умерших во всеобщее дело живущих. Такое обращение школ–музеев в школы–храмы показывает, что знание делается священною, религиозною обязанностьювсех; эта же священная обязанность требует знанияот всех и знания всего, т. е. чтобы все стали познающими и все стало предметом знания, и чтобы наука была выводом из наблюдений, не кое–где, кое–кем и кое–когда производимых, а из наблюдений, производимых всеми, везде и всегда.В священную же обязанность возводится и объединение в изучении той силы, которая наказывает за невежество смертью и будет наказывать, пока не соединятся все для её познания и для возвращения жизни жертвам невежества. Руками сынов эта сила казнит отцов, стараясь привести к сознанию, к совести первых (сынов) для возвращения жизни последним (отцам). Естествознание изучает разрушающую силу, обращая её в воссозидающую, а археология изучает разрушенные существа, восстановляя разрушенное; таким образом, в деле воскрешения воссоединяются и археологи, и натуралисты; но пока натуралисты будут смотреть на природу как на силу рождающую, а археологи — как на силу разрушающую, до тех пор единства между ними быть не может. Если естественники изучают то,что есть, а археологи то,чего уже нет, то это значит, что те и другие изучают одно и то же, только с разных сторон; но чтобынетсталоесть, как это требует долг, нужно соединение археологов, или историков, и естествоиспытателей, или астрономов, т. е.нужно соединение всех.Это соединение и совершается самым естественным образом чрез ту именно профессию, в которую входят все другие профессии, из соединения коих и обращения их к исследованию и создаётся общество знания. Профессия эта,которую обязаны принимать все, есть защита отечества, всеобщая воинская повинность, не допускающая по самому существу своему никаких изъятий и которая никак уже не принадлежит к числу подлежащих уничтожению.Соединение воинской повинности со всеобщим обязательным образованием, т. е. соединение ведомства народноговоспитания, как называет Каразин просвещение (к которому нужно прибавить «всеобщее обязательное»), с ведомством защиты отечества (также всеобще–обязательным),превращает войско в естествоиспытательную силу.И это особенно важно потому, что к военному делу применяются всевозможные изобретения, и кроме того, самое оружие, употребляемое для защиты своего отечества от себе подобных, оказывается способным к спасению от голодавсех.А если войсками будет применяться такжеорудие, предложенное Каразиным для регуляции метеорическими процессами, то можно надеяться на спасение не только от голода, но и от так называемых повальных болезней, эпидемий, или поветрий, т. е. болезней, наносимых ветром, воздушными токами, управление которыми и есть настоящее дело рода человеческого, возможное лишь в том случае, если народы, обращённые ныне в войска, будут содействовать друг другу, т. е. будут исполнителями одного и того же дела, дела регуляции метеорическими процессами. Обращение в естествоиспытательную силу требует от войска не войны, а содействия, или общего действия, в деле регуляции, в воздействии на смертоносную силу, причём отечества, для защиты коих назначены войска, соединятся в одно отечество, в отечество умерших отцов.

(«Вопрос о Каразинской метеорологической станции в Москве». — «Наука и жизнь», 1893 г., № 44)409

Статья, имевшая целью примирить все науки, соединив их в едином всенаучном Музее, который служил бы наглядным выражением этого единства, эта статья начинается оправданием розни. «Сабсолютной(т. е., конечно, «ложной»,—для автора–позитивиста) точки зрения410все науки имеют одинаковую ценность как части (будто бы) органического целого»411; с истинной же, т. е. с жизненной точки зрения, науки не имеют равного значения. Автор забывает, что жизнь, как она есть, произведение слепой силы, продукт борьбы (греха), и представляет величайшую несправедливость. Задача же всечеловеческого разума, задача всех наук состоит в обращении слепой силы, — не только носящей в себе голод, язву и смерть, но и вносящей вражду в среду людей, — в управляемую разумом. В деле обращения смертоносной силы в силу живоносную и объединятся все науки.

Для школ–храмов, во избавление от голода и язв созидаемых, метеорология есть самая необходимая наука. Какого другого знания может быть школа, вызванная к существованию неурожаями и эпидемиями? Наука об атмосфере и есть наука о той силе, которая носит в себе голод и язвы. Крестьяне, которые говорят, что не земля, а небо нас кормит, употребляя это выражение в смысле зависимости урожая от метеорологических условий, — этим самым указывают на то, чему должна учить школа. О чем молятся в храме, тому учатся, то изучают в школе: тут начало соединения молитвы и труда. Храму небесному в духовном смысле совершенно соответствует школа метеорологии (науки небесной) в материальном смысле. Метеорология, как знание атмосферы, есть не часть астрономии, а сама астрономия, т. е. наука об атмосферных или газообразных оболочках, газообразных токах, рассматриваемых по отношению к своему жидкому иди твёрдому ядру. Эти атмосферы с внутренней или нижней стороны могут быть изучаемы лишь на земной планете, где непосредственно может быть наблюдаема нижняя сторона или нижние токи атмосферы, тогда как верхняя или наружная сторона земной планеты, или её атмосферы, не доступна для наблюдения, но она, наружная сторона, может быть наблюдаема и изучаема на других планетах, на нашем солнце и других солнцах — звёздах с их землями. Метеорология тогда только достигнет совершенства, когда по явлениям, наблюдаемым на нижней стороне, будет в состоянии представить наружную сторону нашей земной планеты такою, какою она представляется глазу, находящемуся вне её, а по наружным сторонам планет и солнц — их внутреннее состояние. Тогда откроется, конечно, и внутренняя связь метеорических явлений, как грозы, северные сияния, а может быть и землетрясения, с переменами на внешней стороне газообразных оболочек солнц и планет. — Распространение метеорологии, в таком смысле понятой, в смысле небесной науки, и составляет миссию России, т. е. дело священное412. Миссия эта и состоит в том, чтобы связать повсеместныенаблюденияс первоначальным народным просвещением,наглядным преподаваниемво всех местных народных школах, какцерковных, так иземских, разделение коих, составляя странное и прискорбное явление, как произведение светского <позитивистического> фанатизма, по самой сущности своей не может быть долговечно. Построение Церковной школы в Мордовском Качиме (описанное в № 20–м 1892 г. «Пензенских Епархиальных Ведомостей» и воспроизведённое почти вполне в «Богословском Вестнике» № 4–й 1893 г.) доказывает, что церковная школа может найти таких горячих приверженцев, как церковный сторож, запасный унтер–офицер и тот крестьянин, который ходил по избам, уговаривал, увещевал, — этот качимский Каразин. С другой стороны, это же событие413доказывает, что если бы вместо церковной школы была построена церковь–школа, то она не встретила бы и тех малочисленных врагов, каких имела церковная школа. Эти враги, может быть, превратились бы в приверженцев, если бы школа–храм, в память чтимого всею Россиею чудотворца Сергия, был посвящён Пресвятой Троице и, в особенности, если бы разъяснено было, какие требования заключаются в учении о Троице. Эти школы–храмы, которые должны быть устроены повсюду, как это предполагается в предисловии к сказанию о построении обыденной церкви в Вологде, посвящённые образцусоединения, должны усвоить все всовокупностипростой естественный метод, в котором наглядное преподавание состоит в приучении к наблюдению с объяснением наблюдаемых явлений небесных. Школы, наблюдающие небесные, в материальном смысле, явления, не будут противоречить церкви, ведущей к освобождению от слепой чувственной земной силы, к победе над ней в самом её источнике, в природе. Человек будет управлять земною, чувственною силою, когда станет небесным в нравственном и умственном смысле. До сих пор люди вели и ведут ещё борьбу с чувственною силою, или чувственными влечениями, врознь, в отдельности; но от этих частных войн и побед слепая чувственная <сила> нимало не ослаблялась, и сила каждого отдельного лица не увеличивалась.

Определение книги записью наблюдений неполно, даже очень неполно, хотя бы эти наблюдения касались всего, что есть на небе и на земле414. Такое определение всю область знания ограничивает описаниями (графиями), сборниками фактов всякого рода, фактов, в себе самих (в человеке) и вне себя наблюдаемых. Определение будет полнее, когда книгу мы назовём записью наблюдений, переработанных воображением и мыслию (логиями). В область переработанных мыслию наблюдений входят все науки от физики и химии до метафизики и онтологии. В область воображением переработанных наблюдений войдёт и народная словесность, и искусственная…

<Но> и это определение не будет иметь ещё надлежащей полноты даже для учёного сословия, ибо человек, даже и учёный, не может быть совершенно пассивным существом. Поэтому наука есть не запись наблюдений только, но и запись опытов, в малом виде (кабинетных) производимых, и их приложений в большем виде…

Решительно нельзя сказать, что «всякая книга есть не более как пособие к дальнейшему изучению познаваемого, к той великой, ещё не напечатанной (вернее, ещё не написанной) книге, изучение которой должно составить» будто бы «задачу человечества». Ограничить задачу человечества изучением, критикой — не значит ли считать учёного, философа–созерцателя высшим образцом для человека. Существо, связанное по рукам и ногам, лишённое всякого действия, признающее мир своим созданием или представлением, не есть ли, напротив, высшее уродство?!..

Книга есть пособие для изучения, не ограничиваемого не только наблюдениями, но и опытами малыми или большими, книга есть пособие для изучения, ведущего к единому полному опыту всех в совокупности людей над всеми в совокупности мирами.

Ограничивать человека книгою, т. е. знанием, значит быть последователем Золя и Толстого.

К вопросу о метеорологической станции им. В. Н. Каразина как памятнике ему, но памятнике не в виде статуи или восстановления лишь его наружности, а памятнике, понимаемом как осуществление его мысли415

Метеорологическая станция имени Каразина и будет памятником Каразину, но памятником не в виде статуи, восстановляющей лишь его наружность, а таким памятником, в котором заключается осуществление его великой мысли, совершенно забытой, напомнить о которой и имеет целью записка Съезду естествоиспытателей. Инициатива или почин в создании памятников должен быть особенною обязанностию Музеев. На них лежит долг напоминать о людях, к которым оказываются так же несправедливы потомки, как обыкновенно бывают несправедливы современники. Если же музеи не исполняют и даже не признают нравственного долга, на них лежащего, то обязанность каждого напоминать о забытых людях и их мыслях или планах. К таким забытым или малооцененным людям принадлежит В. Н. Каразин, которого признают лишь основателем Харьковского университета416, тогда как он должен считаться основателем Министерства просвещения, и не русского лишь народа, а всех народов, в России обитающих, — притом такого просвещения, которое учителей народных школ делало бы наблюдателями, т. е. сраспространениемпросвещения необходимо соединяло бырасширениесамого знания. Каразин первый возымел мысль о повсеместном наблюдении, задумал покрыть всю Россию (причём обширность её получила громадное значение) сетью наблюдательных постов, станций. Что особенно важно и до сих пор не оценено — Каразин хотел исполнить свой обширный план самым естественным путём, самым простым способом,не создавая новых должностей, а возлагая наблюдения на учителей местных школ, учреждение которых потому уже должно быть повсеместным, что и наблюдения имеют смысл только при повсеместности. Необходимо прибавить, что употреблённое нами выражение — «возлагая наблюдения» — вовсе не выражает мысли Каразина: надо полагать, что Каразин находил наблюдения учительские необходимыми для первоначального, т. е. наглядного преподавания, так что последнее без первого теряло всякое значение, делалось искусственным, немецким, становилось игрою, забавою, ничего, кроме смеха, не возбуждающею. Соединение знания с образованием, науки с воспитанием, школы с Музеем — в смысле органа знания — по своей естественности, необходимости может равняться только с школами–храмами, в которых не храм обращается в школу, т. е. уничтожается, как у протестантов, а школа возвышается храмом до исполнения надежд и упований христианских. Что значит все это Instauratio Magna Бэкона417пред соединением распространения просвещения с расширением самого знания, которое обращает науку из сословной во всеобщую, всенародную, из роскоши делает её необходимостью. План повсеместного устроения школ–музеев может осуществиться или даже должен осуществиться ранее столетней годовщины дня смерти В. Н. Каразина, 4–го ноября 1942 г., если только Школы–Музеи соединятся со Школами–Храмами, посвящёнными нераздельной Троице418, не допускающей ни внутренней розни (т. е. отделения духовного от светского), ни внешней розни, экономической.

Для Школ–Храмов, во избавление от голода и язв созидаемых, метеорология самая необходимая наука. Крестьяне, говорящие, что не земля, а небо нас кормит, — в смысле зависимости урожая от метеорологических условий, — конечно, поймут необходимость этой науки. Употребление спектрального анализа для предсказания погоды, конечно, не может не внушить уважения к метеорологии. С другой стороны, храму небесному в духовном смысле совершенно соответствует Метеорология Небесная в материальном смысле. Метеорология есть не часть астрономии, а сама астрономия.

…Созданием памятника Каразину сам Музей обратился бы из одностороннего в полный, всенаучный, что особенно важно в настоящее время, когда все науки стремятся к большему и большему дроблению. Выработкою проекта всенаучного Музея нынешний (1894 г.) Съезд <естествоиспытателей> оставил бы по себе великую память, стал бы выше всех предшествовавших съездов, <и> всенаучный Музей стал бы Комиссиею всенаучного съезда: деление на археологический, или исторический, и естествоиспытателей <тогда> кончилось <бы>419.

Право Каразина на памятник не ограничивается основанием Министерства Народного Просвещения, он ещё более трудился для Военного Министерства. Изыскивая способы добывания взрывчатых веществ, он придумал такой способ, который до сих пор не был проверен опытом. Разумеем громоотвод, поднятый <на> аэростате, посредством которого он думал, с одной стороны, извлекать силу (электричество) из атмосферы, т. е. из воздушных токов, или ветров, для различных работ, а с другой — вызывать дождь, а может быть, — если эти аппараты иметь всюду, где есть войска, — даже изменять до некоторой степени движение воздушных токов, т. е. положить начало регуляции воздушных токов. Эти опыты, а также исследование влияния взрывчатых веществ на атмосферные явления составляют естественную задачу всякого просвещённого войска или даже усилят его просвещённость, а просвещённым может называться такое войско, которое отдаёт себе отчёт в своём действии, в том, что оно производит или может произвести.

Одно из самых загадочных, самых неуловимых, но не только не редких, а даже постоянных явлений, изменяющихся лишь количественно, и притом наводящих страх угрозою разрушения, кончины мира, для образованных — по связи с кометами, а для простых людей как один из признаков кончины, — падающие звезды, вместе с тем, есть такое явление, которое может сделаться предметом наблюдения для всех, а не предметом лишь суеверия, как ныне. Поэтому–то падающие звезды, как и явления метеорические, дают возможность привлечь всех к участию в деле познания, т. е. дают возможность сделать всех не образованными только, пассивно восприемлющими знание, не интеллигентами лишь, — но познающими или активно принимающими участие в расширении знания, хотя бы в начале и одними только наблюдениями, т. е. падающие звезды дают возможность заменить бесплодных для знания интеллигентов сотрудниками в деле расширения знания, дают возможность даже и самих интеллигентов, пробавляющихся чтением популярных статеек, сделать участниками в самой работе, в труде познания, труде общем, чуждом партий, чуждом, следовательно, и вражды. При этом необходимо заметить, что наблюдение падающих звёзд привлечёт к участию не в какой–либо специальной науке, а в астрономии, в которой все науки могут и должны быть соединены, привлечёт к участию в познании земли по отношению её к небу, земли как небесного тела, в познании увеличения её массы, а увеличение земной массы, хотя и в продолжительный период времени, должно изменить и все элементы движения земли, а с этим и всю жизнь на земле. Наблюдая падение звёзд, мы наблюдаем, быть может, самосозидание земли, которая, нужно думать, таким именно путём достигла настоящей величины и продолжает расти.

Множество развалин башен, рассеянных по Закаспийской области, бывших военными сторожами до того времени, когда Россия внесла, наконец, мир в эту воинственную страну, в этот мир, не знавший до того мира, в смысле согласия и безопасности, — эти военные сторожи, служившие к предупреждению опасности от себе подобных, могли бы сделаться вышками, или обсерваториями для наблюдений метеорологических и космических явлений, т. е. обратиться из орудий вражды в орудия мира. Наблюдения эти могли бы стекаться, как в центральное место, в асхабадский музей421, который, нужно надеяться, не только устроит у себя вышку, или нечто в роде обсерватории, но и соберёт всех, способных к изучению края в его прошедшем и настоящем, во всех отношениях.

Музей, имея вышку, может вместе с тем оказать неоценимую услугу школам в деле образования, не формального лишь (т. е. не в изучении арифметики и грамматики, не в научении счёту и толковому изложению мыслей, устно и письменно, как это ни важно само по себе), а в деле образования предметного, которое все науки может объединить в астрономии, иначе сказать, в географии, рассматривающей землю по отношению к небу как небесное тело, как звезду и, вероятно, очень малой величины. Могут быть объединены все науки и в истории, которая включает в себя и астрономию как мировоззрение, как знание вселенной, т. е. неба и земли, признавая её в нынешнем коперниканском истолковании знанием, т. е. предположением, и притом лишь учёных, тогда как народ остаётся при кажущемся мировоззрении, т. е. признает мир таким, каким он кажется, каким даётся непосредственному наблюдению, представляется внешним чувствам. Народное мировоззрение выражается до сих пор и в языке, и в религии, и в искусстве; для интеллигентов же коперниковское понимание есть простое суеверие, каким оно было бы и для учёных, если бы и учёные видели в нем не предположение, не истолкование лишь, требующее дальнейших исследований, а несомненную, не требующую доказательств истину; для народа при всеобщеобязательном образовании замена кажущегося мировоззрения коперниковским была бы также, при нынешней школе, заменою одного суеверия другим, — потому что в школах коперниканское истолкование относится к предмету, который ученики, а в большинстве и учителя, никогда не видали, никогда в него не всматривались, не наблюдали; так что не только учащиеся, но и сами учащие, если они не специалисты–астрономы, принялина веруучение Коперника, наглядно же с движением небесных светил не знакомы, и в этом отношении даже сами учащие часто стоят ниже простых мужиков, которые настолько знают небо, что по звёздам умеют определить время, а многие ли из нас в состоянии по звёздам узнать время, для чего нужно присмотреться не к суточному лишь, но к годовому перемещению звёзд.

Нынешней школе точно не нравится вертикальное положение человека, не нравится возможность обращать взоры к небу, и она употребляет всевозможные усилия, чтобы отвратить взоры учащихся от неба. От этого и происходит, что, умея отличить солнце от месяца и эти светила от звёзд, большинство не умеет отличить неподвижных звёзд от подвижных, т. е. от планет, не знает, когда какие звезды можно видеть, и многие уверены, что падающие звезды — те самые, которые мы видим на небе, и если не удивляются, почему ещё не попадали до сих пор все звезды, то лишь потому, что никогда об этом не думали, никогда не давали себе труда дать отчёт в том, что видят. И в то же время последний гимназист с величайшим презрением относится к до–коперниканским астрономам, воображая, что он знает несравненно больше, чем эти астрономы. Помочь такому печальному положению школьного обучения и может музей с вышкою, на которой ученики знакомились бы со звёздным небом: тут им можно указать наполярную звезду, а не определять, что такое полюс, и они сами уже увидят, что полярная звезда остаётся всегда на одном месте, а все остальные звезды перемещаются вокруг неё; тогда ученикам легко будет объяснить и то, что такое полюс на земле; точно так же весною и осенью, во дни равноденствия, ученикам можно показать тот круг, который делает на небе в это время солнце, и они увидят, т. е. легко представят себе экватор на небе, хотя многим из них и не придётся, быть может, увидать тех мест на земле, над которыми проходит небесный экватор и где всегда день равен ночи. На вышке изо дня в день или через несколько дней, даже хотя бы раз в месяц, можно указывать ученикам те звезды, с которыми солнце в разное время года встаёт и заходит, и тогда они будут знать, какие звезды и когда видны на нашем небе, сумеют определить и время по звёздам, как это умеют кочевники Турана, по звёздам направляющие путь своих караванов, у которых имеются и свои названия для созвездий, — так, Плеяды они называют «Уркар»422… Затем нужно указать ученикам на увеличение и уменьшение тени в разные часы дня и в разные времена года; это познакомит их с устройством солнечных часов, и они поймут, что такое меридиан. И только познакомившись с видимым движением звёзд, солнца, луны, с перемещением планет, ученики придут к пониманию коперниканского воззрения на мир, только по кажущемуся движению светил небесных они в состоянии будут представить себе действительное движение земли и этих светил. Конечно, в один урок дать понятие обо всем этом ученикам нельзя; но зато знание, приобретаемое на вышке, будет действительным, а потому прочным знанием, а не насилием, и притом самым возмутительным, над умом ребёнка, в который хотят в один–два урока вместить целое коперниканское воззрение на мир, т. е. вместить то, что целыми веками вырабатывал человеческий ум. При обучении на вышке не придётся ставить учителя в комическое положение, предлагая ему изображать собою луну, как это делается в учебнике Смирнова (К. Смирнов. «Учебная книга географии. Общие сведения». Издание 37–ое, страница 8–я,в сноске).

Нынешняя школа, закрыв от себя небо, может быть уподоблена каюте, в которой пассажиры остаются во все время переезда чрез океан; предлагаемое же преподавание на вышке может быть уподоблено выходу на палубу. Нужно сознать движение земли, частое же пребывание на палубе (т. е. на вышке) даст учащимся почувствовать себя пловцами, то прорезывающими своим движением на земном корабле хвосты комет и осыпаемыми целым ливнем падающих звёзд, как это и будет в нынешнем ноябре, то плывущими чрез пустыни неба (небесный Туран), где лишь изредка упадёт несколько капель космической материи или пыли. Здесь, можно сказать, на родине астрономии, у кочевых народов, отличающихся изумительною остротою зрения, которые постоянно под открытым небом, здесь — в пустыне, где небо больше привлекает внимание, чем голая земля, где воздух так прозрачен и небо, в продолжение большей части года, ясно и безоблачно, — и в педагогии может легче произойти коренное изменение, — такое изменение, при котором само небо сделается предметом наглядного обучения. Небо — это даровая, можно сказать, картина, которою педагоги не пользуются и, в то же время, жалуются на недостаток средств для приобретения учебных пособий. И это коренное изменение в преподавании имело бы громадное значение и в жизни; тогда, между прочим, не пришлось бы успокаивать общество относительно возможных столкновений земли с кометами и последствий таких столкновений, в видах чего была напечатана, ещё в 1896 году, в № 81–м «Туркестанских Ведомостей» замётка (перепечатанная из «Правительственного Вестника»), которая ещё за три года предупреждала, что в ноябре настоящего 1899 года земля пройдёт чрез густой рой — как не совсем точно в замётке сказано — астероидов, или маленьких планет, что уже было в 1866 г. и ранее в 1833 и в 1799 гг. Вместе с тем, в замётке говорится, что сообщение об этом нескольких учёных дало повод думать, будто именно в 1899 году произойдёт столкновение земли с кометою, движущеюся по одной орбите с астероидами, и наступит конец мира. Но для успокоения публики далее объясняется, что комета, движущаяся по одной орбите с астероидами (как говорится в замётке), встретившимися с землёю в ноябре 1866 г., пересекла орбиту земли лишь в январе 1867 года, т. е. через два месяца после того, как земля была в точке пересечения обеих орбит, и утверждается, что в 1899 году повторится то же самое, с тою лишь разницею, что земля будет от точки пересечения её орбит с орбитою кометы, ко времени прохождения последней чрез эту точку, ещё дальше, чем в 1866 году. Если бы, однако, комета и столкнулась с землёю, говорится далее в замётке, то «последствием такого столкновения был бы сильный циклон или сильная гроза, какие бывают ежегодно». Едва ли, однако, наука достигла такого состояния, чтобы с уверенностью давать такие успокоения, да и нужны ли они. Такие успокоения предполагают несовершеннолетие тех, к кому они обращаются, так как дело совершеннолетнего существа в том и состоит, чтобы противостоять, — конечно, не в отдельности, а в полной совокупности всего рода человеческого, — всем опасностям, которые могут встретиться земле, нашей обители; и потому не скрывать, а надо указывать на предстоящие земле опасности, чтобы объединить всех в труде обеспечения земли от всяких опасностей. Но такое обеспечение невозможно, пока человек остаётся праздным пассажиром на этом, даже неизвестно ещё какою силою движимом нашем земном корабле.

Вопрос об участи земли приводит нас к убеждению, что человеческая деятельность не может и не должна ограничиваться пределами земной планеты.Мы должны спросить себя: знание об ожидающей землю судьбе, об её неизбежном будто бы конце, обязывает ли человека, как разумное существо, к чему–либо или же нет? Иначе сказать, — такое знание естественно ли, т. е. необходимо и нужно ли оно на что–либо в природе, или же неестественно и составляет бесполезный придаток, болезнь.

В первом случае, т. е. если такое знание естественно, мы можем сказать, чтосама земля в нас пришла к сознанию своей участи, и это сознание —конечно, деятельное, —есть средство спасения: явился и механик, когда механизм стал портиться. Дико сказать, что природа создала не только механизм, но и механика; нужно сознаться, что Бог воспитывает человека собственным его опытом. Он — Царь, который делает все не толькодлячеловека, но ичрезчеловека.Потому–то и нет в природе целесообразности, что внести её должен человек, — в этом и заключается высшая целесообразность. Творец через нас воссоздаёт мир, воскрешает все погибшее, — вот почему природа и была оставлена своей слепоте…И мы не исполним своего назначения, если останемся праздными пассажирами и не сделаемся прислугою, экипажем нашего земного, неизвестно ещё (как выше сказано) какою силою приводимого в движение корабля: есть ли наша земля — фото–, термо–или электро–ход, этого мы не знаем достоверно и знать не будем, как и вообще не будем знать, насколько верно коперниканское объяснение, пока не будем управлять ходом земли, её движением.

Во втором же случае, т. е. если знание о конечной судьбе земли неестественно, чуждо, бесполезно для неё, остаётся сложить руки и застыть в страдательном (в полном смысле этого слова) созерцании постепенного разрушения нашего жилища. Но естественно ли это?!..

Поэтому–то не успокаивать должно, а, напротив, нужно указывать на предстоящие опасности. Успокоением для нас может быть только вера и надежда на промысл, давший нам назначение и определивший, конечно, достаточное время, срок, для выполнения этого назначения. Только по истечении всех возможных для выполнения нашего назначения сроков Господь предаст нас своей участи, всем возможным случайностям.

То коренное изменение в педагогии, о котором здесь говорится, делая предметом наглядного преподавания небо (чем и будут подготовлены наиболее приспособленные наблюдатели, наиболее полезные сотрудники в деле расширения знания), — такое изменение в педагогии при всеобщеобязательном образовании в связи со всеобщеобязательною воинскою повинностью423ведёт к тому, чтобы всех сделать познающими и все — предметом знания; на этом пути земледельцы и кочевники, с их удивительною, как сказано, остротою зрения, окажутся гораздо более способными, чем городские жители; городским же жителям будет тем дана возможность избавиться от суеты, а к этому и приглашает религия. Но избавление от суеты — это не значит отчуждение от жизни, а от всего лишь мелочного, эгоистического и даже общественного, которое, конечно, слишком ничтожно пред делом спасения земли и всего рода человеческого от грозящей им опасности, всеобщей гибели. Это великое дело, требуя соединённых усилий всех людей, налагает и обязанности на всех, без всяких исключений; и, прежде всего, оно требует не только не отвлекать от неба, не отвращать от него взоров, но, привлекая к самому усердному изучению небесных явлений, — вести людей к сознанию, что все они единый род, которому из существа, взирающего только на небо, надлежит, должно стать пловцом в небесных пространствах, сделаться кормчим, экипажем, прислугою нашего земного корабля. И только тогда не будет уже никакого сомнения в том, что не солнце, а земля движется, как для едущего в лодке нет сомнения, что движется лодка, а не берега; только тогда наука станет знанием земли как небесного тела и знанием других планет как земель, если верно, конечно, коперниканское предположение, что планеты — суть такие же земли, как наша; приложением же науки будет тогда управление ходом не земли только, но и планет, которые также, следовательно, могут быть движимы. Дальнейшим приложением науки будет самое строение земли, обращение её в храм, а планет — в новые обители… Вот к чему должно повести такое скромное начало, как наблюдение падающих звёзд, явления, представляющего и даже выражающего разрушение мира, приближение его к концу.Падающие звезды — есть напоминание падения и призыв к делу спасения от гибели, неизбежно грозящей миру, если разумное существо не станет в надлежащее отношение к слепой силе, т. е. не будет управлять ею.

До какой степени прост и лёгок приступ к этому делу, свидетельствует пример Кувье–Гравье, простого часовщика, жившего в окрестностях Парижа, который в течение многих лет считал число падающих звёзд и записывал время их появления, и этим передал потомству богатейший материал, который впоследствии дал возможность Сиапарелли прийти к весьма важным выводам. Берём это из статьи специалиста, известного астронома Глазенапа «Весенние метеоры 1899 года» («Новое время» от 4–го июля 1899 г. № 8389–й). Но если наблюдения одного человека в этой области имеют столь серьёзное значение, до какой же степени будет серьёзнее значение наблюдений не одного, а многих и во многих местах, не говоря уже о повсеместности и всеобщности таких наблюдений. Если же к наблюдениям простыми глазами присоединить ещё фотографические аппараты, как об этом говорит Глазенап в другой своей статье в № 8422–м «Нового времени» от 9 августа 1899 года — «Как фотографировать падающие звезды?», — результаты будут, конечно, ещё значительнее.

В заключение мы должны сказать, что выраженные здесь предположения и надежды, если они заслуживают внимания, получат полное осуществление, если Туркестан дождётся научных у себя съездов и, в особенности, в том виде, как об этом говорится в замётке, напечатанной в № 295 газеты «Асхабад» под заглавием: «Где быть научным съездам в Туркестане?»424Нельзя не выразить сожаления, что замётка эта слишком коротка, а было бы желательно более полное, более подробное изложение и обсуждение этого вопроса.

Нет ни одного города, нет общества, которое не состояло бы из разумных существ, и даже очень даровитых, жизнь которых притом не представляла бы интереса для знания и художественного изображения. Но есть очень много городов, которые не имеют ни науки, ни искусства, и нет ни одного города, которого жизнь была бы основана на знании, а наружность была бы художественным выражением такого разумного научного общества; а между тем несомненно, что наука стремится все обратить в предмет знания и сделать всех деятелями науки. Только при такой универсальности наука может получить священное значение, может быть канонизована, религионизована. Но универсальности она не может достигнуть, если, оставаясь чистою, будет служить для забавы немногих или, оставаясь прикладною, будет удовлетворением лишь чувственности, хотя бы и эстетической.

Принимая за образец природу, можно, конечно, желать, чтобы все даровитое было сосредоточено в центре, столице, а провинция <в таком случае> осталась <бы> неразумным телом. Но естественное в природе неестественно для человека, высшее в слепой природе есть низшее в разумном существе. Согласно заповеди Божественной, которая есть и закон человеческой природы в настоящем, и закон всего мира в будущем, вопрос должен быть поставлен таким образом: как обратить каждый город в разумное существо, иначе сказать — как объединить его обитателей в знании, т. е. создать местную науку и искусство? Создание же такой науки и искусства и есть необходимое условие для исполнения миссионерского подвига, дела каждого города относительно села или сельского его округа.

Что такое город в настоящее время для уезда? Лавка, базар (торговый центр), острог, судья, надзиратель (административный и судебный центры) на место того, чтобы быть сердцем и думою своего уезда, что и выражается в понятии интеллигенции. Стать заботливым сыном своего уезда — это <и> значит быть нравственным, ибо не только недостаточно, но и нельзя быть нравственным в розни, в отдельности.

Как устроить местное изучение человека и природы, т. е. Истории и статистики, точнее, <как создать> летопись, или всестороннее изучение прошедшего и настоящего, и местное естествознание во всех видах? История — восстановление прошлого в проекте примирения и воскрешения, статистика — устранение причин, <препятствующих> совокупной деятельности, естествознание, или знание природы, как орудие Воскрешения.

Нет места, которое не принимало бы, прямо и косвенно, участия в общей народной, а также во всеобщей человеческой Истории, но зато есть много мест, которые совсем не знают о своём участии в Истории, в общей жизни, т. е. не имеют своей Местной Истории. А для всей массы населения История ограничивается только поминовением (поимённым) в приходских храмах, т. е. поминовением устами, а не сердцем и умом. Знание истории выдающихся личностей человек предоставляет себе, а приходские истории предоставляет ведению Бога, потому, конечно, что это труднее.

Нельзя винить людей, пока они не имеют местной истории, назначающей им место во всеобщей, за равнодушие к общему благу, нельзя даже винить за эгоизм, предпочитающий семейные, личные интересы сколько–нибудь общему, когда они не знают о том зле, которое производит эгоизм в общей жизни всего человеческого рода или одного народа, и ещё менее знают о том благе, которое могло бы быть при участии всех в общем деле. Тем более нельзя винить, что ум, привыкший думать только о ближайших предметах, неспособен становится даже представлять что–либо выходящее из этого круга. Поэтому даже самый сухой рассказ местной Истории, отвлекающий от мелочных интересов, уже имеет значение. С другой стороны, <как> Всеобщая, <так> и Русская История без местной, указывающей участие данной местности в истории общей, не может иметь интереса, не может быть даже понята местными жителями, потому что общая история не представляет участия данной местности в том деле, о котором повествует, и местный житель останется к ней равнодушен, безучастен, она будет представляться ему чем–то чуждым. Всеобщая История и даже Русская без местной отчуждает от местной жизни.

Но как приступить к восстановлению местной Истории, не сохранившейся и в общих источниках Русской Истории, и даже в Иностранных <историях>, никем не записанной на месте, хотя бы в виде самого сухого перечня, и оставившей следы только в памятниках юридико–экономического свойства? Местная История необходима не как занимательное чтение, а как образовательный предмет, как введение в общенародное и даже всемирное дело, сознание о котором почти утрачено, потому что и самого этого дела почти нет; ибо нельзя же считать таким делом подати и военную повинность, которые представляют себя неизбежным злом, от которого, если возможно, откупаются.

Не так было в прежние времена. Если мы возьмём даже не старый город, а один из самых незначительных степных городов, которые образовались из сторож, и даже <один> из таких <городов>, которым самим законом дозволено крыться соломою и которые этим дозволением воспользовались в самых широких размерах, тем не менее и этот городок имеет свою историю. Он участвовал в общем движении, ибо эти сторожи, <одна из которых послужила основанием городку,> несли тяжёлую службу. К населению их можно применить Слово о Полку Игореве: «Под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, концом копия вскормлены»; от их бдительности и стойкости зависело самое существование государства. Трудно сказать, насколько они, <жители этих сторож,> чувствовали и понимали своё значение, значение своей службы, но эта служба имела значение не только всенародное, но и всемирное, ибо они защищали государство, за которым, пользуясь миром, благодаря самоотверженной службе на «сторожах» развивалась новая жизнь, открывался новый свет. И кроме того, в тылу сторож совершалось обращение воинственных кочевников в мирных земледельцев, — сторожи участвовали в этом умиротворении, подвигавшемся все далее и далее в глубь Азии…

Во всех почти столичных газетах, начиная с «Русских ведомостей» и «Московских», было напечатано известие, что музей московский, он же и Румянцевский, т. е. музей первопрестольной столицы, задумал устроить коронационную выставку. Это известие было перепечатано и во многих провинциальных изданиях, но ни в одном из них, сколько нам известно (приятно было бы ошибиться в этом случае), не было выражено желания или намерения последовать этому благому примеру; а между тем такие города, как Киев, Одесса, Харьков, Казань, города университетские, могли бы и сами устроить такие же выставки, нимало не уступающие выставке московской. И не только эти города, но и все губернские и даже все уездные города могли бы устроить свои коронационные выставки, каждый город соответственно, конечно, своей к тому возможности, хотя бы и очень небольшой… Во всяком случае, только такие выставки дали бы возможность каждому городу принять живое, а вместе и образовательное участие в самом коронационном акте, ибо ничто не может так раскрыть глубокий смысл, великое значение коронации, венчания на царство, смысл самого, следовательно, самодержавия, как коронационные выставки… Раскрытие этого смысла начинается собранием изображений коронационных храмов, о которых говорится в указанном газетном известии, — и гораздо полнее он был бы выражен, если бы выставка не ограничилась изображениями только храмов, но собрала бы и виды самих городов, где происходили коронации, т. е. столиц мировых монархий, которые заняли место Ниневии, Вавилона, этих первых начальных пунктов собирания. Москва же есть последняя из этих мировых столиц; только признав себя 3–м Римом, Москва стала коронационным городом, — коронации совершаются в Москве лишь со времени падения Константинополя — 2–го Рима, — помазание великого князя Московского в царя 3–го Рима указывает на место России, на её назначение во всемирной истории. Можно сказать, что смысл коронации, раскрываемый коронационною выставкою, совпадает со смыслом, заключающимся в царском титуле, как это выражено в замётке — «Ещё об историческом значении царского титула» («Русский Архив» 1895 г. № 7–й, стр.396–398). В этой замётке сказано: «Смысл или философия истории», заключающиеся в царском титуле, «могут быть выражены одним словом:умиротворениеилисобирание земельинародов, собирание, продолжающееся и ещё не оконченное ни по внешнему пространству, ни по внутреннему содержанию или глубине, т. е. нет ещё ни полного собирания, ни совершенного умиротворения. Самодержец, царь, обладатель, повелитель, все эти наименования, заключающиеся в титуле, сливаются и завершаются в одном слове — «миротворец»… Увеличение титула и расширение области мира, а с ним и царства знания, ведения, не прекращается, не останавливается». Здесь особенно замечательно указание, что расширение царства мира есть вместе распространение и царства знания, области ведения… Распространение образования есть задача и коронационных выставок, которые, выставив изображения коронационных храмов мировых столиц, выставляют также изображения регалий византийских и русских, изображения византийских и русских царей в их царственных облачениях; изображения самих коронаций и особенно тех обрядов, которые вышли из употребления, каково, например, участие царя в великом выходе с дарами или обряд «Акакии», который есть напоминание не о смерти, как думают, а именно о воскресении: обряд этот состоит в том, что царь одною рукою берёт плат с прахом земным, который, как это сказано, «имеет восстати», держа в другой руке скипетр, увенчанный крестом, т. е. знамением победы над смертию. Что обряд этот указывает на воскресение, а не на смерть, можно видеть и из того, что он совершался в Византии не только во время коронации, но и на Пасху и в день Пятидесятницы, или Сошествия Св. Духа. Для сравнения необходимо собрать изображения коронаций и западных государей. Нужно собрать также коронационные медали, жетоны, кружки, платки и т. п., или же изображения всего этого, а также народные изображения коронационных торжеств и изображения самих народных празднеств по случаю коронаций.

Каждое место должно собрать всевозможные сведения об участии, которое оно принимало в предшествовавших коронационных актах, собрать портреты или же хотя бы имена и жизнеописания всех местных представителей на прежних коронациях.

Пособием для таких выставок, если нельзя будет достать таких изданий, как «Книга избрания на царство Михаила Фёдоровича», каковы иллюстрированные описания коронации, изданные при коронациях Анны Иоанновны, Елисаветы Петровны, Екатерины II и других, могут служить иллюстрированные издания коронационных годов, каковы 1856 и 1883 годы, а также и вновь выходящие к предстоящей коронации иллюстрации… Ограничиться последними возможно, конечно, лишь для небольших уездных городов и тем более для сел, которые пожелали бы устроить у себя выставки; в губернских же городах, в особенности там, где есть музеи и архивные комиссии, найдутся, вероятно, не одни иллюстрации427.

Самое важное и необходимое, чтобы такие выставки не разбирались, а оставались бы навсегда и послужили бы основою к устройству музеев повсюду, так как музеи есть необходимое наглядное пособие при преподавании в народных школах, и особенно истории, которая в форме коронационных выставок имеет для народа здравый смысл…

Таким образом, местные коронационные выставки будут иметь особое значение для народных школ, и значение это сделается неизмеримо большим, если будет признано, что Царь, как преемник Владимира святого, в помазании на царство принимает тот долг, который не мог не принять на себя св. Владимир, призвав русский народ к крещению. «Народ русский, — читаем мы в предисловии к «Сказанию о построении обыденной церкви в Вологде» (Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей> Рос<сийских>, т. 166–й), — крещён был без предварительного оглашения, или просвещения, т. е. крещение народа совершилось на том же основании, на каком крестят детей» и по вере, следовательно, восприемника, принявшего на себя долг христианского просвещения.

Должно, однако, заметить, вопреки клеветникам на русский народ, которые видят в нем бессмысленную толпу, крестившуюся лишь по приказу князя, что тот князь, по приказу которого русский народ пошёл к купели, на самом себе, на деле, показал, что такое христианство: приняв крещение, Владимир распустил свой гарем, перестал казнить даже разбойников и разыскивал нищету… Какой катехизис, какой аргумент может быть сильнее этого примера? — спросим мы клеветников на русский народ. И может ли быть бессмысленною толпою тот народ, для убеждения которого нужен был такой великий нравственный аргумент; тот народ, который в двух князьях–братьях, жертвах усобицы, канонизировал христианскую любовь и осудил раздор, предшествовавший самодержавию?

В заключение не можем не обратить внимания на то, что предлагаемый здесь способ празднования коронации, при глубоком смысле, который в нем заключается, в материальном отношении есть самый дешёвый. Так, Харьков, например, жертвует на коронационные торжества 20 тысяч, другие города жертвуют по 40 и более тысяч; если бы из этих сумм была бы употреблена хотя бы десятая лишь доля на устройство таких выставок, как говорится здесь, то каждый город, поступивший так, не только принял бы, как сказано, самое действительное участие в коронационном акте, но приобрёл бы собрание книг, картин и других предметов, которые послужили бы основою к учреждению библиотек и музеев, где их нет, или же к увеличению и расширению этих учреждений, где они есть и теперь. Конечно, для устройства таких коронационных выставок требуется время, и немалое, но так как эти выставки, по мысли, здесь выраженной, должны иметь не преходящее значение, то к предстоящей коронации желательно было бы положить лишь им начало, или же хотя бы выразить мысль о таких выставках.

Н. Ф. Фёдоров, Н. П. Петерсон

В статье «Вопрос о Каразинской метеорологической станции в Москве», напечатанной в журнале «Наука и жизнь» — 1893 г., в № 44–м от 6–го ноября, которая заключает в себе предложение устроить в память Каразина метеорологическую станцию при Московском Румянцевском музее, между прочим говорится, что «музей есть по преимуществу книжное хранилище», и проводится мысль, что все собранное в музее есть необходимое пособие при изучении заключающегося в книгах и лишьнагляднопредставляет то, что в книгах выражено словесно. Развивая эту мысль, можно сказать, что музей без книги, без библиотеки немыслим, и библиотека без музея представляет из себя учреждение неполное, в высшей степени недостаточное; отношение библиотеки к музею подобно отношению души к телу, разделение этих учреждений для музея смерть, — совсем без книг музей существовать не может, это и не полная смерть (известно, что библиотеки без музеев существуют), но что это и за жизнь!.. Во всяком случае, и несогласные с выраженною выше мыслью не будут отрицать, что библиотеки и музеи — учреждения однородные, а потому и устройство их должно иметь много сходного. Как доказательство справедливости этой мысли, мы позволим себе сослаться на воронежский музей, устроивший у себя две весьма интересные выставки: в мае настоящего года — коронационную, а в ноябре Екатерининскую. — Относительно устройства публичных библиотек существует мысль, что они должны быть расположены в календарном порядке. Подобно тому, как церковь каждый день поминает и представляет своих святых, которые участвовали в её созидании, так и органы науки каждый день должны вспоминать тружеников знания, приглашая тем не к чтению лишь их произведений, а к изучению самих творцов этих произведений. Изучать же — значит не корить и не хвалить, а восстановлять жизнь… Такое изучение возможно только в библиотеках, открытых для всех.Библиотека при нынешнем её устройстве, когда только небольшое количество книг находится в обращении, большинство же книг, оставаясь постоянно на своих местах, все более и более покрываются пылью, —должна быть названа книгою закрытою; открытою же книгою может быть названа только библиотека, расположенная в календарном порядке, по дням смерти авторов, сочинителей, потому что календарный порядок заключает в себе требование поминовения, т. е. восстановления самого автора по его произведениям. При таком устройстве библиотека не останется простым хранилищем книг, ни одна книга не останется в ней забытою, для каждой книги в библиотеке при таком её устройстве, — самом для неё живом и уже в настоящем смысле этого слова, — наступает черёд, назначено время изучения, назначено самим днём смерти сочинителя. Воронежский музей двумя своими выставками доказал, что и для музея расположение заключающихся в нем предметов — останков прошедшего — в календарном порядке есть самое живое устройство музея, живое в настоящем значении этого слова, потому что такое именно устройство и ведёт к изучению, т. е. к восстановлению жизни, согласно с вышеприведённым определением: в дни с 6–го по 10–ое ноября мы видели музей, как и в дни коронационной выставки, переполненным посетителями, рассматривавшими выставленные предметы, весьма интересное объяснение которых давалось хранителем музея М. И. Успенским429; эта выставка, как и коронационная, усилила также приток пожертвований в музей.

С особенной благодарностью надо заметить, что воронежский музей не ограничился выставкою только тех предметов, которые хранятся в самом музее, — было собрано все, относящееся к Екатерининскому времени, что можно было найти в Воронеже: так, из воронежского дворянского собрания были перенесены в музей на время выставки жалованная дворянству грамота 21 апреля 1785 года, бархатные времён Екатерины книги родов дворянских (6–ть частей), из городской управы — книга «Учреждения для управления губернией» — 1775 года, — в бархатном, обложенном серебром переплёте, и серебряный колокольчик, присланные при введении управления городами на основании вышеозначенного учреждения; духовная семинария доставила автограф святителя Тихона — современника Екатерины (собственноручное письмо)430; публичная библиотека — бюсты Екатерины II, Петра III и Павла I–го и статуты орденов св. Георгия и св. Владимира.

И частные лица, занимающиеся собиранием древностей, не отказались выставить на время выставки в здании музея принадлежащие им коллекции: К. И. Бухонов выставил до 150 монет Екатерины II–й и значительное количество медалей и жетонов её царствования; М. П. Паренаго — книги и гравюры, в том числе портрет Екатерины, гравированный Уткиным, — гравюра с картины Грёза, посвящённой Екатерине, «Le paralitique, servi par ses enfants» — 1767 года; гравюра, изображающая Вольтера, опирающегося на палку, — Paris, 1778 года; П. Г. Беляев431выставил рукописи, книги, образа в окладах времён Екатерины; в числе книг, между прочим, имеется:Молитвы, приносимые 67–милетним стариком (граф Алексей Бестужев–Рюмин), будучи (с 14 февраля 1758 г.) под арестом, иБлагодарная молитватого же графа Бестужева–Рюмина по случаю освобождения его и возвращения ко двору 3 июля 1762 года; книга эта сопровождается предисловием графа Бестужева–Рюмина, и в конце приложен манифест Екатерины от 31 августа 1762 г., которым возвращаются графу Б. — Рюмину чины, ордена и пенсия.

М. И. Успенский выставил учебники арифметики и географии екатерининского времени, а также известную энциклопедию XVIII века.

Таким образом, воронежский музей не собрание и хранилище лишь останков отжившего, но учреждение живое, объединяющее изучающих протёкшее. Музеи и не должны быть лишь хранилищами предметов, оставшихся от протёкшей жизни, как библиотеки не должны быть только хранилищами книг; и как библиотеки не должны служить для забавы и для лёгкого чтения, так и музеи не должны служить для удовлетворения пустого лишь любопытства; — музеи и библиотеки суть школы для взрослых, т. е. высшие школы, и должны быть центрами исследования, котороеобязательнодля всякогоразумногосущества, —все должно быть предметом знания и все — познающими.Но не на разрушение веры должно быть направлено исследование, а на подтверждение её, и не словами лишь, а самим делом, делом восстановления жизни. Только такое исследование и может быть целью устройства библиотек и музеев, в повсеместном открытии которых чувствуется столь настоятельная необходимость; и самое естественное было бы сделать обязательным открытие библиотек при каждой церкви, при каждой церкви стал бы создаваться и музей как необходимое условие просвещения, потому чтомузей есть лишь пояснение всевозможными способами книги, библиотеки.Создание при каждой церкви библиотеки и музея было бы только исполнением церковью своего назначения, лежащего на ней долга учительства.

Будем надеяться, что воронежский музей не ограничится двумя лишь выставками. Музей почтил выставкою Екатерину II–ую, которая никакогоособогоотношения к Воронежу не имела, и он не может уже не устроить выставки в память Петра Великого, деяниям которого Воронеж был обязан тем значением, которое приобрёл двести лет тому назад. Музей также должен устроить выставки святителей Митрофана Воронежского и Тихона Задонского432; и эти выставки должны иметь особое значение, они должны указать надлежащее направление исследованию, должны показать, что наука, оставляющая громадное большинство людей в совершенной тьме и даже не помышляющая хоть когда–либо сделаться достоянием всех, не соединяющая распространения просвещения с расширением самого знания, не делающая участниками в расширении области знания ни учащихся, ни даже учащих (как об этом говорится в статье «К вопросу о памятнике В. Н. Каразину» — «Наука и жизнь» 1894 г. № 15–16), — такая наука не есть свет истинный, просвещающий всякого человека, грядущего в мир, — и сделается она таковым только чрез союз с церковью, на которой, по долгу учительства, и лежит долг истинного просвещения, поэтому только церковь может и должна связать исследования и наблюдения с первоначальным народным просвещением, снагляднымпреподаванием вовсехнародных школах, какцерковных, так иземских, странное и прискорбное разъединение между которыми есть, очевидно, лишь порождение светского фанатизма. Будем же надеяться, что это разъединение недолговечно, ибо антагонизма между светским и духовным, земским и церковным, не должно быть (см. «Чтения импер<аторского> общ<ества> истор<ии> и древн<остей>» 1893 г., вып. 3–й, предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде), и к устранению этого антагонизма да послужат выставки святителей Митрофана и Тихона в воронежском губернском музее, учреждении хотя и светском, но не чуждом и духовного.

Ответ на недоумение профессора С. С. Глаголева («Богословский вестник», февраль 1898 г. — разбор сочинения г. Кожевникова «Философия чувства и веры»), почему г. Кожевников назначил выручку с своего сочинения воронежскому музею433.

Музей, как выражение философии чувства и веры (любви к отцам и Богу отцов) и реакции против философии бесчувственной критики, превращающей всю историю в легенду или миф, весь мир — в представление или призрак, имеет прямое отношение к сочинению г. Кожевникова, доход с которого назначен для восстановления старины, как доказательства реальности её, в чем и состоит самая элементарная задача музеев434.

Если представителями философии чувства и веры являются музеи, то представителями критической философии являются университеты; последним даются все средства, а первым отказывают во всем; очень понятно поэтому сочувствие автора «Философии чувства и веры» именно к музеям. В провинции также существуют представители философии критической или позитивной и философии чувства и веры; органами первой в провинциях являются обыкновенно люди, понимающие лишь торгово–промышленные музеи и очень неблагосклонно относящиеся к музеям истинным, и таких людей в среде интеллигенции громадное большинство, так что истинным музеям поддержки ждать неоткуда. Воронежский музей, устрояющий выставки, начав коронационною, есть не просто лишь хранилище, — он даже выводит на свет хранимое; а желая завести, как мы слышали, метеорические наблюдения, он делает шаг к тому, чтобы сделаться всенаучным, особенно если к метеорическим музей присоединит ещё наблюдения над падающими звёздами, т. е. над явлениями уже космическими. Основания к такому переходу музеев, как хранилищ только остатков прошлого, к музеям всенаучным, можно видеть и в книге г. Кожевникова (стр. 750–я), где он говорит о том, в чем состоит недостаток философии Гаманна, что встретило такое странное опровержение со стороны рецензента книги г. Кожевникова.

Насмешки проф. Глаголева против ничем не повинного пред ним воронежского музея совсем непонятны; и не прискорбно ли видеть апологетов религии любви одержимыми такою беспричинною неприязнью? Г. Кожевников предназначил выручку от продажи своей книги в пользу воронежского музея. Автор же рецензии книги, хотя и не в состоянии отрицать доброго намерения в таком предназначении, тем не менее говорит о нем в ироническом тоне, недоумевая, — «какую непосредственную связь можно установить между любовью к Платону и мифологии голландца Гемстергюи, «сивиллиными книгами» кенигсбергца Гаманна и музеем г. Воронежа» (стр. 300–я «Богосл<овского> Вестн<ика>», февраль 1898 г.). Очевидно, выбор, сделанный в данном случае автором книги, представляется автору рецензии крайне странным, и оправдать его он находит возможным только «с философской высоты», и притом мотивом самого общего свойства, «желанием служить научной цели, умножению истины» (ibid.). Недоумение г. рецензента кажется нам, в свою очередь, неосновательным, и нам думается, что нет надобности подниматься в заоблачные философские высоты для того, чтобы усмотреть достаточную связь между содержанием книги г. Кожевникова и полезным назначением, которое указано выручке из её продажи. Ни Гемстергюи, ни Гаманн не могут быть названы людьми, чуждыми музейскому делу в его истинном, широком, воспитательно–образовательном смысле. Наоборот, и их собственные симпатии, и их деятельность имеют к этому делу «непосредственное» отношение, вопреки мнению рецензента: что касается, во–первых, Гемстергюи, то он, по отзыву современников, «собрал вокруг себя, насколько у него хватало сил, все прекрасное по части наук и искусств» («Филос<офия> чувства», стр.50–я). «Он был настолько же художник, насколько философ», знаток живописи, скульптуры, усердный собиратель памятников классического искусства (стр. 50–51). «Сын знаменитого в своё время филолога и женщины, одарённой большими артистическими способностями, он вырос среди вдохновений античного искусства; его родной дом представлял собою и богатую библиотеку, и замечательный музей древностей» (стр. 56).

Что же касается Гаманна, то его, быть может, величайшая заслуга состояла именно в пробуждении сознательной любви к прошедшему и к его филологическим, художественным и историческим памятникам. В век почти полного непонимания и презрительного отношения к прошлому, Гаманн был одним из первых влиятельных людей, горячо полюбивших прошедшее, сумевших критически–зрело отнестись к нему. Он был, следовательно, для Германии его времени одним из начинателей благородного дела воскрешения родного, местного и в то же время общечеловеческого прошлого, — дела, которому именно и призваны служить музеи вообще и местные провинциальные музеи — в частности. «Любить милых древних, сделать их себе близкими, родными, и даже предпочитать общение с этими дорогими мёртвыми легкомысленной погоне за новыми знакомствами» (стр. 200) было жизненным правилом Гаманна, которое он плодотворно привил своим ученикам и последователям.

С другой стороны, в виду увлечения безличным и бездушным отвлечённым космополитизмом, Гаманн был неутомимым борцом за определённое, родное, национальное, расовое, местное, народное, отечественное — в языке, в искусстве, в нравах и в государственной жизни (стр. 200 и след.); он поощрял к собиранию народного творчества (202 и след.), он страстно любил историю и обнаружил в её области глубокое критическое понимание (209 и след.). Сверх того, у него замечалось ещё особое пристрастие к характерным чертам местным, к местным особенностям в искусстве и литературе, к «провинциализмам» в речи, — сочувствие, которое он привил и своим последователям (244, 205).

Мы видим, следовательно, что, в силу перечисленных особенностей, мыслитель этот, несмотря на отдалённость от нас времени и места его деятельности, может и должен считаться не только имеющим отношение к музейскому делу, но и отношение «непосредственное».

Но, помимо этих специальных совпадений, нельзя не признать существования и более широкого повода к сближению с музейским вопросом всего философского направления, изучаемого в труде г. Кожевникова. В отличие от одностороннего рационализма, превращавшего изучение человека в тенденциозное и произвольное рассуждение о человеке, в отличие от философского критического идеализма, подменявшего фактические данные жизни бессодержательными схемами отвлечённого «чистого» мышления и превращавшего вещи и явления в призраки и понятия, философия чувства и веры стремилась к реальному и всестороннему познанию жизни и человека. Она старалась восстановить в их правах и обязанностях те стороны живого человеческого существа, которые были придавлены или искажены рационализмом, скептицизмом и идеализмом 18–го века. Если сама философия чувства и веры не сумела правильно решить предлежавшей ей величавой задачи, то само реалистическое стремление к её решению было во всяком случае похвально и полезно. Великою заслугою, например, Гаманна было то, что вся его деятельность в области философской, исторической, филологической и эстетической «носила характер объединяющий, восстановляющий и оживляющий» (стр. 750). Недостаток Гаманна, наоборот, состоял в непонимании того, что «конечною целью не одного только историко–филологического знания, но и всего знания является деятельность восстановляющая, оживляющая, воскрешающая и объединяющая» (стр. 750). И вот именно внесению этой–то существенной поправки в определение конечной задачи знания и содействию практическому осуществлению активной цели знания в жизни и призваны служить музеи, не исключая и провинциальных, если будущее человечества и человеческого знания не так безнадёжно–мрачно, как кажется автору рецензии. Так, автор рецензии говорит: «Никакой луч света не освещает нам будущего человечества. Но философия, полагаем, с достаточною ясностью показывает нам, что если это будущее имеет цель, то таковая должна быть в инобытии, в ином мире, томление по которому прирождено нам, но который для нас в настоящих условиях непредставим и недостижим»435и т. д., и т. д. Тут сказано все, что может сказать профессор, желающий превознести веру, не думающий о деле, и поэтому не допускающий, чтобы наука, знание могли иметь какое–либо серьёзное значение.

Не странно ли, однако, со стороны профессора духовной академии видеть в нашей жизни и во всем мире пустую и глупую шутку? Мы не знаем, какую кафедру занимает г. Глаголев, но, судя по его статьям, он принял на себя роль какого–то обвинителя естественных наук; возводя на них всевозможные обвинения, он не обвиняет, однако, естественные науки, когда они производят действительное зло, придавая, например, вещам соблазнительную наружность (в чем и заключается приложение их к промышленности), т. е. когда они возбуждают вражду между людьми и вооружают враждующих истребительнейшими орудиями. Быть может, впрочем, г. Глаголев и не видит в этом зла, а даже радуется, что таким образом наша жизнь делается все более пустою и даже преступною?! Г. Глаголев не может лишь допустить, чтобы естественные науки могли сделаться орудием действительного блага, орудием спасения от общих всем людям бедствий, как голод, язвы и смерть, на что, по–видимому, и выразил надежду в своей книге г. Кожевников. Нам совершенно непонятно, для чего это нужен вечный антагонизм между знанием и верою, тогда как знание, сделавшись орудием веры, расширило бы свою область, а не ограничило её, а вера приобрела бы орудие для осуществления чаемого, т. е. орудие спасения. Нам понятны упрёки, делаемые науке митрополитом Филаретом, — он говорит, что наука о земле по остаткам разрушения «хочет истолковать жизнь погребённую и оставшуюся без надежды воскресить погребённую и сохранить оставшуюся», а наука о небе, говорит он, «следит пути звёзд, не пролагая зрителю пути в небо»436. Этими упрёками верно и точно определено, в чем состоит достоинство науки, и если бы она сделалась орудием спасения, то, конечно, не была бы <им> отвергнута. Но нам совершенно не понятны требования г. Глаголева, требования не практического, а теоретического свойства, требования знания без дела; и сатана говорит человеку о знании зла и добра, но не говорит об искоренении первого и водворении второго, т. е. требует также только теоретического знания. Такое знание, вопреки сатане, богами нас не сделает, но, повинуясь внушению сатаны, мы останемся при зле и потеряем благо. Заниматься теоретическими вопросами можно не сто только лет, ни на шаг не подвигаясь в решении, а даже миллиарды лет, без всякого результата.

Г. Глаголев упрекает науку в том, что она не разрешает вопроса о цели жизни, тогда как эта цель для сынов человеческих совершенно понятна, для сынов умерших отцов нужно не знание цели, а осуществление её, т. е. дело; но этого–то и не дозволяет г. Глаголев.

Не можем оставить без ответа и упрёк рецензента автору за обширность его книги. В опровержение этого упрёка мы укажем лишь конспект, поставленный в самом начале обширного сочинения г. Кожевникова, — на конспект, настолько подробный, что жалобы на большой объём книги становятся величайшей несправедливостью. Автор, очевидно, глубоко чувствует нужды нашего времени, времени многописания, и сам идёт навстречу потребности читателя без особого труда составить себе полное понятие о предмете, трактуемом в сочинении, и остановиться подробно лишь на тех местах сочинения, которые почему–либо для читателя особенно важны или интересны. Этот конспект, который может служить и для чтения, заменяет вместе с тем указатель, который даёт возможность каждому брать нужное ему из обильного источника сведений, собранных не только в русских, но и иностранных библиотеках. Нельзя не удивляться изумительной скромности и внимательности автора к читателю: приложенный им к книге конспект как бы говорит, что читатель может и не утруждать себя чтением всего сочинения, а вместе и взять из книги все, что ему нужно. Автор будто сам служил в музеях и библиотеках и хорошо знает, как облегчить пользование книгою.

«В могилке, думается, все сохранно; а воздух — что? дым, или зола?.. Разнесло ветром — ищи его».

(«Русск<ий> Вестн<ик>» 1898 г. № 1, статья Кожевникова «Любовь погибает»).

I

Мы слыхали, что недалёко от Воронежа отыскана каменная баба438, которую предполагают поставить при входе в музее, поэтому считаем необходимым сказать несколько слов о том, какое значение имеют эти бабы.

В только что вышедшем IV–м томе трудов археологического съезда, бывшего в Москве, помещён реферат Ивановского, в котором говорится, что на месте, где сжигался умерший, ставилась каменная баба, подобие умершего, с сосудом в руках, куда был собран пепел сожжённого, который, по верованиям народов, практиковавших огненное погребение, будет воскрешён439. Бабы, в руках которых нет сосуда, будучи также подобием умершего, делались из самого пепла сожжённого, смешанного с глиною, делались, следовательно, из такого материала, который, как и камень, в огне не горит и тлению не поддаётся. Таким образом, каменные бабы суть языческое свидетельство о воскресении, идущее из глубокой древности, и если не от предков наших, то от наших земляков, живших здесь в незапамятные ещё времена. Свидетельство это тем важнее, что идёт от тех, которые тела своих умерших сожигали, и тем не менее, как оказывается, и у них погребение имело смысл воскрешения. Потому–то и было бы весьма своевременно ко дню св. Пасхи, когда всем сущим во гробах даруется жизнь, поставить у входа в местный музей каменную бабу. Для музея вообще — такой памятник, как каменная баба, указывающий на смысл и значение музеев, составляет необходимость; музей же города, как Воронеж, находящегося в полосе каменных баб, без такого памятника совсем немыслим. Музеи, эти хранилища останков прошлого, созидаются обыкновенно теми, в коих нет уже живой веры, как у людей простых, у народа; но этим–то самым интеллигентные созидатели музеев и опровергают, большею частию и сами не замечая того, своё неверие. Существование и чрезвычайное, повсеместное, можно сказать, распространение в наш маловерный век музеев440доказывает неискоренимую потребность, жажду возвращения жизни умершим, всему прошлому. Отвергнутая в одном виде, она, эта потребность, или, вернее, нужда, является в другом, ещё более сильном, могучем виде; отвергнутая как пассивное, она является как активное, как дело, которое даёт смысл и цель нашей суетной и пустой культурной жизни. Не удивительно ли, что считаемое нами за суеверие у народа получает смысл у людей, достигших крайних пределов отрицания, и хранение оказывается не тщетным, хотя и не безусловно необходимым не для веры только, но и для знания, которые (т. е. вера и знание) не составляют противоположности, и вражда между ними есть временное лишь недоразумение. Для знания, ставшего орудием веры — которая не представление только, но осуществление чаемого, по глубокому определению ап. Павла, — никакое разложение, никакое рассеяние препятствием быть уже не может. Не говоря о других, напомним о письме Достоевского, помещённом здесь же, на страницах «Дона», в № 80–м 1897 г., в коем возвращение жизни предкам поставлено долгом всего рода человеческого441, а это наводит на вопрос, — достоин ли человек, сыны человеческие, того, чтобы видеть в них орудие Божие в деле воскрешения. Таким образом то, на что надеялся, очевидно, народ, сохраняя тщательно, ревниво останки умерших (вспомним угрозу скифов Дарию, если он осмелится коснуться их могил442443), получает великий смысл. В недавно произведённом г. Кожевниковым опросе («Любовь погибает» — «Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г. № 1) народ, как один человек, выразил ужас пред сожиганием трупов умерших (кремация)444полагая, конечно, что сожжение может воспрепятствовать воскрешению, и нет сомнения, что недопускающие огненного погребения отличаются наибольшею любовью к отцам и наибольшею надеждою на воскрешение, но и те, однако, которые огнём разрушают тела своих отцов, не лишены ни любви к отцам, ни надежды на воскрешение, — каменные бабы свидетельствуют об их любви и уповании.

Человек, т. е. сыны человеческие, поставлены были от самого появления смерти — этого таинственного явления, оставшегося и до сих пор такою же сокровенною тайною, — в страшную необходимость — или отцов зарывать, скрывать в недрах земли, или же погубить детей, потомство, от которого, по глубокому верованию всех народов, зависит существование или возвращение жизни всем предкам, что составляет глубочайшее убеждение и русского народа, как это доказал опрос г. Кожевникова. Но и зарывая по физической необходимости разлагающееся, смертоносное тело отца, сын человеческий, по необходимости нравственной, которая не выносит утрат, тотчас же восстановляет зарытого, погребённого, ставя его подобие из вещества неразрушимого, как бы бессмертного. Такая же, конечно, физическая необходимость вынуждала и кочевника сжигать труп умершего, а необходимость нравственная заставляла его тотчас же по сожжении восстановлять умершего, ставя его подобие из оставшегося от сожжения пепла, смешанного с глиною, или же из камня, т. е. кочевник воскрешал умершего, насколько мог и умел.

Музей, принимая в себя памятники превращённых в пепел и дым, разнесённых ветром, а вместе, как всенаучный, соединяя в себе знания, обнимающие наблюдениями весь мир, а также знания разлагающие и воссоединяющие, может не терять надежды раскрыть и воссоединить даже несохраненное и рассеянное. Итак, каменные бабы есть народное, языческое свидетельство о воскресении, а музеи — свидетельство о воскресении светское, и надо прибавить: насколько свидетельство народное о воскресении — вольно, настолько же свидетельство светское, интеллигентное — невольно, а для многих даже и бессознательно. Остаётся пожелать, чтобы в музее в святые дни воскресения и народ, и интеллигенция примирились и объединились в общем чувстве, мысли и деле.

2 апреля 1898 года

II

Замётку о каменных бабах, т. е. об образах умерших, как о печальной замене того, что скрыто в землю или сожжено и рассеялось, эту замётку, приготовленную ко дню св. Пасхи, т. е. ко дню действительного воскресения, пришлось отложить до дня антипасхи, до дня, когда любящий ученик, готовившийся и призывавший всех умереть с Ним, их любимым Учителем, не хотел верить свидетельству всех своих собратий, видевших Господа воскресшим, не хотел верить, потому что сам хотел видеть, слышать Его, осязать язвы, нанесённые Пострадавшему за них и за всех445. «Пойдём и умрём с Ним», — говорит Фома, когда Христос возвращался во враждебную ему Иудею, куда призывала Его смерть друга, чтобы за возвращение жизни ему положить свою собственную446, — так как Иудея в то время находилась под управлением бездушных отрицателей, даже ожесточённых врагов воскресения — саддукеев, которые искали убить Христа за одну лишь проповедь о воскресении, — что же должно было вызвать в них самое дело?!.. Сомнению этого любвеобильного апостола — сомнению святому, ибо в нем кроется горячая любовь, — и посвящена неделя, начинающаяся днём антипасхи, посвящена как будто в предведении будущего, т. е. нашего времени, которое в лице немецких философов и французских популяризаторов всюду разгласило, будто Христос воскрес лишь в простодушных, т. е. чистых, душах галилейских рыбаков447. Впрочем, это провозглашение свидетельствует несомненно лишь о том, что Христос умер и не ожил в душах тюбингенских книжников и профессоров, профессоров этого отживающего поколения (декадентов). Да и как бы Он мог ожить в них, когда и сами они жизни в себе не имели! Пронеслось это безотрадное слово о недействительности воскресения и у нас, лишив многих всех упований — всего, во что они верили и что любили, ибо, если Христос не воскрес, т. е. воскресение недействительно, то и все наши утраты воскреснут лишь в мысли и душе, и никогда мы не увидим и не услышим больше наших отшедших. Забыть о них, жить лишь для себя (memento vivere) звала эта нерадостная весть, этот эпикуреизм или отживший, бездушный, опошлившийся платоновский идеализм. Можно было страшиться, что начинается уже то охлаждение любви, на которое указывается в евангелии как на начало конца, на начало кончины мира. «Любовь погибает!» — слышим мы в недавно и так неожиданно, а вместе и своевременно вышедшей статье г. Кожевникова («Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г., № 1–й). К счастью, однако, статья, под возбуждающим столь безотрадное чувство заглавием, свидетельствует, напротив, что любовь не только не погибла, но сохранилась во всей неприкосновенности и чистоте. Несмотря на все соблазны городской жизни, народ, как оказалось, остался верен своим первобытным, не двоеверным, как говорят учёные, а истинно христианским чувствам. Статья заключает в себе опрос, сделанный г. Кожевниковым, простых людей из народа по вопросу о кремации, т. е. о форме погребения, которая с точки зрения интеллигенции, как всякие формы и обряды, не только ничего важного, но и вообще никакого значения не имеет и иметь не может448. А между тем народ в сожигании умерших усмотрел посягательство на то, что для него всего дороже, так что с кремациею для народа вся жизнь утрачивала всякий смысл, самое рождение и воспитание детей теряло значение, делалось не–нужным449. Очевидно, народ верит, что, хороня умерших, сберегая частицу их праха, он делает возможным, облегчает потомкам возвращение жизни их предкам, т. е. им самим (живущим), их отцам, дедам. В сожигании же народ усмотрел противодействие возвращению жизни; сожигание ему представляется самою страшною карою, наказанием, какому, например, народ подверг самого ему ненавистного самозванца–паписта450, который хотел сынов отвратить от отцов, т. е. представляется карою за самое тяжкое, по народному представлению, преступление. Таким образом, Кожевников своим опросом открыл в народе то, чего искали многие — в числе их были Гоголь, по–видимому и Толстой, — но найти не могли. Это было со стороны Кожевникова целое, можно сказать, открытие, и сам Кожевников, надо думать, не ожидал, что он вызовет народ на такую плодотворную откровенность. А что Кожевников затронул самую глубь души народной, это доказывается тем, что каждое слово Кожевникова, касавшееся темы опроса, в каждом его собеседнике из народа вызывало потоки речи.

Теперь только становится понятною вся преступность торга мёртвыми душами — эта симония, самая преступнейшая из всех симонии. Преступность этого торга не понимал во всей её силе, по–видимому, и сам автор, и ещё менее — его критики, ибо они, как и сам торговец, Собакевичи и Ноздревы, стояли выше этих суеверий и предрассудков народа. Только вполне поняв всю преступность этого торга, Гоголь мог бы написать 2–ую часть своих «Мёртвых душ», и тогда его поэма была бы истинно народною; а между тем теперь решавшие вопрос, что читать народу, не решились, и совершенно справедливо, поставить «Мёртвые души» в число книг для народа. Поняв же всю преступность, святотатственность торга мёртвыми душами, Гоголь понял бы также, что самым естественным разрешением начатого Чичиковым торга было бы освобождение крестьян в то время, когда Чичиков, накупив мёртвых, мечтал уже о своём обогащении, а между тем оказалось, что, лишившись двух живых, он остался бы и должен был остаться уже навсегда при множестве мёртвых, которые не могли бы не терзать его души, так что даже Чичиков, который ни перед чем не останавливался для своего обогащения, должен был бы понять, наконец, всю нравственную, религиозную преступность затеянного им торга. Скажут, что Гоголь не дожил до 19 февраля 1861 года; но он легко мог его предвидеть, так как во все царствование Николая Павловича не прекращались комитеты, обсуждавшие вопрос об освобождении крестьян; слухи, проникавшие об этом в общество, и вызвали, конечно, Манилова в разговоре с Чичиковым о продаже мёртвых душ на замечание — «будет ли это согласно с дальнейшими видами правительства».

Несмотря на совершенную точность передачи г. Кожевниковым речей народных, мы не можем назвать его опрос научным, потому что ему недостаёт того бездушия, той бесчувственности, которыми отличаются обыкновенно эти так называемые научные опросы, да и сама наука — даже гордящаяся отсутствием всякого чувства, — будет бездушною, пока как чистая — она останется равнодушною к человеческим бедствиям, а как прикладная — будет придавать вещам, производимым промышленностью, соблазнительную наружность, усиливающую до высшей степени вражду между людьми, и вооружать враждующих истребительнейшими орудиями. Наука перестанет быть бездушною только тогда, когда изобретаемые ею истребительные орудия будут обращены на спасение от общих всем бедствий, каковы голод, язвы и вообще смерть; тогда же только не будет и нужды в сочувствии к бедным, под которым кроется ненависть к богатым, — нужно жить и трудиться не для бедных и не против богатых, а со всеми живущими для всех умерших: тогда и бедность сама собою исчезнет, а пока будет смерть — будет и бедность.

Итак, благодаря опросу Кожевникова, стало ясно, что то безотрадное слово, которое произвело так много опустошений, разрушений на Западе, у нас коснулось лишь верхнего слоя, для нашего же народа гораздо ближе, понятнее, можно сказать — роднее, святое сомнение ап. Фомы, которому и церковь, как сказано, отводит целую неделю. Церковь отводит неверию Фомы столько же, сколько и самой вере, потому, конечно, что неверие Фомы происходило от глубочайшей любви, которая готова была все сделать, употребить все силы, лишь бы увидать возвращение любимого — Учителя; поэтому же оно, это святое сомнение, должно быть противопоставлено и тому недоброму, гордому сомнению, которое прежде всего в лице протестантизма призвало к своему трибуналу отцов церкви, все соборы отцов и отвергло их, а затем в лице новых иудеев и новых язычников, возродившихся почти пятьсот лет тому назад, устроило новый суд над самим Господом и, лишив его сана сына Божия, помазанника или Христа, даже сына человеческого, признав его сыном лишь еврейским, оставило ему одно имя Иисус. При этом было, однако, забыто, что «Иисус», по разъяснению самого Архангела, значит «спаситель от греха»451, причины смерти, т. е. воскреситель; а замена неопределённого «спаситель», «искупитель» точным и определённым «воскреситель» указывает и нам на наши обязанности, ибо спасенье даётся не безусловно, — для спасения и от нас требуется не вера только, но и дело, по изречению ап. Иакова, совершенно согласному с определением веры как осуществления чаемого, которое дано ап. Павлом. Авторы Vie de Jesu и Leben Jesu и не думали, конечно, что писали жизнь не воскресшего даже, а воскресителя. Воскресение Христово и нельзя отделять от всеобщего воскрешения: если последнее и не совершилось ещё, то лишь потому, что благое сомнение заменилось гордым и недобрым, не от любви, а от самомнения происходящим.

Нельзя не заметить, что судьба, можно сказать, насмеялась над хотевшими развенчать Христа: они думали его унизить, а вместо того превознесли. Отвергая воскрешение как внешнее, как наказание, они вынуждают признать воскрешение за таковое, к коему призываются все, как к спасительному, великому делу, в которое должна превратиться наша суетная и пустая жизнь. Кроткий упрёк и некоторое даже осуждение за требование сверхъестественного явления Воскресшего, за требование чуда, свидетельствует, что видение, свидание должно следовать за трудом, — а потому и блаженны невидевшие и уверовавшие, потому, конечно, что узрят.

8 апреля 1898 г.

Как и где поставить этот памятник и какую надпись должен сделать на нем воронежский музей, чтобы быть наиболее образовательным?

По поводу статьи «Каменные бабы» («Дон» 1898 г. № 38–й) мы получили письмо, в котором говорится: «При входе в московский музей поставлена каменная баба, на которой, как я сам наблюдал десятки раз, прежде всего останавливается внимание посетителей из простых. Они всегда внимательно допытываются друг у друга о значении этого изваяния, но сухая надпись на подножии не разъясняет дела. Не могло ли быть дано краткое (в двух словах) разъяснение смысла тут же, в надписи…»453Таким образом, по мысли написавшего это, московский музей в надписи на подножии бабы даёт ответ даже не на вопрос, — спрашивают о смысле, о значении, а в надписи говорят, — где и когда баба найдена. Впрочем, на требование дать ответ в двух словах нужно сказать, что такие требования заявлять нетрудно, а исполнять их очень нелегко. Но, тем не менее, — отвечать, хотя и не в двух словах, должно. Но как ожидать ответа от учёных, ни в чем друг с другом не согласных, и притом же от учёных нынешних, которые признают лишь факты, и знать, даже слышать не хотят об их смысле, считая разъяснение смысла фактов одними гипотезами, предположениями? Но московский музей не погрешил ли даже и против фактов, если баба, стоящая перед ним, была найдена на кургане, как это нередко бывает, как было это и относительно бабы, которая привезена теперь в воронежский музей, как, вероятно, бывает это и всегда, если только курган, на котором находилась баба, не уничтожился по каким–либо причинам? И в таком случае, чтобы быть верным факту, нужно было поставить бабу на кургане же, хотя и не высоком; такая постановка могла бы отчасти заменить самый ответ, потому что тогда легко было бы признать каменное изваяние за надгробный памятник. Однако и надгробный памятник нуждается в объяснении для утративших смысл и жизни, и смерти… Воронежскому музею, несомненно, следует избежать ошибки московского (если, конечно, тут есть ошибка), и при постановке каменной бабы нужно сохранить всю ту обстановку, в которой она находилась там, где была найдена… Были ли какие–либо надписи на каменных бабах — неизвестно, но если надписи были, то в них могло выражаться то же, что и в надписях на наших надгробных памятниках, выражающих желание воскресения, надежду, что расстались с погребённым не навсегда, а до радостного лишь утра. Принимая каменную бабу, этот памятник умершего, музей становится, так сказать, наследником изображённого в этой каменной статуе, делается как бы его душеприказчиком. В таком родственном и нравственном отношении, в чувстве и долге, и заключается могучее побуждение к постоянным и всесторонним розысканиям и исследованиям; в этом и заключается начало поминовения. В музее всякий, конечно, памятник напрашивается на исследование, но не все, имеющие уши, — слышат эти просьбы памятников. Нельзя ограничиться лишь историею и топографиею открытия памятника; и говоря, например, о каменной бабе, необходимо задаться вопросами, была ли эта баба на кургане, сохранился ли этот курган, произведены ли были раскопки этого кургана или же — вообще — на месте нахождения статуи. Хотя каменная баба нема, однако нельзя сказать, чтобы она ничего уже не говорила; так, она скажет, из местного камня вырублена или же нет; самая величина, форма, соотношение частей по сравнению с другими, ей подобными, говорят о происхождении, о племени. «Я, — могла бы сказать надпись на бабе, — тюркского или монгольского происхождения, выходец из глуби Средней Азии, дальнего Востока, кочевал по Дону, на Воронеже или Хопре, грабил мирных земледельцев, умер (а может быть, — был убит), сыны насыпали курган на моем прахе; зарыв в землю и не видя меня, стосковались, и стали сыны и дочери молить и вопить, чтобы расступилась земля и я взглянул бы на них, моих детушек»… Каменная статуя и есть исполнение этой молитвы454. И у них, т. е. оставивших после себя каменные бабы, как и у нас, как и везде, где сохранилась ещё родственная любовь, существовали, конечно, причитания, отпевания, подобные, например, таким: «Расступись, мать–сыра земля, ты раскройся, гробова доска, встань проснись» и т. д., или же: «Встаньте, пробудитесь, взгляните на ваших детушек»… Глубокое чувство, вызвавшее на свет каменные образы, т. е. так называемые каменные бабы, вылилось и в этих двух песнях, — в первой лишь одиночное чувство, а во второй — хоровое, не отделяющее сынов от дочерей и соединяющее отцов и матерей. Невольно приходит на мысль, что было бы, если бы этому могучему народному чувству соответствовало у народа, — у народов, у всех народов, соединённых воедино, — и знание столь же могучее?!.. Не могли, конечно, оставившие после себя каменные бабы удовлетвориться только изображением вместо действительности, хотя бы и существовало верование, что в изображение посредством известных обрядов переходит сама душа умершего, ничем, однако, не проявляющая своего присутствия в этом изображении… Так, Георгиевский, весьма глубокомысленный и, к сожалению, слишком рано умерший синолог, — в сочинении «Принципы жизни Китая» приводит плач дочери над умершей матерью и сам называет этот плач искренним, и тем не менее к тому месту этого плача, которое отличается наибольшею искренностью — «взгляни же на мои слезы, на мою грусть–печаль, где ты, моя матушка, где ты?» — Георгиевский делает замечание, что такой вопрос (потому что он противоречит обряду) «для древнейших времён, конечно, неуместен»455. Но он был бы неуместен в том лишь случае, если бы кукла, пред которой дочь изливала свою скорбь, могла сказать: «я здесь, моя доченька!»… Очевидно, однако, что чувство никогда не удовлетворялось изображениями, обрядом. Да и самый плач и рыдания, которые в силу самого обряда сопровождают вселение души в куклу (т. е. это мнимое воскрешение), разве служат выражением довольства?!.. По обряду, сын, приглашая отца переселиться телом в могилу, оканчивает свою речь, или доношение, отцовскому духу словами: «О, невыразимая печаль!»456А невыразима та печаль, которую пережить нельзя. Этому–то могучему чувству всех народов в совокупности и недостаёт могучего знания. Знание же, изобретающее динамит, робурит, мелленит и т. п., — истекает, конечно, из иного, притом совершенно противоположного чувства, которому также нельзя отказать в силе, но реакциею против этого последнего и является как постановка каменных баб у музеев, так и сами музеи. В настоящее время — при столкновении Испании и Америки — вся европейско–американская мысль устремилась на изыскание новых истребительных средств. И не один Эдисон откликнулся на это чувство. А Золя ещё раньше изобразил Париж таким, что он вызывает на изобретение вещества, способного в один миг превратить этот город, представляющий высшую ступень нынешней цивилизации и культуры, в груду развалин. Итак, ни перед чем не останавливающаяся борьба внутренняя, борьба междусословная, и ожесточённая война внешняя, международная, — вот два выражения чувства взаимного озлобления, противоборствовать коим и призваны музеи… Нельзя не заметить, что при нынешнем столкновении испанцев с американцами последние, пользуясь превосходством своего вооружения, не воюют, а просто казнят несчастных испанцев, как волк давит ягнёнка.

Таким образом, каменные бабы есть не только языческое свидетельство о воскресении, как сказано в статье «Каменные бабы» («Дон», 1898 г., № 38–й), не только реакция против критики, превращающей все в миф («Пожертвование В. А. Кожевникова воронежскому музею», «Дон», 1898 г., № 43–й), но и реакция против современного направления чувства, против самого настоящего момента, когда, как сказано, столкновение Америки с Испаниею устремило всю мысль на изыскание новых способов истребления… В той же Америке были произведены опыты обращения средств разрушения (взрывчатых веществ) на спасение от голода; но исследования в этом направлении были едва начаты, и ныне, как кажется, совсем оставлены; изыскания же все новых средств, несущих гибель, продолжаются с такой настойчивостью и постоянством, которые поистине заслуживали бы лучшего назначения, ведутся с такою, можно сказать, изумительною страстностью, которая не останавливается даже пред размышлением (в видах своего, конечно, оправдания), будто самая разрушительность этих средств может привести к прекращению войн. Как будто чрезмерность зла когда–либо удерживала от него?!.. Очевидно лишь одно, что разрушительность гибельных орудий поведёт к увеличению только жертв борьбы, а не к миру457. К миру могло бы привести только обращение средств разрушения на избавление всех от общих всем бедствий; и это было бы не уничтожением лишь великого зла, т. е. войны, но и водворением величайшего блага, не избавлением только от общих всем бедствий, но и возвращением всех жертв борьбы.

В замётке о каменных бабах, напечатанной в № 38–м «Дона», раскрывался смысл и значение этих памятников глубокой старины, а в настоящей статейке требуется, чтобы сам камень заговорил и сказал бы в надписи о том, что он такое, причём эта надпись могла бы пополняться по мере разысканий.

Но прежде чем какая–либо надпись была сделана музеем с должным уважением к глубокой старине, к изображению умершего, XIX век успел уже на этом памятнике незапамятной старины положить свою печать, свою надпись, свидетельствующую о просвещении XIX века, об освобождении его от предрассудков и суеверий даже в низших слоях общества. Железнодорожное ведомство, в лице своих низших служителей, сделавна самом ликекаменной статуи свою железнодорожную отметку, свидетельствует, что просвещение делает колоссальные успехи. Полагаем, что не следует и смывать этой отметки: пусть сам образ умершего скажет в надписи на нем о бессознательном поругании, которому он подвергся в наш гордый своим просвещением век.

В надписи можно написать от лица самого изваяния: «Много веков стоял я в степи, на кургане, или могильнике, много орд прошло мимо меня, но уважение к человеческому образу, благоговение к почившим охраняло меня, и только критический XIX век, в основе коего положена мысль, будто «хула есть начало премудрости» (выражение Гегеля), не пощадил и меня; но уповаю, что, поруганный в изображении, я буду восстановлен Господом, руками потомков моих хулителей во искупление греха людей XIX века».

Мы ещё не сказали ни слова о месте помещения статуи… Но как в настоящее время и говорить об этом?!.. В то время, как писалась эта статья, мы узнали, что городским управлением решено переселить музей в другое место, в место совершенно неудобное, где музей должен будет обратиться в простой склад — словом, — будет похоронен. И решение это, как говорят, состоялось единогласно, без всяких прений, ни одного голоса не поднялось в защиту музея. Так единодушны оказались в данном случае отцы города, доказавши, что они вполне достойны самоуправления. Да и как могло быть иначе: помещение музея потребовалось для расширения ломбарда, учреждения столь любезного, столь симпатичного нашему времени, которое, истратив все запасённое предками, старается истратить и то, что могло бы достаться потомкам, использовать, как ныне говорят, запасы прошлого, старается захватить даже будущее. И расширение ломбарда свидетельствует, что движение в этом направлении в Воронеже прогрессирует458, что нужда действительная, а может быть, в данном случае и мнимая, вызванная лёгкостью кредита, растёт, и скоро, конечно, потребуется ещё новое расширение ломбарда. Интересно бы знать, многие ли из попадающих в ломбард освобождаются от него, многим ли он оказывает действительную помощь?!.. Расширение ломбарда указывает во всяком случае на прогресс бедности. Но не сокращение ли бедности в среде населения должно поставить своею целью городское управление, вместо поощрения её в виде учреждения и расширения ломбардов.

История музеев переполнена гонениями всякого рода; печали их преследуют, кроме разве минусинского459, но тот находится в Сибири, в азиатской, а не европейской России, вблизи Китая, где ещё крепка родственная любовь… Лишением надлежащего помещения воронежский музей убит, можно сказать, в самом начале, не успев развить своей деятельности, деятельности образовательной, которая, получив надлежащую полноту, когда музей сделался бы всенаучным, — принесла бы краю несомненную пользу. Воронежский музей, показавший такую отзывчивость, единственный в России устроивший коронационную выставку и тем, можно сказать, положивший начало музейским выставкам, думал уже завести метеорологические наблюдения, а это легко навело бы на учреждение наблюдений над падающими звёздами, явлениями уже космическими. Затем при музее могли бы составиться кружки для изучения края во всех отношениях, подобно Петровскому в Астрахани, астрономическому — в Нижнем Новгороде… Но и это малое ещё начало: задача музеев — всех сделать познающими, всем доставить счастье бесплатного труда, доставить возможность трудиться не для себя и не для других (отвергая альтруизм, как и эгоизм), а со всеми и для всех, для освобождения от общих всем бедствий и для водворения общего всем блага. «Увы, бедный род человеческий, — говорил один из наших знаменитых духовных витий, призванный благословить орудия смерти для защиты отечества, — как немного уразумел ты в продолжении целых седьми тысяч лет тайну и цель бытия твоего на земле и как мало приблизился ты к своему высокому предназначению…»460Наука же, к вящему своему позору, утверждает даже, что род человеческий существует гораздо больше семи тысяч лет!..

Начало типографского дела, основание первой воронежской типографии — не покрыто, как это бывает со всяким почти началом, мраком неизвестности. Сохранился первенец местной печати, сохранились и тридцать изданий первых восьми лет существования типографии, которые могут быть названы инкунабулами воронежской прессы462. Любопытно было бы сравнить годы основания типографий в других, соседних с Воронежскою, губерниях; желательно было бы знать, поминали ли начало своих типографий те из губерний, в коих типографии появились раньше, чем в Воронеже, и сохранились ли там местные инкунабулы?.. Сохранение этих памятников в Воронеже свидетельствует о существовании в нем людей, которые сто лет тому назад уже предвидели 14 мая 1898 года. В этом широком и глубоком взгляде и заключается просвещение. Тот, кто сохранил эти первые издания воронежской типографии, и должен считаться основателем воронежского музея, так что выставка начала типографии есть вместе и выставка начала и, к несчастью, конца музея. Е. А. Болховитинов, друг Румянцева, основателя первого в России музея, предсказавший печальную судьбу этого музея в руках министерства народного просвещения, не знал, что ещё более печальная судьба ожидает музей его родного города. В историях Румянцевского музея говорится об этом пророчестве митрополита Евгения; теперь историкам музея нужно присоединить к этому пророчеству рассказ о судьбе музея на родине митрополита Евгения463.

Тщась быть верным своему назначению, быть памятью464воронежского края, тщась быть верным до конца и ведая о близком своём изгнании, или погребении, музей устраивает прощальную выставку, призывает помянуть первых устроителей типографии и всех её деятелей в течение исполняющегося ныне столетия.

Если начало типографского искусства — совпадающее со взятием турками Царь–Града465, этого хранилища мысли и знания древнего мира, — следует считать началом новой истории, то и Воронеж прожил уже целый век в новой истории, несомненно веруя или суеверно признавая своё превосходство над прошлым, над древнею Русью; в таком превозношении и состоит особенность новой истории, особенно последнего её века. Живя этою новою жизнью, Воронеж и не думал, конечно, что и над ним превозносилось бы новейшее и издевалось бы последующее, если бы музей, стоя выше этого превозношения молодого над старым, нарождающегося над умирающим, не считал своею задачею поминать отшедшее и восстановлять его и в настоящее время, насколько у века есть сил и способов… восстановлять и этот, столь жестокий к прошедшему век. Чтобы понять музейское, т. е. хранительное, значение типографий и их произведений, чтобы понять значение их как способов сохранения и восстановления, значение мирное — сохранять и восстановлять доброе, хоронить, или погребать, в себе, как отжившее, все злое, например орудия казни, — нужно вспомнить, что (как это было уже сказано) открытие типографского искусства совпадает с падением Царь–Града, а это падение доказало, что новооткрытое зелье (порох), отчасти как и всякий прах, имеет взрывчатую силу, пред которой не могут устоять никакие стены. Хранительная сила типографий заключается в количестве, в массах, в том, что они выпускают тысячи, чтобы сохранить хоть одно. Другого способа, который не был бы заимствован от слепой силы, XIX век, по–видимому, не имеет, и даже этот, недостойный разумного существа, способ стараются сделать недействительным, благодаря бумаге, достигшей высшей степени тленности, этого идеала XIX века, который стремится тление облечь в благолепие, стремится, можно сказать, к благолепию тления. Наибольшая смертность, тленность произведений мануфактуры нашего века, мгновенной лишь красой сияющих, есть необходимое условие благоденствия промышленности. И тем более великое значение имеют в наше время музеи и библиотеки, тщательно хранящие эти эфемерные произведения типографского станка и всякого вообще нынешнего производства. Музей есть реакция против нового времени, которое — вопреки прежнему, когда изобретение разрушительных веществ встречалось проклятиями, — встречает их благословениями и употребляет уже не в одних лишь международных войнах…

Музей, хотя библиотека, эта истинная дочь типографий, наполняющих её своими произведениями, — от него и отделена, тем не менее сам принял на себя обязанность помянуть исполнившееся столетие типографии. Музей, хотя он был постоянно преследуем покровителями библиотек, проявил широкий взгляд на просвещение, которым не отличаются его противники: обычное определение всенаучно–художественного музея, хотя больше идеальное, чем действительное, — как книги, иллюстрируемой картинными и скульптурными галереями, поясняемой всякого рода опытами и наблюдениями, — они, т. е. противники музея, не признают и отделение библиотеки от музея не считают беззаконием. Идеальное определение музея легко было бы осуществимо, если бы не было этого неестественного отделения библиотеки от музея; и если бы все средства учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, которые ныне тратятся на устройство при каждых [из них] библиотечек, которых, несмотря на малость, и хранить по большей части негде, физических и других подобных кабинетиков, если бы все эти средства были отданы на музей, тогда он, действительно, мог бы сделаться книгою, иллюстрируемою и поясняемою всякими способами, и не только метеорологическими, но и астрономическими наблюдениями, самыми простыми, конечно, — наблюдениями невооружёнными глазами неба, наблюдениями кажущегося его движения, познакомившись с которым, только и возможно понять движение истинное и неба, и земли. Тогда музей и библиотека исполнили бы истинное своё назначение — быть учреждениями образовательными, служить пособием для учащихся, пособием необходимым, а не полезным только, как говорит в своём проекте Н. И. Второв466, — таким пособием, которым ученики пользовались бы под руководством своих учителей. Тогда музей привлёк бы и родителей, и учащихся, которые, в союзе с учителями, могли бы устроить кружки при музее по разным отраслям знания. Теперь же музей служит для праздного лишь любопытства, а библиотека для чтения — в видах только развлечения: читают только газеты, романы, журналы… При объединении же музея и библиотеки с учебными заведениями, без всяких новых трат, распространение просвещения естественно соединилось [бы] с расширением самого знания, создались бы школы, где не только учились бы, но и научали, приучали к изучению, которые, работая для будущего, в то же время являлись бы и хранилищами прошедшего, как об этом и говорится в статье «К вопросу о памятнике Каразину» («Наука и жизнь», 1894 г., № 15–16). И с музеем, отвечающим такому, как сказано, назначению, едва ли было бы возможно поступить так бесцеремонно, как городское управление намерено поступить с воронежским музеем. А если музей не будет общим пособием для всех без исключения учебных заведений и не будет соединять в себе кружки любителей (кроме учителей как обязательных членов) по всем отраслям знаний, то как он может исполнить цель, поставленную ему: «изучение воронежского края в его прошлом и настоящем во всех отношениях», «а равно и распространение сведений об этом крае», — как сказано на первой странице отчёта «Воронежский губернский музей в 1894–1897 годах»?467«Распространение сведений о воронежском крае», правильно понятое, должно означать, что музей обязан выводы по наблюдениям и исследованиям всего воронежского края доставлять в центральные учреждения, получая сам отчёты от всех местных музеев, учреждению коих при всех, даже низших, учебных заведениях он обязан всеми способами содействовать.

Замечательно, что все выставки воронежского музея были бесплатны, в чем его даже упрекали. Очевидно, музей сознаёт, что его поминки имеют священное значение. Бесплатность, доступность и составляют особенно привлекательную сторону воронежского музея. И можно не терять надежды, что найдутся люди, которые создадут, наконец, для него помещение, достойное всенаучного, всехудожественного музея, которые поймут, что в русском городе самым обширным, лучшим по архитектурному стилю и по занимаемому месту зданием должно быть именно это место поминовений, соединяющее в себе и священное, религиозное, и художественное, и научное, — словом, все, что есть лучшего в человеческой природе.

Ещё в 1898 году, когда праздновался юбилей печатного дела, было признано, что вместе с началом книгопечатания в Воронеже было положено начало и воронежскому музею; поэтому в 1998–м году праздновался юбилей уже не печатного лишь дела, как части, а целого музея, причём из сравнения настоящего с тем, что было сто лет тому назад, оказалось, что наука XIX века была выводом из наблюдений, производившихся кой–где, кой–когда и кой–кем, — наука же истекающего XX века стала уже выводом из наблюдений, производимых везде, всегда и всеми; цель, поставленная музею ещё в XIX веке, — «изучение воронежского края в прошедшем и настоящем во всех отношениях», — вполне осуществилась к концу XX века: центральный музей воронежской области имеет органы во всех населённых местах края, ибо музеи (местные) есть уже повсюду, где есть умирающие (а умирают ещё и в XX веке, хотя и с несравненно большею надеждою на восстание, чем в несчастном XIX веке), как и школы есть повсюду, где есть рождающиеся. В XX веке все стали познающими и все стало предметом знания, и, чему никак уже не поверили бы в XIX веке, — грубые мужики–пахари оказались гораздо более способными к плодотворному знанию, чем изворотливые, обладающие змеиною мудростию, горожане. Оказалось, — изумительное дело, — что для знания в сёлах не нужен особый досуг, в сёлах сама работа превратилась в исследование природы, так что каждый сельскохозяйственный год есть новый опыт, опыт того, при каких метеорических и даже солярных условиях получается наиболее верный урожай. Нужно заметить, теперь уже не говорят о наибольшем доходе от земли; торговый, купеческий (коммерческий) вгляд на землю исчез; на землю не смотрят теперь как на товар, на капитал, а как на нечто священное; и взгляд на земледелие как на особый промысел в конце XX века считался бы в высшей степени безнравственным. В городах начала XX века разделение занятий дошло было уже до того, что для фабричных рабочих разум стал роскошью и голова как бы шапкою, которую они надевали лишь по праздникам. Правда, сокращение рабочего дня до восьми лишь часов как будто и давало рабочим возможность и право надевать эту шапку даже в будни; но этим правом никто почти не пользовался, потому что и после восьмичасового лишь, но изумительно однообразного труда, которым занят какой–либо один член, все же усилие заключается в том, чтобы держать в бездействии все остальные члены, — после такого труда нужно бывает расправить члены, нужны бывают развлечения, оргии, а не умственные занятия. В городском досуге не заключалось ничего, что заставляло бы этот досуг обращать в знание, а не на что–либо другое, тогда как сельская работа сама требует знания, и все более глубокого и обширного, знания определённого и всеобъемлющего, знания земли и всего, чем обусловливается существование растительности, животных и самого человека, знания условий метеорических, солярных и проч. Сам человек, как от земли взятый, в землю отходящий, — дав, или лучше — отдав, жизнь свою чадам, как душеприказчикам, — и имеющий из земли быть восстановленным, не выходит из широкого круга сельского знания; так что сельское дело оказалось таким, в котором все знания нашли своё приложение. Быть может, кто–либо из людей XIX века, услыхав, что все сделались познающими, подумал бы, что и мужики стали созерцателями? Но это была бы большая ошибка… Чем же, однако, сделались крестьяне–земледельцы?!.. Для прогрессистов XIX века было бы странно, конечно, услышать, какой громадный шаг сделали мужики к концу XX века. Все они, весь народ, составили поголовное ополчение против той силы, которая поражает неурожаем хлебов и страшным урожаем болезнетворных (патогенных) — смертоносных микробов. Военное дело отождествилось с «крестьянским», все армии, т. е. все народы, стали деятелями, участниками одного, по общему плану совершаемого, всеземного опыта регуляции, т. е. управления, метеорическим процессом для получения насущного хлеба. Молитва о насущном хлебе, сопровождаемая трудом, доставляющим этот хлеб нам, т. е. не мне, не одному лишь, а именно всем, и только днесь («даждь нам днесь»), т. е. не про запас, а на каждый лишь день, — при регуляции запасов делать не нужно, — эта молитва, сопровождаемая трудом, и есть дело Божие, руками человека совершаемое. Вот во что обратился в XX веке милитаризм, так страшивший XIX век. Хорошо ещё, что этот страх не привёл к уничтожению воинской повинности…

Заметным образом движение, приведшее к вышеозначенным результатам, началось в 1932 году, когда ко дню Пресвятой Троицы был исполнен потомками обет их предков, данный за сто лет перед тем, поставить на острове, где сохранились постройки от времён Петра, — храм св. Митрофану, а при нем построить музей. Обет этот был исполнен и во искупление греха тех, которые вместо обещанного храма и музея на предназначенном для того острове устроили увеселительное учреждение469. Впрочем, такой грех, как устройство увеселительных учреждений, был общий у Воронежа с другими городами, т. е. крепостями.

Когда–то вся русская земля постоянно стояла на страже против нашествий степных кочевников; чуть не в каждой деревне была сторожа, в каждом городке — острожек, а в городах — каменные кремли; сам Иван Великий был сторожевою башнею. Когда же началось разоружение, тогда крепостные, земляные валы, политые кровью предков, обращались в увеселительные гульбища, в бульвары, сторожевые башни — в бельведеры. В таком явном злоупотреблении историки XIX и предшествовавших ему веков видели несомненное улучшение, превращение военного в гражданское, в якобы мирное. Но сыновство выше гражданства, а для сынов человеческих, для истинно интеллигентных потомков — места, политые кровью их предков, должны обращаться, конечно, в памятники отцам, в священные музеи. Вообще разоружение было преждевременно, не говоря уже о том, что враг был только стеснён, а не уничтожен. У нас есть ещё враги: Средняя Азия высылает к нам не орды только, но и иссушающие ветры, которые производят даже большие опустошения, чем сами орды; а Запад грозит нам постоянно ливнями, — потому–то разоружение и было преждевременным. Повсеместное же устройство музеев есть восстановление кремлей, острожков и сторож как выражение сторожевого положения, но не против себе подобных, а против силы слепой, порождающей и многодождие, и бездождие, неурожай хлебов и урожай болезнетворных микробов. Это восстановление доказывает, что и нужно было не уничтожение, а лишь превращение военно–сторожевого в мирно–сторожевое.

Нужно заметить, однако, что музей и храм к пятидесятнице юбилейного года открытия мощей святителя Митрофана (1932 г.) был построен не на острове, как предполагалось это раньше, а на другом более соответствующем месте, соответствующем тем широким размерам, в которых он осуществлён. Самое первое начало воронежскому музею в обновлённом виде положено было ещё в год празднования в 1922 году пятисотлетнего юбилея открытия мощей пр. Сергия, которое десятью годами предшествовало празднованию столетнего юбилея открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.). Узнали, что каким–то С. С. ещё ко дню пятисотлетия кончины пр. Сергия (1892 г.) было сделано предложение построить, по примеру древней Руси, в один день храм, подобный тому, который был построен самим пр. Сергием с братом («Моск<овские> Вед<омости>» 1892 г. 13 сентября, № 254–й). Мысль о построении обыденного храма, которые воздвигались обыкновенно во дни народных бедствий, проникла в народ. А был в то время на Воронеже сильный мор. Собрался народ и порешили всем миром, с благословения духовной и с разрешения светской власти, поставить храм ко дню пятидесятницы. За недостатком леса, решили употребить на построение храма старые рельсы («Добрый почин», «Русское Слово» 1895 г. № 62–й); в то время на железных дорогах рельсы из железа стали заменять стальными, и недостатка в этом материале (т. е. в старых рельсах) не было. Построение храма начали с вечера пятницы, т. е. со дня страдания, и, превратив день покоя, субботу, в труд, окончили его к воскресенью, так что храм этот мог быть назван и обыденным, и трехдневным. К 7–мому августа, ко дню памяти свят. Митрофана, в газете «Дон» была напечатана выдержка из письма митрополита Филарета, в котором говорилось, что какой–то англичанке во сне являлись пр. Сергий и св. Митрофан; явление это было в то время, когда в Англии обнаружилось некоторое стремление к сближению с православной церковью, и святые древней и новой России как бы освящали это сближение470. Когда же печаталась выдержка из этого письма в «Доне», в это время шли переговоры о мире между Россиею и Англиею, и о союзе её, России, с обеими Британиями, Европейскою и Американскою, которые считались в то время обладательницами моря, как Россия, проникшая в Тибет и в союзе с Китаем грозившая самой Калькутте, — что и принудило Англию к миру, — могла считаться, хотя и не в прямом ещё смысле, обладательницею суши. Англичане ожидали русских со стороны Памира, с Северо–Запада, русские же, совершив изумительный переход, явились с Северо–Востока из Китайского Тибета; это–то и заставило Англию прекратить борьбу. Вспомнили в Воронеже и обет о построении храма св. Митрофану с музеем и решили, обратив рельсовый храм в алтарь, воздвигнуть над ним к столетнему юбилею открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.) храм Пресв. Троице, храм Богу отцов, с двумя приделами, пр. Сергию и св. Митрофану… А с храмом решили соединить музей с архивами и всеми пособиями для изучения и обучения, т. е. с библиотеками, картинными и скульптурными галереями, всякими кабинетами и обсерваториями, а также и со всеми учебными заведениями, чрез которые только и возможно плодотворное вступление в музей; учебные заведения и архитектурно, по расположению своему, являются как бы входами в храм–музей… Музей, в таком смысле понятый, предназначался к тому, чтобы соединить народ с интеллигенциею, так как музей при этом представлял из себя прежде всего храм, в котором собраны все церковные древности, сохранившиеся в воронежских церквях, собраны и все архивы духовного ведомства, а для изучения церковной археологии и церковной истории составилось особое общество. Затем при храме–музее собраны и все светские архивные памятники, т. е. архивы гражданского и военного ведомств, а такое соединение духовного и светского делает музей губернским и епархиальным, каким он был, впрочем, при самом уже начале, ибо и при самом начале воронежский музей содержал в себе и иконы, церковную утварь, и предметы светского — гражданского и военного быта. Для изучения всего собранного при храме–музее состоит архивная комиссия, или соединение всех служащих, которые и занимаются изучением архивных дел. Цель изучения по источникам юридическо–экономических архивов не теоретическая, а чисто практическая, — изучаются условия, при которых должны уменьшаться из года в год преступления и всякие недоразумения, которые требуют судебных и административных разбирательств, и это изучение привело к значительному сокращению дел к юбилею 1998 года; так что в настоящее время ни на судебных, ни на административных учреждениях не лежит уже более проклятия вечно судить, вечно разбирать и никогда не рассудить, никогда не покончить своих дел; есть уже надежда, что наступит, наконец, время, когда сварливыегражданеобратятся в сынов, соединённых не только общим происхождением, но и общим служением Богу отцов в посвящённом ему храме–музее, причём не будет нужды ни в надзоре, ни в угрозах наказанием. Участие всех в деле отеческом, в деле познания и управления слепою силою природы служит, как теперь в том убедились, первейшим и необходимейшим условием всеобщего примирения.

В храме–музее, где под кровом Бога отцов воздвигнуты и музей отцов, и школа сынов, все в высшей степени образовательно; внутренняя и внешняя роспись храма так содержательна, что объяснение её занимает большую книгу. Проект этого храма, как предполагают, был иллюстрирован известным в Воронеже художником Л. Г. Соловьёвым471. Но и самый внешний вид этого изумительного по великолепию здания имеет в виду не красоту только, а преследует образовательные цели, так на самом музее пол площадки, или вышки, заменяющей обсерваторию, где учащиеся под руководством учащих познают видимое движение небесных сфер, обращён в мозаичный план Воронежа; пол средней площадки, где производятся метеорические и астрономические наблюдения, обращён в мозаичную карту воронежского края, а самый двор музея, вымощенный камнем, представляет из себя мозаичную карту всей России, и все эти карты есть работа самих учеников под руководством учителей. Склоны холма, на котором расположено все здание, обращены в геологические разрезы по длине всей России от незамерзающего порта на Мурмане, на рубеже двух океанов, и до незамерзающего же порта в Великом океане, в Жёлтом море. Вокруг же расположен ботанический и зоологический сад для наглядного, практического изучения ботаники и зоологии… Музей стал общим пособием для всех учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, как при изучении местной истории, т. е. участия края во всей русской и всемирной истории, так и при изучении местной природы края в видах участия его в деле управления слепою силою земной планеты, насколько это доступно людям конца XX века, а также и в видах дальнейшего движения в этом направлении. Музей стал таким общим пособием, сделался, можно сказать, книгою, иллюстрируемою картинными и скульптурными галереями, объясняемою и продолжаемою всякого рода опытами и наблюдениями, и он достиг этого трудами самих учащих и учащихся и пожертвованиями местных жителей, сознавших, что лучшего употребления из своих средств, а особенно из своих разного рода собраний (каковы у Паренаго, Беляева, Бухонова и пр.), они сделать не могут, как отдав их музею. В высшей степени замечательно доставшееся музею от Л. Г. Соловьёва собрание образцов иконописных и живописных особенно известных воронежских мастеров, историком которых он и был. Л. Г. Соловьёв был известен Воронежу не только как художник, но и как искусный педагог, человек редкого бескорыстия, обративший праздники из дней отдыха и покоя в дни бесплатного труда, посвящая их на службу существовавшей в Воронеже рисовальной школе. Всякий же путешественник из воронежского края (а путешествия ныне стали необходимым завершением образования и воспитания), по России и за границей, считал священным долгом на память о себе, о своём путешествии и на пользу учащихся, доставлять копию с картин знаменитых художников, снимки со скульптурных произведений, виды различных посещённых им мест и проч. Особенно хороша коллекция, собранная на севере, в Швеции, Норвегии, в Финляндии и, главным образом, на Мурмане, где возникла потом, у незамерзающего порта, полярная столица, или — вернее — резиденция на время последней борьбы с всемирной морской державой, после чего был заключён с нею, как сказано, союз, направленный уже не против себе подобных, а против врага, которого также следует назвать врагом лишь временным, а другом вечным, против природы, смертоносной силы, накануне, быть может, превращения её в живоносную. Путешественник, составивший эту коллекцию, уроженец соседней губернии, он очень долго занимал видный служебный пост в Воронеже472. Пароход добровольного флота «Воронеж» также счёл своим долгом доставлять музею города, имя которого он носит, вместе с пасхальными и новогодними поздравлениями, особенно характерные предметы для ознакомления учащихся с дальним востоком, который к нам все более и более приближается. А в самом музее мы видели изображение самого этого парохода, сохранившего тип крейсера, и портреты всех служащих и служивших на нем.

Музей стал, конечно, и прежде всего — объединением преподавателей всех учебных заведений в виде учебных кружков по всем отраслям знания; он привлекает к себе и любителей, особенно из молодых, только что окончивших курс, чтобы знания, приобретённые ими, не оставались бесплодными и чтобы провинции были избавлены от нарекания, будто в них только забывается то, что приобретается в столицах и университетских городах, — как это было в XIX веке.

Собрав какие можно было найти изображения деятелей старого времени, музей поместил в себе портреты уже всех служивших в год учреждения его в новом виде, т. е. в 1932 году; и в этом никакого новшества не было, потому что на выставке ещё сто лет тому назад, в 1898 году, был портрет рядового печатника, отличившегося только тем, что он прослужил 45 лет; с этого же года, т. е. с 1932 г., портрет каждого вновь вступившего на службу в Воронеже, одновременно с его вступлением, вносился и в музей. Но что особенно важно — это внесение портретов не только самих служащих, но и их жён и детей; это указывает на начавшееся с того времени решительное преобладание родственного над юридическим, и на выставке 1998 года многие нашли в музее изображения не только своих дедов и отцов, но и матерей, с их автографами, с обзором их жизни и вообще со всем, что может придумать любовь сынов и дочерей к умершим отцам и матерям.

Таким образом, музей есть создание любви сынов и дочерей к отцам и матерям, — любви, усиливающейся по смерти их, а с другой стороны — музей, как содержащий в себе учебные и воспитательные учреждения, есть выражение любви родителей, действующих как один человек, которые увеличивают музей, уменьшая свои частные жилища, так что эти последние архитектурно представляются «службами» музея, а живущие в них действительно несут добровольную службу музея.

Музей есть живое подобие Пресв. Троицы, подобие любви Сына и Св. Духа к Небесному Отцу и любви Отца к Сыну и Св. Духу. Конечно, подобие было бы полным в таком только случае, если бы любовь сынов и дочерей к умершим отцам доходила до возвращения им жизни, а любовь отцов к сынам до избавления их от смерти. Рост музея обусловливается не одним только уменьшением роскоши частных жилищ, музей тем более разрастается, чем более уменьшаются тяжбы и всякого рода раздоры; так что музей есть произведение тех сил, которые в XIX веке растрачивались на взаимную борьбу в разных её видах, и в этом отношении музей составляет подобие Триединому Богу как образцу единодушия и согласия.

Союз с Китаем, заключённый во время последней борьбы с Англией, стал союзом священным, союзом душевным, а не таким лишь, который основан на общности интересов. Запад с тех пор утратил значение авторитета, и Русь в XX веке стала, наконец, Русью, стала сама собою, а 5–ое сословие, крестьянство всех стран, по духу везде оказалось русским, подобным китайскому, и имя Китая стало синонимом всего живого и великого. Опасения Европы, что она будет наводнена китайскими баснословной дешевизны рабочими, не оправдались, — эмиграция китайцев направилась за тропики, к экватору, в жаркий климат, где европейцы ни к какой работе не способны.

Народность в XIX веке была мечтою, а в ХХ–м стала действительностью. Дух родства вытеснил все противоположное — все юридическое и экономическое. В Китае, где каждая семья имеет храм предков (музей), вся наука, во всей её полноте, стала на службу отцов, — на службу отцов, как одного отца, а не отца каждого в отдельности. История обратилась в поминовение, а все естествознание стало путём к оживлению отцов. Наука XIX века, заметив, «что повсюду в природе идёт непрерывная борьба, всегда кончающаяся гибелью более слабого», и преклоняясь пред фактом, возвела этот факт в закон и начертала на фронтоне своего храма: «Смерть слабым, малоприспособленным! Да здравствует непрерывная, кровавая борьба». (Лебон, Лавиз, — см. ст<атью> Эльпе «Окружающая среда и человеческая жизнь», — «Новое Время» № 7990–й, от 28 мая 1898 г.473) Теперь же, в конце XX века, думают, что природа человеку не указ, думают, что не человек природу, а природа должна слушаться человека. Психология раскрыла соотношение наружности с внутренними свойствами, раскрыла внутреннее родство и, положив его в основу общества, упразднила то, что в XIX веке называлось социологиею; в XX веке самое слово это вышло из употребления, заменившись «фратрологиею», или, вернее, братотворением; психократия — то же, что братотворение, — стала прикладною наукою психологии; души перестали быть потёмками, а наружность обманчивою; взаимознание стало в основу общества, которое держится уже не внешним законом, не надзором и не карами наказаний, как общества юридические, из коих изгнано чувство и вынута душа. Классические и вообще все иностранные языки заменились наукою корней всех языков, раскрывающею родство всех народов и обещающею в недалёком будущем общий естественный, а не искусственный, вроде воляпюка, язык; все относящееся к религии и земледелию, т. е. к регуляции,к общему для всех делу, даже теперь, в конце XX века, носит уже по всей земле одни и те же названия. ХХ–й век есть век музеев, т. е. мест не поминовения умерших, а их оживления, путём исследования умертвляющей силы природы, — в этом и открылся сынам умерших отцов смысл жизни и цель знания, тогда как XIX век был веком критики, утратившим и смысл жизни, и цель знания. Утрата смысла жизни и цели знания была замечена ещё в последней четверти прошлого, т. е. XIX века, замечена пользовавшимся тогда большою славою писателем Золя. И это делает большую честь Золя, которая, впрочем, умаляется тем, что, заметив факт, Золя преклонился пред ним, признав, будто так это и быть должно. Такое отношение к основному вопросу — о смысле жизни и цели знания, от разрешения которого зависит самый стимул жизни, отношение писателя, признававшегося тогда знаменитым, к голосу которого прислушивались многие, свидетельствует, до какого нравственного падения дошли люди конца XIX–го века.

В Воронеже, как оказывается, не один только музей губернский, известный своими выставками, а есть и ещё музей, музей частный и малоизвестный, по крайней мере, о нем очень мало говорят, хотя этот музей и принадлежит очень известному в Воронеже художнику Л. Г. Соловьёву. Этот музей даже не называют музеем, хотя он, несмотря на свою малость, вполне заслуживает это священное имя. Созидатель этого музея, как мы слышали это от него самого, поставил себе целью — «спасать от смерти»; а иногда, как говорят слышавшие от него же, к словам «спасать от смерти», он прибавляет «что можно». Выражение «спасать от смерти» — очень характерное для музея — нисколько не теряет и от прибавки «что можно», потому что эта прибавка указывает лишь на могущество и силу врага, с которым должен бороться истинный музей. Чтобы выразить истинное положение в данном случае, т. е. истинное положение музея Л. Г. Соловьёва, — к словам «спасать от смерти» надо бы прибавить «что можно и насколько это возможно одному человеку в отдельности»; и это не предрешало бы и того, что может совершить род человеческий в совокупности, объединившись как один человек. Эта цель — спасение от смерти, — выраженная не на словах, а на самом деле, возводит небольшой домик Л. Г. Соловьёва вместе с небольшим при нем садиком, переполненные скульптурами и живописными изображениями, в истинный музей. В садике при доме нет деревца, нет кустика, который не служил бы памятником людей, с которыми был близок хозяин. Судя по множеству изображений в разных видах, изображений всякого рода, скульптурных и живописных, к созидателю музея ближе всего одно лицо, которое он и хотел бы, конечно, более всех отвоевать, или спасти от смерти. Это лицо — его жена, по–видимому, уже давно умершая, но он этой давности не признает и, кажется, не любит даже вопросов этого рода: для него она не погребена ещё и даже не умерла. Правда, мы видим её — распростёртою, лежащую, бледную, неподвижную, т. е. в том состоянии, которое было и осталось для нас загадочным, непостижимым чудом; но Лев Григорьевич, кажется, тотчас же, как только жена его была сокрыта под землёю, начал восстановлять её, и мы тут же, рядом с бездыханною, видим её полною уже жизни, силы, здоровья, что для нас и желаннее, и даже понятнее. В саду, в высоком как бы киоте, или, вернее — часовне, находятся оба эти изображения, — изображение лежащей, умершей, и изображение уже живой или ещё живой, уже ожившей или ещё не умершей. Как трудно отличить восходящее солнце от заходящего, так трудно решить и этот вопрос. Но как художественное произведение, после смерти созданное, нужно признать её оживлённою, будущею, а не безнадёжно прошедшею, для которой нет другого существования, кроме портретного.

Этот домик, обращённый в музей, и садик, освящённый подобием надгробного памятника, не есть место для развлечения или гулянья, и не место для мечтательных особ. Этот музей, которому часовня придаёт священное значение, есть вместе и школа живописи, школа бесплатная, открытая для всех желающих научиться любимому создателем музея искусству; и притом это школа живописи исключительно с натуры, и все в ней к этому приспособлено, — и терраса при доме, с которой открывается превосходный вид, и особый стол при садике в доме. Живёт в этом домике–музее человек бодрый, деятельный, скульптор и живописец, всех принимающий, готовый всех научить своему искусству и твёрдо верящий, что каждый и может научиться… Он как бы всех желает сделать рисующими, живописующими, как бы оживляющими, спасающими от смерти. Это человек не XIX–го, а ХХ–го века, живущий в прошлом и постоянно работающий для будущего; для него прошедшее имеет будущность. Но главным учителем он признает натуру, и никаких посредников между натурою и живописцем он не допускает475и даже самого себя, по–видимому, считает не наставником, уступая это место натуре, а лишь ассистентом и, самое большее, помощником её. Пять выставок картин учеников этого учителя свидетельствуют о верности и успешности его метода, метода рисования с натуры476.

В России вообще много самоучек; это и понятно — в стране, где мало учителей, где некому учить, там сами учатся. Из этого можно заключить, что со временем все взрослые будут учителями, а малолетние учениками. Но Воронеж и воронежская губерния дали, по–видимому, особенно много самоучек, а наиболее из них выдающийся — это и есть Л. Г. Соловьёв. В детстве он был поводырём слепых, был пастухом, и постоянно — углём, мелом и всем, чем только можно было, что попадалось ему под руку, и на всем, на чем только возможно, он рисовал все, что видел. Заметил это какой–то проезжий иконописец — и выпросил Л. Г. Соловьёва к себе в ученики, но учиться у этого учителя Соловьёву было нечему; вскоре он превзошёл своего учителя и наконец достиг такого совершенства, что произведения его были приняты на выставки и доставили ему почётную известность. С 1861 года Лев Григорьевич окончательно поселился в Воронеже, а в 1869 году купил себе дом, который превратил в музей. В 1896 году можно было бы праздновать тридцатипятилетний юбилей пребывания Л. Г. Соловьёва в Воронеже, а в будущем 1899 году исполнится тридцатилетие созданного им музея, считая начало его со времени покупки им дома. Эти несколько лишь черт из жизни Л. Г. Соловьёва свидетельствуют, до какой степени было бы интересно его жизнеописание подробное; пожелаем же, чтобы он, спасая от смерти других, дал бы возможность и другим содействовать спасению его самого, пожелаем, чтобы он составил свою автобиографию, которая будет значительным пополнением напечатанной им в газете «Дон» истории живописи в воронежском крае477, — вернее, это будет самый крупный вклад в эту историю.

Н. Ф. Фёдоров, Н. П. Петерсон

26 ноября, настоящего года, в день открытия воронежского окружного суда (в 1867 г.), как и во все предшествовавшие годы, в здании суда был молебен, а перед молебном г. председатель, И. В. Денисенко479произнёс речь, полную глубокого содержания. Он говорил о необходимости для всякого учреждения предания и указывал на воронежский окружной суд как на пример такого учреждения, которое хранит предания. Председатель суда и сам, очевидно, считает своею обязанностию способствовать всеми возможными мерами к установлению и укреплению преданий в суде, во главе которого он стоит: так, г. председатель заботится о сохранении портретов и всевозможных сведений о всех прежде служивших в воронежском окружном суде, а с 1895 года напоминает собравшимся к молебну о том, чем ознаменовался протёкший год. В этот раз председатель указал на два большой важности события, которыми был ознаменован протёкший год. 1–е из этих событий — переход суда в новое здание480, вполне приспособленное к отправлению правосудия по уставам 1864 года Императора Александра II–го, этого светоча, — как выразился г. председатель, который и в несоответствующей обстановке успел создать из воронежского окружного суда учреждение, выработавшее особый склад характера, словом — предание, требующее лишь заботливого перенесения в новую лучшую обстановку, без всяких урезок и изменений.

Второе ещё более важное событие, совершившееся в протёкшем году, это — открытие при воронежском окружном суде, несмотря на множество совершенно неожиданных препятствий, общества попечения о малолетних преступниках.

Затем председатель помянул выбывших в текущем году из состава воронежского окружного суда членов П. О. Сидорского и П. С. Филипповского481, из которых первый оставался в суде более 20 лет, а второй — более 28 лет. Г. председатель указал на этих лиц как на пример остающимся ещё в суде и вновь в него вступающим; он указал на них как на людей, все силы свои полагавших на дело, которому они служили, и это не в чаянии наград или повышений, которых они не добивались: иначе, обладая выдающимися способностями, большими знаниями и трудолюбием, они не оставались бы так долго на своих местах; он указал на них как на людей, которые не боялись идти и против сухой формальной лишь правды, дабы исполнить завет незабвенного законодателя Царя–Освободителя, провозгласившего, что не правда — лишь, но и милость «да царствует в судах».

Тридцать один год существования — срок достаточный, чтобы выработался в учреждении особый склад, характер, укоренились предания, но такой выработке особенно, конечно, способствовала продолжительная служба таких членов учреждения, как П. О. Сидорский и П. С. Филипповский. Служба последнего почти равнялась существованию самого учреждения — П. С. Филипповский был сверстником, можно сказать, самого воронежского окружного суда. Предание — есть сила, и сила очень могучая, которая вынуждает каждого, вступившего в учреждение, усвоять укоренившийся дух, приспособляться к нему, или же, в случае неспособности и нежелания усвоить дух учреждения — оставить, выйти из этого учреждения. Серьёзное отношение к службе, усвоенное учреждением, не потерпит иных отношений к делу и от вновь вступивших в него, а такое отношение к делу есть первое условие существования всякого учреждения — чтобы оно было живым, деятельным, а не мёртвым. Судебное учреждение, обязанное к строгому исполнению закона, может выполнить это своё назначение, действуя лишь супралегально, т. е. делая больше, чем это требуется законом, и только при этом условии суд может быть скорым, — условие в высшей степени важное, если оно достигается не в ущерб внимательности, а следовательно — и справедливости. Самый характер учреждения, свойства его деятельности обусловливаются укоренившимися в учреждении преданиями. Воронежский окружной суд далёк, можно сказать, как от крайностей оправдания при очевидности вины, так и от крайностей осуждения без милости, насколько это зависит, конечно, от самого судебного персонала, который, считая себя вынужденным наказывать — как солдаты на войне вынуждены убивать, — не уклоняется и от этой тяжёлой обязанности. Не отказываясь от обвинений, суд не признает, однако, наказания благом, а потому и старается превратить наказания, насколько это возможно, в исправление; забота об этом и выразилась, несмотря на всевозможные к тому препятствия, открытием при воронежском окружном суде общества попечения о малолетних преступниках, которое имеет целью учреждение земледельческих колоний с кустарною, зимнею, промышленностью — таких колоний, которые не только воспитывали бы находящихся в них, но и служили бы образцом для окружающего населения. Учреждение такого общества есть большой, конечно, но первый лишь шаг, за которым должно последовать учреждение общества попечения о преступниках не малолетних, а даже закоренелых. Главная забота этого последнего общества должна состоять в том, чтобы самые тюрьмы стали исправительными школами, так, чтобы можно было надеяться на наступление времени, когда тюрьмы обратятся в храмы–школы, согласно христианскому учению, которое указывает нам разбойника, ставшего выше всех праведников, указывает и на целомудренную блудницу, чин мироносицы приемшую, о подвиге которой, по слову Спасителя, должно быть сказано везде, где будет проповедано евангелие, а следовательно — и в тюрьмах.

К чести воронежского суда нужно сказать, что он не имеет той слабости нашего века — поставившего в основу нравственности сознание своего достоинства, — слабости считать себя непогрешимым. Воронежский суд, сознавая возможность ошибок в своей деятельности, прибегает к помощи свыше, и каждый новый год своего существования начинает молебном; так он начал и 32–й год своего существования. Пред молебном председатель суда, как сказано, обратился к присутствовавшим с глубоко назидательною речью, которая и навела нас на изложенные здесь мысли.

Конечно, предание есть сила, как это и сказал г. председатель, но чтобы учреждение оставалось верно преданию, чтобы предание было непреоборимо, учреждение должно иметь историю; начало этому в воронежском окружном суде и положено собиранием портретов (как начало музея, который необходимо порождается преданием) и сведений о прежних деятелях. — Но, кроме того, необходимо к делам, сдаваемым в архив, присоединять отзывы и мнения о них местной и столичной печати, собирать статьи о делах, производивших в своё время особое впечатление. Дела, оконченные и сданные в архив, не должны считаться погребёнными, они должны стать предметом знания. Для того, чтобы предания не превращались в бессознательные обычаи, нужно, чтобы сами судьи, становясь историками своих дел, образовали из себя учёное общество. Суд, как и всякое учреждение, не может считаться совершенным, пока не станет судящим самого себя. Прожив тридцать лет, суд может уже дела первых годов обращать в предмет знания, исследования, не осуждения или оправдания, а лишь суждения, рассматривая эти дела в связи со всеми другими явлениями жизни и приглашая для этого в свои учёные заседания и лиц, не принадлежащих к судебному персоналу. Само собою разумеется, что такие требования от судей — чисто нравственного, супралегального, добровольного, а не легального свойства, хотя даже самый закон требует указания в отчётах на причины уменьшения или увеличения того или другого рода дел, что не может быть исполнено без изучения самих явлений жизни, которые влияют на такое увеличение или уменьшение. Если же суд не ограничивается простою регистрациею преступлений, итогом их, а отыскивает причины увеличения или уменьшения преступлений, то этим он уже содействует их искоренению. Так, давно уже признано, что неурожаи увеличивают преступления против собственности, а обильные урожаи увеличивают преступления против личности… Не указывает ли это, что у людей нет общего, одинаково всем необходимого дела, которое бы их соединяло; а между тем неурожай, как явление или произведение слепой силы, и требует именно соединения сил разумных; такое соединение и уничтожало бы раздоры, уничтожило бы преступления как против собственности, так и против личности. Для судей, признающих себя вынужденными присуждать к наказаниям, исследование условий, вызывающих преступления, есть уже искупление, потому что ведёт к освобождению от этой ещё неизбежной необходимости. Легко, конечно, говорить: не суди и не судись; но говорить это могут лишь те, которые не дали себе труда подумать, что же нужно, чтобы не было необходимости в судах и осуждениях; говорить это могут лишь те, которые видят одни только явления, каковы суд, войско и все современное устройство, и не обращают внимания на причины, на условия, породившие эти явления; могут говорить те, которые не хотят знать, что без изменений условий и явления не изменятся, как бы на них ни нападали. Только вышеуказанная деятельность самого суда может привести к такому умиротворению, которое устранит необходимость суда и осуждения.

Предполагается, как мы слышали, присоединить к существующей уже при воронежском окружном суде небольшой юридической библиотечке этико–юридическую библиотеку. Прибавка к юридической библиотеке этической и даже предпочтение этой последней пред специально–юридическою — явление в высшей степени замечательное, отрадное и достойное подражания; в этом предпочтении нравственного пред юридическим видно что–то не–западное, а своё, всечеловеческое, русское, не терпящее ни узкой сословности, ни узкой народности, почему русский народ и явился таким могучим собирателем племён и народов. Присоединение к существующему при воронежском окружном суде небольшому собранию юридических книг библиотеки этической — будет наилучшим способом закрепления существующих уже в воронежском окружном суде добрых преданий, дающих ему определённый склад, характер, определённую, так сказать, физиономию.

Замётка о XXXI годовщине, случайно совпадшая с возрастом вступления на служение роду человеческому. Статья, сама по себе очень не важная, заслуживает внимания по следующим причинам.Требование от (Окружного) Суда составить из своих членов и председателя учёные обществадля изучения Истории собственной деятельности не заключает в себе ничегоневозможного, кроме разве плохой подготовки нынешнего состава судов, т. е. невозможности временной, которая должна быть исправлена, и даже это требование от окружных судов, делами не обременённых, даст цель университетскому образованию. Университет будет подготовлять не практиков лишь, но и учёных деятелей, так что сказанное требование есть необходимое условие возвышения уровня университетского преподавания. Против желательности такого учреждения трудно что–нибудь сказать, зато много можно сказать за необходимость присоединения к судебной функции функции исследования, к практической деятельности — деятельности умственной, научной именно в видах совершенствования самой науки. Без такого соединения громадный материал никогда не будет исследован. Иначе наука — этот Судья Судей — будет самым неисправным из всех судей, у которого дела окажутся наиболее, донельзя запущенными.

Итак, признаввозможность, желательность, необходимостьраспространения на всех, не только на Суды, но и [на] другие учреждения такого обращения дел в исследования, мы будем иметьприложение Закона, как было сказано, не только свойственного разумным существам, но необходимо свойственного им взамен пресловутой эволюции, свойственной или составляющей необходимую принадлежность слепой силы. Но этот Закон и предлагается Конференции применить ко всеобщеобязательной воинской повинности, чтобы она обратилась из повинности истребления в обязанность всеобщего Воскрешения.

I VI–я выставка Воронежского Губернского Музея, открытая 26 декабря 1898 г.484485486(Выставка Воронежского Музея конца 1898 и начала 1899 на празднование Рождества Христова487пред годом 19–тивекового Юбилея Р. Х. 25 декабря 1900)

1) Связь умиротворения с Праздником всех детей без различия народности и сословия.

2) О детственности или родственности (Отечестве, сыновстве — вместо свободы и равенства — и братстве) против отвлечённой, лживой или лицемерной бессильной гуманности, гуманитаризма.

3) Об умиротворении как объединении сынов для возвращения всех жертв «войны в самом обширном смысле» (отцов).

4) Три центра объединения.

5) Кремль 3–го Рима как выражение Православия (в памятнике Александру III), Самодержавия (в памятнике Александру II) и народности (в обоих памятниках).

6) Проект нового Музея или дома просвещения, как местного органа конференции Мира, соединяющего все учреждения для сохранения местного времени мира в деле исследования причин недействительности этого мира и достижения действительного мира.

Воронежский Музей, очень чуткий, очень отзывчивый, откликнулся и на вопрособ умиротворении, как бы следовало назвать дело, которому полагается начало циркулярною нотою 12 августа и которое окрещено как иностранною прессою, так и нашею печатью именем — «разоружение». И эта отзывчивость тем ценнее, что нота 12 августа, встреченная с восторгом за границей, возбудившая толки даже у нас в народе, была принята нашею интеллигенциею с изумительным равнодушием, а те, которые так проклинали воинскую повинность, даже не отозвались на этот призыв к миру, прошли его совершенным молчанием, что не возбуждает лишь сомнение, но и разрушает всякое доверие к их искренности. Нашёлся среди интеллигенции и такой, — член какого–то артистического кружка, — который в страшный голодный год задумал устроить в честь Пушкина костюмированный бал488, и самый год, в который полагалось начало великому делу умиротворения, предложил назвать Пушкинским!!.. Думаем, что и сам Пушкин осудил бы за это столь ревностного не по разуму своего приверженца. Пушкин рад был бы, если бы [были] названы причины к [распрям] и народы «распри позабыв, в великую семью соединились».

Вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, родина его Палестина, день его рождения есть день Рождества Христова,праздник всех детей, — не бедных только, судя по обстановке божественного младенца, но и осуждённых, не по их вине, конечно, на расслабление в роскоши, — праздник, который детству придаёт священное значение. На выставке было собрано до 60–ти номеров картин Рождества; в этих картинах художники всех стран и многих веков, изображая младенца Христа, хотели представить нам в образе дитяти божественное совершенство, чистуюдетственностьбез первородного греха или без наследованных от взрослых пороков. И этим хотели, конечно, сказать — «будьте как дети», сохраните во всех на всю жизнь чистоту детственности,приснодетственность; в этом сохранении детственностипри расширении умственного кругозора489и заключается задача всеобщего обязательного образования. Пока мы были малы, для нас все взрослые были дяди и тёти, т. е. мы знали только родных и никого не считали чужими, — поэтому с детской, единственно истинной точки зрения, умиротворение есть братотворение. Только когда мы подросли и когда нас сочли достаточноразвитыми, тогда лишь нам сообщили различие между своими, т. е. родными, и чужими. Это и был выход из детства, замена братского гражданским, отеческого политическим, родственного юридическим, правовым, экономическим, — тогда явилась и законность преступления ради; признание чуждости и есть конец райской жизни. Нужна была целая эволюция, значительное развитие, великий прогресс, чтобы понять различие между родным и чужим; цивилизация и культура относятся к тому же порядку явлений, как и эволюция, прогресс, организм, органическое развитие, — к порядку явлений слепой, неразумной природы, поставленных за образец существам разумным и ведущих к утрате детственности. К поклонникам культуры, эволюции, слепого прогресса, к распространителям этих явлений и на область, где должен действовать разум, к этим так называемым культуртрегерам, т. е. носителям вырождения и смерти, и относится слово Спасителя — лучше бы им было повесить на выю жёрнов осельный и бросить в пучину морскую…490491

Художественное в картинах Рождества Христова станет нравственным, если зрители поймут значениедетственности, т. е. родственности, явленной в образе младенца Христа492. Теперь, думаем, станет понятно, почему, как сказано, вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, что день его рождения — день Рождества Христова493и родина его — Палестина. Воронежский Музей и показывал нам эту родину умиротворения во дни, когда мы празднуем предвестие мира на земле, приглашая всмотреться в эти виды Галилеи, Генисарета, в образы рыбаков, этих низших духом, сохранивших детскую простоту… Тут же показывались и виды Египта, этого кладбища по преимуществу, — места первого воспитания Победителя смерти, бывшего местом воспитания и того народа, из которого вышел Искупитель от греха и смерти. Только в мёртвых Египет — эта страна могил — возбуждает мысль о смерти; для Того же, Кто носит в себе Жизнь, и могила живоносна и рассыпавшийся прах оживёт, только бы свершилось объединение. А объединение совершится, когда оживление будет его целью.

До сих пор, до прошлого года, мы знали о мире на земле лишь из песни ангелов на небесах, слышали повторение этой песни и на земле, но лишь в храмах494; с прошлого же года мы слышим призыв на совещание о мире, но не по случаю и ни для заключения нарушенного мира, а для предупреждения войн вообще; слышим о мире не между теми или другими государствами, а о мире всеобщем,о мире всего мира… И это совещание, эта конференция,с помощью Божиею, как говорится в ноте 12–го августа, могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века. Не значит ли это, что от грядущего века ожидается осуществление мира, и не в родекаких–либо третейских судов, ожидается, что дело умиротворения, дело целого века, будет делом не юристов; мир истинный будет поставлен на основах более прочных, чем юридические, о которых думал ещё и Александр I495496497, истинный мир будет основан на знании природы внутренней человеческой и на знании природы внешней, поставленной в зависимость от человека, т. е. знание станет действительною силою и силою миротворною. Задача Конференции — оказать своё могучее покровительство знанию как раскрывающему и причины немирного состояния всего мира, а обладание этими причинами даст мир всему миру.

Вместе с видами Палестины и Египта показывались на выставке картины нового памятника в Кремле, пред открытием которого был сообщён представителям всех государств циркуляр о мире. Случайно или неслучайно, день обнародования ноты «о разоружении», как назвал её общий голос, совпал с днём сооружения или открытия памятника Александру II–му в Московском Кремле, т. е. в Кремле третьего Рима498. Это совпадение раскрывает нам смысл выражения — «Москва — третий Рим, а четвёртому не быть»499500—выражения, столь любезного древней Руси и столь антипатичного новой, которое значит, что царствию её, Москвы, не будет конца, т. е. Москва есть такая же вечная деревня, как старый Рим есть вечный город (но город есть слишком искусственное произведение, чтобы быть ему вечным). Если выражение — «Москва третий Рим, а четвёртому не быть» — рассмотрим при свете ноты, обнародованной 16–го августа, то увидим, как новая Россия, Россия Петербургская, по примеру Запада, была несправедлива, видя в этом выражении стремление к всемирному завоеванию, или господству. Завоевание и господство свойственны, конечно, первому Риму, как языческому, так и папскому, но Москва была уже достаточно христианскою, чтобы думать, будто мечем можно основать вечное царство, которому не будет конца. Циркулярная нота 12/16 августа и показывает, что 3–й Рим501может и должен означать не завоевание, а умиротворение.

В той же зале, где картина памятника Императору, который так много заботился о смягчении ужасов войны, — мы видели также изображения трёх Римов, трёх центров собирания, или объединения, которое необходимо ведёт к умиротворению. Первый Рим был городом побед, руки его были на всех, второй Рим был христианским, городом страданий, руки всех были на нем, терпел он от Востока и Запада, 28 раз был осаждаем, восемь раз был взят, а в девятый мог бы быть взят, но взят не был. Москва же, которая уже выдержала нашествие дванадесяти язык с Запада и стольких же орд с Востока, т. е. пережила уже, будем надеяться, период страданий, — Москва, как третий Рим, будет городом не побед и не поражений, а городом мира. Старый Рим поставил храм всех языческих богов (Пантеон) над эллинским храмом языческой премудрости, воинственной Паллады (Парфенон), и дал этому храму имя ап. Петра; на большой картине Рима мы и видели этот храм, господствующий над всем городом… Тут же было изображение и одной из составных частей этого храма в отдельности, — Пантеона, т. е. не было Парфенона, что служит к осуждению не Воронежского Музея, бедного средствами и богатого желанием, а Центральным Музеям. Царь–Град соорудил храм Божественной премудрости, который на выставке был представлен целою коллекциею видов. Первый город был местом исключительно человеческой лишь мудрости, юридической и политической, прикрывавшейся лишь апостольской простотой; второй город был местом лишь созерцания Божественной премудрости; а Кремль ещё не высказал и не совершил своего назначения, но, отвергнув возможность четвёртого Рима, он принял на себя долг осуществления всемирного объединения, что, по–видимому, и начинается: задача Кремля не созерцать лишь Божественное Триединство, а осуществить Его во всечеловеческом многоединстве, путём поголовного просвещения — познавания силы слепой, носящей в себе голод, язву и смерть.

Новый памятник указывает на значение Кремля как третьего Рима: в Кремле совершается венчание на царство, здесь Царь поставляется в праотца место (см.: Ещё о Царском титуле. «Русский архив» 1895), как и Кремль становится в Памира или Эдема место. Новый памятник изображает явление Царя народу после помазания на царство в храме собирания, Успенском соборе, и после поклонения гробам предков в Архангельском соборе, в этом кладбище светских собирателей земли; и является он народу не один, а окружённый сонмом своих предшественников, как бы восставших из гробов, как зде лежащих (т. е. в Архангельском соборе), так и повсюду на Руси. Итак, мы видим здесь уже оживлёнными тех, для защиты права коих и были воздвигнуты, были нужны стены и башни Кремля. И стоит он, нововенчанный, на царском месте с сенью, не уступающею высотою Кремлёвским башням, поставленною не под куполом Храма — подобием неба, — а под самим небесным сводом; подле же него — венец царский, ставший для него венцом мученическим.

Дальнейшим разъяснением значения Кремля мог бы служить памятник сыну Царя–мученика, Царю–Миротворцу Александру III–му, поставленный, как это и следует, в том же Кремле, в чем бы и выражалась родственная близость и по крови, и по мысли между Сыном и Отцем. Памятник Александру III–му должен представлять не явление Царя народу, а Царя вместе с народом, совершающего Пасху в Кремле502. Александр III–й мог бы быть представлен окружённым не светскими, как Александр II–й, а духовными собирателями народа, мог бы быть представлен вместе со всеми Московскими святителями устремившим взор на Ивана Великого — эту лествицу, от земли к небеси возводящую, — в ожидании первого удара колокола, пробуждающего мёртвых подобно Архангельской трубе, по выражению Андрея Муравьёва, видевшего все святыни христианские, православные и инославные и не видавшего ничего торжественнее пасхальной ночи в Кремле. Александр III–й должен быть представлен не в порфире только, но и сакакиеюв руке, т. е. с платом, заключающим в себе «прах, который имеет востати», как это говорится в чине венчания, т. е. с знамением воскресенья, а не напоминания о смерти, как это неверно толкуется. С этим знамением воскресения, по византийскому церемониалу, Император является как в день светлого воскресенья, так и в день венчания на царство. Таким образом, этот памятник служил бы указанием главного храмового, престольного, можно сказать, праздника Кремля, и наиболее приличествовал бы тому, кто назвал Москву храмом России, а Кремль алтарём, при чем разумел, конечно, что престол этого алтаря посвящён именно светлому празднику Воскресенья. Такой памятник был бы воспроизведением собственной мысли Александра III–го и наиболее ему приличествовал бы, как первому из Императоров, который, подобно Византийским, носил бороду, а вместе этот памятник служил бы и дальнейшим, как сказано, разъяснением значения Кремля, указанием на праздник его и пасхальную ночь, пользующуюся всесветною известностью.

Строитель памятника Александру II–му скульптурно и живописно воспроизвёл то, что совершила Москва на деле. Вняв словам певца об ополчении Игоря, он (строитель памятника) пригвоздил к горам, только не Киевским, ибо Киев остался глух к воплю певца поражения Игоря, пригвоздил к горам Московско–Кремлёвским того старого Владимира и его преемников, собирателей и объединителей, до Александра II–го включительно. Вняв же пророчеству митрополита Петра, строитель памятника Александру III–му наглядно представил бы исполнение и этого пророчества относительно пребывания в Москве всероссийских святителей, т. е. перенесения митрополии. Таким образом в этих двух памятниках, Александру II–му и Александру III–му, было бы выражено утверждение светской и духовной власти в Москве, что и сделало её центром всероссийского государства. Представление воскресшими духовных и светских собирателей, в отцов место стоящих, есть выражение самой задушевной мысли народа. Строитель памятника Александру как бы внимал не только певцу старой Киевской Руси, истерзанной усобицами и нашествиями, пригвождая собирателей земли, но и воплю народному и, как бы подражая причитаниям, взывал:

Расступись, сыра земля,

Встаньте, пробудитесь…

И услышали этот зов светские собиратели: выступив из гробов, они обступили Александра. Вот какой глубокой, истинно народной мысли служит выражением новый памятник Александру II–му. Услышав слово Самого Воскресителя — «оставьте мёртвым погребать своих мертвецов», чуткий художник понял, что живым нужно оживлять, не в землю зарывать, а из земли вызывать. Это и делается во всех памятниках, — зарывая в землю по физической необходимости, тотчас же, по необходимости нравственной, восстановляют умершего, ибо сотворённые Богом, смерти не создавшим, не могут переносить заключения в земле себе подобных, из единой крови произведённых. В получении жизни от Творца заключается долг оживления, иначе жизнь была бы не делом, а даром, и даром напрасным и бесплодным503504.

В заключение нужно выразить сожаление, что на выставке не было проекта здания, соединяющего в себе все просветительные учреждения г. Воронежа, о котором очень кратко говорится в № 134 Дона за 1898 год.505Особенно замечательно в этом проекте, что вместе с просветительными учреждениями предполагается устроить и чайную; устройство же чайных, как известно, имеет целью борьбу с пьянством. Присоединение чайной свидетельствует, что и все просветительные учреждения в совокупности имеют в виду привести к такой действительности, которую алкоголь, морфин, эфир и т. п. дают мнимо, в возбуждённом воображении, заставляя забывать о жизни как она есть, т. е. о жизни борьбы, умерщвления, взаимного вытеснения, и представляя образы иной, лучшей жизни. Из этого следует, что опьяняющие, одуряющие средства выйдут из употребления лишь тогда, когда жизнь будет такова, что не будет надобности в забвении, т. е. когда не будет ни борьбы, ни страданий, к чему просветительные учреждения и должны вести.

Этот недостаток выставки указывает на будущую выставку и на содержание её; будущая выставка с проектом дома просвещения в Воронеже должна выставить возможно полное собрание планов и проектов таких учреждений в других местах. Но не останется ли этот храм науки ненаучным и даже бездушным, если он будет лишь местом популярных чтений и не будет местом общего собрания всех учреждений города Воронежа, ставших и учёными обществами, как это говорится об Окружном Суде в статье «XXXI–я годовщина»… («Дон» от 17 декабря 1898 г. № 139)506; а это общее собрание и было бы местной конференциею мира; чрез такие местные конференции и могла бы только осуществить своё дело конференция, которую предполагали созвать в Петербурге, если бы она стала центральною для местных конференций.

II Новая картина — «Да будут все едино: как Ты, Отче, во Мне…»507

(и мы будем подобны Тебе, когда Отцы будут в нас, но не мёртвыми, а живыми; мы будем едины)

(Первосвященническая молитва как указание цели умиротворения)

24 июля в доме, или, вернее, в Музее, известного в Воронеже художника мы видели картину, или икону, а точнее,икону–картину, поистине изумительную по своей нравственной глубине, а вместе и новизне, в коей восстановляется первобытная старина. Художник изображает такой союз сынов, или истинное братство, которое основывается, держится и сознаёт своё единство в отцах и для отцов,в самом Боге отцов, — в противоположность тому искусственному единению, мнимому братству, которое забывает и даже отвергает отцов или, по крайней мере,не поминовение, не любовь к отцамставит в основу братства; в противоположность тому обществу, в коем младшее сознаёт своёмнимоепревосходство над старшим, а живущее над умершим, в коем сын может сказать отцу: ты не во мне, потому что ты ниже меня, и я над тобою, а не в тебе, потому что я уже выше, лучше тебя. В произведении нашего художника мы видим протест против задачи, которую Толстой ставит искусству, протест против единения сынов, забывших отцов, а на деле восстающих на отцов под видомнепротивления.

Картина, виденная нами 24 июля, составляет лишь начало предполагаемой полной росписи наружной стороны храма при всенаучном Музее, т. е. храме предков508; а эта роспись, представляющаяисполнениепервосвященнической молитвы Христа, должна показать, что наука, делаясь из орудия, из служанки торговли и промышленности орудием религии, подчиняясь сей последней, становится выше всего мира, всей природы, выше умерщвляющей силы естества… В набросанной только ещё начерно картине художник открывает нам самую душу Богочеловека, отверзает врата храма Его сердца и указывает в самой глуби сердца Сына Бога–Отца, а по сторонам ряд забытых нами наших отцов. Художник показывает нам то, что так хотел видеть ап. Филипп, моливший Господа — «покажи нам Отца»509: и мы видим Бога отцов, живых для Него, а не мёртвых, — видим наглядно слово, сказанное саддукеям в ответ на их коварный вопрос510, видим Бога Авраама, Исаака, или же Адама, Ноя, всех трёх сыновей Ноя и т. д., т. е. видим уже живыми тех, кои здесь в юдоли плача (долине Иосафатовой), где произнесена первосвященническая молитва, являются нам в виде памятников над разрушенными их телами, разрушенными по нашей розни, по невежеству большинства и по бездействию и бездельничанью учёного меньшинства; все это и представляет город —виновник смерти, — откуда выходит стража, в сопровождении Иуды, для предания крёстной казни самого Воскресителя… Город, избивавший пророков, представлен здесь совершающим самое великое своё преступление — это Civitas Diaboli. Сына же с Богом отцов в сердце и с учениками около Него, превратившимися во внимание, соединившимися в Нем, в прощальной Его беседе, художник помещает в Отце, Который занимает всю картину и держит в длани храм–музей, или Кремль, в коемвсеужеедино.., а потому в руце Божией город — виновник смерти — преображается в виновника жизни, Civitas Dei511.

Ничего в этом совершенно, по–видимому, новом роде, как бы примиряющем византийскуюиконописьс новоюживописью, нам не приходилось ещё видеть. Можно бы признать дерзостью попытку живописно изобразить слово Спасителя, в коем высказана вся сила божественной взаимной любви, поставленной образцем для рода человеческого, для его объединения, умиротворения, если бы это святейшее слово не было изображено художником, можно сказать, буквально. Художник открывает нам самую душу Бого–человека, — и в какой момент, — когда весь мир восстал на Него, а свои, коих Он назвал друзьями, покидали Его!.. И мы видим, однако, что Он не один, что Отец —Бог отцов —всегда в Нем и Он весь в Отце. Эту–тосвою неотделимость от БогаОн, отходящий из мира, и старается внушить остающимся, всем живущим, старается внушитьради всех отшедших, чтобы все было едино, чтобы, все ожило.Апостол, долго живший с Господом, заслужил упрёк Его за то, что, видя Его, Сына Божия, не видел в Нем Отца; просьба этого апостола — «покажи нам Отца» — вынудила Господа сказать с великою скорбью, обращаясь уже ко всем апостолам, — «Верьте Мне, что Я во Отце и Отец во Мне»512, — и зная, как трудно для живущих в розни проникнуться верою в возможность единства, повторяет это много раз в продолжение своей последней беседы с учениками, обещает послать им Утешителя, Духа истины, Духа Святаго, Который научит их всему и напомнит об Его единстве с Богом отцов, в чем и для нас открывается смысл и цель нашего собственного объединения. Художник изобразил ученика (Филиппа) склонившим голову после своего, хотя и огорчившего Учителя, но необходимого для уяснения понятий всех учеников, вопроса… Прощальная беседа оканчивается общим исповеданием: «Веруем, что Ты от Бога исшел»513. Но очи учеников отверзаются только во время молитвы — «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так и они да будут в Нас едино», — и ученики увидали, конечно, то, что и изобразил художник514. Не служит ли эта картина знамением времени?!.. До сих пор мы продолжаем жить в розни и до сих пор для нас не понятно, что это значит: «Я во Отце и Отец во Мне». Мы ни представить, ни изобразить этого не можем, да и не желаем, — так единство противоречит всему существующему; поэтому, конечно, и молитва Спасителя Нашего о единстве, так называемаяпервосвященническая молитва, произнесённая Господом пред самым преданием Им Себя на вольное страданиеза всех, — не только не сделалась предметом иконописи, не только не поётся, но и читаетсявполнеодин лишь раз в году; да и в этот раз читается лишь как событие давно прошедшей жизни, а не как молитва, не как желание сердца, или души, чающей осуществления её в жизни515. Каждая эпоха имеет свои особочтимые праздники, своих особочтимых святых; так в то время, когда Россия испытывала ежегодные нападения кочевников, особым почитанием пользовались Архангел Михаил — архистратиг небесных воинств, свят. Георгий победоносец, податели побед… А матери и жены в это время изливали свою скорбь о погибших и обращались с мольбами о спасении идущих на брань к лику Богоматери; поэтому и соборные храмы Премудрости Божией, Софии, обратились в храмы Богоматери, Ея Успения… Теперь же, когда «любовь погибает» (Русск<ий> Вестн<ик> 1898 г. № 1–й), когда рознь и вражда между людьми усиливается, настаёт время, требующееособого почитанияПресвятой Троицы как образца для объединения рода человеческого516, настаёт время, требующее обращенияособого вниманияна Первосвященничеекую молитву как завет Спасителя роду человеческому. Церковь, зная нужды верующих, не допустит, конечно, врагов церкви исхитить у неё святое, великое Слово и употребить его против неё же. И, конечно, внушению — только обещанного Спасителем Утешителя, Духа истины, Духа Святого, — которое начинает, наконец, действовать на закаменелые сердца, нужно приписать попытку художника, который хочет в самом сердце Сына Человеческого показать Того, Кому Сын служил до самой крёстной смерти, Того, Кого Сын всю жизнь обожал, — сказали бы мы, (желая найти самое высшее выражение для любви), — если бы это не относилось к существу божественному, — показать Того, чьи слова Он передавал, так что все Евангелие есть лишь слово Бога отцов, веру в пребывание Которого в Нем, Сыне, Он возбуждал, требовал от учеников, и недостаток в них веры или понимания такого сопребывания Сына и Отца было для Него, быть может, тяжелее самых страданий, самой смерти крёстной, ибо в этой вере заключался залог спасения рода человеческого, залог плодотворности той великой жертвы, которую Он шёл принести… Нарисованное художником — ещё не вся картина, а лишь эскиз, но и этот эскиз уже показывает, что художник много работал, много потрудился, и работая, быть может, даже терял надежду выполнить задачу, т. е. выразить иконописно, живописно великую нравственную истину, великое нравственное начало объединения… И это весьма понятно, так как дело идёт о предмете величия необычайного, а вместе и необычайной трудности… Непонятно только то, как могут находиться люди, которые среди самой работы, работы такой величайшей трудности, решаются смущать художника, советуя, ради мнимой нехудожественности предмета, оставить даже попытку изобразить великое нравственное начало единения, эту величайшую нравственную задачу, цель, от выполнения коей зависит все будущее рода человеческого, — советуя вместо этого нарисовать картину шествия стражи, с Иудою во главе, для арестования Христа. Таким советам нельзя, конечно, отказать в согласии с духом времени, когда из любви будто бы к угнетённым, униженным и бедным желают казнить или выставлять в самом ненавистном виде угнетателей, т. е. высокопоставленных и богатых; так что тут действует, очевидно, не столько любовь к первым, сколько зависть и ненависть к последним… Но, согласные с духом времени, эти советы едва ли будут согласны с учением Того, Кто в последней беседе ни разу не упомянул о врагах своих — первосвященниках, книжниках, саддукеях, фарисеях и проч. Современное художество вообще не знает общих бедствий, оно и не хочет их знать, потому что при этом некого ненавидеть, некого обвинять; общие бедствия не разделяют людей на угнетённых и угнетателей, а соединяют всех в одном общем деле, в деле отеческом, требуемом Богом–отцов, Богом всех отшедших, образ Которого и должен быть во всех, кто пришёл в меру возраста Христова, чтобы каждый к образу Бога–праотцев, показанному нам в душе Сына Божия, мог присоединить исвоих отшедших, как выражение своего желания, молитвы.

Было бы большой ошибкой видеть совершенствов природе. — Совершенство в природу вноситчеловек; [и не просто] человек, а сын человеческий. Природа скрыла за непроницаемой преградой сердце, и душа стала потёмками, — разве это совершенство?!.. Впрочем, признающие неестественность внутреннего изображения должны признать естественность скрытности, и в выражении искренности, откровенности (что называется — душа нараспашку) совершенства такие люди не признают…

Если бы природа человеческая была настолько совершенна, что наружность человека служила бы полным выражением его внутреннего состояния, выражениемвсей его души, тогда, конечно, не было бы и нужды искать иных способов изображения, кроме тех, которые даны самою природою… В действительности же природа не только не имеет такого совершенства, а как бы намеренно лишает одну из самых важных по внутреннему содержанию частей человеческого тела — грудь — всякого внешнего выражения. В противоположность лицу, эта часть храма тела человеческого, подобно магометанской мечети или протестантской кирке, лишена всякой росписи. Дикари, — хотя они ближе к природе, — прибегают к изображениям на своём теле (татуировка), в коих выражают свою принадлежность к роду, к племени, словом — изображают на себе своих отцов, дедов, предков; цивилизованные же украшают грудь орденами; а потому и живопись вынуждена, чтобы быть верной искусственной действительности, избегать природной пустоты… И почему в священной живописи, которая выше, конечно, естественной, природной, не позволительно изобразить в самой груди Сына Человеческого, в самой её глуби — Бога отцов, а по обеим его сторонам ряды забытых нами наших отцов, как это и сделал художник в картине, составляющей предмет настоящей статьи: по слову Самого Спасителя, говорившего «о храме Тела Своего», художник на своей картине представил этот храмотверстым.Вставив в грудь Сына икону Отца и сильно осветив её, — новый способ, употреблённый художником, способ, возвращающий нас к искусству византийскому, — художник даёт возможность в эту сугубо мрачную ночь видеть в душе Сына светлый образ Отца, так что нам нельзя уже будет сказать: «покажи нам Отца», — ибо, видя Сына, мы видим в Нем и Отца. И мы, которые от мира сего, легко поймём, что мир сей, увидев образ Отца внедрённым в сердце Сына, уверует и познает, что Он от Бога исшел, от Бога послан, как уверовали в Него ученики и стали едино с Ним и между собою…

В новом, или возобновлённом, способе выражения, в способепсихогномическом, употреблённом художником в иконе–картине «Первосвященническая молитва», этика долга воскрешения, психология (если можно так выразиться) не статическая лишь, апсихократическая, находит средство для своего выражения, особенно необходимое в деле воспитания, т. е. объединения в деле общем, в деле Господнем. Как бы ни было выразительно лицо человеческое и вся наружность, но ни то, ни другое не достаточны для полноты характеристики, для выражения того, что есть в человеке, и тем более недостаточно для выражения того, что должно в нем быть. Способ, употреблённый художником в его картине, есть требование нравственной необходимости и сознания недостаточности физиогномики, недостаточности лицезрения для душезнания, психогномики. Когда в человеке все рождённое, даровое, станет трудовым, созданным, т. е. когда все внутреннее, ныне независимое от нас, будет управляемо, регулируемо, когда нельзя уже будет сказать — «не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю»517, тогда это, ныне кажущееся сверхъестественным, станет естественным выражением, тогда это внутреннее, психогномическое изображение явится как необходимый результат внутренней регуляции, и тогда душа человеческая не будет потёмками.

В каких же случаях можно и должно употреблять этот способ? Для людей, живущих отвлеченностями, таким способом ничего нельзя открыть; но этот класс людей нужно признать отживающим. Для сынов же человеческих, в деле Бога отцов объединяющихся (период наступающий), этот способ является необходимостью, ибо это есть изображение поминания, синодика в сердце; и для людей, понёсших утраты, в этом способе, в этих лицевых поминаниях, заключается начало уже возвращения утраченного. Психогномический способ изображения душиБогочеловека, Сына Человеческого, Который весь живёт в Боге отцов и в себе носит и Бога, и отцов, от Него неотделимых, есть изображение совершенства человеческого, изображение чистейшей любви к Богу и людям, отсутствие чувственности и отсутствие любви к вещам, это —мера нравственного совершенства.Отсюда вытекает братство отцов ради воспитания сынов для всеотеческого дела, здесь же заключается и закон жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех, т. е. со всеми живущими для всех умерших. Сознав своё единство в Иафете с арийцами, в Симе с семитами, в Хаме с неграми, в рознь уже не впадут; сознавая своё единство чрез отцов с сынами и братьями, раздвояться не будут и не потеряют из виду цели.

Бог создал силу (мир, природу) и существо, способное управлять ею (человека); но это существо ограничило себя созерцанием и наслаждением; и тогда сила, оставленная самой себе, без управления, стала слепою и, таким образом, по бездействию разумной, начала творить зло, — созидая, стала разрушать созданное… Мало того, само существо — признавшее себя лишь созерцающим и отождествившее созерцательность с разумностью, — размножившись, не осталось единым, и в лице наиболее отчудившихся от большинства, ставших блудными сынами, в лице интеллигентов и философов (худших из людей, возомнивших себя лучшими), убедило себя, что нужнокаждому знать лишь самого себя!«Познай себя» — было заповедью разъединения и отрицанием объединения518519. Разъединение же и борьба сделали людей слабыми, ограничивающими друг друга. Выходя из этой же нечестивой заповеди, повелевающей знать лишь себя520, заботиться о своём лишь самоусовершенствовании, и не признавая последствий разъединения и борьбы, философы, утратившие смысл и цель жизни, произнесли великое богохульство, сказав, будто Бог создал человека — свой образ и подобие — ограниченным и конечным. К чести рода человеческого нужно сказать, что если и находились в среде его отрицавшие бытие Бога, то только в таком оклеветанном виде… Нашлись, впрочем, и добросовестные философы, которые вздумали оправдывать Бога в своей собственной вине, нашлись философы, которые признали, что Бог создалограниченную разумную силу и неограниченную силу слепую; и первую,чувствующую, подчинил последней,бесчувственной; так что разумная сила, т. е. разумные существа, стали смертными, а неразумная сила — бессмертною, сила неразумная и бесчувственная стала — «красою вечною сиять»521, существа же разумные и чувствующие преданы безобразию тления. Но такое оправдание было хуже всякого обвинения. Нашёлся также добросовестный философ, который вздумал оправдыватьсамое добро; а вместо того осудил лишь зло… Добро нуждается, конечно, в оправдании, когда явился человек, в чудо не верящий и логики не признающий, которыйничтопризнал благом522и даже упрекал признающих логику пессимистов за то, что они уничтожение не называют благом.

«Покайтесь» — заповедь собирания (полнее выраженная в заповеди — «шедше, научите, крестяще», — т. е. очищая покаянием) — была направлена против эгоистической заповеди разъединения…Покаяться —значит признать, что не Бог создал нас ограниченными и смертными, т. е. умерщвляющими себя и других («Бог смерти не создал», — говорится в Писании), что задача наша —объединение, объединение для возвращения жизни умерщвлённым. Таков великий результат самообвинения на место Богообвинения, — самообвинение, или покаяние, обращает весь род человеческий в орудие Бога для возвращения жизни умершим, или умерщвлённым.

Воронежская Рождественская Выставка с 26 декабря 1898 до конца января 1899 г. была лишь приготовительная, предварительная523. Настоящая же Рождественская должна быть открыта к 25 или 26 декабря 1899, — т. е. в этот день Музей приносит новорождённому ХристуВыставку, как землявертепа, как храм 25 декабря. Это был бы надлежащий принос к девятнадцати[вековому] юбилею Рождества Христова. Эта Выставка должна ещё более выразитьУмиротворение.Отметим все места Евангелия,где говорится о мире, начиная от песни ангелов (Лук. II, 13) в ночь Рождества Христова, до явления по Воскресении со словами «Мир Вам», что с особенною силою выражено у нас (в России) на Вечерни в конце 1–го дня Пасхи Воскресения, когда Евангелие читается, обратись лицем к народу.

Эта связь заключается, во 1–х, в учении о детственности, высшим выражением коей является Первосвященническая молитва, в ней детственность достигает широты и глубины безмерной; во 2–х, в задаче Кремля — осуществить в многоединстве Божественное Триединство, и в учении о Музее как предтече преображённого в Царство Божие Кремля, или Крепости–Кладбища.

Самое уже название Иконы–картины указывает на соединение религиозной иконописи со светскою живописью. Изображение Первосвященнической молитвы показывает теснейшее единение Сына Божия с Отцем, а вместе и цель единения, ибо в душемолящегося Сына Человеческогомы видим ужеоживлённымипраотца и отцов человеческих, как глубочайшее желание сердца, сохранившего детственность и расширившего её, сыновнюю любовь, на всех предков. Словом, в лоне Сына в лице оживших отцов мы видим Его желание, Его мольбу. В последней картине наружной росписи храма — <в картине Преображения Господня> — это внутреннее воскрешение является внешним в виде небесных миров — земель, населённых и управляемых потомками Адама, обителей многих.

Если представить, что Икона–картина Первосвященнической молитвы была бывынесена на средину храма пред чтением первого Евангелия св. Великого Пятка, где и читается этаЗаветнаямолитва, то легко понять, сколько Света пролил бы этот образ, если он был бы исполнен надлежащим образом. Это наглядный комментарий к этому не легко понимаемому Евангелию прощальной беседы, которое начинается изумительными словами идущего на позорную казнь, соединяющую физическую и нравственную мучительность с продолжительностью: «Ныне прославися Сын Человеческий и Бог прославися о Нем»526527. Нужно сказать, что четвёртое Евангелие называет славным первое Пришествие, а самым славным в этом первом пришествии, следовательно,Великий Пяток.С этим «Ныне» и начинается Великий день страдания. Всю глубину начала этого преславного дня и изображает наш художник. Была уженочь, когда Иуда вышел; предсказав своё скорое отшествие и измену Петра, Христос хочет рассеять душевную смуту, мрак в душах учеников, что было совершенно противоположно ясности и светлости, царствовавшей в душе Сына, как это изображено художником, <противоположно> и звёздам — этим обителям многим, — тихо сиявшим на тёмном небе. Икону–картину, изображающую ночь с сияющими звёздами, вынесенную посреди храма, можно было бы осветить в ту минуту, когда чтущий Евангелие произносит слова Филиппа — «покажи нам Отца» ([стих] 8) или же 11 стих, когда Христос говорит: «Верьте Мне, что Я во Отце и Отец во Мне»528, если же не так, если же недостаточно представления лишь, т. е. веры в Моё единство с Отцем, то верьте по самим делам, — разумеется здесь, конечно, самое последнее великое дело — воскрешение Лазаря. «Верующий же в Меня дела, которые Я творю, и он сотворит и больше сих сотворит», конечно, если будет в единении с Ним, а следовательно, со всеми, <если> будет на лозе529.

Начинается молитва о прославлении тем же прославлением, чем начинается и последняя беседа530. Затем говорится о Св. Духе — Утешителе, Который от Отца исходит, как говорится в Цареградском символе веры, в VIII <члене> по общему счёту. В следующей главе говорится [о том], что относится к IX члену, т. е. о Церкви, иливиноградной лозе, илиобщей любви.Пришествие же Духа истины, Который наставит на всякую истину (13 и 14 [стих]), равнозначуще «шедше научите, крестяще» (X член Символа веры).Радость же, о которой говорится далее пред самым концом беседы,радость неотъемлемая, это составитXI и XII члены.Молитва Первосвященническая — завета нового — не о заклании, ао телесном оживлении, о жизни бессмертной всякой плоти.

Посещение музея, чтение его отчёта и особенно чтение приказа начальника Закаспийской области532, разъясняющего, чем должна быть русская народная школа, — приказа, который нельзя читать без глубокого сочувствия, — навело нас на мысль, чем должен быть русский музей в Туркестане, к которому принадлежит и Закаспийская область, — чем должен быть русский музей в Туране, соседнем старому Ирану, вблизи Памира, предполагаемой родины или могилы праотца арийского племени, для того, чтобы музей этот в стране кочевников, сурового мусульманского закона,русскимнапоминал о России, об её святынях, о Лавре и Кремле, указывающих на долг к родине и на обязанности к туземцам, а туземцев сближал бы с русскими, вёл бы их к умиротворению, чтобы туземцы не были для русских инородцами, а русские не были бы в этой стране иноземцами.

Из отчёта за 1898 год мы видим, что самые иконы в музее, неразрывно связанном, как это и должно, с библиотекою, указывают на образовательное его значение, и притом на образовательное значение именно для страны мусульманской, так как первоучитель славянский св. Кирилл, икона которого вместе с иконой брата его Мефодия поставлена в читальне, известен своими прениями с мусульманами, или, вернее, разъяснениями магометанам глубокого смысла христианства. В отчёте не сказано, какая икона поставлена в самом музее; но если бы хотели поставить в нем такую икону, которая разъясняла бы его значение в мусульманской стране, самое лучшее поставить икону преп. Сергия, который воздвиг храм Пресвятой Троицы, и воздвиг именно в то время, когда орда приняла Ислам и когда под влиянием воинственного Ислама в самом Туркестане истреблялись последние остатки христиан. Воинственный Ислам составляет совершенную противоположность учению о Пресвятой Троице, поэтому–то ему так и ненавистно это учение о Троице как образце любви, единодушия и согласия, это учение, требующее умиротворения, требующее, чтобы не было инородцев, а все — единый род, чтобы не было иноземцев, ибоземля вся —едина. Любовь к России, к нашему русскому отечеству не должна быть препятствием к расширению нашего родства не только далее родства со всеми славянскими народами (славянофильство), но и далее ариофильства, на котором также остановиться нельзя.

С преп. Сергия начинается поворот, полагается начало не освобождению лишь России от ига кочевников, но и движению в степь, к самому источнику, откуда выходили нашествия кочевых орд, которым магометанство придало особую силу, фанатизируя, превращая эти нашествия в газават, в священные войны. Можно сказать, что христианством, чтителями Пресвятой Троицы придано было такое же священное значение умиротворению, какое магометанство, чтители сурового Аллаха, придают войне. Движение в степь, которое привело нас к берегам Атрека и Аму, вызвано было необходимостью спасения не русской только страны, но и всей Европы до крайнего Запада. Если французы перестали теперь чтить св. Женевьеву, спасительницу Парижа от Аттилы, то это благодаря крови, пролитой от Куликовского побоища до Геок–Тепинского, скромный памятник которому (т. е. последнему побоищу) находится на Скобелевской площади Асхабада, ему же служит памятником и не оконченный ещё музей у станции Геок–Тепе533. Для начала это хорошо, конечно, но ограничиться этим нельзя, долг будет исполнен только с устройством картинного музея.

Белый–Генерал был продолжателем того дела, на которое преп. Сергий благословил Дмитрия Донского, на что, вероятно, и было указано в чтениях о Дмитрии Донском и преп. Сергии в воскресных школах Асхабада 26 сентября; а потому во главу, в основание картинного музея — памятника всего движения от Куликовской битвы до Геок–Тепинской — нужно поставить икону–картину благословения Сергием Дмитрия. За этою же иконою–картиною должен следовать целый ряд картин: взятия царства Казанского, Астраханского, или умиротворения всегоПоволжья, завоевание Сибирского царства, ханства Крымского, — чем положен был конец набегам крымцев на пределы московские и польские; затем картины умиротворения Кавказа, Киргизских степей и всего Туркестана, с царствами Кокандским, Хивинским, Бухарским, и умиротворение, наконец, туркменской орды…

Если картины нужны в школах, то они ещё необходимее в музее, задача которого гораздо шире школы, — музей должен действовать и на детей, и на взрослых, на отцов и на сынов; музей окраинный должен быть силой, связующею заброшенных на эту окраину с коренной родиной, с нашим отечеством; музей картинный должен и своих не разлучать от родины и ново–присоединённых сближать, объединять с новым их отечеством, — в этом и заключается средство к полному действительному умиротворению. Картины в странах мусульманских имеют особое значение, так как священные здания мусульман, мечети, лишены росписи, суть храмы без картинных музеев и потому именно лишены могучего воспитательного средства — наглядности. Их мечети–медресе хотя и могут быть названы храмами–школами, но для народа ничего поучительного они в себе не заключают. Картина есть письмо, которое могут читать люди всех языков, и картинный музей, можно сказать, есть христианский миссионер, который предрасполагает к принятию христианства… Россия есть прямая продолжательница дела Ирана, который и сам стал теперь Тураном. Россия — это новый, великий северный Иран, царство добра и света, т. е. музеев и школ. Завоевания России, распространение её власти есть расширение области мира и знания, как об этом говорится в статье «Ещё о царском титуле», помещённой в № 7–м «Русского Архива» за 1895 год.

Старый Асхабад был острожком на сторожевой линии, защищавшей старый Иран от Турана. Остатки стены, или вала, видны и теперь на пути от Каахка до Герата. Такие же остатки валов, когда–то служивших для защиты, можно видеть и по всей России, начиная от Оки, от границы Московской губернии, по Воронежской, Тамбовской, Пензенской и др. губерниям вплоть до Урала и далее до Копет–Дага и Атрека; и новый Асхабад есть преемник острожков, строившихся на сторожевых линиях, начало которым было положено с самого призвания русскими князей, первым делом коих было рубить и ставить города (т. е. по–тогдашнему крепости), а Владимир строил сторожевую линию уже по реке Роси.

Если бы в новом Асхабаде назвать улицы, напр<имер,> Стрелецкой вместо Стрелковой, Пушкарской вместо Артиллерийской и т. п., то по названиям он вполне напоминал бы наши старые города.

Асхабад и теперь ещё называется укреплением, а не городом; музей и сделает это укрепление просветительным учреждением. Несущие службу на здешней окраине, под жгучими лучами Туркестанского солнца, по справедливости могут считать себя продолжателями великого дела умиротворения, великого дела обращения кочевников в оседлых, что и избавит мир от таких нашествий, как нашествия Аттилы, Чингисов, Тимуров… Чтобы все почувствовали и поняли это, и нужен ряд картин от Мамаева побоища до взятия Геок–Тепе, как это и говорилось…

Нужно заметить, что музей Закаспийской области имеет значительный пробел, и пробел именно в том, что должно придать ему то значение, о котором здесь говорится. Если музей есть книга, т. е. библиотека, иллюстрируемая живописными, скульптурными изображениями, т. е. картинными и скульптурными галереями, подтверждаемая всякого рода опытами и наблюдениями (так определяют музей ныне), в таком случае здешний музей к книгам естественно–исторического содержания имеет хорошее пояснение в коллекциях предметов минерального, растительного и животного царств; то же можно сказать и о книгах этнографического содержания; тогда как для истории, для того, что всего дороже и ближе человеку, и особенно в такой стране, как Туркестан, который весь живёт в прошедшем, никакого пояснения не имеется… Говорим это не в упрёк основателям музея, которые делали очень много, а всего сделать, конечно, ещё не могли, тем более, что и сделать это нелегко. Нынешний музей, занимая подвальный этаж, есть только корень, который, будем надеяться, прорастёт и на поверхность и даже устроит вышку для метеорологических наблюдений, а может быть, и для наблюдений космических явлений, каковы падающие звезды. Учредители асхабадского музея положили ему прочное основание и уже за это одно заслуживают великой признательности родины. И мы, с своей стороны, не можем не засвидетельствовать нашей глубокой благодарности как библиотечному комитету, столь внимательно относящемуся к заявлениям и просьбам пользующихся библиотекою, так и особенно г–же заведующей библиотекою, которая, строго соблюдая правила, делает для читателей больше, чем требуется этими правилами.

В заключение мы должны сказать, что в небольшой замётке, как настоящая, нельзя было выразить всего с надлежащею ясностью о таком обширном предмете, как музей. Хотелось бы сказать ещё многое, но удастся ли нам исполнить это желание, покажет будущее534.

28 сентября 1899 г.

Асхабад

В августе настоящего 1899 г. в Киеве происходил XI–й Археологический Съезд. Ещё к Х–му Съезду, собиравшемуся в Риге, Н. А. Янчук, хранитель Этнографического отдела Московского Румянцевского Музея и издатель этнографического журнала, обратился с следующими запросами, напечатанными в вопросах и запросах Съезду под №№ 86 и 87 (Москва 1896 г.): «№ 86–й.Нужно ли считать исчерпанным вопрос о прародине и расселении индоевропейского племени и какую из существующих теорий следует признать в настоящее время более основательной —азиатскуюилиевропейскую? № 87–й.Не будет ли признано своевременным и полезным возбудить вопрос об учреждении русской или международной экспедиции для исследования в палеонтолого–археологическом и геологическом отношениях Памира с прилегающими странами центральной Азии для уяснения их роли в истории расселения человечества и истории культуры вообще?»536

До обсуждения этих вопросов в Риге не дошло, не обсуждались они, конечно, и в Киеве. Можно будет надеяться на внимание к этим запросам в том лишь случае, если археологический Съезд соберётся где–нибудь в Средней Азии, поэтому и необходимо было бы возбудить вопрос о том, чтобы следующий археологический съезд собрался именно в Средней Азии и самое лучшее, конечно, в Самарканде.

Вопрос об археологическом исследовании Памира, Памира в обширном смысле537538, есть такой вопрос, который мог бы объединить и придать значение нравственное (и даже священное) множеству вопросов, обсуждавшихся на всех предыдущих археологических съездах, причём исследование Памира в археологическом отношении должно быть, очевидно, международным. В исследовании Памира, этого кладбища общих всем народам предков, или — так сказать — царя всех кладбищ, особенно заинтересованы Англия и Россия… Возбуждение вопроса о мирном англо–русском исследовании Памира — этого пункта англо–русского раздора — со стороны археологической науки, науки в этом случае священной, было бы искренним пожеланием мирного разрешения этого мирового вопроса. Памирский вопрос, вопрос об общем происхождении всех арийских и анарийских племён, вносит во все частные вопросы, возбуждающие нередко враждебные чувства, примиряющее начало, указывая, что все эти разнообразные племена, имея общее происхождение, родственны между собою. И не в одном только историко–археологическом, но и в естественно–историческом отношении Памир, эта «кровля мира», имеет великое значение; и не в прошедшем лишь — значение Памира велико и в настоящем, а потому и желательно, чтобы Самарканд, стоящий у подножия Памира, стал местом не археологического лишь съезда, но и съезда естествоиспытателей и врачей. Еслиисторическивозможно ещё сомнение относительно Памира как могилы (по народным сказаниям) или колыбели (как выражаются желающие забыть о смерти) предка, праотца, тогеографическии особенноэтнографическиПамир есть несомненно центр, кровля мира, и весь Старый Свет, по общепринятой ныне географической номенклатуре, должно назвать полуостровом Парнасским, причёмисторическиАльпийский полуостров есть восстановление или возрождение Парнасского, несколько лишь в большем виде.

В высшей степени важно для Туркестанского края ввести его в круг научных исследований, что и было бы сделано привлечением в него научных съездов, периодически собирающихся в разных местах России, этой великой континентальной равнины Старого Света или, как выше сказано, Памирского материка. И если археологический съезд был в Тифлисе, то почему же ему не быть в Самарканде, Ташкенте, Мерве: Туркестанский край не меньшее имеет значение, чем Кавказ. В сущности же Индийский Кавказ имеет несравненно большее значение, чем Кавказ Европейский, и притом во всех отношениях, как в естественном, так и в историческом, как в древнейшей, так и в новейшей истории. После съездов в Одессе, Тифлисе, Риге естественно было ожидать, что съезд соберётся затем в Самарканде, Мерве, или вообще в Средней Азии, а между тем он стал повторяться и собрался в Киеве уже во второй раз539. Конечно, могут сказать, что в Туркестанском крае нет университетского города, но Тифлис и Рига также не университетские города; вместе с тем нельзя не заметить, что почти все туркестанские города имеют музеи. Могут сказать также (и говорят), что в туркестанских городах нет тех удобств, как в городах России европейской; но ввиду особой пользы знания, которая несомненно произойдёт, когда и Туркестанский край сделается предметом знания, войдёт в круг систематических исследований и, таким образом, будет скреплён новыми узами с Россиею, которой, как континентальной равнины, он составляет естественное продолжение, — ввиду особой и несомненной пользы знания, почему не понести учёным и некоторых неудобств; впрочем, существенных неудобств и не встретится…

Туркестан, как сказано, есть естественное продолжение России, или континентальной равнины, а исторически присоединение Туркестана составляет, можно сказать, завершение умиротворения: Россия, обращая кочевников в оседлых земледельцев, окончательно избавляет мир от таких страшных погромов, как нашествия Аттилы, Чингиза, Тимура… Но насколько это умиротворение действительнее, если завоевание Туркестана, расширившее царство мира, как об этом говорится в статье «Ещё о царском титуле» («Русск<ий> Архив» 1895 г. № 7–й), будет вместе с тем и расширением царства знания!!.. Привлечение же научных съездов в Туркестан, включив его в область знания, и будет иметь значение расширения царства знания… Туркестан, этот стан турок, стан кочевников, составляющий, можно сказать, последний остаток орд, наводнявших прежде всего Россию, есть вместе с тем страна Памирская, на Памирские же страны, или Среднюю Азию, указывали как на единственную колыбель рода человеческого и народные предания, сходились в этом и верующие и неверующие, благочестивый Ленорман и нечестивый, если можно так выразиться, Ренан. В настоящее время по вопросу о происхождении рода человеческого существует и иное мнение: некоторые находят прародину человеческого рода уже не в Азии, а в Европе, и в споре по этому вопросу вмешался уже патриотизм, и даже не общеазиатский или общеевропейский, а частные патриотизмы, французский, немецкий, — вследствие чего чуть не каждый год возникают все новые мнениязаипротивтой или другой теории, как это видно из сочинения I. Taylor’а «Об арийцах и доисторическом человеке»540, где снова поднимается этот вопрос с новыми критическими взглядами541. Но, не увлекаясь европейским патриотизмом, мы должны признать, что исследование одной европейской части материка недостаточно для решения вопроса о первобытном, общем отечестве; исследование для решения этого вопроса нужно бы начать именно с центральной Азии. Это исследование тем особенно важно, что оно требует международных научных экспедиций, а вместе и соединения усилий историко–археологических и антропо–натуралистических; такая же совместная работа будет способствовать замене местного, народного патриотизма — всеплеменным и заставит как натуралистов, так и археологов признать необходимость всестороннего изучения вопроса — лингвистического, археологического и антропологического.

Естественнонаучные съезды будут иметь особенно важное значение для Средней Азии, потому что здесь естествознание вступает в страну, где бездождие, т. е. отсутствие существеннейшего условия жизни, составляет не исключение лишь, как в Западной Европе; бездождие в Средней Азии есть уже постоянное состояние, как постоянно и бесплодие страны, потому и называемой пустынею. Иначе сказать, Западная Европа, благодаря благоприятным климатическим условиям, ещёне сталаине бываетпустынею; Россия вследствие неблагоприятных условий, порождаемых близостью пустынь Средней Азии,бываетпо временам пустынею, последнее время все чаще и чаще, и на больших пространствах; для Средней же Азии состояние неурожая сделалось постоянным, Средняя Азия стала страною, лишённою растительности, обратилась в пустыню. Мириться с таким состоянием может только религия Ислама, т. е.покорностьиссушающей и носящей в себе всякого рода язвы слепой силе природы, фаталистически принимаемой за волю Бога. Но ни религия христианская, ни наука, покорная христианскому духу, мириться с такою силою, с таким состоянием не могут. Вопрос об управлении слепою силою природы уже не новый; под видом вызывания дождя он был поднят в Америке, обсуждался даже в России, но ни к каким опытам не привёл, а потом был забыт вместе со следствием, вызвавшим его542543. Но в Средней Азии забыть этот вопрос нельзя, ибо это вопрос о самой пустыне, о существовании пустыни, о пустыне, существующей не по воле благого Бога, а по бессилию и бездеятельности знания человеческого, освящаемых фаталистическою религиею Ислама. Но если наука, согласно воле Бога, зла и смерти не создавшего и искупляющего человека от всякого зла чрез него же (человека) самого, не только даст пустыне воду, но и сведёт на неё воду с неба, тогда никакой Ислам устоять уже будет не в силах.

И Археологический Съезд в Средней Азии может иметь практическое значение: исследование Памира и других мест предполагаемой общей прародины народов арийского корня примиряет славянофильство с западничеством в высшем единстве, вариофильстве, вынужденном враждовать, конечно, лишь временно, против семитизма, как и против Ислама, против фатализма и фанатизма, но против семитизма как одного сословия, не имеющего отечества и считающего ключом ко всемирному господствуденьги, подобно Исламу, считающему ключом к раюмеч, т. е. оружие.

В № 79 «Туркестанских Ведомостей» была напечатана статья действительного члена Туркестанского кружка любителей археологии Н. П. Петерсона. Как известно, доклад этот, читанный в экстренном заседании этого кружка 26 сентября с. г., «встретил в заседании кружка горячие возражения. Для созвания съезда, оппоненты говорили, необходимы предварительная детальная разработка местного научного материала, большая или меньшая близость того города, в котором собирается съезд, к центру государства и пр.»545, а потому мы полагаем, что г. Асхабад, находясь на пути следования в Самарканд или Ташкент, мог бы и даже должен бы пригласить членов этих съездов хотя бы на одно заседание, на один день: археологов — для исследования древностей Асхабада, Аннау и пр., естествоиспытателей и врачей — для исследования физического положения Асхабада, для геологического исследования прилегающих гор, для определения астрономического и барометрического положения разных мест, ибо только определением этих основных, так сказать, элементов естествознания может быть положено начало изучению местности во всех отношениях. А к тому времени, когда Туркестан дождётся научных съездов, местные деятели должны приготовить сборник вопросов, подлежащих разъяснению и решению, напечатать их на разных языках и разослать в разные учёные учреждения.

По местным условиям Туркестана, где на всем пути от Красноводска до Ташкента и Андижана так много встречается местностей, важных или в историко–археологическом, или же естественно–историческом отношениях (как Узбой и пр.), необходимо бы для каждого научного съезда устроить особый поезд, который мог бы останавливаться во всяком чем–либо замечательном месте, исследование которого будет признано необходимым, и, таким образом, научный съезд будет не в одном каком–либо пункте, а во многих, требующих исследования, так что такой научный съезд будет не в Ташкенте, Самарканде, Мерве, а во всем Туркестане; таким образом, это будет уже не съезд, а научный объезд всего Туркестана.

Н. Ф. Фёдоров, В. А. Кожевников

По поводу статьи С. С. Слуцкого «Древнейший христианский памятник в Китае» («Русский Вестник» 1901 г. № 1)546.

Лучшего приветствия нельзя было сделать Христианству, вступающему в двадцатый век своего существования, как изданием русского перевода надписи в Си–нань–фу, говорившей о начале христианства в Китае (но не такого христианства, которое нуждается в поддержке оружием). Этот древнейший памятник, этот простой камень драгоценнее для нас, русских, всех алмазов Южной Африки, особенно после того, как потомки сирийцев (внёсших Христианство в Китай, о чем свидетельствует надпись в Си–нань–фу) приняты в общение православною нашею церковью547.

Надпись в Си–нань–фу говорит нам о первом, глубоко мирном появлении в Китае Христианства, представляющего резкую противоположность с тем Христианством, которое взывает к помощи оружия и создаёт непримиримую ненависть к себе. Памятник мирного вступления «Пресветлой Веры» в Срединное царство находится в его старой столице династии Тань, в столице, напоминающей самому Китаю о лучшем времени его долгой истории, о той поре, когда небесная Империя обнимала наибольшее пространство на земле, занимала первое место в мире548549, когда к ней обращались два единственных тогда больших царства, Персидское и Византийское, прося союза против начинавшей свои газаваты религии войны — Ислама. Наоборот, Романо–Германский Запад, ныне обладающий всеми океанами и бесчинствующий в Китае, в ту пору был слаб, не играл никакой заметной роли во всемирной истории, и самая государственная жизнь Запада на развалинах разрушенной им империи «ветхого Рима» едва начала складываться. Что же касается славян русских (силы континентальной, нынешних соседей Китая, его естественных союзников и, быть может, спасителей от Западных хищников), то в ту пору, о которой повествует надпись в Си–нань–фу, у славян государственная жизнь ещё не зарождалась: не было слышно ни о Китае, ни о Новгороде, не только что о Москве.

В эти века, в самом сердце Китая, а не на окраинах его (Нанкине и Пекине550, ибо Китай тогда принадлежал ещё китайцам) происходило нечто подобное тому, что было в Киеве в X веке. Благодаря центральному положению Си–нань–фу, в него сходились представители всех вероучений: были тут ученики Зороастра и Манеса, были буддисты, уже утвердившиеся в Китае551, были, вероятно, и всюду неизбежные евреи552553. В VII веке видим пришествие в Си–нань–фу А–ло–пена, великого апостола Китая, которого можно, по справедливости, сравнить с Кириллом и Мефодием. «По переводе в дворцовой библиотеке Св. Писания, — говорит надпись, — были вопросы (собеседования) во внутренних покоях дворца». Уже одни эти слова открывают перед нами тогдашнее внутреннее состояние Китая, его духовную неудовлетворённость, которая особенно сильно чувствовалась на самом верху государства, во дворце. Был там совет, дума, мало сказать, как у Владимира, ибо Китай до той поры ещё много пережил, много передумал и перечувствовал в лице таких мудрецов, как Лао–тзе, Кон–фу–тзе и Менг–тзе, прежде нежели услышать это изумительное «простое, пресветлое учение», взывавшее ко всем — сделаться чистыми, кроткими, как дети, как Сын Человеческий, чтобы познать то, что оставалось сокрытым, недоступным для мудрецов всех веков. Китайских учёных, как видно, поразила именно «простота» учения и в то же время его необычайная «глубина», жажда стать совершенными, как Отец Небесный, «благодетельность учения для людей», а вместе с тем и «отрешённость его от всего нечистого, земного». Так поняли в ту пору китайцы учение Китайского Хе–ле–тузе, нашего Христа.

Если, как повествует надпись, император Тай–Сунь554посылал первого министра с большою свитою встретить Сирского миссионера, то становится очевидным, что А–ло–пен, будущий просветитель Китая, пользовался уже и раньше большою известностью и славою и был приглашён в качестве лучшего наставника в учении Христовом, подобно тому, как для такой же цели посланы были в славянские земли из Византии Кирилл и Мефодий. После всестороннего, «глубокого» исследования учения и продолжительных бесед о нем, через три года (635–638), императорским указом 12–го года, «учение признано правым и истинным» и не только разрешено, но и «повелено» проповедывать его и учить ему. В указе этом говорится не только о Писании, но и об «изображениях», то есть о грамоте для неграмотных, об иконах, и предписывается распространять учение во всей империи, которая тогда граничила на Востоке с Великим Океаном, а на Западе достигла почти до Каспия.

В самых первых строках указа заключается, очевидно, оправдание в принятии нового учения555. Но столь же очевидно, что дело здесь далеко не ограничивалось одною терпимостью. В том же указе определённо предписывается построить Сирский556храм в квартале «Мира и Правосудия»: назначается даже и штат при храме, притом многочисленный (21 священник) — ясный намёк на уверенность в успехе нового учения. Постановка же изображения императора в храме, упоминаемая в надписи в Си–нань–фу, не указывает ли даже на большее, на канонизацию равноапостольного Тай–Суня…

При Као–Тцуне557христианство в Китае разливается «по десяти путям»; «во ста городах» (во многих городах) были построены храмы. А–ло–пен, по китайскому обычаю, по которому даются титулы не с правом передачи их потомству, а с правом перенесения их на предков, возведён был в сан «охранителя царства, господина Великого Закона»: честь, подобная той, которой удостоился Конфуций. Не без борьбы, однако, утверждалось Христианство в Китае. В конце VII и начале VIII века императрица из рода By, опираясь на буддизм, произвела дворцовую революцию558и перенесла столицу из Си–нань–фу в буддофильский Ло–янь, что, конечно, доказывает, как сильно было в Си–нань–фу распространено Христианство, если становилось невозможным пребывание в этом городе враждебного Христианству правительства. Но через 15 лет «Пресветлое Учение» было восстановлено, храмы обновлены, и в самом дворце совершалось богослужение: изображения же императоров Таньской династии внесены были в храмы.

Наибольшей силы в распространении достигло Христианство (а с ним и благодаря ему Китайская империя достигла наибольшего могущества и процветания) при императорах Су–цунь и Киен–чун559. Тогда–то и был воздвигнут памятник в Си–нань–фу, сохранивший нам историю Христианства в Небесной империи. На памятнике изображалось наступление её Золотого Века, что вполне подтверждается и Китайскими летописями. «Династия Тань была знаменитейшею и славнейшею из всех, правивших Китаем… Она представляет длинный ряд выдающихся государей, поднявших Китай до высшей степени когда–либо пережитого им просвещения. Ни в одну эпоху науки и искусства не сияли столь ярким блеском… И этот же период Китайской истории особенно замечателен многочисленными сношениями китайцев с иноземными народами», и, по свидетельству надписи в Си–нань–фу, «Царство» в эту пору «стало богатым, великим, прекрасным… семьи в пресветлой вере обильно блаженствовали». И, что всего замечательнее, народное сознание, выразившееся в надписи, определённо ставит этот внешний рост империи и успехи её внутреннего благосостояния в связь с высоким нравственным подъёмом, вызванным переходом к «Пресветлой Вере». «Вправились семьи и царства великим учением, — говорит надпись, — чистый догмат Троического Единства возбудил добрые нравы истинною верою… Закон встретил согласие в жизни… Поддержалась доброта, и явились счастие и блаженство». Распространители этого учения, императоры, стали «воплощением добродетелей»: они «расширяли деятельность святых, преодолевали вредные влияния, достигали вершин разумности и смирения, в величайшем милосердии творя другим, как самим себе, и помогая всем удручённым». Заканчивая характеристику благодетельного нравственного переворота, вызванного христианством, списатели надписи восклицают: «у лучших последователей Будды никогда не слыхано о таком добре», так что казалось, только одни естественные стихийные бедствия нарушали благоденствие народа. Вот почему в надписи глубокомысленно высказывается желание преодолеть и эту конечную причину человеческих бедствий. «Если бы возможно было, — говорит она, — дождю и ветрам приходить в пору, поднебесная покоилась бы», и сама «природа могла бы быть (стать) чистою; живые могли бы преизобиловать, мёртвые блаженствовать, если бы люди направляли себя по разуму (в разум истины пришли)», то есть по смыслу предыдущего, если бы они направляли свои силы на разумное руководство слепыми силами природы. Требуя, чтобы «душевные движения» не ограничивались одним внутренним миром, но и «вырывались наружу», чтобы сама «жизнь стала отражением душевных движений», летопись Христианства в Китае считает долгом последователей «Пресветлой Веры» это усиленное старание осуществлять её благие учения.

Какой же урок эта забытая, светлая страница истории Китая преподаёт и ему в настоящую мрачную пору его жизни, и Западу. Теперь, когда в Китае возбуждена страшная ненависть к Христианству, нужно отказаться от одиночных обращений в него, и даже говорить о введении в Китай Христианства, как чего–то нового, было бы исторически неверно: можно только говорить и заботиться о восстановлении того, что уже было, о восстановлении старины для Китая, столь уважающего старину, и притом столь славной для него старины. Но если бы и не существовало современной ненависти китайцев к Христианству, то и тогда общее обращение было бы предпочтительнее обращений одиночных, особенно маловлиятельных именно в Китае. Когда корабль гибнет и спасти его уже совершенно невозможно, тогда только позволительны одиночные спасения: здесь же мы ещё не находимся в таком отчаянном положении. В Китае, где за преступление одного наказываются и родственники преступника, а за доблести сынов награда переносится даже на предков их, возможно ли выделение единиц из целого, спасение немногих при разобщении их с их же близкими? Не думаем (как бы это смело ни казалось), что общее обращение встретило бы непреодолимые препятствия, если бы оно велось правильно. Такое обращение, общее, было бы не противным китайцу новшеством, а восстановлением для него старины. Китаю, конечно, было бы желательно восстановление той именно старины, когда он был первым в мире государством, а это время и неотделимо в его истории от христианства, от христианства сирийского, с которым и мы, русские, теперь сблизились. Поэтому, вместо одиночных обращений, мы должны бы заводить в городах и сёлах китайских музеи–школы и при них уже храмы: ибо чрез музеи и школы, столь любимые китайцами, возвращались бы, совершенно в их духе, сердца и умы сынов отцам, вполне согласно с началами китайской мудрости, семейной и государственной, тогда как одиночное обращение отчуждает сынов от отцов. Миссионеру в Китае необходимо сделаться историком и археологом, чтобы успешно обращать китайцев в Христианство. При музее, то есть храме предков, столь чтимых китайцами, должно и можно воздвигнуть храм Богу всех отцов, тем более, что такие храмы, как видно из предыдущего, уже существовали в Небесной Империи. Нынешнее же Христианство в том виде, как оно вводилось западными «просветителями» Китая, может обращать в свою сторону лишь бродяг, лишённых отцов, создавая из них враждебную для самого Китая силу. Конечно, музеи не должны ограничиваться изучением лишь жизни умерших отцов, но должны присоединять к этому изучение самой смертоносной силы природы, порождающей общие и общественные бедствия: только изучением бурной, грозовой силы, согласно с воззрениями самих китайцев, выраженными в надписи в Си–нань–фу, «поднебесная может быть приведена к покою», то есть к правильному ходу, подающему своевременно дождь и ведро, а с ними и основные условия общего благоденствия страны земледельческой по преимуществу, да и всякой страны.

В заповеди «Шедше научите, крестяще, все народы» говорится о народах, а не об отдельных лицах. Обращение китайского и русского народов может в этом случае служить образцом: и Владимир, и Тай–Сунь прежде всего на самих себе доказывали благодетельное воздействие Христианства. Тай–Сунь, подчинивши почти все провинции Китая, провозгласил императором, однако, не себя, а своего отца и вызвал этим удивление и восторг всего народа, который именно в этом поступке увидал наиболее убедительный повод к принятию Христианства. Для Европы величие этого подвига смиренномудрой сыновьей любви и восторг этот, вызванный в народе, конечно, непонятны: но таким непониманием Европа только доказывает свою собственную нравственную ограниченность.

Быть может, Китай, как Киевская Русь, был крещён без предварительного оглашения, убеждённый, как и наши предки, не рассуждениями о вере, а её великими нравственными доказательствами. Тай–Сунь, «превзошедший справедливостью всех людей», и Владимир, распустивший по принятии христианства гарем и боявшийся казнить даже разбойников, не могли не привлечь своих народов к учению, явившему на глазах у всех такие нравственные чудеса. Тай–Сунь и Владимир таким образом становятся восприемниками народа, обязавшимися научить новообращённых, то есть ввести всеобщее обязательное образование. Такое образование или присоединение к музеям–школам храмов привело бы к обращению в действительное Христианство, а вместе с тем образовало бы и внутреннее соединение двух великих континентальных царств.

Два мирных земледельческих народа, защищаясь от кочевников — один (Китай) каменным валом (Великая стена), а другой (Россия) земляными валами, постепенно приближались друг к другу, расширяя область мира. Им–то и обязан весь мир, и в особенности Западная Европа, прекращением нашествия монголов и вообще диких кочевников. Таким образом, кочевой быт породил Исламизм и газаватизм, так же как промышленно–торговый быт, то есть индустриализм, породил милитаризм: два же континентальных земледельческих, сельских царства, по самой природе своей — христиане (крестьяне) и носители мира. Очевидно, следовательно, по справедливому замечанию Венюкова560, что невозможность разрушительных монгольских погромов всецело зависит от существования двух империй, русской и китайской. Союзником же кочевников и врагов обеих континентальных держав был и есть океанический Запад. Иран, из начала истории боровшийся с Тураном, уже в лице Дария понял, что победа над Тураном невозможна, пока он не будет обложен с севера. Но достойный преемник Кира не мог совершить этого дела умиротворения степи, не подвергаясь опасности со стороны греков. Вместо борьбы с Тураном, он поэтому был вынужден к войне с вольнолюбивыми эллинами, поклонниками розни, точно так же, как ново–персидское царство встретило врага в римлянах, и потому, в свою очередь, было отвлечено от своего миротворного дела. Россия, продолжавшая дело Ирана в борьбе с Тураном, не могла осуществить той же задачи также благодаря вечной вражде к себе Запада, верного союзника кочевников. (Временным исключением в этой политике были со стороны Запада крестовые походы: но за ними опять последовали союзы Ольгерда с Мамаем, Казимира с Ахметом, а позднее — всего Запада с турками561). Надо быть совершенно слепым, чтобы не видеть, что если Панмонголизм и возможен, то он будет созданием Западной Европы. Панмонголизм, вооружённый и обученный европейцами, это те «триста миллионов друзей», которых нашёл на Востоке поклонник «рыцаря Саладина», рыцарь Вильгельм562. Этому–то творцу Панмонголизма и пропел свою лебединую хвалебную песнь Вл. Соловьёв, столь страшившийся призрака Панмонголизма, но, очевидно, не понимавший, где его поддержка и в чем его сила563. Но то же непонимание истинной опасности свойственно и всему Западу: раздавив рукою монголов Россию, Западная Европа увидала бы у себя Аттилу Второго, который, подобно Вильгельму II, пощады пленным давать не будет. Вот к чему может привести прискорбная усобица в самом Арийском племени… Тогда только, когда наступит эта катастрофа, Запад поймёт, что со взятием Исламом Царьграда крестовые походы не кончились. Кругосветные открытия, колонизация и сопровождавшие её войны были лишь обходными движениями в тыл Ислама, после того, как прямые фронтальные атаки (крестовые походы) оказались неудачными. Наоборот, если бы был возможен искренний союз между Германо–Британией и Россией, то есть помирились они на Памире, Ислам и кочевники по всей полосе степей и пустынь, от Западного океана до Восточного, оказались бы оцепленными Христианским кольцом и вынуждены были бы положить оружие, если нельзя его употребить на спасение от неурожаев и повальных болезней, от которых столь часто и сильно страдают и Индия, и Россия.

Объединение для борьбы с неразумною силою природы могло бы привести ко всеобщему умиротворению, к которому призывал наш циркуляр 12 августа, исполненный уверенности, что в войнах нет безусловной, фатальной необходимости и что зависят они от греха розни, греха против Св. Троицы.

Проникаясь этим же убеждением, закончим статью нашу молитвою, сохранившеюся у сиро–халдейцев и, по всему вероятию, читавшеюся и у китайцев, принявших от них «Пресветлую Веру». Умилительная и величавая молитва эта читается в «Среду общественного моления ниневитян», но вместо спасения одних ниневитян, в ней говорится о спасении всего мира: «Испрашиваем также Твоего милосердия для всех наших врагов и всех ненавидящих нас, для всех умышляющих зло против нас. Не о суде или мщении молим Тебя, Господи, Всемогущий Боже, но о сострадании, и спасении, и отпущении всех грехов, ибо Ты хочешь всем человекам спастися и в разум истины прийти»…564

Живоносный Памир565и смертоносная Индия как причины борьбы ближнего Юга (Ирана), поддерживаемого дальним Севером, и ближнего Севера (Турана), поддерживаемого Западом и дальним Югом (Австралиею)566.

Первый <(Памир)>, как могила предков, есть центр соединения, а вторая <(Индия)>, как хранилище богатств, есть пункт раздора, разъединения; первый — древо жизни, объединение для воскрешения, а вторая — искусительное древо познания добра и зла, т. е. познания того добра, под коим кроется зло. Всемирная выставка и представляет это добро во всей его соблазнительной прелести, привлекательности. Она есть изображениеиндустриивнутри (город), которая и есть идол современной Европы, имилитаризмаизвне, т. е. выражение готовности нынешнего общества служить этому идолу до последней капли крови.Историческивыставка всенародная должна представитьв центре Индию, общение с которою действует разрушительно, т. е. это изображение будет Музеем, в котором развалины Бактры ([1 слово неразб.]), Ниневии, Вавилона и выразят осязательно разрушительное значение Индии. Книга пророка Даниила о погибельных царствах ещё не закончена, и Лондон может ещё спастись, а Москва погибнуть, смотря по отношению, в какое <они> станут к Индии. Нынешние археологические Музеи, и Британский и Французский, Музеи, в которых отведены особые места для всех так называемых погибельных царств, суть простые собрания ассирийских, вавилонских древностей, — <древностей этих> мировых царств, без указания причин разрушения, без раскрытия нравственного смысла развалин. Нынешние Музеи смотрят на смерть и разрушение как на естественное явление, а не как на результат греха, преступления.Познавательное в них отделено от нравственного.Наука или философия требует от разумного существа суеверного признания факта, выраженного в смерти, в господстве слепой силы над сознающим существом. Если и дозволяется смерть или смертоносную силу делать предметом исследования, то с строгим воспрещением относиться критически к её законности, к её господству. У науки нет ни совести, ни стыда, ни сострадания. Нынешнее знание есть сила, но сила безнравственная, т. е. бесстрастная.

Соединение Музея с храмом означает отрицание законности, естественности смерти и развалин, признание их результатом преступления, греха, сознание себя виновниками этих явлений, т. е. виновниками разрушения и смерти. Ислам, как и протестантизм, есть отрицание такого соединения храма с музеем, а потому в этих странах особенно необходимо соединение — вместо школ с храмами, вместо храмов–школ — школ с музеями, т. е. <соединение с> местами исследования школ как орудий, вводящих в Музей или в исследование всего, что есть на небе и на земли: 1) исследование земли как жилища и кладбища (география и история), т. е. как смертоносной силы, которая может творить лишь разрушая, рождать сынов, умерщвляя отцов; и 2) исследование неба как возможного жилища для человека или вообще для разумного существа, т. е. для человека как он есть и каким может быть, чтобы жить везде и всегда, исследование небесных тел сравнительно с землёю по силе притяжения, температуры, освещения, электро–магнитного состояния и т. д.; исследование неба и земли, или небесных земель, как факт и как проект. Знание не может ограничиваться фактическим без проективного, ни проективным без фактического, без того, что есть и что должно быть. Для знания того, что есть, знания явлений в их причинах нужно стать этою причиною, волею, <но> не своею, а Божиею. Исследование состоит в опытном познании небесных тел или земель как проявлений слепой силы, т. е. обращение <их> из слеподвижущихся (и живущих) в управляемые разумом, ибо знание без управления невозможно, лишено доказательности. Знание опытное состоит в обращении предмета наблюдения, каким он является для наших чувств, в предмет действия, или в предмет нашего произведения, <нашей> воли, но не своеволия, — <в предмет действия> Божьей воли. Достигнуть познания явления в его причинах значит сделаться, стать этого явления причиною. Познать сынами, в совокупности, самих себя (как явлений) в отцах (как причинах) значит заменить, обратить деторождение, как слепое явление, в отцетворение путём внутренней регуляции своих организмов и путём регуляции внешней слепой силы природы, под влиянием которой сыны родились.

Критика должна была относитьсяне к разуму, ак разумному существу, не исполнившему назначения, т. е. не делающемуся разумом слепой силы, а подчиняющемуся ей, бездействующему, творящему лишь подобия.

Центральный Музей и организация науки, или проект освобождения Царьграда от ига политического, индустриального и торгового (от ига культуры), которое (т. е. иго) находит своё полное выражение во всемирной выставке. Музей же Центральный, Цареградский есть реакция против Выставки Парижской567.

Цареградский всенаучный Музей, Музей мудрости человеческой (коперниканской) при храме Премудрости Божественной (Софии), который есть высшее выражениептоломеевского искусства, или проект освобождения Царьграда, города Центрального Музея, чрез обращение его во всемирно–центральный всенаучный Музей, задача коего состоит в распространении регуляции, <управления> силою природы на всю землю и далее, т. е. обращение орудий взаимного истребления в орудие спасения человеческого рода от голода, язвы, смерти. Всемирная История служит несомненным доказательством Центральности Константинополя. Во имя Центральности можно обращаться к народам и Старого (Памирского) света и Нового света.

(Участие Царьграда в ознакомлении с Индиею и Китаем было причиною стремления к ним, а это стремление послужило к открытию Старым светом Нового света.) На средства всех народов можно основать Музей, который обнимет не только место бывшей Византии, но и весь полуостров к западу и северу от Византии или Сераля. Обращение же Царьграда в Музей и могло бы быть его освобождением. Пера и Галата568—эти гнёзда всемирно–дипломатических дрязг — станут службами Музея, жилищем высших специалистов всех наук от всех народов. (Консулы, особенно на Востоке, могли бы стать корреспондентами Центрального Музея.) Такой Музей должен быть основан для разрешения вопроса о регуляции метеорического процесса.

Этот Музей при храме, как сказано, Божественной Премудрости должен служить продолжением седьмого вселенского собора, т. е. вопроса об иконах, или — вообще — о воспитательном богослужении как средстве объединения для воскрешения. Константинополь превосходно подготовлен турками к превращению <его> в Музей, как город развалин и кладбищ со слабым развитием промышленности и торговли, как разоружённая крепость, которую нужно вооружить орудиями регуляции естественных сил.

Проект Музея есть именно Проект освобождения. Восстановление Софии в первоначальном виде, а не оставление в нынешнем искажённом виде569, есть первый пункт проекта Музея, т. е. обращения Цареграда в Музей. Кремль Византийский, превращённый в гарем, есть оскорбление и нравственности и искусства, которое требует поющего и живописного Кремля. Ещё более, чем историко–археологический Музей, требует освобождения Музей Естественный, Музей регуляции внешней, санитарно–продовольственного вопроса.

Предмет науки или всенаучного Музея — изучение умерших и умерщвляющей силы природы для обращения последней в оживляющую первых. Только во имя этой цели можно требовать обращения политического и торгово–промышленного Константинополя во Всенаучный Музей. Подобно тому как в знании одновременно изучается и история и природа, тем паче в действии не должно ограничиваться изучением и восстановлением лишь художественным умерших, а должно изучать и умерщвляющую силу для обращения её в оживляющую, воскрешающую действительно, а не художественно лишь.

Превосходно начатая статьяо Цареградском Музеекончена очень неудовлетворительно. Не только Цареградский, но и никакой Музей не должен ограничиваться желанием восстановить и оживить лишь в подобии, а не в действительности, хотя бы и пока <только>570. Цареградский Музей никак не должен быть только Историко–археологическим. Надгробные памятники или способы оживления, мнимые в действительности, они не были таковыми в глазах самих строителей; хотя строители и не считали памятники окончательными, но никак не признали бы их лишь подобиями даже временно. Надгробные памятники, т. е. Историко–археологический Музей, должен быть поставлен в основу Всенаучного Цареградского Музея; но не памятниками лишь умершим, а воздействием на умерщвляющую силу природы, не ограничиваясь метеорическим процессом, должен заниматься, или сделать предметом своего труда, Центральный Музей.

Жалобы на неудовлетворительное состояние публичных библиотек чаще всего можно слышать от самих писателей, т. е. от тех, произведениями которых наполняются библиотеки, а также от лиц, которые готовятся к учёным и литературным профессиям, т. е. опять–таки от будущих авторов. Между тем удовлетворительное состояние публичных библиотек находится в очень большой зависимости от сознания писателями своего долга, — не к тем, которые имеют средства приобретать книги (к ним авторы относятся очень внимательно), а к тем, которые не имеют этой возможности и пользуются исключительно публичной библиотекой. Нельзя сказать, что сознание это было особенно развито.

В самом деле, даже тот налог, которым правительство обложило писателей в пользу публичных библиотек, в виде представления известного количества экземпляров, исполняется не вполне добросовестно: в публичные библиотеки поступает очень большое число дефектов, т. е. таких экземпляров, которые были бы брошены, если бы закон не вынуждал авторов доставлять в цензурные комитеты известное число издаваемых ими книг. Ссылка на небрежность типографий или издателей не может служить здесь достаточным оправданием. Мы думаем, что автору, выпускающему в свет книгу, нетрудно позаботиться о том, чтобы экземпляры, назначаемые в публичные библиотеки, были удовлетворительны.

Впрочем, этим ещё не исчерпываются обязанности авторов по отношению к публичным библиотекам. В интересах посетителей библиотеки важно, чтобы все книги тотчас по поступлении в библиотеку делались достоянием читателей. Как известно, это затрудняется необходимостью каталогизации (карточной), которая требует много рук и времени. Между тем затруднение это было бы устранено, если бы при издании книги к ней прилагалась печатная библиотечная карточка (по крайней мере к нескольким экземплярам573574), благодаря которой книга могла бы немедленно попасть в каталог. Это принесло бы огромную пользу публичным библиотекам и, следовательно, занимающимся в них, тогда как со стороны авторов здесь только требуется небольшое внимание к интересам читающей публики. В настоящее время, к сожалению, очень немногие из писателей снабжают свои сочинения такими карточками. Исполнение этих двух условий не потребовало бы никакой жертвы со стороны писателей на общую пользу. Но мы думаем, что публичная библиотека, как просветительное учреждение, могла бы рассчитывать на нечто большее, именно, на некоторую, хотя бы незначительную, долю личного труда со стороны писателей, разумея в данном случае учёных. Потребность в руководстве и указаниях со стороны специалистов для лиц, занимающихся в библиотеке, легко могла бы быть удовлетворена при добровольном желании учёных специалистов пожертвовать незначительным временем на пользу общую. На практике это нетрудно было бы осуществить: достаточно было бы, чтобы каждый из таких учёных специалистов являлся два раза или даже один раз в месяц на определённый час, о котором посетители библиотеки знали бы, конечно, заранее.

При таком условии библиотека могла бы, действительно, стать в высокой степени просветительным учреждением. Мы и теперь можем указать на людей сведущих и учёных, которые оказывают содействие своими познаниями лицам, занимающимся в нашей публичной библиотеке Румянцевского музея575. Но помощь, эта, конечно, носит случайный характер, а между тем сделать её более широкой и организованной не составило бы большого труда. Говоря о желательном отношении представителей литературы и науки к интересам библиотеки, мы не можем не вспомнить об одном писателе, ныне умершем, и его отношении к Румянцевскому музею, куда поступила потом его библиотека. Мы говорим о Н. Д. Лодыгине. Занимаясь постоянно в этом учреждении, он не отказывал никому из прибегавших к нему за советом по предметам, ему известным; для своей библиотеки он выписывал только такие сочинения, каких не оказывалось в библиотеке Румянцевского музея, т. е. так называемые desiderata. Мало того, он сам написал карточки к книгам своей библиотеки. Благодаря этому, когда библиотека его поступила в музей, она через несколько дней уже была открыта для публики576.

В заключение позволим себе высказать ещё одно пожелание, чтобы все национальные библиотеки (публичные) заключали в себе все иностранные произведения других стран. Дело крупных национальных библиотек есть не только национальное, но и международное дело. И мы думаем, что всякий народ, имеющий свою литературу и свою национальную библиотеку, имеет право на обязательный обмен литературными произведениями с другими такими же народами. Дело это едва ли представляет большие трудности, и, по крайней мере, крупнейшие европейские нации могли бы устроить такой литературный обмен. Конечно, это опять–таки потребовало бы от авторов жертвы, в виде нескольких даровых экземпляров.

Когда в разгар франко–русских симпатий об этом попробовали поднять вопрос, наши европейские друзья отнеслись очень холодно к такому проекту577. Но мы не теряем надежды, что обмен этот осуществится, когда яснее станет для общества великое просветительное значение центральных библиотек. В заключение опять–таки повторим, что успех этого дела зависит, главным образом, от сознания авторами их долга перед обществом.

Милостивый Государь г. Редактор!

В № 244 «Русских Ведомостей» появилась прекрасная, по нашему мнению, замётка по поводу долга авторов в отношении к публичным библиотекам. Анонимный автор, констатируя неудовлетворительное состояние публичных библиотек в отношении полноты книжного материала, а также его доброкачественности, полагает, что такое положение созидается отчасти самими авторами: правительство, правда, обложило писателей в пользу публичных библиотек в виде представления известного количества экземпляров, но это исполняется крайне недобросовестно: то присылаются совершенно негодные экземпляры, то их вовсе не поступает. Объясняется это только отсутствием сознания у писателей их долга по отношению к обществу, с которого они получают доходы, иногда довольно крупные. В самом деле, прислатьлично от себядва экземпляра (один в Московскую, другой в Петербургскую публичные библиотеки) вовсе не так убыточно. Если автор популярен, собирает богатую дань со своих поклонников, то расхододноголишнего экземпляра не отразится сильно на кармане его, если же издание идёт туго, что часто случается особенно с научными книгами, то все равно, будут ли валяться на полках книжного магазина 1000 экземпляров или только 999. Автор–счастливец, попавший в публичную библиотеку, куда, к слову сказать, ходят больше с целью серьёзного научного чтения, скорее может способствовать расходу издания, знакомя с ним читателей путём, во всяком случае, лучшим и благородным сравнительно с рекламой. Мало того, я думаю, что требование автора, написавшего статью «Долг авторов по отношению к публичным библиотекам», т. е. к читателям, из которых многие делаются писателями, очень скромен. Несомненно, что долг авторов, даже их собственные выгоды требуют, чтобы экземпляры, доставляемые в библиотеки, открытыедля всех, были не только полными и напечатанными на прочной бумаге, но ипереплетённые, с карточками и указателем (при втором и т. д. изданиях) на рецензии, бывшие на первое издание, и всякого рода заметками на этих карточках.

Статья г. N желает основать библиотеку неуклонительно на нравственных основаниях. Опыт покажет, достаточно ли одних нравственных побуждений или потребуется ещё внешнее принуждение, издание закона, обязывающего авторов прилагать карточки и исполнять другие постановления, общей пользы касающиеся. Будет очень прискорбно, если даже для людей, получающих высшее образование (к каковым и принадлежит большая часть писателей), потребуется понуждение. Что же можно ожидать тогда от имеющих лишь низшее образование?! Этот опыт ставит вопрос: есть ли образование сила или бессилие? Желательно, чтобы статья «О долге авторском» получила наибольшее распространение именно для того, чтобы неведением нравственного закона нельзя было отказываться; желать этого распространения мыслей одолгенужно ещё и потому, что существует немало сочинений, трактующих обавторском правекак о литературной собственности, но есть ли хоть одно сочинение обавторской обязанности? Искренно желал бы, чтобы краткая замётка г. N была переведена на языки тех народов, которые знают только право и не хотят больше знать ничего, как изведано на опыте с Францией, даже в лучшие минуты дружественных отношений не пожелавшей вступить с нами в литературный обмен. Наконец, мы не думаем, чтобы газета или журнал, к какому бы направлению они ни принадлежали, отказались бы перепечатать указанную статью и высказаться по этому предмету.

Примите уверения и пр.

А. С.

Не могу не выразить моей искреннейшей благодарности Вам за напечатание письма в № 243 «Русского Слова», а вместе с тем, вследствие некоторой неточности, вкравшейся в письмо, прошу, если можно, напечатать полностию краткую замётку «О долге авторов по отношению к библиотекам». В замётке этой вовсе не говорится, что авторы обязаны, кроме цензурных, доставлять ещё два экземпляра лично от себя в библиотеки Московскую и Петербургскую, а лишь признается обязанностью авторов требовать от издателей и типографий, чтобы экземпляры, доставляемые чрез цензурные комитеты в публичные библиотеки, имели надлежащие достоинства, которые и исчислены в статье и в самом письме.

Что касается до мелких статей, заметок в виде брошюр, оттисков, вырезок, то для наибольшей их сохранности и облегчения возможности ими пользоваться, долг авторов заключается в том, чтобы собрать их в отдельные книги в прочных переплётах, с полным им списком, с указанием, где были помещены или откуда извлечены и т. п. Если авторы забывают мелкие свои сочинения, рецензий на них не читают, а списки тем и другим не ведут, то в таком их отношении к своим сочинениям выражается лишь слабое сознание своего долга по отношению к читателям настоящего и будущего, т. е. по отношению к науке или знанию. Небрежное отношение авторов к своим сочинениям, которое они признают своим правом или даже скромностью, а не нарушением долга, создаёт особый класс людей, тружеников библиографов, которые, однако, при всех усилиях не могут составить полных списков сочинений, если сами авторы не примут на себя этот труд, для них не особенно тяжёлый. Требования долга увеличиваются вместе с ростом печати, с увеличением количества книг, выходящих ежегодно. Вопрос о долге вызывается условиями времени. В России может легче, чем на Западе с разъедающим его правом, развиться учение об обязанностях, и «Русское Слово» может статьсловом о долге.

N.

В последние два, три года в Москве вышло несколько десятков, а может быть, и сотен книг, при которых приложены карточки, напечатанные на картоне. Прежде всего на карточке напечатана крупным шрифтом фамилия автора или же, если автор не обозначен, первое в заглавии существительное в именительном падеже; затем полное заглавие сочинения, место напечатания, время выхода, формат, число страниц. Словом, это такая карточка, которая пишется для каждой книги при поступлении её в публичную библиотеку, с присоединением полного содержания книги, которое печатается на оборотной стороне карточки. На такой карточке обозначается место книги в библиотеке, и она помещается затем в каталог библиотеки, расположенный в алфавитном порядке. Алфавитные каталоги публичных библиотек, как и систематические, не пишутся в настоящее время в книгах, — они составляются из отдельных для каждой книги карточек, так как только при этом каталог может быть расположен действительно в алфавитном порядке и порядок этот не будет нарушен и вновь поступающими книгами. При этом необходимо, чтобы карточки ко всем книгам прилагались одной, определённой формы и величины, иначе, при произвольной форме и величине, карточки не могут быть собраны в один каталог.

Итак, что же значит такая карточка, приложенная к книге, какой смысл будет заключаться в ней и какую цель она будет иметь, если будет прилагаться ко всякой выходящей в свет книге? Ответ на этот вопрос дать необходимо, потому что всякий получивший книгу с карточкой непременно задаст его. Появление карточек — явление вовсе не случайное, оно вызвано чрезвычайным ростом печати, таким размножением книг, при котором опасность затеряться в массе их для каждого отдельного сочинения и в особенности для всякой новой мысли так велика, как велика смертность среди новорождённых детей, и потому появление карточки, будучи симптомом чрезвычайного размножения произведений печати, вместе с тем является средством спасения для всякого отдельно появляющегося издания. Карточка, заключая в себе сжатое изложение целого сочинения, находится в таком же отношении к книге, в каком зерно к растению, а потому интерес самого писателя требует, чтобы прилагаемая к книге карточка была напечатана на прочном материале, на картоне, подобном кожистой оболочке зёрна, и кроме того, чтобы такая же карточка была издана на простой бумаге, в гораздо большем количестве, чем сама книга; эта последняя карточка, карточка на простой бумаге, будет соответствовать семенам, снабжённым летучками. Первая карточка, карточка на картоне, будет служить для сохранения, а последниедля большего распространения сочинения, заменяя объявления; и этим будет устранена опасность для каждого отдельного издания потеряться в массе изданий, не попасть туда, где оно могло бы принести наибольший плод, или же не дожить до времени, когда оно могло бы быть должным образом оценено.

Правительство, сделав обязательным для каждой выходящей книги присоединение названных карточек, хотя бы только картонных, оставляя приложение карточек на простой бумаге на волю самих авторов, — не только удовлетворит назревшему требованию времени, но и сделает этим для просвещения неменее открытия школ, потому что только при существовании таких карточек могут быть основаны повсюду библиотеки без обременительного труда, необходимого для составления каталогов. Без каталога же библиотека немыслима; библиотека — не собрание лишь книг, а собрание книг, имеющее каталог, который служит прежде всего, как всякий инвентарь или опись, для сохранения от расхищения, главным же образом для нахождения книг. Что же касается потребности в библиотеках,которые суть школы взрослых, следовательно —высшие школы, — то в этой потребности, настоятельной необходимости открытия библиотек повсюду, никакого сомнения и быть не может: без библиотек сама грамотность, о насаждении которой все больше заботятся, обязательность которой для каждого — вопрос лишь времени, не может иметь надлежащего значения, потому что останется почти без приложения.

Карточки при книгах, составляя симптом размножения книг, вместе с тем — как созревшие зёрна — предсказывают приближение такого времени (от которого да сохранит нас Господь), какое для растительной жизни наступает с осенью и зимою, умерщвляющею всю растительность. Можно сказать, что печать, как произведение одного интеллигентного слоя, достигла уже возможного для неё предела роста; рост кончен, начинается восстановление; иначе сказать, рост или развитие переходит в рождение, т. е. в повторение целого в малом виде… Что для целой литературы — всеобщая энциклопедия (существуют энциклопедии и для каждого отдельного круга наук), то же самое и карточка для каждого отдельного сочинения. Карточки можно сравнить также с теми металлическими досками, которые полагаются в основание зданий; если бы только к надписям о времени основания и имени строителя присоединялись бы план и фасад здания, тогда по этим доскам, как и по карточкам, потомство могло бы восстановлять разрушенное… Предсказывая разрушение, уничтожение, гибель книг, карточки не могут быть средством спасения их от такой гибели, но сами имеют больше шансов, чем книги, пережить разрушительную эпоху; если книги и погибнут, карточки останутся и дадут возможность вызвать из забвения то сочинение, к которому относятся, возвратить его к жизни. Таким образом, карточки — явление необходимое и вместе с тем в высшей степени печальное. Но таков закон всей без исключения слепой природы, и пока слепая эволюция не заменится разумною регуляциею, достигшие трудом жизни возможной степени совершенства в знании и искусстве будут умирать, а беспомощный, бессильный младенец останется, чтобы вновь начать тот же, уже пройдённый процесс. Впрочем, карточки имеют то преимущество перед зерном, подобие которого они представляют, что образование зёрна происходитбессознательнои зерно сохраняет и передаёт только некоторые свойства растения (растения–родителя), изложение же содержания книги должно стараться главным образом — и старается, конечно, — избежать этого недостатка, старается достигнуть идеальной полноты и вместе краткости. Таким образом, карточки представляют уже переход от слепого хода жизни к ходу сознательному… В виде карточки на картоне всем книгам без различия их достоинств даётся одинаковое, равное орудие для сохранения, даётся, следовательно, способ, принимается мера к поддержанию слабых против сильных, чего нет в слепой природе. Летучие же карточки, заменяя объявления, доступные лишь немногим сильным, также уравнивают бессильных, слабых с сильными и могучими, давая и новой мысли возможность легчайшего распространения.

К самой книге, как выражению мысли и души её автора, должно относиться как к одушевлённому, как к живому существу, и тем более, если автор умер. В случае смерти автора на книгу должно смотреть как на останки, от сохранения коих как бы зависит самое возвращение к жизни автора. Вместе с тем, библиотеки не должны быть только хранилищами книг, не должны служить и для забавы, для лёгкого чтения: они должны быть центрами исследования, которое обязательно для всякого разумного существа, —все должно быть предметом знания и все — познающими.Но не на разрушение веры должно быть направлено исследование, а на подтверждение её, на подтверждение не словами только, но делом… Только такое исследование и может быть целью устройства библиотек, в повсеместном открытии которых чувствуется столь настоятельная необходимость, исамое естественное было бы сделать обязательным открытие библиотек при каждой церкви581, при каждой церкви стал бы создаватьсяи музейкак необходимое условие просвещения, потому что музей есть лишь пояснение всевозможными способами книги, библиотеки. Всякая церковь и в настоящее время имеет некоторое собрание книг, которое должно стать ядром учреждаемой при церкви библиотеки, точно так же каждая церковь имеет и некоторое собрание предметов, которое должно стать ядром создаваемого при церкви музея. Создание при каждой церкви библиотеки и музея было бы только исполнением церковью своего назначения, долга учительства («шедше,научитевся языки»), ибо на церкви лежит долг истинного просвещения, церковь должна дать истинную цель знанию,церковь должна сделать,чтобы книга была произведением не одной только интеллигенции, т. е.сословия,отделившегося от народа,и вместе,чтобы книга не оставалась только книгою, т. е.знанием,но стала бы средством спасения от бедствий,общих интеллигенции и народу, т. е.всем людям,или смертным. Наука,оставляющая громадное большинство людей в совершенной тьме и даже не помышляющая,что может сделаться хоть когда–либо достоянием всех,не есть свет истинный,просвещающий всякого человека,грядущего в мир,и сделается она таковым только чрез союз с церковью.

Либеральные историки умалчивают об отношении к книгам народа; а между тем известно, что народ на всякую не церковную книгу смотрит как на барскую принадлежность, как на барскую затею… И в настоящее по крайней мере время, когда распространение ненависти и зависти низших к высшим считается святою обязанностию, исполнением долга, налагаемого законом прогресса, — народ и книгу любит столько же, сколько и бар, а потому, хотя бы для избавления лишь от книжных погромов, библиотеки следует учреждать именно при церквах, ибо только церковь в таких случаях может сохранить книги. Вместе с тем, учреждение при церквах библиотек и музеев даст возможность, даст церкви средство исполнить лежащий на ней долг — обратить слепую эволюцию в регуляцию, обратить слепую неразумную силу природы в управляемую разумом, обратить эту силу из смертоносной, как она ныне есть, в живоносную.

Знание популярное, энциклопедическое, мнимое и знание действительное; переход от мнимого знания к знанию действительному

Статья в № 4–м «Русских Ведомостей» 1893 года (от 5 января) об известном библиографе Строеве, как начало целого ряда статей подобного содержания583, имеет целью познакомить с библиографиею, этою столь пренебрегаемою наукою, что она не удостоивается даже названия науки, почему нигде и не преподаётся. А между тем, толькобиблиографияможет вести от популярного, т. е. мнимого, знания, к знанию действительному, основанному на непосредственных источниках, указание которых и заключается в библиографии. Если бы ряд этих статей обратил на себя внимание, то этим начался бы переход от слушания и записывания лекций, — в чем только и заключается ныне университетское преподавание, — к самостоятельному труду учащихся под руководством профессоров. Вместе с этим начался бы переход от популярных, бесплодных энциклопедий к сухим, но плодотворным библиографиям — к этим ключам знания. И это было бы концом периода, начавшегося с изданием известной энциклопедии прошлого века, концом периода, создавшего популярное знание и класс так называемых образованных людей, интеллигентов, политиканов, критиканов, которые, обладая лишь энциклопедическими, т. е. мнимыми, знаниями, думают управлять всем, но при первом же столкновении с действительностию обнаруживают свою полную несостоятельность. Это было бы началом нового периода, в основу которого должна стать библиография, эта сухая, презираемая наука, и тем не менее ведущаявсехк участию в самом труде знания, а не к бесплодному лишь знакомству с его верхушками. И этот переход не простая перемена, а новый культ, который и открывается четвёртым номером «Русских Ведомостей» 1893 года584.

Перед читателями и особенно почитателями этого лёгкого листка, привыкшими слышать имена лишь таких живых покойников, как Белинский, Добролюбов и т. п., неожиданно появляется умершее, хотя и немного ещё лет тому назад, лицо, но появляется со списком не лёгеньких разборов, критик, а с тяжеловесным, безжизненным, сухим списком каталогов585, но, к сожалению, без указания, — как предполагалось сначала, — мест, на которых они находятся в открытом для всех желающих трудиться книжном кладбище, — в московском Румянцевском музее. За этим выходцем из могилы встают целые ряды мертвецов с такими же списками своих произведений в руках, ибо он лишь первенец из мёртвых. «Русские Ведомости», признающие только живое, были бы правы, не желая помещать у себя умерших… Но разве это умершие? Это вытесненные, убитые, как и вообще нет просто умерших, а все лишь убитые, которые и сами убивали… И то, в чем «Русские Ведомости» видят живое, состоит именно в борьбе, вытеснении, в убийстве, прямом или косвенном. Чем борьба сильнее, живей, тем она убийственнее, тем большее число жертв после себя оставляет, так чтоживостьв настоящее время — синоним убийственности… Разговор оживляется, когда он обращается в спор; спор становится живее, когда начинает задевать «за живое», и если бы дошёл до высшей степени живости, то оставил бы после себя труп… В литературе самое слово стало убийственным, ядовитым, и по числу жертв оно — самое убийственное из всех смертоносных орудий. Есть война явная, и есть война скрытая, и последняя отличается наибольшею живостью, потому что оназлеепервой. Во время войны наибольшею злостью отличаются не те, которые открыто, явно бьются, непосредственно участвуют в войне открытой, а те, которые только ругаются (литераторы), которые участвуют, следовательно, не в открытой, а в войне скрытой. Самою же большею ненавистью отличаются те, которые прикидываются сострадательными к бедным и, прикрывая этим состраданием зависть к богатым, подбивают к войне уже не международной, а междусословной, междоусобной…

В чем же состоит этот культ, так неохотно открываемый «Русскими Ведомостями»? Представьте себе, что из всех книг выступили их творцы и, указывая на свои произведения, требуют их изучения. Этот призыв к знанию как общему долгувсех, к знанию не популярному, а действительному, и есть начало нового культа, но лишь начало его.Все сделать предметом знания и всех познающими,не отделяя притом знания от дела, это значит — не оставить праздною, бездействующею ни одной способности, это значит — поставить всеобъемлющее дело на место участия всех в комфорте, на место развития всех способностей, даваемого будто бы досугом. Но на досуге занимаются лишь тем, в чем нет необходимости, — ненужным. Ставить же цельюразвитие всех способностейсвидетельствует о полном неведении цели и смысла жизни. Тольково всеобъемлющем делемогут развитьсядействительно все способности, а не на досуге, не на свободе, которые можно наполнить только искусственно, произвольно. Без всеобъемлющего дела надо выдумать, чем наполнить свой ни на что не нужный досуг, ни на что не нужную свободу.

Отношение, подобное отношению «Русских Ведомостей» к вновь открываемому ими на своих столбцах отделу, т. е. отношение живого к мёртвому, существует также между университетом и музеем. Музей будет мёртвым, замёрзшим586, пока университет будет живым, т. е. будет требовать борьбы, прогресса, словом, умерщвления, а не объединения всех для оживления жертв борьбы. Хотя университеты родились ещё в эпоху так называемого фанатизма (т. е. в эпоху господства веры), ане безжизненного индифферентизма, возведённого в добродетель под именемтерпимости(терпимости чего? что только терпят, чтодопускаютлишь, — добродетель ли?!), тем не менее они сделались проводниками преимущественновозрождения, т. е.вырождения, проявившегося в скептицизме, критицизме, позитивизме и, наконец, как последняя стадия вырождения, в пессимизме, илибуддизме.Комфорт, как цель жизни, не мог бы даже временно затмить общего, отеческого дела, если бы не был прикрыт целью всеобщего участия в нем, т. е. социализмом.

Подобно тому как церковь каждый день поминает и прославляет своих святых, которые участвовали в её созидании, так и органы учёного сословия, науки, каждый день должны вспоминать тружеников знания, приглашая тем читающих не к чтению лишь, но и к изучению их.Изучать же значит не корить и не хвалить,а восстановлятъ жизнь.И такое изучение возможно только в библиотеках, открытых для всех, причём устройство этих библиотек должно быть основано на том же принципе ежедневного поминовения. Библиотека при нынешнем своём устройстве, когда только небольшое количество книг находится в обращении, большинство же книг, оставаясь постоянно на своих местах, все более и более покрываются пылью, должна быть названакнигою закрытою; открытою же книгою может быть названа только библиотека, расположенная календарным порядком, по дням смерти авторов, сочинителей, потому что календарный порядок заключает в себе требование (хочешь не хочешь, волею неволею) поминовения, т. е. восстановления самого автора по его произведениям. При таком устройстве библиотека не останется простым хранилищем книг, ни одна книга в ней не останется забытою, для каждой книги в библиотеке при таком её устройстве — самом для неё живом и уже в настоящем смысле этого слова — наступает черёд, назначено время изучения, назначено самым днём смерти сочинителя. Помещаемые ныне в «Русских Ведомостях» в дни смерти сочинителей перечни их сочинений через год или несколько лет послужат материалом для составления каталога, расположенного в календарном порядке… И это будет, действительно, гробокопательством, как некоторые в насмешку называют новый отдел, открытый в «Русских Ведомостях»; но что же лучше: оставить ли книгу погребённою в пыли, преданною тлению, или же в определённый день освобождать её от этой пыли, чтобы изучением её вызвать живой образ автора? Те, которые согласились бы располагать книги скорее по дням рождения, чем по дням смерти авторов, — не желая, конечно, напоминать себе о смерти, желая забыть о ней, — забывают, что при таком порядке пришлось бы исключить целый класс людей, вышедших из неизвестности, день рождения которых поэтому забыт, день же смерти, наоборот, всем памятен… И если смотреть на это ежедневное поминовение как на приглашение к труду изучения, то на первом плане из тружеников знания должно поставить именно библиографов, которые хранят ключи знания. Если же к библиографическим трудам их присоединить ещё указания мест, на которых в публичных библиотеках хранятся перечисляемые в этих трудах книги, то не значит ли это предупреждать требования читателей, не значит ли это отыскать книгу прежде, чем поступило на неё требование, и тем устранить необходимость иметь при библиотеках самих отыскивателей книг, т. е. этим сократился бы расход на содержание их? А с другой стороны — отсутствие обозначения при какой–либо книге её места в библиотеках будет указанием на desiderata и приглашением к пожертвованию в общественное книгохранилище, и к пожертвованию не случайному, которое может быть полезно, может быть и обременительно. Прославление умерших писателей, приглашение к их изучению будет самою бескорыстною рекламою. Газета, помещающая на своих столбцах эти рекламы, эти списки, может дать своим читателям чрез некоторое время, в виде премии, не только каталог книг, но и словарь писателей,синодик(минея месячная), к которым может быть составлен и предметный указатель.

Право музея–школы как представителя всех жаждущих знания, но не имеющих средств приобретать покупкою книги и всякие другие пособия для просвещения. Музей есть книга (библиотека), иллюстрируемая картинными, скульптурными галереями, объясняемая астрономическими, метеорологическими наблюдениями, физическими, химическими и всякого рода естественными опытами, — таково полное определение всенаучного и всехудожественного музея.

В № 106–м за прошлый, 1896 год, газеты «Дон» была перепечатана из «Русских Ведомостей» замётка «Долг авторов по отношению к публичным библиотекам». Об этой замётке были сделаны отзывы в нескольких газетах в разных направлениях, и, несмотря на направление газет, отзывы в общем были благоприятны. И тем не менее должно сказать, что замётка не только была мало замечена, но, к сожалению, не была, по нашему мнению, понята даже теми, которые прочитали её. Такое непонимание должно отнести прежде всего к духу нашего времени, — в самом деле, трудно себе представить, чтобы в XIX веке, в великом, бескорыстном XIX веке, когда было произнесено великое слово, что и вера без денег мертва, трудно себе представить, чтобы в такое время крошечная замётка могла задаться мыслью создать библиотеку на всех языках и без копейки денег. «Московские Ведомости» справедливо заметили, что какой–то N ведёт счёт без хозяина588; но это значит, конечно, что N возлагает своё упование на небесного хозяина, на силу долга, потому что будущее не зависит от хозяина настоящего. Возлагая на авторов обязанность доставлять в библиотеку книги в таком виде или состоянии (переплетёнными, с карточками), чтобы библиотека не имела нужды в деньгах, — замётка хочет избавить библиотеку от денежных расходов, а потому сделать её не нуждающеюся и в приходах, чтобы она не обременяла по возможности ни государственного, ни городского, ни земского бюджетов. Замётка прямо направлена против выпрашивания денег, питает к такому выпрашиванию — к этому единственному в настоящее время способу существования библиотек — глубокое отвращение, а вместе питает такую надежду на могущество долга, что не останавливается ни пред каким увеличением требований долга и, не довольствуясь требованием от писателей доставления их произведений, замётка требует от них и бесплатных указаний, и советов для занимающихся в библиотеках.

Но все это выражено в замётке так мягко, так, можно сказать, робко, что никем, как сказано, не только не было понято, но даже и замечено, а требования во имя долга превратились в какие–то вымаливания и выпрашивания. Так, говоря о том, что жалобы на неудовлетворительность публичных библиотек чаще всего можно слышать от самих писателей, т. е. от тех, произведениями коих наполняются библиотеки, замётка указывает, что удовлетворительное состояние публичных библиотек находится «в очень большой зависимости и от сознания писателями своего долга», тогда как надо было сказать — не в очень большой, а в полной зависимости от сознания писателями своего долга и не к тем, которые имеют средства приобретать книги за деньги; к этим, сказано в замётке, авторы относятся очень внимательно, — нужно же сказать, что к покупающим книги авторы относятся с такой внимательностию, что вынуждают признать и нынешнюю науку, и нынешнюю литературу служанками денег и их обладателей; т. е. нынешние писатели знают только авторское право, литературную собственность и совсем не сознают своей обязанности к публичным библиотекам, служащим всеобщему просвещению, просвещению тех, которые не имеют средств приобретать книги и всякие другие к тому пособия. В замётке относительно сознания писателями вышеозначенного долга мягко говорится: «нельзя сказать, чтобы сознание это было особенно развито»; а надо было сказать, дабы обратить внимание кого следовало, — что и зачатка этого сознания в писателях нет, поэтому–то даже тот налог, которым правительство вынуждено было обложить писателей ради бесплатного чтения алчущих и жаждущих знания, вынуждено было только потому, что сами писатели, стоящие во главе общества, не додумались обложить сами себя добровольным налогом для удовлетворения этой святой потребности, — даже самый этот налог не исполняется, или — что ещё безнравственнее — исполняется самым бессовестным образом, причём в видах своего оправдания ссылаются на типографии, на издателей и т. п. Благодаря такому отношению писателей к общественному благу, публичные библиотеки стали собранием дефектов, т. е. таких экземпляров, которые были бы брошены, если бы закон не вынуждал авторов доставлять их произведения чрез цензурные комитеты в публичные библиотеки для бесплатного пользования всех без исключения.

Не продолжая, однако, разбора заметки «О долге авторов по отношению к публичным библиотекам», которая не только со вниманием нами прочитана, но и изучена в подробности, и проникаясь духом этой заметки, вместе с нею скажем, что замена дефектных экземпляров вполне исправными ещё не была бы со стороны писателей исполнением всего их долга, а лишь началом исполнения. Необходимо, чтобы все произведения тотчас по поступлении в библиотеку делались достоянием публики589; а для этого нужно заменить библиотечное описание книг, требующее и много времени, и много рук, особыми карточками при книгах. Что такое библиотечная карточка, об этом говорится в брошюре Кваскова «Библиотечная реформа», и особенно в статье «Дона», № 119–й за 1896 год — «Что значит карточка, приложенная к книге»… При полном равнодушии писателей к публичным библиотекам, как же должны быть благодарны пользующиеся этими библиотеками тем писателям, которые добровольно, не ожидая принуждения, снабдили свои сочинения или издания сказанными карточками?!.. Таких, однако, не много, и чтобы приложение карточек к книгам сделать всеобщим, придётся, вероятно, заведующим публичными библиотеками прибегнуть к правительству с просьбою о принуждении этих, если позволительно так выразиться, недорослей к тому, чтобы они доставляли в публичные библиотеки экземпляры своих произведений не только полными, в совершенной исправности, на прочной бумаге, переплетёнными, но и снабжёнными библиотечными карточками. Исполнение одного уже этого для библиотек, т. е. для читателей, принесёт громадную пользу, а от самих авторов потребует небольшого лишь внимания к общему благу и самого незначительного материального расхода.

Но и доставлением вполне исправных экземпляров с напечатанными библиотечными карточками долг авторов по отношению к публичным библиотекам ещё не исчерпывается; от них требуется пожертвование для библиотек личным трудом, умственными силами; к мёртвому собранию книг нужно призвать самих пишущих эти книги, потому что нужно иметь специалистов по всем отраслям человеческого ведения для того, чтобы они могли по всем предметам руководить занимающимися в библиотеке, так что все высшие учебные заведения стали бы факультетами библиотеки, или музея; и музей сделался бы высшим для средних и низших учебных заведений и общим для всех высших, и даже превысшим, потому что в нем учатся сами учащие в высших учебных заведениях.

И теперь можно указать людей сведущих, учёных, которые готовы содействовать своими познаниями — хотя и не часто, — занимающимся в музеях; но эта помощь, кое–кем, кой–когда оказываемая, — недостаточна; для музея нужна помощь совокупная, всеми и всегда делаемая. На одного из писателей, уже умершего, замётка указывает как на образец того, что желательно для музея, и мы не можем не повторить здесь, что писатель этот — Н. Д. Лодыгин — занимался в Московском Румянцевском музее постоянно и кроме того, что не отказывал никому из прибегавших к нему за советом по предметам, ему известным, он выписывал для себя только такие сочинения, которых не было в музее, т. е. то, что называется desiderata. Мало того, он сам, собственноручно, сделал то, что в замётке предлагается делать посредством печати; он сам написал карточки к книгам своей библиотеки по образцу музейских, с тою, впрочем, разницею, которую налагает любовь к учреждению, которому он желал преподнести свою библиотеку и свой труд. Его карточки доказывают — вопреки мнению современных экономистов, — что неоплаченный, но добровольный труд имеет изумительное преимущество пред наёмным, платным трудом. К несчастию, Николай Дмитриевич Лодыгин недолго жил, а по смерти, его бездуплетная библиотека, из одних desiderata состоящая, поступила в музей и тотчас была открыта для пользования. Только такой способ составления частных библиотек, который должно назвать лодыгинским, и имеет значение, приносит пользу не одному составителю, но и всем.

В последнее время размножение книг приняло чрезвычайные размеры, хотя, а может быть, и потому именно, что не все ещё сделались пишущими, не все ещё обладают полнотою органов выражения; и потому, может быть, увеличиваясь количественно, книги понижаются качественно, потому, быть может, качественное, или внутреннее, их достоинство и не соответствует количественному размножению, так что библиотеки в наше время служат, можно сказать, выражением большею частью болтливости меньшинства и глубокого молчания, совершенной немоты громадного большинства. Многоговорение и немота прекратятся, надо полагать, только тогда, когда письменность, или литература, будет произведением всех и потому станет деловою, а вместе и народною, подобно тому, как была народна устная литература. Может показаться, что требование от всех уменья выражаться письменно — требование чрезмерное; но зачем же тогда и всеобще–обязательное образование, если невозможно достигнуть даже этой незначительной, простой стадии?!.. Библиотеки в настоящее время не достигли ни внешней, ни внутренней полноты и, вместе с тем, страдают гипертрофиею, которую отделить от здоровой части невозможно. До развития же этой болезненной тучности, библиотекою какого–либо народа называлось полное собрание книг (или произведений, созданных выразителями народной мысли и души), назначенное не для чтения только или изучения, но идля обозрения,и для почитания.Потому–то книги и хранились не в закрытых шкафах, а за стеклом, и самые переплёты имели целью не сохранность лишь книг и не красоту внешности, а указание на автора, для чего на корешке чёткими, золотыми литерами выбивалось название книги и особенно имя уважаемого автора, которых хотя было и немного, но каждый почти имел большую ценность. Это указание дополнялось ещё бюстом сочинителя, выставлять которые в библиотеках, при сочинениях каждого автора, вошло в употребление со времён ещё римлян или даже греков. Сочинения же наиболее чтимых писателей не оставались закрытыми в шкафах, а выставлялись для обозрения в горизонтальных витринах (на столах за стеклом), раскрытыми на особенно замечательных местах.

Таким образом, библиотека была и должна быть не просто собранием книг, а памятником, сооружённым предкам, в котором книги суть души писателей, а бюсты — их тела. Библиотека основана на глубоко нравственных началах; но при нынешнем положении библиотек, вызванном крайним размножением книг, эта нравственная основа затемняется, так как библиотека обращается в простое книгохранилище с отделением для чтения книг; и чтобы восстановить первоначальное значение библиотек, восстановить их нравственный смысл, необходимо устройство ещё третьего отдела в библиотеках — отдела выставочного. При устройстве этого отдела библиотека будет делиться на три части: хранилище, место для чтения и исследования и выставка. Хранилище, это слабо освещённое место, имеет целью на наименьшем пространстве разместить наибольшее количество книг при условии наибольшей сохранности и возможности легко их отыскивать и извлекать. Такое устройство хранилища и делает для библиотек обязательным устройство выставок, потому что только при выставках библиотеки сохранят первоначальное, т. е. нравственное своё значение памятников писателей; и календарный порядок таких выставок есть единственно естественный порядок, потому что только при этом порядке для каждого писателя будет свой день поминовения, свой день выставки его произведений, его бюста, изображений факсимиле, и вообще всего, после него сохранившегося, для уяснения личности писателя, его значения, для полного его восстановления. (См. «Библиография. Знание популярное, энциклопедическое, мнимое, и знание действительное» и «Екатерининская выставка в воронежском губернском музее» — «Дон», 1896 г., №№ 122 и 132.)

Если хранилище сравнивать с могилою, то чтение, или точнее исследование, будет выводом из могилы, а выставка как бы воскресением.

В настоящее время выставки — явления весьма редкие, чисто случайные, они не признаются необходимою и священною обязанностью библиотек. Так, петербургская библиотека, выставив раз навсегда небольшую часть своих книжных богатств, не признает за остальными, за самою большею частью, права выхода на свет, на выставку; т. е. петербургская библиотека есть книга, которая всегда остаётся открытою на одной и той же странице. Московский Румянцевский музей, устроив екатерининскую выставку590, отказался от монополии инкунабулов, признав право на воскресение не за одними произведениями XV века. Воронежский же музей, устроивший выставки коронационную, екатерининскую, выставку религиозных картин и предполагающий, как мы слышали, устроить выставки петровскую и митрофаньевско–тихоновскую, в признании за музеями обязанности выставок занял первое место… Чтобы сделаться учреждениями вполне живыми, музеям и библиотекам должно признать обязательность выставок по отношению не к некоторым только, а ко всем авторам–писателям.

Долг к таким библиотекам, как московская или петербургская, лежит не на одних русских авторах. Всякий народ, имеющий свою литературу и свою национальную библиотеку, имеет право на обмен с другими народами, обладающими литературою и центральными библиотеками, т. е. всякий писатель, кроме обязательно–книжного налога для своих центральных библиотек, должен быть готов на добровольное или и обязательное со стороны своей государственной власти пожертвование для всех народов, обладающих сказанными условиями.

В то время, когда зарождался союз России с Франциею, и Франция, по–видимому, изыскивала только способы, которыми можно было бы выразить своё расположение к России, в это время возникла мысль об обмене с Франциею произведениями литературы вообще, или же хотя только произведениями научной литературы. Такой обмен, давая возможность взаимного знания, служил бы наилучшим выражением самого союза, а вместе и закреплял бы его. Мысль эта возникла из глубокого уважения, которое питают у нас вообще к иностранцам, а к иностранным писателям и учёным в особенности. Если у нас, полагали в России, писатели жертвуют одиннадцать экземпляров и не жалуются на тягость налога, то что же нужно ожидать от писателей благородной, республиканской, цивилизованной, культурной Франции! Думали же это, не понимая ни республики, ни цивилизации, ни культуры. Оказалось, однако, что писатели благородной Франции тяготятся даже налогом в два экземпляра, а третий экземпляр, по мнению компетентных людей, ни в каком случае в палатах не пройдёт. Не слушая об обмене, Франция, со своей стороны, в то же время делала нам предложение о литературной конвенции, воспрещающей делать переводы без согласия авторов, т. е. Франция желала получить с нас плату за переводы. Конечно, наше предложение возникло из слабого развития авторского права, французское же — из совершенного отрицания авторского долга. Научить нас авторскому праву взялся первый писатель Франции Золя591; и хотя право как проявление эгоизма, как всякий порок, легко воспринимается, однако на этот раз Золя потерпел полную неудачу. Но кто научит долгу Францию — вот в чем вопрос, — когда Франция и вся Западная Европа считают святым делом защиту права каждого на наживу как единственную цель в жизни, т. е. признают полную бесцельность существования. С экономической точки зрения, с точки зрения права и литературной собственности, литературные произведения являются средством наживы, школы необходимы для приготовления потребителей литературного товара, обучение — реклама, учителя — агенты этой громадной спекуляции, имеющей целью создать из учёных и литераторов — сословие биллионеров, которое эксплуатировало бы всех, не исключая самих эксплуататоров–капиталистов. Все народы должны быть данниками этих кулаков — кулаков новой, высшей формации. Сама литература, превращающаяся в повременную, подённую (журналистику), как орудие промышленности, своими рекламами только соблазняет, обольщает; вся так называемая философия, как орудие промышленности, имеет целью убедить взрослых, а чрез учителей — и не взрослых, что нет другого блага, кроме того, которое создаётся промышленностью и приобретается на деньги (см. «Авторское право» и «Плата за цитаты» — «Дон», 1896 г., №№ 112 и 114592)… Чтобы понять, до какой степени преступна экономическая и юридическая точка зрения на литературную деятельность, нужно припомнить происхождение языка и словесности: первыми словами языка были выражения взаимного родства, до сих пор сохранившиеся на всех языках почти тождественными. Мысли об утрате и о смерти родились и выразились в слове современно с началом языка родства, сила которого почувствовалась только при утрате. Молитва (заклинания) живущих об оживлении умерших была началом и словесности, и религии. Вот какого великого дела было выражением слово, или словесность человеческая, точнее — сынов человеческих и во что превратилась словесность теперь, когда на произведения словесности смотрят как на продажный товар.

Истинным творцом центральных библиотек всех народов может быть лишь долг авторский.

Долг имеет обширное, всеобъемлющее значение. Он касается не одних авторов словесных произведений, но требует и от всех художников дани, приношения снимков с их произведений живописных, скульптурных, архитектурных при подробном их описании, и вообще требует от всех начатков их трудов, трудов их отцов, дедов, предков — в виде моделей или образчиков работ; долг вместе с тем требует и изображений самих труждающихся и трудившихся — виновников существования этих произведений, т. е. за вещью нужно показать человека, лицо; ибо вся задача вещественных собраний старины (музеев) заключается именно в открытии лиц, их создавших, в воспроизведении их создателей, и если <бы> это воспроизведение было действительным, то не было бы и вопроса о смысле и цели жизни.

Таким путём были бы созданы не одни центральные музеи, но и музеи местные при архивных комиссиях и статистических комитетах.

Долг, который замёткою, перепечатанною в № 106 «Дона» за прошлый год, возлагается на одних писателей, необходимо распространить на всех отцов, желающих блага своим сынам. Только при всеобщем содействии могут быть устроены школы везде, где есть рождающиеся, и музеи — везде, где есть умирающие, — в союзе, конечно, с храмами. (См. «Предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде», «Чтен<ия> в Общ<естве> Ист<ории> и Древн<остей> Росс<ийских>», том 166; «Вопрос о Каразинской метеорологической станции в Москве» и «К вопросу о памятнике В. Н. Каразину», — «Наука и Жизнь», 1893 г. № 44 и 1894 г. № 15/16–й.) Только этим путём и можно возвратить сердца сынов отцам; а вопрос об отцах и детях есть существеннейший вопрос нашего времени, о котором здесь, к сожалению, приходится лишь мимоходом упомянуть. Впрочем, говорить о музее и особенно о повсеместном устройстве музеев–школ — это и значит говорить об отцах и детях, т. е. об их примирении.

На правительстве, как стоящем «в отца место», лежит обязанность по отношению к писателям как отцам, воспитателям народа, — собирать, сохранять, делать доступными их произведения для обозрения, почитания, чтения и особенно исследования, которое не может иметь другой цели, как по произведению восстановить его автора, его внутреннее и внешнее обличье, потому что за книгами, неодушевлёнными, по–видимому, вещами, всегда скрываются живые существа, писавшие их.

Музей есть создание верховной власти, стоящей в праотца место, и создание необходимое, по крайней мере, для Императора, царствующего по милости Бога–отцов. На всех же сынах человеческих лежит обязанность приносить дань, т. е. быть верноподданными, приносить дань этому учреждению верховной власти, которое воспитывает сынов в долге к отцам; руководителем же сынов человеческих, ведущим их к исполнению этого долга, и является стоящий в отца — или праотца — место. Верноподданство, объединяя всех в деле отеческом, тождественно братству. Звание верноподданного несравненно выше звания гражданина, не знающего родства, — выше настолько, насколько нравственное выше юридического.

По долгу музей принимает в себя все, и доброе и злое, пшеницу и плевелы; доброе вносится в музей для его водворения и распространения в жизни; злое же сдаётся в музей, как выводимое из жизни и употребления, и сохраняется как напоминание о том, чего не должно быть; но то и другое служат для воспроизведения их созидателей. Под пшеницею и плевелами разумеем не лица добрые и злые, а те условия, те предметы–вещи, которые их делают или способствуют им делаться добрыми или злыми.

Музей не есть собрание лишь вещей, но собрание и тех, которые произвели эти вещи. Умолять учёных, чтобы они хотя раз в месяц навещали музей для руководства занимающихся в нем, — это значит унижать долг; долг может только повелевать, приказывать, требовать всего и от всех. Долг требует не только дани, но и жертвы, готовности пожертвовать собою за возвращение жизни прошлому, отцам, т. е. требует готовности пожертвовать собою ради будущности прошедшего.

Н. Ф. Фёдоров, В. А. Кожевников

Когда стало известно, что Я. Ф. Браве, автор краткого исторического очерка Румянцевского музея, намеревавшийся и, быть может, уже начавший писать подробную его историю, скончался от мозгового переутомления, нельзя было не признать, что жизнь свою, отданную стольким трудам, он положил также и за музей, как за дело, в высокой пользе которого он был твёрдо убеждён. В его касающемся музея произведении, выручку от которого он пожертвовал на нужды музея же, должно видеть труд не только бескорыстный, но и самоотверженный. В истории музея Я. Ф. заслуживает не только упоминания. Много было жертвователей на музей, но ни один, подобно Я. Ф., не отдавал ему своего здоровья и жизни. И другие труды Якова Фёдоровича, конечно, не могут быть названы корыстными, так как они доставляли ему лишь необходимые средства к жизни; труд же его для музея был безусловно добровольный и чрезвычайно старательный. Для составления его он не только перечитал все, что было напечатано о Румянцевском музее, но и многое из литературы о музеях вообще на русском и иностранных языках; он пользовался и рукописными источниками. Своего первого историографа музей должен бы почтить так или иначе: желательно было бы видеть хотя бы портрет Я. Ф. помещённым в музее на том именно месте, где покойный бескорыстно и самоотверженно занимался историей этого учреждения.

Для обеспечения правильного поступления всего выходящего в России и всего лишь научного вне России ещё нужно, кроме внешнего закона внутри и международной конвенции вне, обратиться к долгу авторов и развить это учение о долге писательском до такой полноты, каковой достигла в настоящее время наука о праве авторском и литературной собственности595.

Для помещения же увеличенного числа книг и др. нужно:

1) Восстановить здание Музея к юбилею его строителя (Баженова) в том виде, в каком оно было вначале, — как видно на гравюре Антинга. В гравюре Антинга, 1789 года, мы видим Музей таким, каким он вышел из рук Баженова и Казакова и каким ондолжен сделаться, чтобы быть всенаучным, т. е. с обсерваториею, с геологическим разрезом, зоологическим садом.

2) Создать новый Музей (по непоместительности старого), восстановляя то здание Белого города, которое видно на гравюре Пикара 1714 г.

[И, наконец, нужно] исполнение обета построения храма, данного после перенесения Музея в Москву и не раз возобновляемого или напоминаемого.

* * *

Говорить с людьми XIX века о долге авторов к библиотекам, конечно, очень преждевременно. Нужно говорить не о том, что они должны делать, а только о том, чего не должны бы делать. Если писатель596, постоянно толкующий о нравственности, о нравственности суровой, требует себе книгу из библиотеки, открытойдля всех, а не сам идёт, как это делают все, требует к себе в дом за 200 и более вёрст от самой библиотеки,не значит ли это предпочитать себя всем другим.Этот писатель признает своё право только к библиотеке, что он доказывал много раз, и не признает обязанность, что также он доказывал до сих пор постоянно.

О двух учреждениях, об отживающем (университете) и недозревшем (музее), или вопрос о детях и отцах, т. е. о вытеснении сынами отцов (прогресс) или о восстановлении сынами отцов (воскрешение), вопрос о том, почему в чреве университета слышится брехание, а в гимназиях доходит даже до кусания (битья)? Это явление суть только крайнее выражение нравственности нашего времени, которая названа здесь университетскою или фарисейскою, новофарисейскою, т. е. <выражение> тех воззрений, которые нынешний безнравственный век называет, считает нравственностью.

«Он примирит сердца отцов с детьми и сердца детей с отцами их», — так говорит последний пророк Ветхого, отживающего Завета о первом пророке, предтече, Нового Завета. «И предъидет пред Ним в духе и силе Илии, чтобы возвратить сердца отцов детям и непокоривым (т. е. сынам) образ мыслей праведников, дабы представить Господу народ приготовленный» (<т. е.> совершеннолетний).

В № 244 «Русских Ведомостей» за прошлый <1896> год была напечатана интересная статья — «Долг авторов по отношению к публичным библиотекам», вызвавшая некоторые объяснения по этому поводу в «Русском Слове» и «Московских Ведомостях», а затем и целое разъяснение в № 254 «Русского Слова». Сущность статьи и объяснений к ней приблизительно таковы.

Публичные библиотеки в настоящее время совершенно забыты авторами, которые не заботятся о том, чтобы их собственные произведения, произведения их предшественников, последователей, а также и противников были не только охраняемы, читаемы, но иизучаемы.Забота о библиотеках, таким образом, возвышала бы писателей нравственно, заставляя их относиться беспристрастно даже к произведениям своих противников. Статья указывает и на технические средства, при помощи которых ни одно произведение человеческой мысли и души не могло бы затеряться в громадной массе печатаемого в настоящее время материала и могло бы быть всегда вызвано в свет для изучения; таким средством служит прилагаемая при каждом сочинении печатная карточка с заглавием и перечнем содержания. Статья в особенности озабочена тем, чтобы музеи обратить из мест чтения в места изучения. Для того она приглашает специалистов всех ветвей знания и искусства, явно намекая, что их лекциями в университетах и других учебных заведениях не исчерпывается их долг по отношению к учащимся, к подрастающему поколению; нужно пассивное слушание превратить в самостоятельное изучение, нужно привлечь подрастающее поколение к самостоятельному изучению, чтобы учащееся юношество не отвлекалось от занятий и не тратило сил на бесплодные или вредные волнения, так как такая трата времени и сил есть уже преступление против настоящего и будущего даже по университетской (т. е. отживающей) нравственности, а по «музейской» и против прошедшего, против предков, т. е. против всего и всех.

В приведённой невинной замётке библиотеки и музеи делаются и отцами, и матерями всех пишущих. Им исключительно приписывается сила, образующая учёных и литературных тружеников. И замечательно, что никто из читавших статьи и заметки (положим, очень немногих) не указал на игнорирование в этом отношении университетов, которые, однако, считают большую часть писателей своими питомцами (иногда или даже чаще de jure, чем de facto). He заметили этого и в то время, когда проектировалось учреждение своего рода «вольных университетов». Объясняется это тем, конечно, что читавшие не считали себя обязанными университету, иначе заметили бы игнорирование его. Сравнение университетов с музеями по функциям, ими отправляемым, может объяснить хотя не действительное, не настоящее, авозможноелишь преимущество последних пред первыми.

Университет с его лекциями, без самостоятельных занятий самих учащихся, будет лишь популяризацией, так же мало полезною для жизни, как и для науки. Лекции же в смысле политиканства, пробуждая недовольство настоящим, вызывая, таким образом, к разрушительной деятельности, — безусловно вредны.

Музей противопоставляет бесплодной популяризации самостоятельные работы учащихся, приготовляющихся к плодотворной деятельности в науке и жизни, — работы, состоящие не в самообразовании в видечтениякниг, назначаемых профессорами, а в требовании от каждого самостоятельного исследованияпо особому вопросу, но не в отдельности, а в связи со всеми, так что в совокупности учащиеся обнимали бы своими исследованиями весь предмет. Против же политиканства, проклинающего прошлое, музей создаёт выставки, восстанавливающие прошлое, раскрывающие его смысл и значение, вызывающие к нему благоговение.

Но бороться с увлекательной популяризацией, противопоставляя ей труд, очень нелегко. Ещё труднее выставкам, как недействительным восстановлениям прошлого живого, бороться с призывом к разрушению, которое по странной иллюзии кажется и не одним молодым только людямживымделом. Но музей есть лишь подготовительное учреждение (предтеча) к учреждениям, которых деятельность не будет ограничиваться мнимым восстановлением601.

Кому из них принадлежит будущее — университету или музею?

Лекция, бывшая необходимостью в эпоху рукописей, стала анахронизмом при печатном станке. Печать избавляет от необходимости слушать лекции своего университета и даёт возможность прочитывать лекции других. При существовании журналистики для лекторов не представляется надобности заниматься вопросами дня и тем самым производить недорослей. Следовательно, в каком бы смысле ни принимать лекции, университет во всяком случае оказывается несостоятельным учреждением, созревшим для уничтожения (вернее, для преобразования в музей).

Музеи же остаются местами чтения, а не изучения, местами хранения, а не восстановления прошлого в виде правильно организованных выставок, т. е.остаются недозревшими.

Конечною целью университетского образования ставится выработка каждым учащимся своего собственного миросозерцания, что приводит не к единству, а к розни, остаётся созерцанием и не переходит в действие; всенаучный же музей и самое знание делает средством исполнения сынами долга к отцам, долга, не ограничиваемого самою смертью602.

Потому–то университет, как носитель права, свободы, разрушительной критики, должен быть заменён музеем как представителем долга, труда и восстановления разрушенного, т. е. представителем высшей нравственности. Университеты соответствуют юношеской поре в истории человеческого рода; музеи — возрасту перехода от игр, художественных и мануфактурных игрушек, от творения подобий к воссозданию живой действительности603. Нравственное начало, носителем которого является Музей, требует от каждого жизни не для себя и не для других только, а жизнисо всеми и для всех.Это начало выше и эгоизма и альтруизма. Альтруизм не может быть самым высшим началом и конечною целью, ибо в нем заключается страдание, хотя и добровольное, и пользование этим страданием, хотя бы и невольное. Точно так же высшим началом не может и не должно быть мученичество, ибо оно предполагает или господство неразумной, слепой силы природы над разумной, или разумную силу, отделённую от нравственной, мучающую саму себя (аскетизм), что неразумно, или же <мучающую> других (тиранию), что ненравственно.

Музей, созидаемый сынами умершим отцам, есть, как и храм, противодействие природе, которая умерщвляет отцов. Вопреки этой силе <Музей> сохраняет и восстановляет то, что природа разрушает. Университет, или нынешняя нравственность, вопреки природе чувствующего разумного существа, — проповедуетпокорность слепой умерщвляющей природе, считая смерть её законом, <а вместе проповедует> инепокорность Богу отцов, его заповеди, запрещающей служить всему, что есть не только на земле, т. е. природе, но и всему, что на небеси. (Университет считает смерть естественным явлением, т. е. животно–естественным, а бессмертие неестественным.) Музей создаётся сынами отцам, чтобы всегда иметь их с собою. Музей есть отчий дом, созидаемый, но ещё не созданный и не устроенный. А Университет создаётся отцами для отчуждения от себя сынов под видом мнимого их нравственного возвышения, а действительного вытеснения отцов с презрением к ним и нетерпеливым ожиданием их смерти. Музей требует объединения для действия, для обращения всего само собою рождающегося, невольного в трудовое, правимое разумом, не ожидая, когда необходимость заставит даровое заменить трудовым. Университет, требуя от каждого выработки своего миросозерцания, ждёт от слепого рождения развития, улучшения, которое он называет прогрессом, не удерживаясь, однако, от вмешательства в этот процесс путём борьбы прямой или косвенной, так как даже и «истины» рождения ждёт до сих пор от столкновения мнений. Музей же ставит целью спасать жертв борьбы.

Университет требует общества (соединения) по типу организма.

Музей требует общества (соединения) по типу Святой Троицы.

Этим двум учреждениям соответствуют две системы нравственности. Университетская, основанная на сознании каждым своего мнимого достоинства, т. е. нравственность фарисейская, порождающая блудных сынов, — она ведёт к борьбе, требует прав, не останавливаясь пред насилием для добывания их. Музейская, основанная на сознании действительного, общего всем сынам человеческим несовершенства (смертности), т. е. мытарская, не вызывает борьбы, а требует объединения в общеобязательном труде познания той силы, которая производит это общее всем зло.

В последних событиях нравственность, названная университетскою, собственно нравственность нашего века, выказала всю свою несостоятельность.

То, что для древней Руси являлось лишь в сонном видении «щенят, брешущих во чреве матери», то, в чем древняя Русь видела признаки близкой кончины мира, то самое для нас сбывается наяву. Правда, мы видим кончину не мира, а университета. Во чреве «alma mater» слышится брехание; доходит оно до Германии и Италии, и враги наши радуются; облаян союз двух народов, на котором держится мир Европы604; университетские недоноски усиливаются захватить власть, устроить эмбриократическое царство. Сами того не сознавая, они хотят создать такую карикатуру на конституционное устройство, которое и вообще невежеству и глупости даёт власть над знанием и умом, далее которой уже идти будетнекуда.Эмбриократия — последнее слово направления, подчиняющего отцов сынам.

Наши детские революции не напоминают ли детских крестовых походов, явившихся именно тогда, когда крестовые походы взрослых окончились. Не странно ли, что недоноски наших учебных заведений, высших и даже низших, носящие лохмотья и обноски Запада, упрекают своих учителей в измене тем началам, несостоятельность которых Запад не мог не признать.

Но хуже самого брехания кощунственное лицемерное почитание жертв 18 мая605, скрывавшее в себе бессердечное злорадование и неутолимую жажду новых жертв.

Брехание — порок недорослей, недоносков, а лицемерие — порок выродков, надругательство над поминовением! Оскорбление и храмов, и музеев, и всех кладбищ — этих будущих музеев живоносного поминовения. Особенно оскорблено новое Ваганьково, и старое Ваганьково должно бы было выразить негодование за оскорбление нового.

В заключение мы должны опять обратиться к статье «Русских Ведомостей», которая уже приглашала преподавателей университета и всех высших учебных заведений в музеи для руководства всеми желающими труда и серьёзных занятий. Одно только нехорошо в этой статье, что она заставляет долг пресмыкаться, просить, умолять, тогда как «долг» должен приказывать, повелевать. Долг в сказанной статье к библиотекам и музеям ограничен писателями, настоящая же замётка вынуждена распространить долг к музеям на всех отцов, желающих блага своим сынам. Только при всеобщем содействии могут быть устроены школы везде, где есть рождающиеся, и музеи везде, где есть умирающие, в союзе, конечно, с храмами, ибо только этим путём и можно возвратить сердца сынов к отцам, и высшие школы (университеты) только в отдельности от музеев будут отжившими, как и музеи без университетов будут недозревшими606; в соединении же они составят учреждение, которое может иметь великую будущность (ибо задача Музея — возвратить жизнь отживающему). Оно не будет давать ни чинов, никаких прав, а будет возлагать на учащихся в нем обязанность ко всем отцам, как к одному отцу, т. е. всех сделать рабами долга.

Нравственное начало, положенное в основу Учреждения, назначенного стать на место отживающего Университета, устраняет противоречие между высшим догматом и этикой, оно требует от всех в совокупности подобия Триединому Богу и отрицает отдельность, рознь, решительно не признает в ней никакого достоинства, защищать которое призывает каждого низменная кантовская, университетская мораль. Музей, созданный сынами умершим отцам, есть, как и храм, противодействие природе, которая умерщвляет отцов, он (музей) сохраняет и восстановляет разрушенное природою. Университет, вопреки природе разумного существа, проповедует покорность слепой, умерщвляющей силе, почитая смерть законом природы, проповедует и непокорность Богу отцов, считая смерть естественною, т. е. животно естественною, и бессмертие неестественным. Музей создаётся сынами отцам, чтобы всегда иметь их с собою, а университет создаётся отцами для отчуждения от себя сынов, под видом мнимого возвышения, улучшения сынов, и действительного угнетения, презрения и вытеснения отцов. Задача Музея — объединение для общего действия. Университетразвивается, это <нечто> пассивное…

* * *

«Но музей есть лишь подготовительное учреждение608(предтеча) к учреждениям, которых деятельность не будет ограничиваться мнимым восстановлением». — Прочитав это место, никто не спросил по поводу недействительного восстановления: «стало быть, возможно — действительное?» Предположить, что здесь говорится о будущем воскресении, исключительно и непосредственно Божественным действием производимом, — нельзя, потому что тут прямо говорится о восстановлении, производимом трудом и действием человеческим. Никто не спросил и того, что же это за учреждения, деятельность которых не будет уже ограничиваться мнимым восстановлением? А под этими учреждениями разумеются Кремли, или центральные кладбища, и местные кладбища, которые при всеобщей обязательной воинской повинности также должны быть кремлями, или крепостями, но не для защиты, или обороны, от себе подобных, а для обращения смертоносной силы, силы умерщвляющей, в силу оживляющую, и о которых в конце статьи говорится как о будущих музеях живоносного поминовения.

Что в вышеприведённом из статьи о двух учреждениях месте говорится о действительном воскрешении, это доказывается ещё и следующим местом из той же статьи: «Всенаучный же музей делает и знание средством исполнения сынами долга к отцам, долга,не ограничиваемого и самою смертью».

* * *

За статьёю о двух учреждениях609, об отживающем и недозревшем, следует статья об обновлении, оживлении университета и всех высших учебных заведений в достигнувшем совершеннолетия всенаучном и всехудожественном Музее. «Долг авторский и право Музея–библиотеки» есть начало этой статьи. Нужно заметить, впрочем, что заглавие этой первой статьи не обнимает всего её содержания, а пояснение, следующее за ним, ничего не поясняет. Долг в ней не ограничивается авторами словесных произведений, а распространяется на художников, и вообще, согласно с этою статьёю, долг от всех требует начатков их трудов, и особенно трудов их отцов, предков, т. е. Право Музея расширяется не на начатки только трудов живущих, но и <на> остатки трудов умерших, как образчики их работ. Музей — храм предков или умерших — потому и имеет право требовать начатков от живущих, что они для него лишьещё не умершие610. Забывать, скрывать от себя своё настоящее, очень непрочное положение из опасения печального напоминания, конечно, не следует, — это значит ребячиться. Следует трезво, мужественно взглянуть на коренного врага человека. Музей и собирает всех рождённых для борьбы с коренным злом и для спасения от него, потому он и соединяется с храмом. Храм же воздвигается Бессмертному Существу для спасения от смерти. Под Музеем в данном случае разумеется не центральный [только], но и все местные Музеи–школы. Такой способ создания Музеев должен быть назван обязательно–добровольным налогом или таким налогом, который назначен вести граждан от юридического состояния к нравственному, т. е. где уже не нужно внешнее принуждение, а в этом и состоит совершеннолетие. Этим путём автор, вероятно, надеется создать общество, которое не будет нуждаться ни в дядьках, ни в надзоре, ни в судьях… потому что и самих преступлений, по его мнению, не будет.

Много и других чудес в этой очень небольшой замётке, например, создать библиотеку на всех языках без копейки денег. Такого дерзкого оскорбления всемогущим деньгам наш век, бескорыстный век, <ещё> не слыхал. Мало того, он <(автор заметки)> хочет веры без денег. Он надеется всех людей без исключения сделать литераторами — это, конечно, нелепо. Верх же нелепости — литература без болтовни; как будто бы это мыслимо для нашего времени!

Музей созидаетсядобровольно–обязательным налогом, держитсясупралегальною службоюдобровольных и обязательных деятелей.

Музейво имя предков, во имя общего родства имеет право требовать от авторов и других производителей образцов их трудов, которые могут служить пособиями для образования всех сынов, [трудов,] не имеющих покупной силы денег.

Музей, во имя нового нравственного начала, всеобщего родства устрояемый.

* * * Переход от юности к возмужалости, возвращение от университета, порождающего блудных сынов, к Музею, т. е. к отцам, переход от <нравственности> университетской, фарисейской, на сознании мнимого достоинства основанной, к музейской или отцетворению611.

Два гимна — Университета и Музея.

1. Гимн малодушного отчаяния, призывающий юношей к забвению горестей, призывающий произвести анестезию боли и печали посредством вина и новых средств, эфира и морфина, и таким образом заменить печальную действительность фантастическим представлением,обманом.

Gaudeamus… есть та же песнь кутежного цеха с тем отличием, что первая правдива, искренна, а последняя лицемерна и лжива, она умалчивает о вине, хотя без вина и для неё нет радости…

2. Гимн мужества, призывающий возмужавших взглянуть трезвыми очами, без страха на ту силу, которая поглотила жизнь наших отцов, которая и нас лишает силы, ведёт к старости и смерти.

Вступая в возраст мужества, не скрывая от себя горькой действительности, как мы можем петь Gaudeamus на земле, поглотившей столько жизней, и прежде нас живших <(отцов)>, и с нами бывших (братьев). Слепая сила потому и могуча, что разумная даже в самих Университетах предаётся праздному, весёлому бездействию. По причине нашего бездействия и мы теряем силы, т. е. лишаемся юности, стареем, разрушаемся, т. е. умираем, так же как и наши отцы. Но как бы далеко ни шло разрушение, хотя бы разрушенные частицы, прах был рассеян, развеян по всем мирам, тем не менее мы не имеем права признать действительность смерти, невозвратимость или конец жизни, и на нас лежит обязанность не только не забывать и вспоминать, но отдать все силы на возвращение жизни, так что мы могли бы сказать: если мы забудем вас, пусть иссохнет рука, которая от забвения делает не то, что должна. Si oblitus eris612. Если мы, сыны, забудем вас и только один день будем посвящать Богу отцов, а 6 дней будем делать и творить наши дела, то пусть рука наша иссохнет… Si non numines613, если и в мысли, в слове будем отделять от себя [отцов], знать самого себя, внимая языческому оракулу «познай самого себя, знай только себя», — то пусть [2 слова неразб.] отсохнет.

Pereant professores614, возбуждающие сынов против отцов. Floreant615Музеи, обращающие сердца сынов к отцам.

Стыд и позор девицам, отчуждающим сынов от отцов и заставляющим их трудиться для производства мануфактурных игрушек.

Стыд матерям, если забудут отцов ради детей.

Презираемый и профессорами, и студентами, ужас для отцов и матерей, отвращение для народа, внутренний враг по убеждению, — он не имеет прав на существование. Смерть Университета будет началом жизни для Музея в обширном смысле.

«Фауст» есть продукт Университета, даже не как отживающего учреждения, а какиздыхающего.Университет — это самоебольное местосовременного общества, ведущее его самым прямым путём к погибели. В основу Университетской мудрости поставленахула; доброволие заменено <в нем> своеволием (волею студентов). Философский факультет превращается в богохуление, <в> отречение от Богоподобия.Историческийфакультет обращается вхамитический, в оплевание отцов и предков. Естественный факультет ищет образцов для человека в природе, требует подчинения слепой, неразумной силе, скотоподобия и звероподобия. В нравственном отношении <Университет> стал школою наглости и нахальства. Хула в теории на практике и могла выразиться в нахальстве. Профессора, которые не только de facto, но и de jure признали себя ниже студентов, признали себя <и> неспособными руководить существом, коего долг — быть трудящимся и трудовым, самого себя дисциплинирующим, а вовсе не свободным или своевольным.

Учреждение,презираемое и студентами,и самими профессорами,не имеет права на существование. Лекция, как произведение духа хулы, есть не бесполезное, а вредное явление, а профессора суть тольколекторы, заискивающие у студентов, состязающиеся в хуле пред несовершеннолетними — «лающими псами, брешущими ещё в чреве своей матери».

Уничтожение Университета, т. е. обращение его в экзаменационную комиссию, в руководителей при занятиях в практических учреждениях освободит от влияния университетов Архивы, библиотеки, физические кабинеты или институты, химические лаборатории, — зоологические <музеи и т. д.>, словом: Музей в обширном смысле освободит от Университета, <и тогда> будут учиться лишьделу общему, заменив социальный вопрос,дело партийное, как возбуждающий лишь вражду,естественным<делом>, т. е. освобождением разумных существ от общих всем без исключения бедствий, от неразумной силы, убивающей человека, превращающей его в прах; иначе <сказать, то будет> обращение бесчувственной силы в управляемую разумом.

Гёте, заставляя Фауста бросить Университет, этим самым произносит осуждение Университету; так же как и оставлением Университета осуждается последний, подтверждается осуждение и отождествлением его с Вагнером. Возвеличением же Фауста Гёте лишь доказывает, что сам он есть произведение <того же> университетского духа, духа хулы и розни. Союз Фауста с Духом Зла показывает, что для своей личной цели он готов всех принести в жертву. Это тот же рыцарь, лишённый всего, что было или по крайней мере предполагалось в нем облагороживающего.

[Конец статьи утрачен.]

Признавая в мифах олицетворение, философия в своих философемах признаетобезличение, отвлечение. Это определение относится к знанию, и если отвлечение и обезличение можно отнести к достоинствам, то только ко временным.Очужетворение620есть указание на коренной порок, сознание которого может привести философию к выходу на истинный путь. Но этого мало: философия, конечно, не изменяет себе, когда религию считает праздным знанием, называя её мифо–логиею. Но религия есть не мифо–логия, амифическое действие621;и сама философия, хотя она и считает себя знанием, однако оказывает и некоторое действие на общество. Впрочем, вочужетворенииобозначается и характер, и свойство её воздействия, или влияния на общество (<характер> антиродственный), разрушение родственности.

Философия как сознание, как разум общества подзаконного, юридического, карательного, силою закона держащегося, под постоянным надзором находящегося, признает — и то только отчасти — существование родства <только> в детской; но это со стороны философии непоследовательность; последовательное проведение философского принципа требует, чтобы и детская была введена в область надзора, чтобы учреждена была особая инспекция над отношениями матери к грудному ребёнку и чтобы отношения эти, считавшиеся священными, религиозными, по изгнании религии из жизни были бы регламентированы внешним законом. Но нужно надеяться, что дело не дойдёт до такой жестокой крайности. Если такая регламентация и будет существовать, то она будет вызвана нуждою, упадком родственного чувства, но неестественность такой регламентации от этого не уменьшится, а будет ещё изумительнее, поразительнее.

Если философия, или знание, никогда не задававшаяся вопросом о причинах неродственных отношений между людьми — вопросом самым существенным, единственным, — решает с несвойственным ей (как основанной на сомнении) авторитетом, что гражданская чуждость и торговое бездушие составляют не временное состояние, не горький, но неизбежно–необходимый удел несчастного человечества, а прекрасную, идеальную его будущность, — какого названия заслуживают такие идеалы?! Ещё удивительнее, что философия считает нужною для существ чувствующих и разумных принудительную регламентацию, тогда как для слепой силы природы не видит нужды в регуляции, т. е. даже не признает вопроса о причинах неродственного отношения природы к нам, господство слепой силы над чувствующею и разумною не считается ненормальным.

Несмотря на своё отрицательное (не вполне и не отчётливо сознаваемое) отношение к «родству и неродственности», философия есть, однако, не что иное, как наука о родстве и неродственности, представленная или изложенная в неродственной форме, т. е. в форме отвлечённой или лишённой чувства, недоступной большинству, в форме умозрительной, а не практической, в форме мысли, а не проекта действия. Философия есть наука всеобщая, она хочет обнять все; но и обнимая все, в ней, однако, нет ничего, что могло бы выйти из пределов понятия о родстве и его противоположности — неродственности. Родство и неродственность — самые полные, конкретные понятия, от них можно лишь отвлекать, обезжизневать, так сказать, обращать их в призраки, тени, в идеи, пополнить же их невозможно: в родстве полнота жизни, чувства, разума, действия, примирение религии с наукою, искусством, нравственностью; в неродственности — безжизненность, разъединение, раздор, — словом, родственное тождественно с бессмертным, а неродственное с смертным. Бог, как Триединый, есть совершеннейший образец родства. Природа — слепая естественная сила, которая в человеке начинает превращаться в сознательную, чувствующую, т. е. родственную силу. Человечество есть ещё несовершенное родство: родственным сознаёт оно себя в религии, — но это сознание, эта дума о родстве не делается даже проектом, планом для осуществления, потому что философия и знание, или наука, совсем не думают о родстве и не только не составляют плана исполнения этого дела, но даже противодействуют религии, может быть, впрочем, потому, что религия в её главных представителях не даёт себе ясного отчёта о своей задаче. Но по той или другой причине, философия противодействует родственному началу, противодействует во всех своих частях. Если она говорит о Боге, то христианское понятие о Нем, как совершеннейшем выражении родства, причисляется к самым нефилософским. Природу философия называет и чуждою, инобытием, но не чувствуя этой чуждости, признавая себя страдательным знанием, она не приходит к мысли о превращении этой слепой силы в нашу, в средство проявления нашего чувства к тем, которые поглощены природою по её слепоте, т. е. по нашему невежеству.

Гностицизм — мифическая астрономия, по системе Гиппарха623, Птоломея: миры представлялись существами одушевлёнными и более и более совершенными по мере отдаления от земли. Это — эоны (νούς, λόγος…), которых заменили Юпитером, Марсом… Представляя миры одушевлёнными, казалось возможным общение с ними; это–то давалось теургиею — надо полагать, это было чем–то вроде нынешних спиритических фокусов. Вся эта теософия изобретена ради теургии. История тогдашняя представлена под видом демиургов. Против иудейских демиургов соединяются все языческие демиурги, т. е. это Рим, ведущий войну с иудеями. Сообразно этой системе и Константинополь можно бы было представить в виде также [1 слово неразб.] демиурга.

Конечно, если представить миры одушевлёнными, то достаточно одного внутреннего изменения, чтобы войти в общение со всей вселенной, а материя, как призрак, дьявольское наваждение, сама собою исчезнет. Но как этот призрак весьма упорен, то нельзя не предположить большой силы в нем. С другой стороны, и за стремлением к одушевлённости также можно признать постоянство, но для объяснения этой постоянной наклонности достаточно признать желание видеть миры, управляемые разумом, чувством.

«Наука стала не системою представлений, а системою понятий». Отношения между вещами стали представлять не как только отношения представлений друг к другу под категориями единого и многого, но стали мыслить их как отношения понятий под категориями общего и частного.

В Сократе сознание или философия перешла из областипредставленияв областьмышления624. Нынешняя логика ещё носит следы своего происхождения, излагая вначале учение о представлениях, а затем переходя к высшему учению, «учению о понятиях». Учение о представлениях есть сокращение всей философии ионийско–италийской, от Фалеса до Парменида и Анаксагора, т. е. философии природы или астрономической. Трудно, конечно, узнать в сухом учении о понятиях разговоры Сократа, его «иронию», его «эрос», т. е. переход от сознания своего невежества к сближению в деле искания истины, которая открывалась при переходе от представлений, от частных случаев, известных (лично) нам, к тому, что известно «само по себе» всем, или, что то же самое, к общим понятиям, родовым и видовым. У Канта ещё область представлений (трансцендентальная эстетика) отделена от области понятий (аналитической логики), хотя он высказывает [сомнение] в том, что нужно поставить выше: первое или второе?

В наше же время сознание должно перейти (и даже переходит) от сократовской области понятий, но не отрекаясь от неё, к более древней области представлений, но представлений, объединённых в одно целое (астрономию конкретную).

Отказавшись от знания мира, оставив управление вселеннойязыческимбогам, т. е. слепым силам (Сократ и не мечтал о новом небе и земле, в которых правда живёт), он обратил нравственность измировойвобщественную, ограничив её «справедливостью». Сократ приписал отвлечённому разуму силу, могущество, какое мог бы иметь только разум, правящий физическими, слепыми силами мира, приписал ему силу не сознавать только правду, а осуществлять её. Справедливость, с которой отождествлял Сократ добродетель, справедливость, присущую каждому человеку (неписанный закон) без различия по языку и народности, проповедают и нынешние моралисты, будучи твёрдо уверены, что только недостаток знания препятствует осуществлению правды на земле.

И обратный ход от отвлечённого мышления к более живому представлению не останавливается на этом последнем. Не остановилась и философия Сократа, а продолжала свойственное ей движение в системах его учеников. В Платоне она замерла в неизменном безжизненном бытии, и в этой безжизненности философия признала совершенство бытия. В понятиях была ещё некоторая жизнь, платоновские же идеи, неизменные типы, или стереотипы, суть бездушные мумии, окаменевшие идолы, которые живут только в мысли и потому не истинно, а мнимо сущие. Отсюда легко понять, почему философия, по Платону, есть искусство «освобождать душу от чувственности или искусство уменья умирать». Обратный же ход состоит в восстановлении тела не как уз, а как орудия разумной воли, не искусство умирать, а искусство всеобщего воскрешения. И в других школах философия Сократа разными, даже противоположными путями достигала той же цели — смерти. Киринейская школа — предшественница эпикурейской, — крайним выражением которой можно считать Гегезия625, адвоката смерти, пессимиста древнего мира. Циники — предшественники стоиков, — иной цели не имеющие, кроме чисто отрицательной — плотоумерщвления. Истинным преемником Сократа нужно считать Мегарскую [школу]626, ограничивавшуюся областью отвлечённого мышления, логикою.

Для мышления понятно мёртвое, отвлечённое абсолютное, а не живой, личный Бог, и ещё менее понятно Триединое существо, ибоединоеимногоепринадлежат к области представлений. Поэтому же для мышления не существует вопроса о примирении единства и множества, т. е. вопроса о братстве. Мышление относится отрицательно к внешнему выражению, будет ли это художественное восстановление, т. е. Музей, или действительное Воскрешение. Мышление отрицает иконы и обряды и все телесное. Крайним выражением отвлечённого мышления будет нирвана и квиетизм, ибо, отрицая в мире все вещественное, в душе — все имеющее образ, мышление и в самом себе находит ещё нечто сложное, различное, замечает в нем (в мышлении) некоторое движение и, считая все это остатком телесности, отрицает его и тогда приходит к чистому единству, т. е. к небытию.

Для понимания Новой Истории Запада существенно важно то обстоятельство, что мы можем сравниватьдва перехода: переход от светского к религиозному, каковой мы имеем в Августине, в его Признаниях, с другим переходом, с переходом обратным, от религиозного к светскому, каковой мы имеем в Признаниях Руссо627. Сравнение тем легче, что если в Августине «святость не уничтожила человечности», «святой не убил в нем человека», как говорит Вильмен628, то и в Руссо человечность не уничтожила «божественного».

К порокам, о которых говорят в своих Признаниях Августин и Руссо, <они> относятся не только неодинаково, а даже противоположно. Руссо смотрит на собственные пороки как на несчастия и потому относится к ним не так строго, как Августин. Описывая пороки, Руссо возбуждает, можно сказать, охоту грешить, тогда как Августин питает отвращение к ним и потому не вдаётся в подробности при описании их. Августин в деле искоренения порока полагается исключительно на сверхъестественную помощь и не хочет знать естественных причин порочных явлений. Природа для неготакжебезгрешна, — впрочем, как и для Руссо.

В «Soliloquia»629высказывается основное начало философии Запада: «Cogito или fallor630(что ещё сильнее!), ergo sum», из которого доказывается, а на самом деле опровергается учение о Троице как образце общества человеческого. Все недостатки «Града Божия»: равнодушие к неединению, <к> вечной розни.

Декарт — основатель новой философии Западной Европы, из которого истекает философия XVII и XVIII вв., французская и немецкая. Декарт — это Карл Великий в области философии.Из учения Декартавытекаетвсепоглощающее единство Спинозыимонадологическая рознь Лейбница. Любовь к Богудо забвениясамих себя и друг друга, т. е. всех, — это град Божий Спинозы, но <град> Бога иудейского.Рознь, доведённаядо забвения единства,—это языческий град Лейбница.

Очевидно, та и другая система представляют неудачную попытку создатьобщество идеальное. Бэкон, в противоположность Декарту, обращает разум ворудиедоставления удобств и удовольствий, и потому он может быть назван истинным основателемземного града.

Локк своим главным сочинением доказывает, что человек назначен бытьгражданином земного города. В сочинении о разумности христианства <он> старается сделатьрелигию безвредною для земного города, чтобы она не только не беспокоила, не нарушала удовольствий, а даже содействовала им.

Он создал земную или гражданскую педагогию. Впрочем, земной город он ограничивал кругом джентльменов. Что же касается до «быдла», до «пёсьей креви», до «подлых людей», то, надо полагать, он считал их неисправимыми идеалистами.

Затем следует Критика. Начала она снекритического отделения разума теоретического от практического. Такое отделение было верхом суеверия и предрассудка. Теоретический разум мог мыслить о Боге, о бессмертии (о Божием граде), но все это было только мыслию, а не делом, т. е. чрез практический разум можно было создавать лишь земной промышленный город.

О Единстве, или соединении, без поглощения и розни633

Философия Канта, к которой уже в третий раз возвращается европейская и особенно немецкая философия634, естьузаконение, освящение зла разъединения, в котором лежит мир. В трёх идеях или предметах разума, которым придаётся регулятивное значение, но лишьв знании, и происходящем отсюда отделении двух разумов и заключается причина зла. Безусловное отделение психологии от космологии обрекает души набессилие, а мир набездушие, а отделение, отчуждение богословия от психологии и космологии лишает мир образца, смысла и цели; иначе сказать, <при таком отделении> мир обрекаетсянавсегда на слепотуи происходящее отсюдазло, адушиосуждаются насозерцание этого зла, слепой силою творимого; <и это> потому, конечно, чтоидеитеоретического разума не обращаются вделопрактического разума, т. е. происходит отделение двух разумов. Таким образом у человека оказывается только одно дело.

Вопрос о богатстве и бедности (откуда происходят индустриализм и милитаризм) и в самом лучшем смысле всеобщее обогащение становится предметом практического разума. Вопрос же коренной о смерти и жизни только созерцается, остаётся предметом теоретического разума или же частного, неадекватного приложения. Отсюда происходят и два сословия: учёных и неучёных. С точки зрения жизни и смерти — в Боге для нас явлен образец Сына и Духа, безусловная любовь коих к Отцу делает смерть невозможною, жизнь их бессмертною. Мир, в коемрождённое(сыны, дочери) не стало ещё безграничною любовью кродившим, т. е. рождённое не стало ещё воссоздающим, где царствует рождение и смерть, а не воскрешение, такой мир не представляет подобия Богу, но такое состояние мира есть лишь временное. Когда в мир рождённые (сыны, дочери) объединятся в любви к отцам, рождение обратится в воссозидание, а смерть в оживление. Мир, или все миры небесные, будут управляемы разумом, т. е. всеми возвращёнными к жизни поколениями, в чем и состоит долг, т. е. содержание долга, тогда как Кант знает лишьформальный, <бессодержательный>долг. Кант восхищаетсядолгом, с одной стороны, инебом, т. е. небесными мирами, — с другой635, не подозревая, чтодолг разумных существсостоит в обращениимиров, слепыми силами движимых, в управляемые разумом возвращённых к жизни поколений. Не формальный, отвлечённый долг, не слепые миры могут быть предметом восхищения.

Не исправив разделения на два разума636, и зла отделения не уничтожим, т. е. не обратив философию в проект всеобщего дела, истинного пути мы не откроем, не узнаем.

Отделив психологию от теологии, Кант отделил души отцов от Бога, так как не признавал бессмертия доказанным. Отделив же психологию от космологии, он не признавал или и не думал о познании и управлении слепою силою и о воссоздании и оживлении тел. Кант не признавал ни бессмертия души, ни оживления тела.

Werturtheile638есть ли толькоотносительноесуждение о ценности и существует либезусловное, всеобщее и необходимое, единственноесуждение о ценности?

«Весь религиозный мир возникает в человеке из присущего его духунеотвратимого понуждениявозвыситься над окружающею печальною действительностью, дабы, создав идеал, образ истинно–гармонического состояния, человек мог найти для себя утешение от разного рода несчастий». Только для немца, и ещё учёного, ещё хуже — профессора, т. е. для осуждённого на одно мышление и обречённого на бездействие,идеал не делается проектом. Идеал же может служитьне утешением, а бесконечным усилением сознания своих бедствий. Свяжите голодного, мучимого жаждою человека и положите пред глазами его хотя бы хлеб и воду. Се человек Канта! Нужно представить человека, находящегося вадуи имеющего постоянно пред глазамирай. Такое положение есть создание не Бога, а дьявола или бездушного немца. Осудив человека на такое положение, Кант говорит о практике, о практической ценности, ценности увеличения мучений.

Сказав, что «идеал есть результат синтетической, гармонизующей функции человеческого разума», которая проявляет свою деятельность в искусстве, понимаемом в нынешнем смысле, — не значит ли это, что идеал есть обман, усиливающий ещё зло. (Правда, есть люди, которые умирают от отчаяния, вынужденные изображать мерзости, а есть и Белинские, которые упиваются этими мерзостями.)

Какой нужен переворот, чтобы такой профессор, как Кафтан639, понял наконец, что истина есть лишь средство для осуществления блага и что само знание свою истинность получает от дела; что знание пассивное, без дела никакой цены не имеет. Истина, т. е. знание для знания, есть искусственное создание сословия, которое должно сделаться воспитывающим, чтобы всех посвятить в дело познания. Как сословие, оно имеет временное значение.

Суждение о ценности или полезности мира вовсе не значит подчинение его искусственному чуждому для него самого игу, как это можно подумать, судя по тому влиянию, изменению, которое производит не только нынешний городской, но и сельский человек во внешнем мире. Не эксплуатация и утилизация, истощающая силы, а регуляция, спасающая от падения, от погибели, к которой идёт природа по своей слепоте. Человек не случайное явление во вселенной, а необходимое, чрез которое вселенная переходит в высшее состояние. Он орудие Бога, совершающего чрез него этот переход, как и его самого воссоздающего чрез него самого. Падение состоит в том, что мир оставлен своей слепоте, а человек своей похоти, своему опьянению, вместо чистой, разумной воли, призванной к управлению всем миром чрез воссозидание всего умирающего и умершего, смерти уже не подлежащего. Люди, подчиняясь слепой силе, делаются орудиями стеснения и вытеснения (смерти). Искупление начинается объединением для совокупного действия всех людей на землю как на одно целое, а в то же время и как на часть, как на отдельную планету в целой, во всей солнечной системе. И только совокупив действие всех планет в одну силу, возможно будет управлять центральною силою солнца, регулировать его лучеиспусканием (уменьшением), падением на него космической пыли (пополнением) и его движением.

С признанием Werturtheile всеобщим наступает конецзнанию для знания, а с ним и учёному сословию. Отживает оно <учёное сословие>, как присвоившее привилегию знания, притом знания для знания, и отживает, как посвящающее всех в знание. В учительстве его спасение, чрез что приходит <и> объединение двух разумов.

Нужно было полвека, чтобы учёные люди поняли, что «мы интересуемся и занимаемся вещами не для того, чтобы приобрестиидеальное понятие о них, а чтобысделать их служебным орудием наших целей»; при этом ещё и теперь учёному человеку (т. е. обречённому на бездействие и осуждённому лишь на одно мышление, связанному, так сказать, по рукам и ногам) кажется такое отношение к вещи незаконным, даже безбожным. Признавая слепую силу богом, и неизбежное нарушение законов её учёные считают злом и очень искренне сокрушаются об этом. Самое существование разумно действующего существа, <по этому воззрению,> есть нарушение порядка в слепой силе. Благодаря такому греху разумного существа, познание о каждой вещи становится не чем иным, как обманом. Учёные до сих пор не поняли, что они — учёное сословие и интеллигентное — не нормальные люди, а искалеченные рабы природы и враги людей. Человек естьразумно–действующеесущество, притом ещё не отвлечённый человек, асын человеческий, и чрез него или, точнее, чрезних в совокупности сама природавступает в новую фазу бытия, более совершенную, чем настоящая, которая для сынов человеческих, т. е. <для> сынов умерших отцов, естьзло.

Люди, кроме учёных людей, не могут довольствоваться представлениями и понятиями о вещах, как они есть, или тем, что они есть, и хотят знать и обратить их в то, чем они должны быть, иначе сказать, не они, <вещи,> должны господствовать над разумными существами, а сии последние над слепой силою вещества. Это <уже> много раз было говорено, хотя и другими словами.

Учёные люди говорят, погружаясь в свои занятия, о идеях, понятиях, но если бы они взглянули на себя не тогда, когда они ставят себя в искусственное положение мыслящих тварей, т. е. когда, подобно Канту, устремляя взоры на какую–нибудь точку, обдумывают то или другое положение, а <когда> учёный человек, отходя ко сну, например, составляет не понятие, а проект того, что нужно будет сделать ему в следующий день, и, пробудившись, он хватается за штаны и сапоги не для того, чтобы составить об них идеальное понятие; так же как, раздеваясь, смотрит на платье как на ценность, тщательно складывая его. Конечно, и учёный человек, сам профессор, облекается в искусственные ткани потому, что естественные ткани не представляют того, чем они должны <быть>, хотя и искусственные не могут предохранить от простуды, болезни и смерти.

Поучительно видеть, с каким глубоким презрением относятся философы к таким людям, как физики и химики, которые, признавая закон причинности, следуют детскому методу знания, «когда человек весь мир населял духовными существами, живущими и действующими подобно ему, человеку», — и благодаря этому детскому методу создана фонография и т. п.

Признав после долгих блужданий, что на внешний мир человек смотрит как на что–то, имеющее для него ценность, <что> суждения о нем суть суждения о ценностях (Werturtheile), философия признает, что истинная ценность есть воля, но что эта воля может и должна быть не произволом, а исполнением воли Божией, волею совокупною всех сынов человеческих. Но эти ценности тогда только станут его <(человека)> достоянием, когда он будет в состоянии управлять силою, производящею их (ценности), т. е. <когда> станет их волею. До сих пор ещё не поняла философия, что понятие или идеал есть проект всеобщий, необходимый, а не произвольный и человек как разумное существо — не случайный придаток.

В будущем году (1904) исполнится 100 лет от смерти Канта. Кант для немецкой философии был то же, что Лютер для немецкой религии. К кантизму — как отрицанию истины — возвращается германская философия после блуждания.

По стыку сухих хронологических дат можно прочитать всю жизнь Канта, родившегося в конце первой четверти XVIII–го века, прожившего с 16–ти лет до старости в Пруссии при короле–солдате, друге Петра Великого, крайнем любителе рослых гвардейцев642, — автора Вечного мира, в возможность которого он не верил.

Большое значение для жизни и образования Канта, конечно, имело то обстоятельство, что брат родился, когда ему было 11 лет, мать умерла прежде отца, когда ему было 13 лет (1737), а отец — в 1746. Кант под влиянием матери [получил] пиетическое воспитание.

Опыт или История, которую пережил Кант, началась для него на 16 году его жизни, в 1740, когда Фридрих II вступил на престол, а с ним воцарилось французское влияние,выразившееся в возвышении мещан, буржуанад дворянством и духовенством, а он сам, принадлежавший к 3–му сословию, вступил в Университет, для коих открывалась в Пруссии новая жизнь с воцарением Фридриха II–го. Пиэтизм, господствовавший в Университетах, уступил место рационализму. Хр. Вольф возвращён был торжественно на свою кафедру в Галле643.

Год смерти X. Вольфа, представителя лейбницианского оптимизма, был годом начала литературной учёной деятельности [Канта.] Естествознание было первоначальным предметом его занятий. С 1854 г. начинает ряд сочинений по Естествознанию:

Совершились ли какие–либо перемены в обращении земли около оси?

Стареет ли земля?

Общая естественная история и теория мироздания

De igne

1756. Диспут по поводу Monadologie physique

Три статьи о землетрясении

О теории ветра

Новые понятия о движении и покое

Заканчивает рассуждения об оптимизме.

На другой год после смерти Вольфа —представителя лейбницианского оптимизма —последовало Лиссабонское землетрясение, потрясшее пространство, равное четырём поверхностям Европы, а затем последовало семь лет войны, распространившейся в Америке и Азии вместо соединения против слепой силы.

Для автора будущей «Всемирно–гражданской Истории» очень большое значение имел 1776 г., год объявления независимости новой мещанской республики644, которое 52–летнему Канту казалось всемирным, а не западным лишь событием, космополитическим, а не городским, гражданско–сословным, не признававшим никакого значения за подлым, т. е. крестьянским, сословием. Манифест 26 февраля 1903645, посвящённый почти исключительно сельской жизни, как бы игнорирующий городскую, составляет начало новой эпохи и конец старой, начавшейся в 1776 г., когда буржуа первыми создали независимое светское государство.

За 100 лет до войны Германии с Франциею, в 1770 г. вышла «Система природы» бар. Гольбаха, а Кант в этот год получил ординарную профессуруЛогики и Метафизики, защитив диссертацию «De mundisensibilisatqueintelligibilisforma etprinsipiis»646, в которой можно видеть зародыш всех его критик, т. е. против усилившегося материализма и эмпиризма История поставила самого и учёного, и талантливого профессора.

Но только после уже объявления независимости Северо–Американских Штатов, совпавшего с годом смерти шотландского философа Юма (1776), после даже вступления на престол Австрии Иосифа II (1778 г.) и при жизни ещё Фридриха II, когда уже сошли со сцены французские философы, и Вольтер, и Руссо, и в самый год смерти Лессинга (1781), в разговоре с которым представил Канта знаменитый скульптор Раух, появилась наконец «Критика чистого разума», а чрез два года —1783 г. —изданы «Пролегомены ко всякой будущей метафизике, могущей явиться в качестве науки». Так что можно подумать, что критика служила лишь введением в Новую исправленную метафизику. Следующие же сочинения Канта: 1784 — «Идея о всеобщей Истории647с космополитической точки зрения» (ответ на вопрос, что такое просвещение); в 1785 рецензии на идеи Гердера о философии Истории предшествовали «Основы Метафизики нравов», а в 1786 и «Метафизические начальные основания Естественных наук», что было в год смерти Фридриха II и вступления на престол Фридриха Вильгельма II. В 1788 г. обнародован религиозный эдикт Вельнера648, а Кантом изданы: «Об употреблении телеологических принципов в философии» и «Критика практического разума», восстановлявшая то, что разрушала «Критика чистого разума». Наконец 1789 г. — начало Французской революции [не дописано.]

[Нужно сказать и] о любимой идее Канта — идее вечного мира. «Идею вечного мира» [он,] почётный гражданин Франции, написал после заключения Прусского мира с Франциею в Базеле (1795, 5 апреля).

* * *

Ошибка Канта649и вообще философии, из сословного предрассудка происходящая, состоит в том, чтоИдеалтеоретического разума не ставитсядолгомпрактического разума, не обращается в дело всечеловеческое, а даже оправдывается неисполнение его или — это уже самое высшее зло — требуетсяHe–делание. Желая избавить человека от труда, Кант Бога делает орудием воли человеческой. Не признавая действительности существования Бога как. законодателя, он признает Его бытие как исполнителя воли, желаний человека.

Идеалтеоретического разума для разумных и чувствующих существ не делаетсядолгом познания и управленияслепою силою мира или миров.

* * *

Кант650, подвергнув критике разум человеческий, осудил его на вечные противоречия, признал его неспособным знать истину, действительность. Мир мы знаем не каким он есть действительно, а только таким, каким он представляется нам. Из этой неспособности разума продолжатели Канта делали предмет гордости. Но если мир и не может быть не чем иным, как только таким, каким мы его представляем, то он и есть наше представление, и вот из глубины унижения,без всякого усилияитруда с своей стороны[человек] стал даже творцом или отцом мира и богов. Признание за собою такого высокого достоинства, прирождённого права не осталось в сочинениях только философов, не отличавшихся особой ясностью, а перешло в произведения поэтов и художников. Короли в Германии, также получая философское образование, как и художники, не жалели средств для увековечения этих притязаний. Мнимое достоинство человеческого рода, в особенности германского, выражено было в монументальной живописи. Мюнхен и Берлин особенно подвизались на этом поприще. Дворцы сделались Музеями. Стены дворцов стали картинами. [В Мюнхенском дворце] пять зал отведено нибелунгам, [1 слово неразб.], четыре — Одиссее, начиная от входа, где начинаются барельефные картины Шванталера и т. д. Залы Танц с танцующими гениями, кариатидами; Зала битв (1805–1815). Зала Карла Великого, зала Барберука, зала Габсбургов, наконец, Тронная, или Виттельсбахова. Hofgarten, окружённый с двух сторон аркадами с историческими фресками (из истории Баварии и сценами войны за независимость Греции) и пейзажами.

* * *

«Человеческий образ есть идеал эстетического разума»651.

Понятие об образе человеческом зависит от определения «человека», ибо слово человек означает, что он, с одной стороны,не–животное652, а с другой —не–божественное существо.

Человек есть существо, переходящее от рождённого к самосоздающему, или, вернее сказать: Бог творит человека чрез него самого (это и значит разумно–действующее или одарённое разумом и волею), т. е. люди сами делаются причиною самих себя. В этом и состоит их задача илицель,—чтобы они сами становились своим делом, своею причиною, но не последнею, не безусловною. Обращая отвлечённое, философское в видимое, осязательное, [приходим к тому,] что «Причина» оказывается Отцом или целым рядом отцов–предков, точнее, «родителей». Такое превращение или действие естьобщеевсех без исключенияделолюдей, т. е. всеобщее воскрешение отцов.

К тому же самому заключению придём, если дадим человеку наименованиесынов человеческихидочерей человеческих. — Такое название есть общее всем инеобходимое, а не случайное.

Наконец, если мы назовём человека созданием Божиим и вместе подобием и образом Создателя, то этим самым укажем на его назначение и цель.

Итак, если человек есть существо разумное,действующее, которое из орудия слепой силы превращается в волю этой силы, т. е. природы; если люди — Сыны, имеющие исполнить долг к отцам как создания Триединого Бога, то почему философия, соединяющая в себе теоретический и практический разум, названа суждением, т. е. мыслию, а не действием, творением, воссозданием? Если функция, объединяющая два разума, признается «суждением», то в этом нельзя не видеть происхождения этого учения от сословия, осуждённого на мышление.

* * *

Вся философия несостоятельна, если она есть мысль без дела.

Отвлечённое ложной философии истинная философия обращает в видимое, осязательное. Такое превращение мыслимого в действительное есть дело всех людей без исключения, а не одного учёного сословия, дело реальное, нравственное и религиозное.

* * *

К которой из двух критик нужно причислить это сочинение по философии Истории, рассматривающее последнюю, т. е. Историю, с точки зрения безродного, одинаково чуждого всем народам (всемирного) мещанства?653К критике чисто теоретического разума причислить нельзя, потому что в этом сочинении природе приписываются планы, намерения, правда очень узкие, жалкие, к каким только и способно безродное мещанство. По особого рода псевдоскромности, свойственной городским нахалам (не решившись даже признать существование Бога), Кант не хочет назвать этого плана провидением. Ради скромности он впадает в нелепость, приписывая слепой силе намерение.

К критике практического разума [нельзя причислить] потому, что водворение мира не вменяется в обязанность всем людям, а предполагается только, что История, написанная в этом духе, может косвенно содействовать осуществлению мира. Но это примирение не требует братства, люди могут быть и дьяволами, только имели бы ум.

* * *

Но чтобы эти основы не былиотвлечёнными654,нужно было признать Бога — образцом для подражания, приближающим нас к Нему, а не Идеалом, недоступным для нас, тогда наше настоящее ничтожество не было бы безвыходным. Космологии нельзя было отделять от психологии, ибо объединение в регуляции обратило бы слепую силу первой в управляемую разумом и чувством последней.

«Правильным следствием теоретической слабости последней философской системы, выработанной культурою Западной Европы, было то обстоятельство, что Гегель ничего не знал о кризисе, испытанном германским миром, и не дал России места в своей системе. Как его знание не было в действительности познанием и закончанием, но лишь повторением прежнего, так он считал возможным, что христианско–германский мир достигнет своего совершенства, составит цель и окончательный пункт развития человечества в своём самосознании, то есть вбесплодном и тавтологическом воспоминании пройдённой истории. Его система, лишённая творческой силы, исключала само предположение разрыва со всею предшествующею культурою, и потому не выставила и вопроса о новой культурной ступени, о новом периоде истории, о новом народе». (Бруно Бауер — Rußland und Germanienthum, 1893.)655Система Гегеля, обнимая только прошедшее, но не будущее, видя окончательную цель в мысленном только представлении пройдённой истории, а не в действительном творчестве, признавала Германию завершением человечества. Те же, которые не признают за Германией такого преимущества, не могут признавать и мысленного представления за окончательную [цель] человеческого рода.

[Нужно] признать категории привычками656, имеющими местное и временное значение, верными, но лишь относительно и условно, для [чувствующего и мыслящего] существа, [а] относительно слепой вещи или слепой силы верными даже безусловно. Полагать же эти законы границами деятельности разумных существ, взятых в совокупности, было бы верхом беззакония, а между тем все практические философии предполагают уже это беззаконие, считают его аксиомою. Поэтому практическая философия старается ввести справедливость во взаимное стеснение. Тесни своего ближнего657(без этого уже нельзя) и себя позволяй настолько же стеснять.

Ни одна система практической философиине возвышается до общего дела, ни одна не говорит о том, чтó нужно делать людям в совокупности, и это в то время, когдаобщина человеческая658поделила последний запас свободных земель на земном шаре, т. е. в Африке и Австралии, вовсе не думая о том, что до ближайшей земли, отделённой не безводною, а безвоздушною пустынею, считается с лишком триста тысяч миль и на самой этой земле или дочери нашей земли нет ни воды, ни воздуха, нет условий жизни для существ, которые не способны сами их создавать, которые привыкли жить на готовом, даровом. (А легкомысленно только смеются.) Всякий согласится, что луна может сделаться жилищем только таких существ, которые сумеют дать ей атмосферу и вообще все условия, необходимые для жизни. Те же существа, которые не умеют управлять и исправлять свой дом устроенный, т. е. землю, ещё менее могут достроить только что начатое строение или возобновить разрушающееся строение.

Но если для разума метафизического и позитивного самый вопрос о внеземном пространстве не какпонятииилипредставлении, а как распространении, как движении составляет безумие, то по инстинкту люди, сами того не подозревая, занимались этим вопросом и продолжают заниматься: высчитали же расстояние до Луны, проведали же, что там нет ни воды, ни воздуха, хотя разум отрекается от этого вопроса и передаёт его фантазии. Запас силы на земле ограничен. Человеческому роду следует подумать о том, какое дать назначение этому капиталу ввиду предстоящего земельного кризиса. А на думу он может сойтись в виде международного съезда или собора.

Важность этого вопроса, предусматривающего недостаток земли в ближайшем будущем, заключается в том, что этот вопрос сближает в себе дело предков с делом потомков. Если бы люди были действительно разумные существа, т. е. такие, которые понимают своё настоящее положение и действуют сообразно этому положению, то что они должны бы делать в предведении приближающегося недостатка земель, чтобы хотя не проклинали нас наши потомки? Искать ли новых земель вне земли? Но для этого нужно заняться самою землёю, нужно то, чего недостаёт новым землям, например, Луне, и что на земле даётся даром, сделать произведением труда. Разумеем труд не врознь, в одиночку, [говорим] не о труде лишь братства, а о труде рода. Если для перехода потребуется, чтобы человек стал весь — плодом труда, чтобы в нем не было дарового, чтобы рождённое обратилось в воссозданное, то очевидно, что вопрос будет не о потомках, не о тех, которых не было, а о воссоздании тех, которые прежде были, т. е. вопрос о предках. Или если признать переход невозможным, то человеческому роду нужно наложить на себя нравственное воздержание с целью прекращения деторождения, но в таком решении вопроса, хотя средство будет нравственно, но цель безнравственна. Только в воскрешении и цель, и средство нравственны.

Prius659,необходимое предположение всякой практической философии есть фатализм, слепо верящий, что человек обречён на неродственность и смертность(что, как мы видели и ещё увидим, есть одно и то же). Закон взаимного стеснения и вытеснения предполагается роковым и неизбежным. Практическая философия и ограничивает свою задачу равномерностью или закономерностью стеснений между людьми. Что касается [до] закона вытеснения, до долга сынов к отцам, то практическая философия нашего времени вычеркнула этот вопрос из своей программы: она освободила сынов от долга, а закон вытеснения, смерть этим самым признала неизбежным. Она осмеяла все обряды, обычаи, исполняя которые, сыны полагали, что они служат отцам, и этим отвергла народную религию. Если изображают смерть в виде скелета, то изображают её как следствие, если же хотят изобразить как причину, тонужно представитьеё в видецветущего юноши, ибоцветущее развивается за счёт отцветающего. Если отец, худея, обращаясь в скелет, радуется, видя расцветающие силы сына, то это только тогда согласно с всемирным законом нравственности, когда и сын не забывает своего долга к отцам. Если же хотят изобразить общую причину смерти, то нужно представить мрак, тьму невежества или то, что называют светом нынешней философии, особенно практической.

Практическая философия оттого и узка, что она от теоретической отделена. Без знания нет, невозможно дело. Пока теоретическая бесчувственная философия любуется стройностью законов стеснения и вытеснения, любуется небесным сводом, и практической оставалось только восхищаться внутренним долгом, ибо надлежащего приложения он иметь не мог.

Но если практическая философия равнодушна к делу отцов и предков, то она не отвергает долга к сынам и даже к потомкам, а потому вопрос о всеобщем земельном кризисе не может быть безразличен для нравственной философии. Поземельный кризис требует, чтобы долг к потомству стал делом. Для горожан этот вопрос не будет понятен. Крестьяне же, особенно малоземельные, легко поймут даже всемирное значение этого вопроса. Время образования для села наступит, когда астрономия получит практическое значение, а не будет только предметом любопытства. Время, когда не останется ни одной десятины незанятой земли, гораздо меньше того, которое нужно для исследования ближайшего к нам небесного пространства, т. е. самой земли как небесного тела, только нашим невежеством не признаваемой небесною и даже нашими делами лишаемой такого достоинства. Посвятить крестьян в этот вопрос легко, сказав, что у Отца Небесного обители многи, и сама земля есть небесная обитель, обезображенная нашими делами, что требуется только большой труд; но пока не потребуется делового участия с их стороны в этом вопросе, бесполезно и знакомить их с этим вопросом.

Что значит обезображение земли как небесного тела, небесной обители, и что значит возвращение ей небесной красоты? Земля живёт в небе, оживляется небесною силою Солнца, оживляется, но в неизвестной нам степени, и светом самых отдалённых миров и космическим веществом вселенныя. Но такую жизнь земли мы только, и то изредка лишь, представляем, а участия в ней не принимаем, а все наши бедствия происходят от того, что мыучастия[конец листа, далее не сохранилось.]

Со времени Кантакаждый немец(и вообще европеец) уверен, что «мир есть его представление», тогда как следовало бы сказать, что и самое представление совсемне нашеили не совсем наше.

«Каждое существо может быть воспринято другим существом только как материя, как вещь, одарённая способностью движения» (вернее сказать по этому воззрению просто: вещь движущаяся); «и только для себя оно может существовать и является себе как дух, одарённый сознанием, ощущением и волею», — <но не чувством.> Из чего выходит, что каждое существо, усвоившее себе критику, может принять за наиболее вероятное, что оно только и естьдух,а все другие существавещи.

Мифологи же (т. е. большинство) признают во всех вещах дух. «О существовании сознательных состояний вне меня, в других существах я могу заключать только путёманалогии, непосредственно же я воспринимаю только движения других существ, а не их внутренние состояния». <Иначе это и быть не может при отчуждённости, безродности, но> задача знания и состоит в том, чтобы аналогии дать равную достоверность с непосредственным ощущением, чтобы по движениям непогрешимо определять душевные состояния других и самим не вводить в заблуждение других движениями, не соответствующими душевным состояниям. И каждый, зная, что он есть для всех других вещь, слепая сила, может доказывать противное, т. е. что он не слепая, а даже нравственная сила, если будет действовать как таковая сила. Если человек по природе признает всех других, кроме себя, вещами, то порабощение, рабство есть явление естественное, но не человеческое, что доказывают мифологии.

«Насаждённая религиею привычка к добру» (по учению мониста Нуаре)661«останется, даже когда он <человек> утратит веру в Бога и бессмертие». «Христианство научило человека ценить добродетель и этим, — по мнению представителя монизма (тот же спинозизм), — его роль кончилась». Что касается до утраты веры, то об этом можно говорить не как о будущем только. Относительно же привычки к добру, то если эту привычку не относить к будущему, её никак уже нельзя признать существующею.

«Зная цену добродетели, человек будет любить добро ради добра, независимо от религиозных побуждений». Но какую же цену имеют добродетели, взятые не в религиозном смысле?!.. Невоздержание — отвратительный порок, воздержание же само по себе есть что–то отрицательное, пустота, которую любить никак нельзя. Воздержание ради других, чтобы другим сделать добро; но в этом ли ценность жизни вообще?!.. Терпение — страдательное состояние, бездействие — никак не может сделаться предметом любви, но и терпеть можно или от слепой силы или от несправедливости себе подобных. Правда как неделание зла не есть что–либо положительное и потому любимо быть не может, а как кара за преступление не есть же добро. Мужество могло бы быть любимо, но ему нет поприща для проявления, если мы безусловно осуждены на рабство слепой силе, кроме борьбы с себе подобными. «Никто серьёзно не станет утверждать, что вечное существование индивидуумов X и Y имеет чрезвычайное значение». Не дав им поприща для проявления себя, они, конечно, не будут иметь значения.

«Материализм более, чем какая–либо другая система, придерживаетсядействительности, т. е. совокупности явлений, данных принуждением чувств. Но при этом материализм забывает, что действительности — абсолютно твёрдого, от наснезависимогои, однако, нами познаваемого существования, — такой действительности не существует и не может существовать. Мир есть представление и не только вообще представление, но наше представление». Действительности, независимой от нас, не существует, и в то же время она дана нам принуждением чувств; <т. е.> рабство называет себя господством. Если мир есть наше представление, то это представление есть выражение действия на нас кого–то или чего–то, которое даже не даётсебя знать, не хочет быть знаемо, т. е. наше представление есть наше рабство. Но представление, скажут, есть произведение не внешних только чувств, — в представление вносится и то, что предшествует чувству ощущения. Если бы это было и так, то во всяком случае прямо от нашего представления, в мире, даваемом принуждением чувств, ничего не происходит; даже самоепредставлениене наше произведение. Представление, насколько оно наше, может быть проектом изменения в не–нашем, независимом от нас мире.

«Мир как воля и представление»662естьбезусловнаяистина, но толькодля людей, осуждённых на всегдашнюю бездеятельность, ибо для осуждённых на бездеятельность «мир» может быть только представлением, мыслью, которая одна у них и свободна, а воля может быть только желанием, <притом желанием> бесплодным, а не действием, ведущим к свободе. При таком мучительном положении, <при сознании бесплодности желаний, не переходящих в действие,> остаётся только желать уничтожения. Деятельность восстановляет действительность мира, но не всякая деятельность даёт истинное понятие о действительности. В разнообразии деятельности — источник разномыслия. Земледельческая деятельность в особенности приводит к сознанию зависимости от внешнего мира. Гораздо вернее действительности было бы сказать — «Мир как неволя и как проект освобождения». Такое определение отличается формальностью, но именно потому, что и в заглавии Шопенгауэра, как и во всем его сочинении, нет содержания, а только одна форма. Тем не менее в противоположном шопенгауэровскому заглавии есть истина, чего нет у этого философа. Стоило бы только философу сделать наблюдение над собою вне учёных занятий, вне кабинета, чтобы заметить, чтоу него, — как и у всех людей, не поставленных в исключительное положение созерцания,представления суть проекты, т. е. представления того, что нужно делать; и потому только мир не есть предмет дела, что проекты, будучи личными, не могут не быть мелкими. И всякому учёному, мысленному занятию предшествует решение, — что <нужно> сделать.

Если этим активным представлениям предшествуют и сопровождают их пассивные, то в таких представлениях выражается зависимость, неволя человека, и потомусвоимион назвать их не может. Человек же, осуждённый на бездеятельность, придёт неизбежно к убеждению, что мир есть его представление, а воля — только желание. Вина этого заключается в ненормальном положении. В абсурде — «мир моё представление» — заключается требование дела, освобождения этого сословия от положения, приводящего к абсурду. Винить учёных людей за эту абсурдность так же нелепо, как простой народ винить в невежестве. Вред сословности обоюдный.

Вот пять–шесть принципиальных вопросов, которые надлежит предложить поклонникам немецкого философа (Ницше), не дерзающего даже коснуться страшного суеверия и предрассудка, в коем коснеют философы, — предрассудка о бессилии разумных существ против слепой силы природы, — и даже благоговеющего пред этим предрассудком, пред всемогуществом слепой силы664665:

1–й вопрос: Чтó из двух — amor fati или odium fati666, т. е. любовь или ненависть к силе слепой, умерщвляющей, в вечном могуществе которой Ницше не допускает и сомнения? (Ненавидеть её должно даже за самого Ницше, с которым этот fatum сыграл такую злую шутку667.)

2–й. — Wille zurMacht668,т. е. властвование над себе подобными или же соединение с ними со всеми в общем odium, в общей ненависти к бездушной, смертоносной силе?

Почему покойный философ хочет внушить разумным существам любовь к самому постыдномурабству —пред неразумною, бесчувственною силою, а над разумными существами требует ещё более позорного —господства, лишая их воли и разума, вместо того чтобы возвысить всех до познания и управления слепою силою, а ей, слепой силе, приписывает волю?

3–й.Слепо подчиняясь своему идолу, неужели поклонники Ницше не замечают, что сила, к которой он старается внушить любовь, есть та самая, которая в нас всех познала своё несовершенство, т. е., что она, рождая сынов, по своей слепотеумерщвляетотцов?! Чтó требуется таким сознанием величайшего зла, какую обязанность оно налагает на нас, — не понимают только философы, потому что философия, как сословное знание, есть принадлежность младенствующего человечества.

4–й.По собственному определению Ницше, только «сверхчеловеки» суть удачные произведения природы; все же остальные, т. е. огромное большинство, причисляются к неудачным; а между тем им–то и внушается необходимость благоговейного отношения и содействия той самой силе, которая на одного «удачного» плодит миллионы неудачников, да и не может достигать лучших результатов, будучи сама слепою, неразумною. Но в этой трагической альтернативе: причислять себя к удачным или неудачным, к гениям, которым все возможно и дозволительно и для которых только все и должно существовать, или же к париям, осуждённым жить и трудиться, всем жертвуя для тех высших, — в этом выборе кому принадлежит право решения? Кто здесь судья, правый, беспристрастный? Для неразделяющих учения о сверхчеловеке этот вопрос не имеет места; но для верующих в «сверхчеловека» он неизбежен, а потому и позволительно каждого, так верующего, спросить: вы себя к кому причисляете — к «удачным» или «неудачным», к «сверхчеловекам», к «барам», имеющим право на господство над нами, над «tutti quanti»669, или же считаете себя за «неудачное произведение природы», а следовательно, признаете необходимость быть в рабстве? Или, если то и другое невыносимо, одно по высокомерию и гордости, а другое как унизительное и несправедливое, — вы принуждены будете признать, но уже не с Ницше, а против Ницше, что истинная нравственность требуетне барства, не рабства, а родства, требует быть не барином, не лакеем, а сыном, быть братством сынов в исполнении долга к отцам, союзом разумных существ против неразумной силы. Иначе — употребляя для нашей мысли слова Ницше — нужно, чтобы мы были «не верблюд и не лев, а дитя». Но что такое дитя? Дитя, отвечает блудный сын, «это — невинность, это — забвение и начинание наново». Но и здесь спросим мы ещё раз, — «чем же начинает дитя, что оно узнает прежде всего и что первое говорит оно?» — Отца и мать! В этом–то ответе и кроется весь смысл и вся цель жизни и весь долг её. Вот почему и Христос сказал: «будьте, как дети» — и возврат к детству,такпонимаемому, поставил непременным условием спасения.

5–й.И почему поклонники Ницше не последуют совету своего наставника —бросить его, чтобынайти себя? И очень возможно, что в душах большинства из них не найдётся того аристократического лакейства, коим страдал во всю жизнь их жалкий учитель.

Итак, кратко:Господство над людьми и рабство пред слепою силою или наоборот?

Ещё один,6–й вопрос: «Чтó лучше — миллионы ли возвратов жизни670и столько же смертей или один возврат как результат перехода природы чрез всех нас от бессознательного бытия(и от опьянения)в сознательное и трезвое, — если только человек не случайный выродок и появление разума есть новая стадия мировой жизни? Из любви к отцам и из ненависти к слепой силе вытекает единый возврат; из любви же к слепой силе нужно желать бесконечное множество возвратов, творений бывшего, и это без улучшения, без надежды и возможности усовершенствования.

В заключение надо сказать, что даже сестра Ницше671, несмотря на всю её любовь и глубочайшую привязанность к нему, оставляла его на целые годы, потому что не могла согласиться с его, конечно, омерзительными для такой чистой, как её, души воззрениями. Учение Ницше имеет значение как совершенная противоположность тому, что должно быть, имеет значение и потому, что открыло миру такую, нечасто встречающуюся женщину — истинную дочь человеческую, — как его сестра. В сестре, а не в брате нужно было видеть образец всем поклонницам злого учения.

Для завершения характеристики этого не столько философа, сколько художника и поэта, и совсем ужене деятеля, надо ещё сказать, что Заратуштра заблуждается, говоря, что он (Заратуштра) не ищет счастья, а ищетдела. Заратуштра ищет именно счастья, полагаемого им в зрелищах, играх, так что он весь мир превратил в своей душе в представление и желает наслаждаться бесконечным их повторением (учение о «возвратах»), т. е. пребывать в несовершеннолетии вечно. В этой неутолимой жажде театральных представлений мы имеем ключ и к его жизни, и к его учению. С детства он был страстным любителем музыки, потом вагнерианцем и, наконец, антивагнерианцем672, но всегда — эстетом и никогда деятелем. Недовольный немецким Байрейтом673, он в своём воображении весь мир обратил в театр, в игру, и ничего, кроме игры, не желал. Поэтому Заратуштру нужно назвать проповедником вечного несовершеннолетия с дядьками в виде сверхчеловеков, а не провозвестником общего дела, единого возврата всего умерщвлённого тёмною силою природы в период её слепоты и нашей розни, а потому и бездействия. Надовсехсделать познающими и чрез познание всеми всего тёмная сила природы, светом знания управляемая и теплотою чувства оживляемая, станет великим разумом. Это будет не искажением, а завершением механизма природы; таким образом ницшеанство будет превзойдено и Ницше мог бы торжествовать победу над самим собою, которую он, устами своего Заратуштры, считает необходимым завершением истинной мудрости.

Мерзавец Ницше очень верно говорит, «что мы сами выдумалипонятие о цели». Да, выдумали, но лучше ничего и выдумать нельзя. «В действительности нет никакой цели». Нет, но мы своюдуму о целиобратимв действительность. Но Ницше — немец, никакого понятия о цели не имеет. Как его превознесли, решительно понять нельзя. Он был и остался «учёным» профессором и немцем, несмотря на нежелание быть тем и другим или несмотря на желание не быть ни тем, ни другим, так же как не вышел за пределы нынешнего зла, а лишь [за пределы] нынешнего маленького добра675.

«Но если у человечества нет ещёединой цели, которая давала бы смысл существования, то могут ли возникать для индивидуумаобязанности, стесняющие его свободу?»

Следовательно, Ницше только вмеждуцарствие(пока нет единой цели, пока нет Супраморализма, дающего цель и смысл жизни) не признает обязанности. «В междуцарствие станем своими царями»676. Долг же Воскрешения есть действительно, и даже единственно общий всем сынам человеческим, притом воскрешение требует восстановления личности — каждой личности — во всей её силе и полноте. Восстановляя жизнь отцов, делаемся собственными творцами, или, точнее, творениями, воссоздаваемыми Богом через самих людей.

Но если люди неравны между собою и только незначительное меньшинство способно содействовать великой цели стать по ту сторону добра и зла… то общество может существовать не ради общества, но лишь в качестве фундамента [не дописано.]

Нравственность как отрицание и господства, и рабства, или объединение (родство) в общем для тех и других — рабов и господ — деле управления слепой, умерщвляющей силой природы.

Не быть ни рабом, ни барином, а быть сыном, дочерью.

Из двух лжецов, лицемеров Толстой — аристократ — проповедует, конечно, не веря в неё, Moral sklaven, а Ницше — потомок пасторов с отцовской и материнской стороны — проповедует Herren–moral678, конечно, также лицемерно, хотя он старается доказать, что священники — такие же хищники, как и господа. Надо отдать справедливость Ницше, что он гораздо искуснее в деле лицемерия, чем Толстой. Элевзинские жрецы позавидовали бы искусству, ловкости этого фокусника. В этих таинствах, ничем не научая, показывают вид, будто что–то открывают. И Ницше открыл всем известную истину, что на свете есть лжецы и лицемеры. Только одного он не досказал, — что всю эту ложь он нашёл в себе каквыродке.

Хотя учение о воскрешении знает добродетель высшую альтруизма, мученичества, но сказать о людях, которым так легко было избежать казней и которые не убоялись казней, небытия, что они слабые, лгуны, нужно уже бесстыдство самого Ницше.

В объяснении происхождения долга — ничего, кроме самого крайнего слабоумия и величайшего бесстыдства. Культ предков возник из почитания предков; как ясно — вот как фабрикуются объяснения! Непостижимо, как такому идиоту приписывали остроумие.

(Чрезмерность или недостаточность Истории выражается в мощах?)

На грани знойной, роскошной, смертоносной Индии и холодного, пустынного, мёртвого Тибета, между Браминскою Индиею и Буддийским Тибетом помещена могила Асафа, под вечным, под ясным небом. По словам Бернье681, нет в мире ничего столько же прекрасного, подобного Кашмиру, этому маленькому Царю, достойному господствовать всеми этими горами до татар и всеми Индустанами до Цейлона. Недаром Великие Моголы называли Индию земным раем и Джахан682говорил, что лучше потерять все Царство, чем Кашмир. Кашмир — chef d'oeuvre природы, Царь всех царств мира. Природа окружила его неприступными горами, чтобы он мог пользоваться миром, повелевая всем и не повелеваемый никем. Кашмир — это венец (корона) мира; над изумрудами зелёных холмов поднимаются бриллианты ледяных и снежных вершин. Небесный свод — футляр, покрывающий драгоценную корону. Кашмир наделён растительностью тропических и умеренных стран, нет в нем ни змей, ни тигров, ни львов, ни медведей. В Кашмире показывают могилу Моисея, трон Соломона…

Что же значит для нас Кашмир? Кашмирские законы или останки (мощи) Царевича Иоасафа?

Конечно, вопрос о мощах Царевича Асафа для нас неразрешим, нонам важно отношение к мощам и даже вообще к умершим нынешнего поколениякак последователей Ницше, так и его очень многих противников.

Ницше требует полного забвения прошедшего для счастия человека, [для] настоящего, не скрывая, что забвение свойственно животным, [и это] он на своём шутовском языке называет «чрезмерностью Истории». Противники его, прикидывающиеся христианами, находят в этомдетскую наивность, так что, [выходит], Ницше стал как дитя и, следовательно, достоин вступить в Царство Божие!.. Кто же из этих двух по–видимому лишь противников гнуснее и пошлее: тот и другой забыли, что они сыны и что История есть избиение отцов всегда, а сынов иногда, изабвение Истории есть забвение родителей и предков. Такое понимание Истории есть истинно детское и, следовательно, христианское Раскаяние в поглощении сынами отцов. Из этого опровержения видно, какое победоносное значение имеет слово «Сын». Впрочем, ни сознание сиротства сынов и ни сокрушение об утратах недоступно Ницше, этому ультраблудномусыну.

Не в чрезмерности, а [в]недостаточности Истории как дела заключается несчастие рода человеческого. Для счастия же человеческого рода нужно, чтобыИсторияне превосходила меру силы человека, так же как иАстрономия. Нужно, чтобы была полнаясоразмерностьмежду поколениями человеческими во времени и небесными мирами в пространстве. К сожалению, Сверхчеловек сознаёт свой верх над себе подобными, притом гораздо более подобными, чем ему представляется. Он, как сказано было о Фаусте, замечает небольшое несходство и принимает его за превосходство. Смотря на нас, смертных, он поверил, что он бессмертен.

Великая заслуга Ницше, что он призвал к переходуза пределы добра и зла; ошибка же его заключается в том, что вместодрева Жизнион поместил за этими пределамидрево смерти. Он чувствовал необходимость для человека чего–то высшего, но выше человеку нужно быть не себе подобных, а выше слепой силы, и возврат необходим, только не трансцендентный, а имманентный.

Какой смысл имеет житие Варлаама и Иоасафа–царевича? Это сказание естьопровержение Буддизма, противопоставление [ему] Христианства. Возвращённое в Индию и за Индию, оно должно служить к опровержению Буддизма. РазведываниемощейАсафа, вжитиикоторого заключается опровержение учения, обожающего ничтожество,бессилие, абсолютнуюнемощь, т. е. Буддизма, которое не обошлось, однако, без реликвий [не дописано.]

В той сторонке, где ещё недавно можно было в грязную погоду, по выражению Гейне, унести полцарства на сапоге, в этой стороне хотя и нет теперь таких царств, но остаются те же пригорки, которые [некоторые] величают горами, те же ручьи, которые им кажутся громадными реками, — в этой земле отставной профессор, поднявшись на высоту, страшно сказать, шесть тысяч футов, почувствовал себя выше человека, даже выше времени, выше всепожирающего Хроноса, т. е. стал не только Übermensch'ем, но даже ÜberСатурном или Сверххроносом. О, Заратуштра, живший у Памира, у этой кровли мира, чем должен тебе казаться этот эпигон, последыш, пыжик, для которого гора в 6 тысяч кажется недосягаемой высоты, который под твоим именем нагородил столько пошлостей? Не поразительно [ли], что этот профессор, ставший выше времени, открыл, что и он, стоящий выше времени, и все люди уже жили бесчисленное число раз и столько же ещё будут жить и, конечно, столько же раз умирать, т. е. что все люди, не исключая Überchronos'a, — игрушки времени. Впрочем, как не восхищаться ещё раз — да не раз: в 24 года быть приглашённым в профессора классической филологии, таскаться по курортам… [Как не восхищаться, когда,] опьянённый наркотиками новейшего изобретения, ты верхом на символах подлетаешь ко всем истинам.

Впрочем, нет, тебе кажется, что если не всякий человек в отдельности, то, по крайней мере, подобные тебе Сверхчеловеки могут создать себе такую жизнь, какую им хочется, и таковая она и будет повторяться нескончаемое число раз. Неужели это «радостное знание», «утренняя заря» тех дней, которые будут оканчиваться смертными казнями? Заратуштра, который хотел, надо полагать,братства, а не сверхчеловечества, мог надеяться стать выше Хроноса и принудить его возвратить поглощённых им детей.

Ни Ницше, ни сам Соловьёв, ни Фауст, так же как и Толстой, не были «сверхфилологами»684685, а были «баричами», белоручками686, которым возиться с пылью библиотек, с костями и всякими обломками, останками отжившего (Музей) казалось очень низким, и эта четвёрка спешила туда, «где дышит всежизниюотрадной». Но где же эта страна, где нет смерти, нет трупов?

Эти баричи не любят возиться с материею, потому они всегда мистики. Истинный Сверхчеловек не тот, кто хочет быть выше всех людей, а тот, кто вместе со всеми хочет быть выше слепой природы. Сверхчеловеками могут быть люди лишь в их совокупности.

* * *

«Познай самого себя» послужило разделением на два сословия: помнящих отцов и забывших их, или знающих только себя, т. е. «Я» сделавших центром всей мысли и жизни687. С появлениемэгоцентрической[морали «познай самого себя»] равно «знай только своё собственное «Я», иначе «знай только себя», в строгом же смысле — «знай исключительно одного только себя». Кажется, только Макс Штирнер был один искренен, последователен. Называя Бога — конечно, одинокого — эгоистом, он себя считаетединственным. Потому Ницше нужно считать не последователем, а исказителем Штирнера. Хотя больной декадент Ницше и говорит о «радости бытия, радости быть самим собой, (но. —Н. Ф.)той радости, которая заключает в себе и радость уничтожения»688. Конечно, с такой утончённостью понимания можно совершенно утратить здравый смысл (лучшим образчиком извращения смысла слов может служить следующее место: «Между тем наука воображает, что она в состоянии не только познать мир, но и управлять им и исправлять его. И в это великое заблуждение почти всегда впадают учёные». Учёные действительно полагают, что они могут управлять миром, разумея под миром физический кабинет, лабораторию. В этомкрошечноммире некоторые учёные думают достигнуть управления и, конечно, не достигнут. Но для чего называть лабораторию миром?689Надо, к сожалению, сказать, что о настоящем управлении природою, как слепою силою, чрез знание (всех разумных существ) или о настоящем знании чрез управление рождающею и умерщвляющею силою для воссозидания и оживления учёные и слышать не хотят. Учёные — такие же блудные сыны, как и Ницше, этот пошлый мистик, и другие философы).

* * *

Наш век, очень мало Исторический, не одному Ницше кажется, а всем кажется «Веком по преимуществу Историческим»690.

Мнение Ницшео чрезмерности Историинаходит себе приверженцев в среде, ничего общего не имеющей с ницшеанством. Пошлые издевательства очень пожилого, теперь умершего, археолога над «Вечною Памятью». Невинныйхамитизмдобродушного автора «Древних Христианских Памятников», выразившего простодушно опасение за стеснение живущих умершими, когда услыхал о необходимости превращения нынешнегоИменословногосинодика вИсторический(дееописательный) иЛицевойна стенах храма, т. е. опервом шагев деле оживления. Но и Ницше, и его невинные последователи были бы правы, если бы История ограничивалась поминовением словом, книгою и даже всеми художественными способами, тогда, конечно, памятники и кладбища стеснили бы жилища, поминальные трапезы стеснили бы брачные пиры, заботы об отцах ограничивали бы заботу о детях. Но не должно забывать, что чрезмерности Истории или времени соответствует чрезмерность пространства, вселенной (Астрономия). Бесконечности времени соответствует неограниченность пространства, и являетсяСоразмерность(или чрезмерность превращается в соразмерность, которая исцеляет от хронофобии, боязни времени и боязни пространства). Одно и то же нужно и живущим, т. е. неумершим, и умершим. Для первых нужно продолжение жизни, а для последних — её возвращение. Не было бы противоречия между поминками и брачными пирами в прошедшем, ибо пока существует смерть, возвращение жизни не было бы обеспечено, если бы сыны умерли бесчадны, безбрачно, следовательно. Уничтожьте поминовение, и брак превратится в сладострастие, в возврат к животному.

* * *

Фр. Ницше, этот последний язычник, все упование возлагает на пришествие Антихриста (подобного Цезарю Борджиа, которого он называет антихристом, [2 слова неразб.]), называя это пришествие единственною светлою надеждою нашего времени, когда будто бы христианство изгнало всякую радость691. Себя Ницше скромно не считает антихристом. Он изучил, очевидно, классических писателей не умом, но всей душой; он жил классицизмом. И христианство Ницше, по–видимому, отождествляет с идеализмом и стоицизмом. По Ницше, Бог, созидающий мир, остаётся при идее, а Сын Человеческий, воскрешающий отцов, возвращает им не действительное тело, а призрак.

* * *

Для завершения характеристики Ницше нужно ещё сказать, что Заратуштра лжёт, когда говорит, что не ищет счастия, а ищет дела692. Он проповедник вечного несовершеннолетия человеческого рода с дядьками в виде сверхчеловеков. Жизнь — только школа, в которой большинство остаётся учениками, не достигшими полного познания, понимания, а наставники остаются непонятыми. Бесконечные же возвраты суть лишь нескончаемый ряд зрелищ или игр (вечная жизнь — бесконечный ряд игр, прерываемых интервалами смерти), и зрители, вечно занятые играми, заслуживают названия не сверхчеловеков, а недорослей.

* * *

Плывя по течению, Ницше воображает, что плывёт против течения»693. Учить наш век эгоизму не безумие ли? В проповедниках альтруизма он, по слепоте, не видит лицемерия.

«Непознаваемое — вот моя область, оно бесконечно и вечно695; остальное предоставлю вам», — может сказать Религия; т. е. она ничего не оставляет другим, но что приобретает она сама, если непознаваемое в строгом смысле признать безусловно непознаваемым? Не будет ли тогда религия подобна той магометанской секте, которая из опасения антропоморфизма отказывается приписать Богу бытие? (Не возьмёт ли <религия> и несуществующее, и <тогда> скажет: не–существующее — вот моя область, <моё> царство.)

Впрочем, такой раздел между религиею и наукою относится к науке как знанию сословному, знанию без дела. Если же наука станет всеобщим достоянием, если она своею задачею признает регуляцию всей природы, тогда непознаваемое не превратится ли лишь в непознанное? и в непознанном не признаем ли Благое Существо, а себя его орудием?

Теперь же, отказав во всем позитивизму, религия ещё легче расправляется с метафизикой. «Непознаваемое, — говорит религия, — я беру в своё владение, и тем более могу сохранить его для себя одной, что могу довольствоваться обожанием его, непознаваемого, как тайны, не стараясь объяснить эту тайну, над чем бьётся метафизика».

Полагая пределы познаваемости, т. е. признавая непознаваемость, мы так же можем погрешить против критики, как и признавая непознаваемое познаваемым. В последнем случае мы рискуем бесплодною растратою сил, а в первом случае мы лишаем себя возможного знания, т. е. лишаем себя силы. Что же лучше?

Признание «Непознаваемого» есть уже шаг к признанию мистицизма, который считает восприятие непознаваемого возможным.

… Различие между этими двумя направлениями (идеалистами–мистиками и реалистами) заключается в том, что первые (идеалисты–мистики) могут быть названы «святыми»696. Они одним взмахом крыльев достигают до неба, соединяются с Божеством и, если и признают плоть, то все же считают себя всемогущими по духу. В воскрешении они не нуждаются, потому что бессмертие принадлежит им по праву рождения; они достигают духовной полноты бытия (мысленной) личными силами.

Другие же могут быть названы «грешными». Для них нужно воскрешение, ибо воскрешение есть полное, действительное очищение, — не водою только, а всеми силами природы для восстановления в первобытной чистоте. Сознавая себя грешными, они не могут уповать на свои личные силы, ни пренебрегать другими, а потому и могут действовать общими силами.

Второе направление (те, которые: 1) признают себя грешными, нуждающимися в очищении, и не пренебрегают грешниками; 2) признают себя смертными и нуждающимися в воскрешении; 3) духу не приписывают всемогущества и на свои личные (субъективные) силы не полагаются) — второе направление становится крайностью, когда придерживающиеся его грех не считают пороком, смерть не считают за зло, а разум обращают в слугу чувственных удовольствий.

Природа697, утратившая сознание (эту утрату можно было бы объяснить неисполнением разумными существами своего долга, [долга] сознания и управления слепою силою, или природою), проявляется в непрерывном распадении и падении миров во всей вселенной в её целости и в конечном падении в каждом из миров в отдельности под видом плутонического, или вулканического, и метеорического процессов, сопровождаемых сотрясениями (трусами). Процессы жизни неорганической и органической в этих распадшихся мирах в целях отделения, освобождения, преодолевая тяготение и возвращаясь [обратно] — по бессилию преодолеть тяготение для объединения распадшихся миров, — не могут достигнуть этой цели, ибо только разумные существа в их совокупности, относясь к своему миру в его целости, могут и сами себя, и свой отдельный мир освободить от уз тяготения и приступить к объединению распадшихся [миров]. Эти стремления к отдалению, к освобождению от прикрепления, к расширению сферы действия, проявляющиеся как в неорганической, так и в органической, как в бессознательной, так и в сознательной жизни, идут и на нашей земле; разумные существа на ней не достигли ещё такого понимания, но бессознательно, по–видимому, трудятся над осуществлением этого стремления, хотя бы в виде аэростатов. Организмы, как самочувствующие и самодвижущие, являются средством в этом космическом движении и жизни, окончательная цель которой — достижение самосознания и самоуправления, объединяющего все миры. Органическая жизнь на распадшихся мирах могла проявляться лишь в смене поколений, т. е. в рождении и умирании, в жизни зависимой, лишённой самоопределения, потому индивидуумы умирают, живёт лишь род, общее нечувствующее, несознающее пребывает, а единичное умирает. Особь имеет родовое вне себя, полагая его как потомство. Потомство или род, как совокупность или целое, не составляет [продолжение утрачено.]

Мнения тех, которые (забывая о единстве человека и природы, забывая, что природа в человеке начинает сознавать себя, т. е. создаёт себе голову, чтобы управлять собою, вносяцелесообразность) видят в борьбе разумного существа с неразумною силою борьбучасти с целым, очевидно не имеют смысла, ибо целое, от которого отнята часть, перестаёт быть целым, являютсядве части:большая и малая.Возражение о несоразмерноститакжелишено смысла. У человека как разумного существа никакой своей силы нет, — распоряжение, управление силами природы зависитот его понимания. Сравнение жесилы пониманиясслепыми силами, конечно, уже странно. (Сравнение силы понимания, или разума, с физическими силами — верх нелепости. Мышление, созидающее планы соединения сил и последовательного, планообразного действия, требует минимального расхода сил физиологических. У разума нет силы, а он может управлять всеми силами.) На изобретение динамита потребовалась трата нервной силы такая, что этою истраченною силою соломинку нельзя поднять на один вершок высоты… С другой стороны, человеку приписывается такое могущество, которого он вовсе не имеет, признавая в кабинетных опытах управление природою. Лишь только тогда, когда земля как целое будет управляема человеческим родом в его полной совокупности, только такое управление можно считать началом нормального его отношения к природе.В себе человек — в своей нервной системе — носит образец регуляции вселенной. Естественная задача разумных существ — соединение для повсеместной регуляции слепой силы (а не эксплуатация и утилизация). Что такое регуляция? — Посредствующая, примирительная, так сказать, роль в слепой природе. Различные виды регуляции: 1) Превращение лучеобразной силы (рассеивающейся) в токообразную (по проводникам). 2) Регуляция метеорического процесса. 3) Регуляция трёх состояний вещества. Возможна ли регуляция вулканического процесса? Есть ли сходство между метеорическими и вулканическими процессами? С метаморфозою воды в вулканическом процессе соединяются <ли> такие же превращения других веществ? Раскрытие соотношения между метеорическими и вулканическими процессами, <— соотношения, уясняемого,> раскрываемого постоянными и повсеместными наблюдениями, предполагая существование метеорической регуляции. Метеорический процесс надземный и подземный (в коре и под корою земной). Действие пара в атмосфере и внутри земли. Наблюдения и регуляция повсеместного просачивания воды внутрь коры.

О разумной и слепой силах

Неограниченная способность соединять силы, присоединять <к ним все> новые и новые силы <по мере познавания их> и действовать ими в одном направлении, направлять к одной цели — преимущество разумной силы пред слепыми, действующими врознь и непоследовательно, неспособными соединяться.

Господствующая мысль в нынешнем знании есть эволюция, господствующее требование в нынешней жизни есть коллективизм. Но эволюция сама требует доказательства. Чтобы стать понятною, стать истиною и действительностью, нужно не восстановление лишь исчезнувшего, нужно воскрешение. Можно бы довольствоваться восстановлением в мысли, если бы мысль в себе самой заключала доказательную силу, но для доказательства требуется дело или опыт, и не кой–где, кой–когда, кой–кемнад кой–чем производимый,авсеми над всемвезде и всегда, т. е. требуется всеобщее объединение для всемирного опыта воспроизведения всего исчезнувшего. Этот опыт и есть естественное дело <живущих>, как сынов человеческих, как смертных, потому что оно есть объединение живущих для воскрешения умерших, объединение сынов для возвращения жизни отцам, от коих они её получили, т. е. этот опыт [1 слово неразб.] есть долг, за неисполнение которого будет следовать наказание грешников — мучениями, а праведников — зрелищем этих мучений.

Коллективизм, т. е. объединение, которое не знает, для какого дела оно нужно и как можно устроиться, порождает множество романов будущего, а не историю, не действительность, потому что естественное для человека одно — воспроизведение прошлого, и оно производит не роман, а историю. Таким образом, эволюционизм, господствующая мысль нашего века, в себе самой носит требование воскрешения, которое удовлетворяет не умственному лишь, но и нравственному требованию человека, а с другой стороны, господствующее требование социальной жизни нашей века — коллективизм — находит в воскрешении дело, которое заменяет постепенно земледелие, обращавшее прах предков в пищу потомкам, и искусственную мануфактуру обращает в естественное воссоздание телесных тканей умерших и созидание их живущим из первоначальных элементов для жизни повсеместной и вечной, т. е. все при взаимном содействии будут физиками, химиками, механиками своих тел и психологами своих [душ], осуществляя в своих взаимных отношениях подобие точное Триединого существа, которое не для нас только, но и чрез нас осуществляет это живое себе подобие.

М. Н. Лежнев. Маркс и Кант. Критико–философская параллель. Николаев. 1900. 88 стр.75 коп.

Штаудингер. Этика и политика.

А. Дживелегов. Марксизм и критическая философия («Вопросы философии и психологии». 3–я кн. (май и июнь). 1901)

Эдуард Бернштейн. Исторический материализм700.

Попытки подвести под марксизм широкий философский фундамент все растут, в поисках за этим фундаментоммногие марксистысочли нужнымвозвратиться к Канту.

К. Шмидт зовёт вернуться к Канту, Э. Бернштейн — к Ланге, т. е. также к Канту… Струве — к Фихте и Лассалю, преемнику Канта.

Лежнев в своей критико–философской параллели опирается на 11–ть тезисов о материализме, написанных в 1845 и изданных гораздо позднее Энгельсом701.

«Все содержание этих тезисов, — говорит Лежнев, — с удобством даёт себя резюмировать в двух следующих основных и взаимно друг друга дополняющих положениях: во–первых, основной вопрос человеческого познания — в действительности проблема практическая, а не теоретическая, т. е. не вопрос теории познания; во–вторых, обратно: и человеческая практика, в свою очередь, представляет источник рационального познания»702.

«Вопрос о справедливости материалистического понимания Истории есть вопрос о степени исторической необходимости. Быть материалистом значит доказывать необходимость всего происходящего» (Бернштейн)703. «Разве идеалистическая философия отрицает необходимость всего совершающегося? Если в этом состоит материализм, то против него нет возражения в современной науке и философии», — говорят противники Бернштейна. То и другое верно. Но должно сказать, что кроме идеалистической и материалистической философии может быть ещё философия дела, практическая, которая все совершающееся само собою, рождающееся должна превратить в управляемое разумом соединённых сил, пользуясь соединениями, которые устроили почти все народы для борьбы друг с другом, что требуется нравственным долгом.

* * *

Возвращение к Канту и заменит вопрос об искусственном пауперизме вопросом об естественном пауперизме, и тогда разрешится вопрос о бедности и богатстве. Если же разум практический будет осуществлением идей теоретического разума, то естественный идеал сынов человеческих, почерпаемый в Триедином Боге, и даст цель и смысл жизни, т. е. слепую рождающую и умерщвляющую силу обратит в оживляющую, и тогда души не будут бессильны, т. е.марксистская материократияобратится впсихократию, в господство разумной силы над бесчувственною и неразумною, и космология, которую правильнее было бы назватьхаосография, будеткосмологиею или космократиею, как частью психократии, будет выражением божественной красоты. Итак, социализм естественным ходом, эволюциею будет приведён к замене вопроса о богатстве и бедности вопросом о смерти и жизни.

Кризис Социализма уже начался, и Пасхальные вопросы — единственный выход из этого критического положения, в котором он оказался. Нужно не возвратиться к Критике Канта, а продолжить, не останавливаться с ним, с Кантом,на теории и не закрывать пути к делу, <но> не к тому узкому делу,коим ограничивается предмет практического разума. От отношения разумного существа к слепой рождающей и умерщвляющей силе зависит решение социального вопроса.Критика практического разума Канта разумеет отрицание критики, суеверие. Она одинаково неудовлетворительна и для верующих, и <для> неверующих. Для живой, народной веры в Бога отцов нужно дело, осуществление, чтобы быть орудием живого Бога в мире, в котором царствует смерть. И для неверующих является вопрос об отношении разумных существ к неразумной силе природына деле, а не в созерцании, не в игрушечных опытах, и как только регуляция метеорических и космических явлений будет признана обязательным, коллективным делом рода человеческого, социальный вопрос сам собою упразднится. Два разума объединятся, и вообще раздвоение в человеческих душах окончится, как только делом человеческим будет вопрос о жизни и смерти, а не <о> богатстве и бедности. Торжество жизни над смертью, т. е. Пасха, всеобщее воскрешение, а не всеобщее обогащение будет выходом из кризиса. Пасха соединяет в себе и Науку как вселенскую регуляцию, и Искусство, но не как подобие, а как действительность.

«Пасхальные вопросы» представляют истинную, действительную, совершенно соответствующую по объёму и содержанию критику теоретического чистого разума <и> прикладную критику практического разума. Эта критика относится не <к> людям, в отдельности взятым, а к их совокупности, ко всей всемирной Истории, которая как факт есть взаимное истребление, — Критика же Канта отличается узостью, отвлечённостью и особенно школьностью, полною бесплодностью и совершенною ненужностью. Доказывая невозможность достижения конечной цели, бездушный философ не выражает ни радости, ни горя, а последователи его даже восхищаются самим процессом доказывания, <в чем и видят конечную цель;> и эта конечная цель так пуста, что и не стоит достижения. «Общение свободно хотящих людей» — и это только идея, но руководящая, конечно, только дураков. Кто же пойдёт за этою пустяшною, недостижимою целью? Добиваться карьеры и фортуны, например, генерал–адъютантства, как хотел когда–то Толстой, это всё–таки понятнее, чем «общение свободно хотящих людей». Если руководители рода человеческого ничего лучшего не могли придумать, кроме «общения свободно хотящих людей <не дописано.>

Если Кант говорит, что «вера именно убеждена в том, чтоБог создал мир, чтобы осуществить в немвместе с людьмиидею блага», <то> очевидно, что критика практического разума должна показать, как нам исполнить волю Бога, т. е.осуществить идею блага, ибо если идея блага не осуществлена, то вина этого в нас, а не в Боге. Пасхальные вопросы и заключают в себе попытку плана осуществления идеи блага. ПодБлагом,конечно, нужно разуметьЖизнь, а подзлом — смерть. Пасхальный вопросзаключает в себе требование возвращения Жизни или победы над смертью, т. е. он должен заменитьКритику практического разума.

(5 § III гл.3–й кн. II части «Основных вопросов философии истории»)705

Отвергая антропоморфизм, впадают в зооморфизм. Отвергая человеческое, впадают в скотское, отвергая скотское, впадают в зверское.

Говоря о нарождении, благодаря коему стадо обезьян, неспособное представлять то, что они не видят, распадается, автор умалчивает о другом явлении, которое гораздо прежде также приведёт к распадению по той же причине, по причине неспособности представлять то, что перестало быть видимым, т. е., говоря о нарождении, автор умалчивает о смерти, хотя память об отцах служит связью, а забвение ведёт к распадению, восстановление же памяти предков ведёт к воссоединению, к братству. Этот путь братский вовсе не признается автором; ему нужен иной способ. «Уклонение (у обезьян) единицы от общего типа не идёт далееединичных случаев неповиновениясоциальному авторитету», т. е. для прогресса нужно не единичное, случайное повиновение сынов отцам, а общее, систематическое неповиновение, т. е. нужна, во–первых, критика или осуждение прошедшего (отцов) и настоящего во имя будущего; и нужно, во–вторых, общее восстание сынов против отцов, т. е. революция. Итак, у обезьян нет способности частное неповиновение превратить в общее, нет языка, чтобы составить заговор. В этом соединении есть и интеграция, есть и общая идея, может быть, и идеал, и несомненно есть и история, хотя и прескверная. «Только способность к абстракции создаёт общие идеи и институты как нечто отвлечённое, как постоянные системы отношений, не основанных на непосредственномпсихическом воздействии». Нужно забыть, что люди — сыны, отцы, братья, нужно забыть даже, что они (люди) живые, чувствующие существа, чтобы стало возможным появление класса чиновников, купцов (хлебных торговцев, например), Робеспьеров, Наполеонов, Петров Великих и, наконец, философов, полагающих в абстракции прогресс человечества. То, чтопсихология, лежащая в основе социологии (науки о бездушном обществе),называет душею, естьспособность к отвлечению, способность не только не признавать в других людях родственных себе существ, а даже не признавать их живыми, имеющими такие же потребности и чувства, как и мы сами; для философии они делаются простыми представлениями, или, точнее, «идеями». «Совокупность этих отвлечённых идей составляет духовную культуру».

Критическая философия была продолжением метафизики, оставаласьсхоластикою, школьным знанием, не переходила к делу, как и позитивизм706. Философия путём отвлечения переходит отастрономииконтологии, к бытию, лишённому всех признаков (свойств) жизни. Точно так же работою, делом философии было обратитьисториюразумных и чувствующих (свои утраты) существ — поклонников земли и неба, которые были для них хранителями всего дорогого, всего утраченного ими, вгносеологию, т. е. делом философии было лишить их, разумные и чувствующие существа, предмета почитания и любви (Бога отцов), и их самих изуродовать, лишив воли (действия), чувства, и оставить при одном знании, притом ещё — знании лишь самих себя (своею коварною заповедью — «познай самого себя») в пустоте одиночества. Произведя такую безбожную и бесчеловечную операцию, философия смогла убедить несчастного человека (особенно тех, которые ещё чувствовали себя сынами человеческими), будто все, что он считал существующим, есть лишь призрак, тень его самого, удвоение самого себя. (Во всем этом отрицании нельзя не видеть лишьфилософо–морфизма, как отображения самих философов как особого класса, созданного деморализациею отчуждения от всех, — вольное обращение самих себя в бродяг, отрицающих родство.) Впрочем, нужно признать, что никакая философия не могла бы убедить в этомнигилизме, если бы сыны не оставили отцов, а с ними и Бога отцов, и не забыли бы о своём братстве; они почувствовали бы в этой розни свою слабость, своё ничтожество, мало того, сознали бы себя виновниками смерти своих отцов и братьев.

Но и для философии есть путь искупления, который может быть куплен ею лишь ценою своего собственного существования, т. е. ценою перехода к делу, выхода из несовершеннолетия. Философия имела право не признавать представлений человека объективными, но не имела права считать <их> лишь субъективными, ибо субъективны они лишь для людей, осуждённых на бездействие, т. е. для них, для философов. Для не лишённых же этой способности, т. е. способности действовать, представления будут проектами, т. е. могут быть осуществлены делом. Проект — это мост, поставленный между субъектом и объектом. Но, поставив между субъективным, или идеальным, и объективным, или реальным, проективное, или мыслимое, — мыслящее должно стать действующим, чтобы быть реальным, или действительным. Конечно, <это так> для сынов человеческих, а не для блудных сынов, во главе коих стоят философы, для коих проектами будут они сами, а не отцы, т. е. создание самих себя, своих ненужных двойников, а не воссоздание отцов. Поставив проективное, философия произносит смертный приговор себе, философии (смерть философии есть начало совершеннолетия рода человеческого); сами же философы, признав себя сынами человеческими, могут быть полезны в созидании всеобщего и необходимого проекта объединения всех живущих для возвращения жизни умершим; мысленное умерщвление они могут искупить участием в действительном воскрешении; им предстоит обратный ход отонтологиикастрономиии отгносеологиикистории, к восстановлению знания и бытия, к такому опыту, который ставит своим проектом не самих себя, а своих умерших отцов. В решении Пасхальных вопросов (Супраморализм)историяделается всеобщимвоскрешением, аастрономиявсеобщимвознесением, т. е. проложением путей в небо для управления путями, движением всех небесных тел и прежде всего <движением> земли, которая и теперь небесная, но только лишь для себя, а тогда <она> будет небесною и «для нас».

Под каким заглавием соединить все статьи и статейки?

1. Искусство какиграи какдело(мифическое или птоломеевское искусство и коперниканская действительность). Должно ли оно (искусство) ограничиваться творением мёртвых подобий или же оно должно поставить себе целью дело, т. е. воссозидание действительное, живое, личное (всех наших от века утрат) и невозможность <утрат> новых, чтопозитивная наукадопускает лишьметафорически?

Хотя в этом заглавии искусству, или художеству, дано первенство, но искусство здесь связано — даже теснейшим образом — с религиею и нравственностью, <и> даже <со> знанием, хотя прямо и не выраженною связью.

2. Почему природа нам не мать, а мачеха, <т. е.> овраге общем всех народов и всех людей, могущество, сила которого держится на нашей внутренней постоянной вражде и бездействии; или в каком деле могут примириться все народы мира?Мифически — это дьявол, ариман, позитивно — слепая сила природы, поражающая голодом и эпидемиями часто, а смертью — всегда, обладание которою допускает наука или позитивизм лишь метафорически и других побед над нею не признает, кроме тех, которые одерживает в физических кабинетах и фабриках. Должны ли мы быть орудиями Бога <в управлении слепыми силами> или же, будучи разумными существами, быть орудиями слепой силы?

Действие этого врага с особою силою проявляется в России (в континентальной части земного шара)708, а потомуРоссия,русский народ может <и должен> призвать все народы к союзу против этой силы, иСамодержавиев этой борьбе получит высшее значение, аПравославие, освящающее этот союз, станет общею религиею.

О враге общем всех народов и всех людей, <о> слепой силе, которая вооружает их друг на друга, поражает голодом, эпидемиями и смертью как постоянною эпидемиею, врождённым, наследственным пороком. В чем сила этого врага? В нашей розни и бездействии или <же> она в себе заключает мощь, т. е. есть ли тут одна и та же сила, которая в нас стала себя сознавать, но по нашему бездействию и розни мы не управляем ею, хотя чувствуем свою зависимость от неё в самих себе и вне себя (во внешнем мире), или же это другая, особая сила, победы над котороювозможнылишь в физических кабинетах, <на> фабриках и т. п. <учреждениях> (как полагает позитивная наука, не замечая, быть может, своего несовершеннолетия), и господство над нею, о котором так много теперь говорят, есть, конечно, <лишь> пустая метафора или пустословие. Но всегда ли господство над этою силою останется метафорою, словом, а не делом?709Должны ли и можем ли мы как разумные существа быть лишь орудиями слепой силы, а не орудиями Бога?

О двояком проявлении Божественного могущества: о сверхъестественномчудесномвсеобщем воскрешении и о естественном <воскрешении> чрез сынов человеческих, объединившихся в исполнении воли Бога–отцов,т. е. чрез Церковь, <о воскрешении>, во внехрамовом деле <совершаемом;> т. е. о воскресении всеобщем как результате всеобщего раскаяния, когда все в разум истины приидут, и о воскресении не всеобщем. О полной успешности евангельской проповеди и <о> неполной.

О Всеведущем и Всемогущем, Его двойное проявление — чудесное и естественное, чрез природу и <чрез> человека, в Знании и Деле, в мысли и исполнении (осуществлении), в разуме и воле, в науке и в искусстве, в субъективном и объективном.

Противоречие и по объёму и <по> содержанию между знанием и делом, мыслимым и исполняемым, разумом и волею, наукою и искусством показывает, что ни та, ни другая из сторон во всех этих противоречиях не есть выражение Божественного разума и воли. Для устранения противоречий прежде <всего> нужно, чтобы наше знание, не будучи объективным, не было <бы> и субъективным, а было <бы> проективным, т. е. проектом взаимознания всеми людьми друг друга и познания всеми в совокупности мира, и тогда жизнь человеческого <рода> будет не вытеснением, а возвращением вытесненного, природа станет делом и трудом всех поколений человеческого рода, будет выражением мысли Бога и человека, и слепая сила станет волею.

3. Международнаязаповедьсобирания(Шедше, научите, крестяще все народы) имеждународная конференция мирабудущих апостолов всех стран, посылаемых во все концы земли для продолжения дела, основа которого положена Отцом Самого воскресшего Господа, обещавшего быть с апостолами до исполнения этой миссии, т. е. до скончания века борьбы и смерти.Что <же> нужно для завершения этой миссии?

Из трёх определений, т. е. заглавий, — религиозно–нравственного, религиозно–научного, религиозно–художественного — надо предпочесть последнее, потому что оно не исключает ни одного из предыдущих. Исключительно же религиозное — без знания, без искусства, не говоря уже о нравственности, — принять нельзя, потому что это значило бы ограничить наибольшую заповедь любви к Богу–отцов, любовь эта была бы не всею мыслию (знание), не всем действием (искусство). Исключительно религиозное обращает религию в фарисейство.

Кроме этих трёх <заглавий> возможны многие другие: одолге воскрешения, зарождающемся вместе с сознанием себя сыномумерших отцов; о воскрешении как долге любви сынов к отцам и к Богу отцов, не мёртвых, а живых. В этом заглавии заключается и отрицание «Выставки», как создания сынов блудных, забывших отцов, и признание Музея с вышкою, как создания сынов человеческих, Музея, возвращающегося к праху отцов с орудиями регуляции силы умерщвляющей и оживляющей.

Антиномия двух разумов, теоретического и практического, разрешается долгом воскрешения, т. е. обращением слепой, умерщвляющей и рождающей силы в управляемую разумом всех воскрешённых поколений.

Обзор заглавий (о двух нравственностях)

Долг воскрешения, вытекающий из любви к отцам, к падшим — не метафорически, а действительно, к понёсшим наибольшую потерю, т. е. <потерю> жизни, — следовательно, в этом случае жалость и сочувствие достигают своего maximum’а.

Источником долга служитотцелюбие, а следствием, результатом долга <будет>отцетворение. Любовь к отцам, к умершим и вынудила человека встать, принять вертикальное положение, обратиться к небу с молитвою. Первая молитва была об умерших родителях, как и первым трудом, первым делом было воскрешение или отцетворение в виде самого простейшего памятника; первым делом был первый храм, первая литургия, но не заупокойная. Эта последняя <(заупокойная литургия)> есть произведение позднейшего времени с примесью философского рационализма, основанного на суеверии, <на признании действительной смерти.> Действительная смерть основана, как бессмертие души (по Канту), напаралогизме, ибо первобытные люди, дикари, как истинные позитивисты и критики, знают признаки смерти, а не действительную смерть, изобретение философское. Первобытный человек не верил в смерть и думал в памятнике дать умершему неразрушимое тело, хотя, конечно, сокрушался о невозможности прежних отношений к отцу. Первобытные семьи составляли тесно сплочённую единицу, которая к пище, к голоду относилась не индивидуально (кроме самых разве исключительных случаев), а потому пища не была главным стимулом в создании человека, — сознание смерти создало человека.

Священное искусство было произведением долга сынов, т. е. долга воскрешения. Светское же искусство, городское, было делом блудных сынов, отрицанием долга воскрешения. Такое отрицание не могло не вызвать реакции. Музей во имя всех умерших (т. е. <сама> История), соединив все науки в астрономии, станет против Университета, который соединяет все науки в естествознании, знании природы как силы рождающей, не видя в ней <и силы> умерщвляющей. <Университет и самого человека> признал произведением естественной похоти, назначенным служить гуманистическому культу женщины, самым полным проявлением которого и служит «Выставка». Но Музей есть лишь первый шаг к осуществлению долга воскрешения; он должен совершить переход к самому праху отцов и, соединившись со Школою–Храмом, вооружиться орудиями регуляции для осуществления долга воскрешения.

Вопрос о Деле. Можно поставить в заглавии <и>вопрос о деле, конечно, всеобщем, т. е. <надлежит задаться вопросом,> в каком деле могут соединиться все люди, какое дело может соединить всех людей, т. е.сынов человеческих —всех рождённых, всех сынов умерших отцов.

Стоит только «человеку» дать строго точное определение, или, вернее сказать, восстановить бывшее название «сынов умерших и умирающих отцов», <сынов,> поклоняющихся Богу отцов, чтобы понять не только смысл (см. первое заглавие), но и цель, задачу жизни. А тогда не будет никакого сомнения <и> о том деле, которое может и должно соединить всех без исключения людей; тогда бесцельные дела, если они могут служить средствами для единственного дела, присоединятся к нему, анеделание, имевшее силу против бесцельных работ, само собою исчезнет. К бесцельным делам мы должны причислить в особенности то дело, которое предлагает автор вопроса «Что делать?» «He–делание» — было ли со стороны его автора ответом на этот вопрос или нет, — во всяком случае получает смысл только как ответ на вопрос «Что делать?» Автор этого вопроса знает лишь имущественный вопрос и из–завещи, никому не принадлежащей, потому что в ней так мало трудового и так много дарового, несмотря на то, что труда, труда даже изнурительного, положено было на неё очень много, — из–за такой–то вещи хочет <автор «Что делать?»> бесплодно принести в жертву множество жизней. Истинное дело не скрывает под любовью к народу, такою пылкою любовью, что от неё загораются дома, ненависти к богатым. Истинное дело имеет предметом своим общие всем людям бедствия, и именно смерть. Вопрос о богатых и бедных заменяется вопросом о двух сословиях — учёных и интеллигентов, с одной стороны, и тёмного народа, с другой, т. е. вопросом о двух разумах. Вопрос о деле всеобщем, вопрос о соединении всех в труде познания слепой силы смертоносной, требует прежде всегосильной власти, Самодержавия, соединения со всеобщею воинскою повинностью всеобщего образования или познавания.

Вопрос социальный, или, проще говоря, «Вопрос об имущественном неравенстве», находится в зависимости от вопроса об умственном раздвоении. Последний вопрос может разрешиться или уничтожением нынешней науки и искусства и слиянием учёных и интеллигентов с народом, или же весь народ сделается исключительно созерцателем, мыслящим, отказавшись от всякой работы (что было бы самым худшим, если бы было возможным), или же, [наконец,] объединением всех в труде познания слепой силы, обращаемой в управляемую разумом.

О двух нравственностях, о двух волях

Долг воскрешения как единственный долг живущих, неисполнение коего приносит смерть, а исполнение — бессмертие и совершенство жизни.

Все искусство (Музей) есть напоминание живущим о долге к умершим, а вся промышленность — забвение долга.

Если отвергнуть долг и дело воскрешения, то нельзя признать законности нашего существования, а нужно сознаться в беззаконности, даже в бессовестности существования. История как наука об умерших будет мучением совести для живущих илипереживших. К этим нравственным мучениям природа как сила умерщвляющая присоединяет физические мучения, поражая живущих болезнями, от разложения тел умерших происходящими, т. е. наказывая переживших их. Спасти от этих нравственных и физических мучений может толькоВера и Разумв тесном соединении или союзе; но не та вера, которая поставлена в узкие пределы кантовского разума, и не тот разум или знание, которое заключено в тесные границы контовского позитивизма или кантовского опыта — местного, временного, а не опыта повсеместного и постоянного, не опыта всех людей, объединённых в труде обращения слепой силы в управляемую разумом. Нужна Вера не протестантская, ни вера учёных, которая состоит лишь в представлении (хотя бы и очень живом) чаемого, ожидаемого, <нужна вера, состоящая> в самомосуществлении его, чаемого, как переведено по–русски известное место Послания к Евреям ап. Павла (XI–я гл., 1–й ст.) и как вообще понимает веру народ, которая для него есть обет, клятва, а не мнение, не мысль, т. е. также есть дело, исполнение данного обета или клятвы. В этом осуществлении или исполнении верующий делается орудием воли Бога, а не представляет лишь Его, не мыслит только Бога. Определение веры, данное в Послании к Евреям, даёт не форму только, но и содержание дела. В чаемом заключается для сынов умерших отцов возвращение жизни отцам, или воскрешение, и вера в Бога отцов не мёртвых, а живых, являющаяся в исполнении Его воли. И Знание также должно быть опытом не кабинетным, отдельных лиц, а делом всех сынов человеческих в совокупности. Это труд, имеющий своим предметом всю землю в её отношении ко всем другим землям или телам небесным. Сила земли, её вес, её движение, постоянно изменяющиеся так же, как <и> сила, идущая к ней извне, регуляция этих сил, от коих зависит жизнь на земле, и должна быть совокупным делом для того даже, чтобы мы могли поглядеть, осязательно убедиться и в движении земли, и в том, что она — небесное тело или звёздочка. К этой внешней регуляции нужно присоединить внутреннюю, психо–физиологическую, чтобы сила природы, оживляющая и умерщвляющая, обратилась в воссозидающую и оживляющую.

Так понятые <вера и разум> — а иначе понять их нельзя — не могут противоречить одна другому и не требуют компромисса.

К 1–му заглавию.Религии несовершеннолетия, недозревшие и падшие.Язычестводревнее и иудейство какмладенчество. Религиозная философия, т. е. старость, впавшая в младенчество, не знаетживогоБога (Деизм) и знает лишь отвлечённого человека (гуманизм).Новое(Деизм и Гуманизм) язычество и иудейство как старость, впадшая в младенчество.

Религия совершенная —в одном всеобъемлющем догмате и заповеди. Высший догмат и наибольшая заповедь.

Религия для совершеннолетних, религия единая, выражающаяся в одном наивысшем догмате и наибольшей заповеди, объединяющая догмат с заповедью, т. е. объединяющая два разума, теоретический и практический, служит высшею ступенью для религий несовершенных, древних и новых: язычества (религии неумирающего бога), религии свободы или розни, и религии единства или господства (иудейство), для деизма и гуманизма, не знающих живого Бога и знающих отвлечённого человека. Старое язычество и иудейство составляют младенчество или недозрелость, а деизм и гуманизм, эти воскресшие боги, — отживающие и от старости впавшие в младенчество учения. Крайнюю же дряхлость представляет Буддизм. Сколько в религии совершеннолетия глубины, упования, широты, замысла, столько в последнем ничтожества, отчаяния.

О двух нравственностях.Теоантропическое и зооантропическое.Нравственность Теоантропическая — нравственность смирения, народная, сельская.Нравственность зооантропическая —нравственность сознания достоинства, городская, книжная, фарисейская, нравственность господства природы на себе не испытывающих, нравственность тех, которые созерцательной способности, способности мыслящей — правящей силы в себе не имеющей — придают такое значение, какого в ней вовсе нет.

Антропическое (или гуманистическое) составляетотрицаниезооантропического и требование теоантропического, которое составляет положительное для антропического. Всякое религиозное учение, даже самое грубое языческое, естьпредставление сверхчеловеческого. Появление учения осверхчеловекепоказывает, что четырехвековой период <господства>гуманизма кончается. Сверхчеловеческоеи естьтеоантропическое, разумно–естественное,которое вышеслепоестественного. Сверхчеловеческое в Теоантропическомполучает определённость. В Боге отцов не мёртвых, а живых оно находит цель, а в сознании себя сынами умерших отцов —исходный пункт,братотворение же есть средство к достижению цели. Нравственность теоантропическая есть по необходимости нравственность Смирения, ибо, сознаваято, что есть (зооантропическое), ито, что должно быть (теоантропическое), нельзя говорить о достоинстве — это возможно для отвергающих последнее и признающих первое.Нравственность сознания достоинстваесть созданиекнижников и фарисеев, признающихв мыслимом, т. е.мнимом, несходство с преданными работе, которое они и принимают за превосходство и не замечают существенного сходства — смертности.Книжники(т. е. учёные и интеллигенты)и фарисеисоздали теоретический,философский разум, разум, созерцающийлишь предков, низший практического разума некнижников, хотя лицемерно и ставили иногда <практический разум> на первое место, признавали его примат.

Книжники, создавшие нравственность достоинства, видят своё превосходство в разуме созерцательном, мыслящем, мнимом, тогда <как> вдействительностиничем не отличаются <от людей, преданных работе,> ибо разум созерцательный бессилен против слепой силы природы.

См. туркестанское свидетельство о Кресте (в орнаментах) и иранское о Воскресении.

К 1–му <заглавию> относится заповедь собирания, а ко 2–му — отрицание заповеди разъединения: Познай самого себя, т. е. знай только себя. Сознаю, следовательно, существую, т. е. только я существую и ничего, кроме меня, не существует. Мир (т. е. все и всё) — моё представление. Мир как воля и представление, а на деле: мир как неволя и как проект обращения невольного в управляемую разумом силу.

Ко 2–му <заглавию>. О неразумной, бесчувственной силе и о разумных существах, илиоб Астрономии(т. е. о всех небесных телах, в том числе и о земной планете) иоб Истории(т. е. вытеснении сынами отцов, обратившими всю землю в кладбище, вместо того, чтобы все небесные миры обратить в жилища, вместо того, чтобы слепые бесчувственные небесные тела сделать выражением глубочайшего единства мысли и чувства всех поколений).

Или — О силе рождающей и умерщвляющей (по слепоте) и о разумных существах, обращающих рождающую <силу> в воссозидающую и умерщвляющую — в оживляющую, обращая мифическую патрофикацию в позитивное воссозидание и оживление, т. е. <во> всеобщее воскрешение.

См.Великий Пяток — День обращения орудий истребления в орудия спасения. Мистическое, храмовое и внехрамовое, явное обращение орудий истребления в орудия воскрешения.

О двух разумах (теоретическом, или учёном, и о практическом, или народном) и о двух сословиях, учёном и неучёном (народ). Народ сам себя признаеттёмным, а философы в лице Канта осуждены на вечное невежество.Философия — младенчество разумных существили философия как игра в идеи, какантихристианство. Философия начинается сомнением, кончается отрицанием, и только в объединении двух разумов и двух сословий осуществляется Христианство.

О двух регуляциях: внешней, метеорическо–космической, или астрономической, ивнутренней, психо–физиологической, обращающей питание в созидание и деторождение в отцетворение всех умерших поколений — творение Историческое по лучевым образам, записанным бессознательно самопишущим инструментом природы.

Вопрособщий, о жизни и смерти, и вопрос общественный, о богатстве и бедности. Сей последний есть вопрос нашего времени, и пока он не уступит место первому, до тех пор не будет и сам разрешён.

О всеобщих бедствиях, естественных для слепой природы.О смерти —неурожай питательных веществ и урожай разрушительных растений и животных, и вообще об умерщвляющей силе природы, мором, холодом, грозовой силой;

и

О бедствиях частных, сословных, о бедных <и о>всякого рода неравенствах (социальные бедствия).

Общие бедствия требуют соединения всех, а сословные, или социальные, <требуют> борьбы разумных существ, <существ> братских, <которые,> подчиняясь влечениям слепой силы, <вступают в борьбу между собою,> вместо соединения разумных, родственных <существ для борьбы> против слепой и бесчувственной силы.

Очевидно, чтосоциальный вопрос, стоящий ныне на первом месте, должен уступить первенствовопросу естественному.

Само собою понятно, что и такие статьи, как «Всемирная Выставка»710— как выражение нравственного упадка или несовершеннолетия —и«Проект повсеместного построения школ–храмов» — как начало подъёма или совершеннолетия, — взятые в отдельности, будут непоняты, потому уже, что составляют лишь части одного целого, которое остаётсянеизвестным. А это целое кратко может быть названо: «Искусство как дело и как игра», с вопросом — остаться ли при игре или соединиться для дела, задаваемого рождением и смертью всем сынам умерших отцов–предков. Под этим заглавием находит своё естественное место даже такая статья, какСамодержавие и Конституция(или постоянная обструкция), а также и статьяо Православии, и если последняя говорит оБоге отцов, то первая говорит оЦаре, стоящем в отцов местои руководящем переходом от всеобще–обязательного, юридического и экономического, к всеобще–добровольному илиблаго–вольному отеческому делу, при коем только и может быть мир на земле. Кратко: О двух титулах, или О Православии и Самодержавии, т. е. о Всеведущем и Всемогущем Боге отцов и о Царе, в праотца место поставленном,руководящем знанием и делом всех. Полное же заглавие всего собрания статей будет следующее: «Чем должно быть искусство711, как оно началось, чем было и чем стало или до чего пало, чтобы подняться к тому, чем должно быть». Пало же искусство до выставки напоказ всего мира произведений соблазна и орудий разрушения как предмета гордости и состязания, т. е. палодо зооантропического искусства, или проявления в первобытном искусстве зверства и скотства.

Началось же искусство созданием Богом человекачрез него самого(т. е. человека), так что последний акт Божественного творчества был первым актом человеческого искусства. Вертикальное положение есть молитвенное положение, первый религиозный подъём, обращение к небу существа, почувствовавшего утрату. Этоакт теоантропического искусства. Но в этом акте сама природа в человеке сознала своё несовершенство, сознала, что она, рождая — умерщвляет, созидая — разрушает. Поэтому востание живущего (вертикальное положение) при виде умершего (падшего), обращение к небу первого и воскрешение в виде памятника второго естьестественныйакт природы, переходящей от слепоты к свету разума. Таково начальное искусство. Затем оно было или продолжало бытьсвященным в храме, соединявшем все виды искусств, т. е. было воссозиданием мира таким, каким он является нашим внешним чувствам, но вместе и таким, каким он должен быть для нравственного чувства и долга сынов умерших отцов, <т. е.> патрофикациею, или изображением неба (купола), населяемого отцами, из праха земного художественно воскрешёнными. Такимподобием небаи становится храм и с внутренней, и с внешней стороны. Посредством скульптуры или росписи бездушный камень и с наружной стороны обращается в ряд одушевлённых существ, идущих от земли к небу в воскресения день. Хотя этоискусство подобия, ане действительности, Птоломеевское, а не Коперниканское, но это не обман, апроект, написанный на стенах или вырубленный из камня,того, что должно быть. Это скрижаль заповеди божественной и долга человеческого. Хотямирское искусствопобедилодуховноеи <в> наступающий год будет торжествовать свою победу над духовным искусством, но оно победило духовное не в этой,не в проективной форме. Для осуществления проектахрам, чтобы быть ему храмом–школою, должен вступить в союз снедозревшим Музеем, доводя его до зрелости, и <с>отживающим университетом, оживляя его, университет, которому гомункулюсы, прежде лишь брехавшие в чреве своей Alma mater, теперь уже грозят посредствомзабастовоклишить жизни. Эти гомункулюсы (студенты) суть бессознательные орудия выставки (индустриализма), которая беспощадна ко всему, что ей не служит, ко всему, что не имеет приложения, хотя и показывает ещё вид, будто не отвергла ещё ни телескопов, ни спектроскопов и т. п. В музеях знание занимает первое место, а на выставках последнее;Музейже должен показатьизнанку выставки, открыть её истину712, что и сделано в статьео выставкесвведением, в коем она обличается как нарушительница всех десяти заповедей ветхого завета, которая заградила или залегла на пути к осуществлению нового. К ней же, т. е. к статье о выставке, присоединяетсязаключение, в коем предлагается Эйфелеву башню обратить в лицевой Синодик миллионеров, миллиардеров, биллионеров с ковчежцами и с изображением того, чем они думали искупить грехи сословий, грядущих в преисподнюю. Но не нужно забывать, что выставка есть собрание игрушек, а потому герои выставки не могут принадлежать к эпохе или эре совершеннолетия.

Чтобы представитьвсю силу влияния всемирной выставки, нужно представить как бы составленным проект повсеместного построенияшкол–выставок, чтобы распространить и упрочить господствоиндустриализма, прямым противодействием которому является проект храмов, связующих всенаучные музеи с университетами и всеми школами. Журналистика есть также орудие индустриализма, производящее движение от нижних слоёв общества в верхние, от окраин к центру, от сел в города.

Дело Музея не ограничиваетсяобличением. Музей соединяет в себе все знания (науки) в виде Астрономии и Истории, потомуВышкасоставляет необходимую принадлежность Музея как реакции против выставки. «Музей с Вышкой» возвращает человека к тому состоянию, когда он, понёсший утраты на земле, обратил взоры на небо и, благочестиво собирая останки умерших, усиливался восстановить их образ и подобие. Статья «Несколько предположений по поводу ноябрьских падающих звёзд» есть, можно сказать,проект установления вышек на Музеях. Сюда же нужно отнести статью «Падающие миры и существо, противодействующее падению». Затем следует ряд статееко Музеях, раскрывающих их значение и указывающих на значение их относительно индустриализма и милитаризма и особенно <относительно> критической философии и позитивизма, которые, лишив человека общего дела, сделали выставку представителем единственного блага, доступного человеку. «Право Музея и долг авторский» есть призыв всех учёных к делу музейскому; в статейкео праве авторскомэто последнее рассматривается как выражение крайнего нравственного упадка, не вменяемого по нравственному несовершеннолетию и отчасти по экономической необходимости или зависимости пишущих от капиталистов. ВоссоединениеМузея–университета с Храмомраскрывается в статьео внутренней и внешней росписи храма(эстетическое Богословие) и других, составляющих все вообще частипроекта повсеместного построения Школ–Храмов.

Проект построенияшкол–храмов–музеевможет быть введёнлишь Конференциею мира713. (<Статья> «Задачи Конференции мира».) В проекте построения школ–храмов, как реакции против индустриализма и милитаризма, говорится о превращении индустриализма в кустарную сельскую промышленность, а войска в орудие регуляции метеорического процесса, как главного дела в сельско–хозяйственном искусстве («Обращение орудий истребления в орудия спасения от голода»). В построении школ–храмовисполняется заповедь Воскресшегоради искупления, или воскрешения, и совершается внехрамовая Литургия оглашённых, т. е. братотворение для исполнения долга благодарности, или Евхаристии, Богу и отцам.

Но иМузеи, сынами отцам воздвигнутые повсюду,с вышкамидля наблюдения неба, в теснейшем союзес храмами Богу отцов, суть только начальное выражение знания, становящегося искусством или делом, которое получит настоящую силу только тогда, когда он,Храм–Музей, перейдётк самому праху отцов, ак вышкамбудут присоединеныорудия регуляцииумерщвляющей силы (О Кремлях, или Центральных кладбищах, и о местных <кладбищах>, делающихся крепостями при всеобщей воинской повинности). При этом искусство делается таким, каким оно должно быть, т. е. не воссозданием подобия, а действительности, не Птоломеевским, а Коперниканским искусством, искусством теоантропическим, действием Бога чрез человека, внехрамовой литургиею верных и таковой же, <т. е. внехрамовой> Пасхою. При этом искусстве раздвоение между природою и человеком уничтожится, природа будет не слепою силою, а разумною волею, любовью сынов к отцам, а искусство — не мёртвым подобием, не подобосущным рождением, а единосущным сынам воскрешением отцов. Оно будет всех умерших оживляющим и все миры сделает чрез них сознанием управляемыми. В искусстве, каким оно должно быть, осуждается творение подобий не в мире лишь искусственном, но и в мире естественном, <осуждается творение> подобий, рождением производимых, <осуждается> деторождение вместо отцетворения.

Под заглавием: «Искусство, как оно было и есть» — заключается История как факт, т. е. взаимное истребление, в особенности война — как действительность, а восстановление лишь художественное или словесное. Впроекте школ–храмов, если он был быутверждён Конференциею мира, История и должна бы рассматриваться как одно поле битвы, постепенно расширяющееся, так что все народы готовы принять в ней участие. Пред такою всемирною войною и является необходимость умиротворения или заключения союза на Памире между мнимыми обладателями суши (Россия) и океана — двумя Британиями. В храмах–школах самых низших География и История рассматривают землю как немирное жилище, обращающее землю в кладбище.

К сборнику <статей> — «Искусствокакиграи какдело» — присоединяется необходимое введениео несовершеннолетии(для коего искусство есть лишь игра) ио совершеннолетии714, <т. е.> о существовании самостоятельном, трудовом, <о существовании>чрез самих себя в совокупности, в исполнении воли Божией, и для такого существования искусство есть уже дело, осуществление действительности, а не творение подобий. Выражением совершеннолетия будет такое объединение сынов, которое не только требует жить иумереть вместе, считая не вытеснение и не переживание715лишь настоящее, нынешнее, за смертный грех, но требует воскрешения всех, прежде живших, признавая бывшее переживание своих предков — как недостаток любви к праотцам — за величайшее преступление для сынов умерших отцов.

На сознании себя сынами умерших отцов основывается долг к отцам. Затем сын, как разумное существо, пришедшее в совершеннолетие, должен признать своею виною все, что делала слепая сила природы, делала, конечно,по бездействию разумной.

В религиозном смысле совершеннолетний — лишь от Бога родившийся, а не от похоти. Для разумного же существа, или в истинно научном смысле, совершеннолетие состоит в том, чтобы не было ничего слепого, несознанного, рождённого. В художественном смысле совершеннолетие требует действительности, а не подобия в мире не только искусственном, но и естественном. Деторождение есть творение подобий. Рождённое, получившее жизнь, т. е. себя не произведшее, не может считаться самостоятельным, трудовым, совершеннолетним, пока не возвратит жизни давшим, или, вернее, отдавшим её. Возвращение жизни давшим её в виде какого бы то ни было подобия указывает лишь на несовершеннолетие. В этом и заключается превращение плотской любви в духовную, <это и значит>чадами Божиими быти.

XIX–ти вековой юбилей Рождества Христова есть призыв к вере как делу. Вопрос же оделе общем — едином всех — есть вопрос ХХ–го векакак преемника XIX–го века, естественное следствие того, что совершил XIX век, покрыв всю землю сетью путей сообщения, обнявших всю землю, давших ей внешнее объединение.

Положение, созданное отчасти печатанием отдельных статеек716, отчасти или большей частью — недобросовестностью не критики (критики не было), <а> брани. Если, с одной стороны, новоявленное учение (даже и не явленное ещё)казалось диатрибою из времён невежества,т. е. суеверия, то,с другой, оно обвинялось в неверии; одни видят в нем мистицизм, а другие материализм… Ядовитые названия «промышленной армии» и «общественных работ» — старание привести дело к названиям…

Марков717и Толстой отрицают смерть, чтобы сделать ненужным воскрешение.За невозможностью собрать все напечатанные и рукописные статьи в исправленном виде приходится довольствоваться соединением всех статей под общим заглавием, связывающим все статьи в одно целое, под заглавием, имеющим значение, выражающим Общее дело.

Таким общим делом может быть, во 1–х, Искусство, каким оно должно было быть и как оно может из того, что оно есть, сделаться тем, чем должно быть.

Во 2–х,Литургия, совершаемая по заповеди воскресения, какбратотворение, или умиротворение, чрез усыновление. Эта литургия [в наличной действительности] предполагает распадение, отчуждение в чувстве, мысли и языке, дефратернизацию718, чрез забвение отцов–предков, чрез депатриацию, по неимению общего дела, тогда как братотворение чрез усыновление имеет целью исполнение долга к Богу–отцов, Благодарность (Евхаристия) самым делом — возвращением жизни отцам (отцетворение).

Началом литургии должно быть востание и соединение в общем, хоровом, братском хороводе сынов умерших отцов, мнящем своим круговым ходом быть оживляющим солнцеводом, — конечно, это только мнимый солнцевод вместо действительного землевода.

Начальной литургии соответствует антропическое или теоантропическое искусство, т. е. востание живущего при виде умершего, обращение к небу первого и воскрешение в виде памятника второго.

Такая литургия есть внехрамовая, чрез оглашение (научение) соединяющая блудных (забывших отцов) сынов и созидающая храмы, в коих и выражает своё дело изображением земли как кладбища, отдающего своих мертвецов, и свода неба, населяемого воскрешёнными поколениями. Но и литургия, объединившая сынов, не остаётся храмовою или не должна оставаться храмовою, т. е. литургия верных Богу–отцов и друг другу (братьям) превращает изображение в действительность (Коперниканское искусство).

В 3–х — Пасха, которая начинается земледелием, погребавшим зерно и сеявшим в той же Св. Земле своих умерших отцов в чаянии видеть выход того и другого, в чаянии не пассивном, а в хоровом действе, посредством хоровода, как солнцевода, направляющего животворные лучи или лучевые образы отцов.

Превращение растительного процесса из слепого в сознательный обратит растение в орудие воссоединения в живое тело разложенного на землю и газообразные вещества трупа. Лучевые образы и будут давать разложенным веществам, чрез корень и листву получаемым, вид бывшего тела.

1) О богатстве и бедности и [о] жизни и смерти719

2) О Боге отцов не мёртвых, а живых и сынах отцов умерших, мёртвых, а не живых

3) О разумных существах и неразумной силе

4) О Вере и разуме

5) О двух разумах и двух сословиях

О смысле и цели

6) О небратских отношениях людей и неродственном отношении природы к людям

7) О двух нравственностях

8) Культ умерших и культ женщин

9) Об общем деле как возвращении полученного, или деле воскрешения

10) Что делать [1 слово неразб.]? He–делание и дело

11) Искусство как дело и как игра

12) О несовершеннолетии, или прогрессе и совершеннолетии, или воскрешении

Все эти двенадцать заглавий720имеют между собой много общего, и каждое из них имеет своё собственное значение, нопервоевходит в каждое из последующих или по крайней мере подразумевается, ибо, по 2–му заглавию, не подчиняться или дерзнуть восстать против слепой, страшной, колоссальной силы могут только признавшие себя орудиями Всеведущего и Всемогущего и Всеблагого Бога. Новая же наука (Коперниканская астрономия) старается наказать ужасом безграничного пространства, а Геология — временем. Точно так же в вопросе о двух разумах; только подчиняясь воле Бога, возможно мысль, доступную лишь созерцанию, сделать доступною чувствам внешним и воле соединённого рода человеческого.

6–ое заглавие религиозный вопрос о падении и падшем человеческом роде и мире превращает в вопрос знания причиннебратских отношениймежду людьми и неродственного отношения слепой силы к людям, т. е. примиряет духовное с светским.

Во всех заглавиях заключается примирение двух разумов, заключается догмат и заповедь. В первом говорится о Боге, каким Он действительно [есть], и о человеке, каким он должен быть.

Подобно тому, как в 11–м заглавии Искусство рассматривается какИграи как дело, так и каждое заглавие должно иметь эти две части: недозревшее и отживающее, несовершеннолетие и совершеннолетие. В первом заглавии язычество и иудейство составляют несовершеннолетнюю форму, притом в двух видах: древнего младенчества и нового старческого младенчества. Во втором [виде] действительное подчинение и мифическое господство разумных существ над слепою силою составляет несовершеннолетие. В новом младенчестве — метафорическое подчинение, подчинение в игрушечном виде.

В заглавии о двух разумах и двух сословиях являются философия и социализм несовершеннолетием, младенчеством, а в проекте всеобщего воскрешения объединяются два разума и соединяются два сословия.

Всякая система или проект народного просвещения, — а проект или план, исходящий от Царя, в праотца место стоящего, в особенности, — имеет целью разрешениеантиномии двух разумов, антиномии, проявляющейсяв антагонизме двух сословий, или антагонизме учёных и интеллигентов, с одной стороны, и народа — с другой. Нет большего зла для человеческого рода, как раздвоение разума и распадение на учёных и неучёных, кроме разве объединения мыслящего и действующего в исключительно первое, что, к счастию, думаем, невозможно. Для Самодержавия — к юридическим формам правления не принадлежащего — стоящего в праотца место и восприемника от купели народа, Царя 3–го Рима — план всенародного просвещения предрешён в основе, в средствах и цели, т. е. в нем нет ничего произвольного. Он, план, должен быть всеобщеобязательным, но именно для того, чтобы достигнуть добровольности, т. е.юридическоеобратить внравственное(т. е. родственное), как относительно воинской повинности, так и относительно налогов. В качестве стоящего в праотца место, душеприказчика самодержец должен отдать решительное предпочтение недозревшему (музеям), которое сердца сынов возвращает к отцам, против отживающего, вооружающего сынов противотцов. Длясамодержавия, ничего в себе, как было сказано,юридическогоне заключающего, в народе, в течение тысячелетия сохранившего в захолустьях ещёродовой быт, вопрос о небратских отношениях между людьми есть вопрос о причинах господства все более и более распространяющегосяюридического ада, разрушающегобратство, заменяя егогражданством, обращающего мир вад. При гражданстве неродственные отношения слепой силы природы не могут обратиться в управляемые разумом и чувством братства сынов и остаются худшими даже юридических. Что касается завершения дела, то оно отождествляется сискусством, как оно должно быть, сИскусствомкоперниканским, со всеми науками, возведёнными в небесные, как и вообще с искусством, а также с послесловием, т. е. вопросом о деле едином и общем, предметом которого может быть вся земля, а затем и все небесные миры, т. е. делом всеобщего воскрешения.

Если отвергнутьдолг и дело воскрешения(9 и 10), то нельзя признать законности самого существования нашего, а нужно сознаться вбеззаконности, даже бессовестностисуществования. Для Истории, как науки об умерших, [это существование] будет мучениями совести. К мучениям совести, мучениям нравственным присоединяются мучения физические:миазмыот разложения умерших, которые будут поражать переживших.

Дозволительно ли отделять духовное от светского, веру от знания? Вера, поставленная в узкие границыкантовского разума, и Знание, заключённое в тесные границыконтовского(и кантовского)Позитивизма, не тольконе примирили, а даже усилили вражду. Опыт переступил пределы, положенные Контом (спектральный анализ, в Астрономии), а вера (живая, а не протестантская) как осуществление чаемого, как дело, конечно, не может быть удерживаема границами мысли или мнения.

Деложе идолгвоскрешения требуютсоюза Веры и разума, ане компромисса, ибо долг и дело всеобщего Воскрешения, не суживая Веры, расширяют границы Знания.

НынешнееотделениеВеры и Знания естьвзаимное стеснениеверы и разума, а потому не мир, а вражду поселяет между ними, тогда как для осуществления долга воскрешения нужен не мир лишь, асоюз Веры и разума.

Отвергнув долгвоскрешения, История — наука об умерших — будетмукою совести для переживших. Наука о природе, о силе, её умерщвляющей, будет вынуждена бороться с продуктами разложения предков на место их восстановления. [Когда же произойдёт] присоединение и примирение веры и знания, вера будетосуществлением чаемого, т. е.воскресения, анаука будет средством воскресения.

С незапамятных времён, с тех пор, как род человеческий стал себя помнить, его постоянно занимал вопрос о небратстве, в виде раздоров, вражды и т. п., приводящей к смерти и вытеснению всеобщему, как будто род человеческий и создан был для устранения смертоносного небратства, как будто братство составляет самое глубокое требование его природы,чувствительной к болям раздора, составляет отличительную черту его от пресмыкающихся, к земле лишь обращённых существ, способных лишь ощущать свою боль и не чувствовать этой боли в других и совершенно не способных судить о причинах небратства. Попыткам же устранения небратства и восстановления братства История потеряла счёт, — попыткам, при которых не обращалось внимания на причины, производящие разъединение, небратство. Все религии, все секты так или иначе стремились разрешить этот вопрос. В последнее время явилась ещё и наука, но она стремится к познанию причинвообще, а не причин небратства. Также постоянно и одновременно с попытками восстановления братства, хотя и независимо от них, производилось собирание всего писанного, всех произведений ума человеческого, и вообще всех останков прошедшего, вытесненного, не имеющих никакой, по–видимому, реальной ценности, т. е. созидались библиотеки и музеи. В этом лишь собирании и могла сказаться любовь к прошедшему, к отцам, чрез которых мы и братья.

Эти два стремления, одно к восстановлению братства, а другое к собиранию останков прошедшего, отеческого, возникшие независимо одно от другого, по–видимому не имеющие ничего общего между собою, совершенно чуждые одно другому, — очевидно предназначены одно для другого; ибо собрание всех произведений ума и останков прошедшего и собрание всех пишущих и мыслящих было бы учреждением бесцельным, если бы не поставило своею целью, своею задачею разрешения вопроса о небратстве, т. е. восстановления братства; Знание же было бы отвлечённым и бесплодным, если бы оно занималось лишь вопросом «почему сущее существует», — а не вопросом о том,почему живущее умирает, почему одно, т. е. последующее младшее, вытесняет другое (т. е. предыдущее старшее, каким бы прогрессом это вытеснение не прикрывалось), почему отцы наши умерли и мы стали не братья?!..

Итак, объединение всех живущих (сынов) в деле воскрешения умерших (отцов), чрез которое мы становимся братьями, и есть та задача, для которой нужно и собрание всего произведённого умом человеческим, и собрание всех мыслящих и пишущих, собрание для приготовления младшего поколения к исполнению этого дела; т. е. Музей есть вместе с тем и школа, согласная и даже неотделимая от храма. Повсеместное же распространение Школ–музеев с храмами и есть средство собирания, братотворения.

* * *

Второе введение к Слову о деле722(всех сынов человеческих, имеющему предметом всех отцов) обращаетсяк учёным светским723, своим и заграничным, указывая им на их недостаток, состоящий в отрицании имидуховного, разумного, чувствующегов мире и во всей природе, в самом человеке, и потому в отделении от сословия духовного, ноотрицании, конечно, лишь словесном724. Указывая этот недостаток, введение предлагает и средство заменить словесное отрицание деловым аргументом, положительным, т. е. делом общим, которое может дать положительный ответ (обращая слепую силу в управляемую разумом), но отвергнуть, дать отрицательный результат не может.

Отрицая божественное управление в мире, теургию без мистицизма, без всякой мистики, признавая господство слепой силы, они (учёные светские) забывают, что это господство объясняется бездействием разумной силы, бездействием человеческого рода в совокупности. Главным же виновником этого бездействия нужно признать учёное сословие, которое, отделившись от духовного, теургического сословия, отделившись от народа, знание обратило в созерцание, мышление, наблюдение или в кабинетное дело, или опыт, тогда как следовало объединить все народы в труде познания слепой силы, носящей в себе голод, язву и смерть, и, делаясь орудием Божественной воли725, превращать эту самую слепую силу в управляемую разумом, смертоносную в живоносную. Отделение учёного светского сословия от духовного и от народа есть лишь выражение несовершеннолетия рода человеческого. Совершеннолетие или объединение в труде познания совершается чрез присоединение или воссоединение со школами–храмами, посвящёнными Пресвятой Троице (как образцу [единодушия и согласия]).

* * *

Второе введение обращается к учёным светским726, своим и заграничным по вопросу о повсеместном учреждении Школ–Музеев, — коих дело заключается не в хранении и изучении лишь останков протёкшего и отжившего, и не в наблюдении только текущего, настоящего, но и в направлении этого текущего (регуляции природы) для восстановления и оживления протёкшего, — и воссоединении их (Музеев) с школами–храмами, собирающими и научающими всех во имя и по образу Триединого Бога для внехрамового осуществления общего дела всех сынов как одного сына. Введение указывает на ислам как на внешнего врага России, с которым она борется почти 1000 лет, и умалчивает о нем как о внутреннем враге727728. Оно не говорит также, что Магометанствовольному страданию и смерти ХристапротивопоставляетбегствоМагомета, делая из него величайшее событие, эру. Не сказано во введении, что Ислам противоположен и Ветхому завету, ибо начинает не с утверждения «Аз есмь Господь Бог», а с отрицания «Нет Бога, кроме Бога…»729. Не приписывая ничего положительного Богу из опасения очеловечения Его (антропоморфизма), оно (Магометанство) делается бесчеловечным, считая защиту веры словом и делом, т. е. полемику и войну, высшею добродетелью.

Нынешняя наука, подчиняясь городскому торгово–промышленному духу, купцам и фабрикантам, трудясь для комфорта и роскоши, т. е. для богатства, с одной стороны, и для защиты его — с другой, т. е. для войны, она, нынешняя наука, оказывается гораздо более магометанскою, чем христианскою. Чистая же наука, как равнодушная к бедствиям человеческим, равнодушная и к добру, и к злу, — не христианская и не магометанская, но всё–таки ближе к последнему, чем к первому, т. е. к деизму и гуманизму в смысле не снисхождения лишь чувственным животным потребностям, а признания их благами жизни.

Записка от неучёных к учёным осуждает выделение их в особое сословие, которое сделало мышление своим делом, а потому оказалось совсем не понимающим дела. Известное Контовское учение видиттеологическоетам, где очевиднотеургическое, т. е. дело, а не слово, не Богословское, а Богодейственное, хотя и не действительное, а вметафорическомвидитметафизическое, т. е. не замечает замены дела словом. Не признавая дела совокупного730, т. е. не становясь причиною, вернее орудием, дающим направление текущему, само делается мимолётным явлением, ничего прочного, существенного в себе не заключающим, и утешается предсказанием исчезновения, смерти, ибо относится созерцательно, пассивно к течению, к ходу, считая его фатальным.

Кантовское учение видит в Богеидеалдлясозерцания, притом ещё для людей не в их совокупности, а в отдельности, ограничивая область деятельности частными, общественными только делами, а не единым общим делом, которое совсем не признается. Но Бог естьИдеалдля сословия толькомыслящегои не знающего дела общего и единого, т. е. сословия, которое иБога считает лишь мыслию, и себя призванным лишь к мысли, к мышлению, тогда как те, которые считают себя призванными к делу, т. е. считают себя орудиями Божественного дела, и Бога признают деятелем, творцом и искупителем, создателем и воссоздателем.

Нам представляется на выбор: быть ли орудиямислепой силы природы, орудиямивзаимного истребленияи орудиямиопустошенияи истощения природы или же орудиями Бога, орудиями воссоздания. Признать факт истребления, признать себя орудием истребления и отказаться от осуществления святого, Божьего дела, восстановления истреблённого — значит стать позитивным, положительным человеком.

* * *

Переход от Истории как факта, или от раскаяния в том, что мы делали и делаем, к Истории как проекту, или к тому, что должны делать»731.

Общее заглавие записки должно быть вопросом об Общем Деле, т. е. проектом Истории, обращённым к людям мысли, к учёным духовного сана и военного дела, т. е. так называемогосредневекового миросозерцания, и к учёным светского, гражданского, т. е. к людям нового мировоззрения,гуманистического, языческого, саморазрушающегося, ибо Новая История есть История падения и распадения. Указание на «Дело» есть ответ на вопрос о средстве восстановления родства, возникающий из сознания этих причин упадка родства. История как факт и состоит из сознания этих причин, а История как проект есть указание на средство. История как факт заключает в себе два направления: духовное (средневековое) и светское (нововековое)732. Первое видит в упадке родства зло, а последнее в замене родственного юридическим, гражданским, в эмансипации сынов и дочерей видит благо, т. е. свободу, которая и есть собственно рознь. Для восстановления единства (в братски–отеческом деле и всеобщеобязательном воспитании и в братски–сыновнем, в защите жизни, которая выражается в обязательной воинской повинности) необходимо обратиться и к людям нового мировоззрения, причём нужно не забывать, что первое, средневековое, хотя оно было военное, рыцарское, а вместе и духовное, но оно иначе относилось к усовершенствованию оружия, чем новое, по преимуществу гражданское. То, что новое считает прогрессом, то средневековое считало злом, налагало проклятие на употреблявших усовершенствованное оружие. Так восприняло оно и порох.

Записка, имеющая цельюобъединение(следствие сокрушения о раздоре), обращается к человеческому роду в его розни, выраженной в отделении духовного от светского, военного от гражданского, отделении, которое нам кажется уже нормальным, естественным, или же она (записка) обращается, с одной стороны, к духовному и военному733вместе, как имеющему нечто общее, убеждая первое благословлять на [1 слово неразб.] подвиг второе, а с другой стороны, к светско–гражданскому, которое враждебно и духовному, и военному, приглашая их от частных дел к общему, так как наибольшая противоположность выражена между духовно–военным и светско–гражданским. Когда воинская повинность объединит всех в труде регуляции, тогда военное дело не будет противоречить духовному, как средство спасения от голода, от греха раздора политического, гражданского.

Вопрос оДеле, обращённый клюдям мыслиили к учёным духовного сана и военного дела, т. е. людямсредневекового мировоззрения, и к учёным светским, к людям мысли без общего дела, — гражданским, т. е. людямнововекового мировоззрения, к людям знания без общего дела, неопределённого гуманизма, есть вопрос о том, чем должно бытьдело сыновнее (всеобщая воинская повинность)идело отеческое(иливсеобщее обязательное воспитание), чтобы быть — первое вполнебратски–сыновним,или всесыновним, а последнее также вполнебратски–отеческим, или всеотеческим, т. е. чтобы воинская повинность требовала не борьбы с себе подобными, братьями, чтобы она не быланебратством, а воспитание было общим для всех или всех делало участниками знания слепой силы.., уничтожило [бы] разделение на учёных и неучёных.

Кремль–крепость и Кремль–храм734В Музее, как органы изучения и обращения истребляющей силы в оживляющую, и заключается примирение светского и духовного

Призыв к учёным светским о соединении с учёными духовными или о соединении Храма, посвящённогоПресвятой Троице как образцу согласия(илиобъединения сынов в деле отеческом), с Музеем как памятником предков, и соединении Музея, как органа изучения силы умерщвляющей, с Храмом трёх Воскрешений, т. е. [об] обращении Кремлей, или центральных кладбищ и всех местных, в храмы–музеи, обращении смертоносной силы в живоносную, ибоМузеи —толькопредставители кладбищ735. Светских нужно убедить, что религия есть культ предков, т. е. что Бог есть Бог отцов, ибо они не любят напоминания о смерти, а любят живое, т. е. сильнейшее проявление смерти, например, войско, разрушение самих себя и других. Духовных нужно убедить об участии знания в деле воскрешения и о Пр. Троице как образце.

Юбилей 1000–летиябыл праздником светским, т. е. началом государства или призыва князей, тогда как он, юбилей, был праздником и духовным, т. е. началом христианства, и ставил вопрос о противоречии между военно–гражданским и христианским, т. е. светским и духовным, о противоречии Музея и Храма736.

Для примирения светских с духовными нужно перевести термины Церковного языка на светский, расширив смысл последних. И светские поймут сокрушение о падении человека, грехе и смерти, четыредесятницу с неделями приготовительными, если будет указано некоторое сходство этого сокрушения с мировою скорбью, когда в учении о Троице будет указан образец такой жизни всех людей в совокупности, в которой мировая скорбь переходит во всемирную радость. Когда будет указано, почему понятный светским идеал нужно заменить проектом осуществления в самом мире того, что мы привыкли представлять вне мира, когда во внутренней жизни Триединого Божества будет указан путь, которым будут устранены пороки прогресса: превозношение младших над старшими, вытеснение сынами отцов, — тогда Триединое Божество станет образцом для всех. Относительно вытеснения русский народ сделал большие успехи. Можно смело сказать: не будь власти над ним, он давно бы избил всех своих стариков. Молодому трудно представить себя старым. Потому–то он и беспощаден к старости. Крестьянство не составляет исключения по отношению к старости. И нынешнее крестьянство решительно не могло бы назвать Христианское Крестьянским. Общая с животными любовь к детям ещё остаётся, сверхживотная же любовь и почитание к родителям исчезает с каждым днём.

Если ещё и можно назватьчеловечество Крестьянством, за исключениемгорожаникочевников, ставших блудными сынами, то [следует сказать, что] крестьянство не осталось сынами человеческими, и Христианское, общее дело, Литургия и Пасха не станет крестьянским, т. е. Крестьянская наука, обращающая смертоносную силу в живоносную, не будет оживлять прах, превращать его в тело и кровь наших родителей; а между тем Россия — земля голода или неурожаев от засух и ливней, страна, куда сходятся пути всех заразных болезней от Востока и Запада, т. е. страна санитарно–продовольственного вопроса, который и составляет предмет крестьянской науки737.

Христианская вера обратилась бы в Платоническую философию, если бы не сделаласьКрестьянскою. НазваниеКрестьянскою Христианскойне только отличает её отМагометанской, каккочевой, иЯзыческой(деистической, политеистической), какгородской, но выражает самуюсущность Христианства: возвращение к праху предков, в село (Пасха) для оживления его, или воскрешения, для чего средством служитКрестьянскаянаука. Внехрамовая Литургия, которая не хлеб и вино, а самый прах должна превратить вплоть и кровьнаших отцов, есть не что иное, какКрестьянская Литургия, Общее дело всех, ставших крестьянами. Таков результат 1000–летней Истории России, к коему должен был прийти Музей 3–го Рима, [в] земле крестьянской основанный в 999 году от основания Русского государства.

(Совершеннолетием, равнозначущим воскрешению. Искусство предполагает знание цели и способность доведения до совершенства)

Не в природе Бог, а с нами Бог.

Прожив столько тысячелетий, род человеческий ещё не решил, для чего он существует и на что способен? В чем должно состоять его дело, его искусство? Это и есть «Вопрос об Искусстве». Нерешённость этого вопроса указывает на несовершеннолетие, а постановка вопроса говорит о приближении совершеннолетия.

Чем должно быть Искусство и чем оно было и есть? или Искусство какДелои какИгра. Переход отИгрыкДелуесть переход от несовершеннолетия к возрасту совершеннолетнему, от обязательного к добровольному. Отсутствие общего дела, участия в нем всех и производит общество несовершеннолетних, которое опеки, власти или дядек не желает, а жить без них не может (см. «Самодержавие»).

Игра. Юбилейная Выставка XIX–го векакак собрание игрушек, указание на причины войн в себе заключающая и даже возбуждение к ним, будет иметь при себе так называемый Парламент религий739и другие конгрессы,как игры в единство, в примирение. К таким же съездам нужно причислить и Гаагскую конференцию, после которой учинена легкомысленная наглость англичан над бурами.

Но эти игры не лишены значения, они указывают на приближение совершеннолетия, и можно надеяться, что преемница Гаагской Конференции поймёт, что для примирения нужен союз, но не на не–делание, а на объединение для дела, определяемого и рождением, и смертию. Против светской юбилейной выставки нужно поставитьДело. Священный, девятнадцати–вековой Юбилей Рождества Христовакакпризыв к делу, к вере как осуществлению чаемого, [ко]вступлению в совершеннолетие(в меру возраста Христова), начало которогомогла быположить Конференция Мира, если бы своею задачею поставила введение всеобщего обязательного образования или познавания в связи с всеобщей воинскою повинностью для обращения орудий истребления в орудия спасения от общих естественных бедствий в исполнение Заповеди, которая составляет условие для всеобщего воскрешения, [Заповеди,] требующей соединения веры и знания: научите (школа — знание), крестяще (храм — вера) вся языки по образу Триединого.

В одном уже признании всего прошлого и настоящего несовершеннолетним740выражается глубина любви Христианской — этоамнистия, а вместе открывается безграничная надежда после полного отчаяния (пессимизма), ибо если, с одной стороны, выставка говорит о шаловливости, баловстве, то с другой стороны, она же может служить указанием на талантливость и подавать большие надежды в будущем, когда дело заменит игру.

Несовершеннолетие нашего времени выражается встарческом безвериикак естественном следствиипротестантского отделения веры от дела и католического мнимого дела(творение подобий, военные шалости под знамением Креста).

Детская же вера, не знающая раздвоения, при совершеннолетии становится действительным осуществлениемчаемого. ЧрезШколукХраму(вера) присоединяетсяМузей с вышкою(т. е.Знаниесилы созидающей и разрушающей, рождающей и умерщвляющей, История и Естествознание в форме Астрономии).

Пред нами повторяется век, когда кончается язычество и начинается Христианство, т. е. когда против восстановленного, нового язычества поднимется Христианство, почерпнув в старой заповеди «Будьте как дети» новую великую силу.

На всемирной Выставке мы имеем весь Пантеон язычества без мифической оболочки, собравшийся для окончательного вытеснения христианства.

Выставка всемирная есть изображениеженщины, которой все боги, т. е. вся природа, суша и море, подземное и подводное царства руками купцов и фабрикантов, поработивших учёные силы, приносят дары, делая подобия всему, что есть на небе и земле, ивытесняя все, что не может служить богине выставки, и все, что нарушает брачный пир, разгар которого она и должна представлять, если будет верным изображениемгорода(или мiра, от которого отрёкся Христос, говоря, что Он не от мiра сего), т. е. внутри она должна быть изображением утончённого сладострастия, а извне — утончённой жестокости или представлять крепость с новейшими изобретениями истребительного искусства. Такое изображение внешности находится в причинной связи с внутренним изображением, ибомилитаризместь необходимое последствиеиндустриализма,т. е. выставка есть храм самой фанатической, кровожадной религии, которая не останавливается ни пред какими жертвами. Всемирная Выставка, будучи собранием произведений соперничествующих держав и враждебных сословий, чревата внешними врагами и внутренними раздорами, т. е. борьбою 3 и 4–го сословий, одинаково враждебных к 5–му сословию, представителем которого является Россия и Китай; разъединить, посеять вражду между ними и ставят себе задачею все океанические державы и особенно Англия и Германия741. Город, коего выставка есть точное подобие, расходуя все силы на производство игрушек и на борьбу за них, вытесняет все, не имеющее непосредственного приложения. Кладбища, которым кипучая жизнь, т. е. убийственная, даёт столько жертв, вытесняются не по гигиеническим [только], но и по «нравственным» причинам, умиряющим борьбу и указывающим тщету жизни городской. Кладбища и Кремли (отжившие крепости), бывшие центрами, должны стать вновь ими, чтобы собрать все, вытесняемое городом, все знания и искусства, относящиеся к небу и умершим (к Истории и Астрономии). ТогдаМузеи, воздвигаемые живущими умершим, сынами — отцам, перейдут к самомупраху ихна кладбища, авышкиих, вооружённые орудиями регуляциисилы, по слепотесмертоносной, разумом и чувством всех направляемые, станут живоносными. Для несовершеннолетних обязанность к отцам ограничивается поддержанием их жизни, а для совершеннолетнего рода человеческого требуетсявсеобщее Воскрешение, без чего даровое и рождённое не станет трудовым. Для рождённых, получивших жизнь, невозможно совершеннолетие без исполнения долга к давшим жизнь возвращением жизни. ПотомуСовершеннолетие=воскрешению отцовибессмертью сынов, равно и Совершенству, подобию Триединому.

Только жить не для себя, не для других, а со всеми и для всех и значит этот ответ.

Объединение живущих для воскрешения умерших, или объединение743сынов для возвращения жизни отцам есть единственно естественное дело или актприроды, переходящей от слепоты к знанию и управлению собою744, идля человекакак сына умерших отцов, его истинного имени, нет и не может бытьдругой цели,более нравственной и разумной, как идля Высшего Существа, созидающего человека по Своему образу чрез него самого, не может быть ничего более благого и совершенного, как сказанное объединение, которое есть и умиротворение, и братотворение, а братство сыновнемыслимобез воскрешения отцов, в котором только (т. е. воскрешении) оно (т. е. братство) сознаёт себя. В воскрешении же, или отцетворении чрез братотворение, заключается и истина, и благо, и красота нетления. Союз сынов, обращая слепую силу, которая, рождая сынов, умерщвляет отцов, в воссозидающую и оживляющую, возвращает жизнь отцам и себе приобретает бессмертие. Воскрешённые отцы в свою очередь соединяются в союз сынов для возвращения жизни своим отцам, расширяя далее и далее область мироуправления и миросоз[да]ния. Распространению регуляции на отдалённые миры в пространстве вселенной соответствует воскрешение древнейших поколений во времени, в Истории, пока все поколения прошедшие не явятся в настоящем на объединённых их разумом и чувством мирах вселенной.

Объединение или братотворение совершается чрез усыновление, чрез возвращение к земле или праху предков, из городов к сёлам или чрез всеобще–обязательную воинскую повинность, превращаемую всеобще–обязательным образованием в естествоиспытательную силу для изучения силы рождающей, [для] сознания родительского сынами и дочерьми в себе, а следовательно, своего в них, и для изучения силы в себе и вне себя и обращения [силы] рождающей в воссозидающую и умерщвляющей в оживляющую. Это одна и та же сила, которая при бессознательности, или слепоте, делается рождающею и умерщвляющею, а при сознании и управлении ею — воссозидающею и оживляющею.

Нравственность, этика объединения живущих, или сынов умерших отцов, требует от каждого: Жить не для себя, но и не для других, асо всеми живущими для оживления всех умерших, т. е. требует ни эгоизма, ни альтруизма, при которых страдание, а стало быть и смерть (зло) неизбежны для всех, амнимоекратковременное благосостояние лишь для немногих — такова нынешняя жалкая нравственность. Жить для себя (отрицательная заповедь) — значит приносить жизнь других в жертву себе, жить для других значит приносить свою жизнь в жертву другим, т. е. или лишать жизни других для себя, или лишать жизни себя для других, следовательно, служитьсмерти745, а не жизни, тогда как жить со всеми живущими для возвращения жизни умершим и приобретения бессмертия себе значит служитьжизни.

Жить не для себя, но и не для других, а со всеми живущими для оживления всех умерших чрез обращение слепой природы в управляемую разумом всех746во исполнение воли Бога отцов747, — в этой неуклюжей формуле заключается и отрицательная заповедь, и положительный выход за пределы зла и малого добра в одно добро, даётся Цель и смысл жизни, причём наука и искусство человеческое возводятся на самую высокую ступень и примиряются с религиею, исполняя наивысшую её наибольшую заповедь и чрез все это жизнь получает наивысшую ценность.

По голове — человек, по туловищу — скот и зверь748. Соединение скотского и зверского с человеческим есть, конечно, великая загадка (сфинкс), соединение <же> божеского с человеческим будет разгадкою. Весь вопрос заключается в том, что такое третья нога или рука. Какое её назначение? Это регулятор природы, это орудие воскрешения.

Сфинкс — это изображение человеком самого себя в его нынешнем состоянии, соединение двух природ и двух воль (хотений): человеческой и животной. Это изображение было выражением глубочайшего стыда и совести.Не человек(т. е. не человеческое как, улучшенное животное, <как> чувственное, превращённое в эстетическое) есть разгадка, а богочеловек как существо познающее и властвующее над слепою силою природы — точнее же, сын человеческий и Божий — <есть> ответ на вопрос, <задаваемый> Сфинксом.

Человек или сын человеческий? Безбородый гуманизм749или христианство? Отвлечённый деизм или Триединство? О незаконном рождении теоретического разума из практического. Вопрос о двух разумах750.

Вопрос, почему, называя себя в отдельности Ивановичами, Петровичами, т. е. сынами своих отцов (а в народе даже опускается личное и остаётся лишь отеческое), почему в совокупности мы не называем уже себя «сынами человеческими», а с гордостью величаем себя словом «человек», словом отвлечённым, неопределённым. Для чего допущено это неправильноеобобщение, неточный вывод? Ещё с большею гордостью называем себя «гражданами». Но что значит самый полноправный гражданин, т. е. имеющий право избирать дядек, находиться под надзором им самим избранных, — что <это> значит, как не признание себя несовершеннолетним? Под словом «сын» заключается обязанность, долг к отцам, который растёт для каждого вместе с старением отцов и достигает высшей степени по смерти отцов, делаясь общим долгом всех сынов, как одного сына ко всем отцам, как одному отцу.

Благодаря неправильному обобщению, причиною которого было отделение теоретического разума от практического, образовалось особое сословие, живущее отвлеченностями, забывшее о своём происхождении, а следовательно, и не знающее своего долга, не знающее, что нужно делать. Это — учёное сословие и вообще так называемая интеллигенция, духовная и светская. Для первой <т. е. для духовной интеллигенции> открывается дело в повсеместном построении школ–храмов, посвящённых Пресв. Троице как образцу единодушия и согласия, а для второй <для интеллигенции светской> — в присоединении к школам–храмам школ–музеев, которые не ограничиваются хранением останков прошедшего, а присоединяют к нему наблюдение и регуляцию текущим для восстановления протёкшего, чрез что и произойдёт воссоединение интеллигенции с сельским народом, живущим ещё в родовом быту. Учёное же и интеллигентное сословие, наиболее удалившееся от родового быта, создало искусственный быт. Гуманизм с деизмом, или без него, и есть выражение учёного сословия. Гуманизм с деизмом, как последним остатком религии, нашёл своё выражение впарламенте религий в Чикаго. Этот парламент, признанный даже папизмом, может считаться господствующим в настоящее время. Старокатолики не приняли участия в парламенте религий, англикане не высказали особого участия к нему. Обращение к учёным духовного сана имеет в виду этих мнимых христиан, участников Чикагского парламента, а обращение к учёным светским разумеет гуманизм без деизма — гуманизм, заменяющий Бога слепою силою, а человека низводящий в животное. К таким учёным причисляются не последователи лишь Дарвина, но и их противники, признающие культурно–исторические типы, непримиримые, как волк и ягнёнок.

Общий источник светского и духовного гуманизма и брютализма заключается в обращениисына человеческого в человека. Это — двусмысленное выражение и мнимого достоинства, и действительной слабости, откуда естественный переход к признанию его, человека — этого неопределённого существа — по рождению или по вырождению животным.

Бог отцов. В религии живой, народной Бог не отделяется от умерших отцов; только в религиях искусственных, отвлечённых, ненародных, каков, например,деизм, не считается необходимым это соединение. И тем не менее и деизм, признавая бытие Бога и бессмертие души, т. е. существование первого и последних (душ умерших отцов), не отвергает этого союза, но не видит и не замечает, что в неотделимости Всемогущего Существа от наших умерших и заключается все упование людей, не лишённых чувства, ещё не достигших отчуждения (индивидуализации), ещё не блудных сынов. В названии человека по отечеству заключается признание своей принадлежности отцам, от которого <(т. е. от такого признания)> эманципирует, освобождает гуманизм. Для всякого народа Бог есть Бог именно его предков, Бог его Истории, и наши протестантствующие катехизисы, вычеркнув из первой заповеди благодеяния Его (Бога) еврейскому народу (освобождение от египетского ига) и не заменив их благодеяниями всему роду человеческому и своему народу, поступили и бесчеловечно, и безбожно.

Самодержец делается орудием именно Всемогущего, Бессмертного Существа, в любви которого пребывают умершие отцы, лишённые тел, — чем и определяется, какого именно дела орудием делаются сыны человеческие.

Если под «человеческим» разуметьсмертных, как это вероятно, и значило вначале, тосыны человеческиеи будут значитьсыны умерших отцов. «Сынов умерших отцов» заменяют два отвлечённых понятия: «человек» заменяет «сынов человеческих», а «смертный» заменяет «умерших отцов». Эта замена, благодаря которойрождённые(сыны) отделены отумерших(отцов), есть преступление против истины и блага, т. е. против знания и нравственности. (Чрез умерших отцов связывается небо и земля, Бог живых <для Него наших> отцов с сынами умерших отцов.) Признание себя смертным есть лишь вывод из смерти всех предшествующих поколений, т. е. наших отцов, дедов, следовательно, замена сокрушения о смерти других сокрушением о своей смертности. В этой замене заключается не один недостаток любви, легко или нелегко пережившей смерть своих отцов, но и забвение виновности в смерти наших предшественников и вообще своих ближних, ибо всякая неприятность, сделанная другому, входит в сумму тех действий, которые производят или ускоряют смерть.

В Триедином Существе дан нам образец единодушия и согласия именно в деле отеческом.

Если религия есть совокупная молитва всех живущих о всех умерших, то под молением и мольбою разумеется не просьба и прошение, аблагодарение, евхаристияБогу отцов, конечно, не словеснаялишь. Совокупная молитва всех живущих о всех умерших — не внутренняя только… Все силы природы — орудия этой общей молитвы. Всеобщее воскрешение — её полное выражение. Но дела — Литургии верных — нет, пока не совершилось общения в хлебе и вине; т. е. <пока> существует голод, и религия будет молитвою не об умерших лишь, но и о тех, которым грозит смерть, т. е. <о> голодающих в особенности, как и о всех смертных вообще.

Пока существует город, будет и голод, ибо город в действительности есть скопление людей не сеющих, не жнущих, а только придумывающих способы отнять хлеб у сеющих, оставляя им мякину, плеву и плевелы. И чем многолюднее становятся города, тем более села, приобретая от городов ненужное, терпят нужду в необходимом. Идеально же город есть, а проективно должен быть временным съездом и постоянным лишь комитетом избраннейших людей из сел по делу о голоде, язве и смерти, не от себе подобных происходящих, а от силы слепой, много жизней поглотившей. Но необходимость вынуждает город вспомнить о селе, ибо за гибелью села неизбежно последует гибель и города. Город, создавая такие учреждения, которые должны хранить память об умерших, не должен ли вменить им же в обязанность не забывать и о тех, которым грозит смерть, т. е. о живущих вообще и <особенно о> голодающих, которым смерть не грозит, а уже гложет <их>. Такая задача более чем естественна, ибо с гибелью живущих погибнетдажеи память об умерших. Но должны ли эти учреждения собирать для голодающих деньги, которые вносят соблазн внутрь и привлекают нарекания извне, а если не должны, то в чем должно выразиться участие их к голодающим? Не должны ли <эти учреждения> только вызывать сострадание? Нет, не сострадание только, не чувство лишь, но и мысль о незаконности существования города. Притом эта мысль не должна оставаться только знанием, а <должна> сделаться планом естественного перехода в село, когда регуляция станет общим делом всех.

Собрать образчики всех суррогатов хлеба, которыми питается народ в этот тяжёлый год <(голодный 1891 г.>, и соблюсти <их> каким бы то ни было путём на вечную память потомству, — это и будет Музейголодав селе, [голода], обусловливаемого более и более увеличивающимся населением городов, несмотря на то, что смертность в городах выше смертности в сёлах.

Музей есть дума города не о себе, а о селе, т. е. он должен быть совестью, которая указывает на бедствия, причиняемые городом селу. Выражением этой совести должен быть добровольный maximum в налоге обязательном, <который может требовать лишь необходимый на служение общим интересам> minimum. Поучительное действие Музея — если бы оно было — и состояло бы в добровольном возвышении налога от minimum’a, <удовлетворяющего лишь насущные потребности,> до значительного maximum’a, <способного удовлетворить все идеальные запросы человеческого духа752.>

Для человеческого рода, коего жизнь состоит в взаимном истреблении, мир возможен лишь при всеобщем воскрешении. Пока человек не будет воскрешать, он будет убивать. Прочный мир, т. е. вечный, тогда только будет заключён, когда будут возвращены не пленные только, а все убитые живыми. Без исполнения этого условия вражда останется, не будет искоренена. Те, которые не признают возможным вечного мира, на невозможности ли возвращения жизни основывают своё отрицание вечного мира и мира вообще? Испытываемая постоянно и повсюду вражда предрасполагает к неверию в возможность мира. В этом случае невозможность воскрешения считается признанной, как несомненное, а поэтому отвергается <и> возможность мира.

Признанием невозможности мира обыкновенно оправдывается война. Отвергающие смертную казнь говорят, какое право имеем лишать жизни, если не можем возвратить её? В войне лишение жизни взаимное, что предполагает признание жизни собственностью, т. е. трудом приобретённою, или не рождённою, а нами созданною. Конечно, признание жизни собственностью делало бы её неотъемлемою754. Способов отнятия жизни бесчисленное множество. Изобретательность человека в этом случае истинно поразительна. Давать же жизнь мы имеем один только способ, которого сами стыдимся. Неужели же нет другого способа, который мы могли бы поставить себе в заслугу, в великую честь, в величайшую, высшую добродетель?!..

Вся История как факт есть взаимное, самыми разнообразными способами, истребление. Как же не поставить после этого возвращения жизни [1 слово неразб.] проектом для общего нашего дела, для коего и нужно умиротворение, объединение, союз! Без воскрешения, как высшей цели, невозможно, нет полного умиротворения. И неполного умиротворения не будет, пока не будут удовлетворены необходимые потребности, в том числе питания. Удовлетворение этой потребности, однако, не избавит нас от войны. Колониальные войны ведутся за пряности: корица, гвоздика, ваниль, кардамон, имбирь (трудно их все исчислить), краски: индиго, кашениль; жемчуг южных морей, драгоценные камни… Но удовлетворение всех всеми предметами роскоши не избавило бы нас от войн! За неимением действительных причин были бы придуманы мнимые. Чем утонченнее будет понимаема честь, тем более будет поводов к вражде непримиримой. Слово, полуслово, междометие, движение, жест… все это между людьми, не связанными общим делом всей жизни, в единстве этого всеобщего дела находящими своё личное благо, будет лишь вызывать вражду. Пока человек, как рождённое существо, не станет самосозидающим (зодчим храма тела своего), а как [существо] рождающее не сделается воссозидающим, т. е. пока питание не будет созиданием, а деторождение не станет отцетворением, пока не будет между людьми всемирного союза художественного, и вместе нравственного и умственного, и вся вселенная не будет предметом дела, до тех пор будет вражда. Конечно, все это очень кратко сказано, чтобы стать понятным! Очень может быть, что в объявлении,Вами написанном, амне прочитанном, было буквально сказано: «Пока существует голод, мир — невозможен»755. Я помню лишь, что мне показалась неясною фраза, но возражения я не сделал, потому что одною фразою или трудно, или даже невозможно выразить настоящие отношения между двумя статьями, издаваемою и статьёю о разоружении. Вы, конечно, скажете [следующий лист не сохранился.]

Супраморализм, т. е. само христианство в его нераздельной полнот756, когда догматы не отделялись ещё от заповедей, а служением Богу признавалось не одно только храмовое богослужение, когда не было резкого разъединения между духовным и светским, по крайней мере не предполагалось, а было, или должно было бы быть, одно знание, одно дело или искусство, т. е. когда философия, под видом служанки, не внесла <ещё> в христианство разъединение внутреннее, <не было ещё> узаконено разъединение и в жизни.

Такой супраморализм, как он излагается в настоящей статье, имеет двух врагов, <из которых> один сознательно употребит все усилия сделать его орудием современного атеизма, а другой, по неведению, сам того не сознавая, будет помогать первому, — бороться же с ним он решительно не в состоянии. Настоящая статья о супраморализме имеет целью предупредить ложное толкование. Невольно вырвавшееся у Черногубова названиекафолизмадля учения, требующего именно религионизации, ортодоксальности, православия, конечно, его ни к чему не обязывает. — Учение, которое требует для своего осуществления участия светской и духовной властей, полного согласия их, не может быть ни особоюсектою, ни партиею, ни особою школою. Оно желает потерявшему в себя веру Самодержавию и Православию (так, по крайней мере, мне кажется) дать орудие, которым они могли бы победить своих врагов, но победу одержать бескровную, ибо и самому войску даётся бескровная миссия. Посвятив этоне литературноеине учёноепроизведениедвум властям, должно бы на заглавном листе в виде виньетки представить Каразинский аппарат или змейковый, или вообще орудие регуляции неразумной силы под крестом, как замену казней и борьбы между разумными существами, с надписью под ним или над ним: «Дана Мне всякая власть на небе и на земле» и «Сим победиши».

Будда и мать, мирящаяся с бедностью и протестующая против смерти. Жрец Немийский — раб слепого закона природы и женщина, требующая замены злого закона слепой природы законом добрым, благим758. Вертикальное положение — первый мировой подъём в природе. (Эра.) Религиозный подъём и сторожевое положение или военная выправка. Явление нарушителя, противника всемирного тяготения, восставшего против коренного закона слепой природы. Первое нарушение основного закона слепой природы как величайшая добродетель, как исполнение воли Бога.

Первоеестественноевыражение супраморализм имеет в существе, принявшем вертикальное положение, обращённомвверх, к небу, и этосупраесть принадлежность всякого человека, как инебесноедело есть общее всех дело. В этом положении человека заключается вся его история, выраженная в религии, знании и искусстве, и особенно в том, чего могут достигнуть люди в их полной совокупности в природе, остающейся ещё слепой. Для вертикального положения, в таком смысле понятого, такое зоологическое объяснение, как нижеследующее, ничего не объясняет: «Лазящий образ жизни и привычка обхватывать дерево при влезании вверх проще всего объясняют превращение передней конечности из органа перемещения в хватательный орган». Конечно, хватание, даже нападение и оборона могут быть объяснены подобным образом, но орган хватания имеет и иное употребление у обращённого к небу существа. Существо, противоположившее Небо земле, и от передних конечностей требует иного дела, небесного, в противодействии падению, <требует> и восстановления падшего. Орган хватания и нападения или защиты, каким он является в быту звероловном, т. е. органграбежа и убийства, в быту кочевом и земледельческом превращается в орудиесозиданияивоссозидания. Так началось превращение орудий истребления в орудия спасения, завершением коего и служит проект, названный «Разоружением».

Классификация так называемых образов жизни, бытов, культур, основанная исключительно на средствах, способах питания, очень одностороння. Человек при всех переменах образов жизни остаётся «сыном умерших отцов». Только в городах крайний пауперизм обращал людей в органы питания исключительно, заставляя забывать о родстве, достигать до такого упадка, до коего доходили лишь философы, считавшие себя вершинами общества, у которых родство вполне заменилось юридическими отношениями759760. В этой замене они не виделидеморализации, приводящей к полномуимморализму. У этого сословия, составляющего тератологическое явление, уродство, родство считается самою низкою ступенью, чем–то примитивным, глубоко презираемым ими, не сознающими своего уродства. Природа, достигшая сознания себя в существе, признавшем себя противодействующим падению, этому коренному свойству слепой природы, поставила себе высшую цель, поняла смысл жизни, пришла к Супраморализму. Сознание, связанное с вертикальным положением, с востанием, было сознанием противодействия падению, т. е. Супраморализм явился вместе с человеком, был первым стремлением, чувством, волей и мыслию, притом небесными. Созерцание неба было необходимым условием существования для бродячих и кочевых народов. Земледелие есть уже по преимуществунебесное дело. «Сей–то сей, дана небо смотри, дождичка у Бога моли». Не земля, а небо родит. Горожанам же Небо не нужно. Городское дело — дело совершенно земное. Вопрос о богатстве и бедности есть вопрос по преимуществу городской.

Долгвоскрешения, возвещённый письмом Достоевского, даёт смысл Пасхе как делу,делу перехода от земли к другимнебесным землям, переходу материальному, основанному на изучении отношений нашей планеты ко всем другим небесным телам762. Началом этого перехода нужно признать «вертикальное положение» человека как первое противодействие падению тел и изучение всехпадающих тел —от космической пыли до величайших звёзд, планет, миров. (Поэтому в статью «О Пасхе» входят два приложения: «Вертикальное положение» и «Падающие звезды».)

Как дело выхода из Египта начинается гласом Бога, говорящего: «Аз есмь Бог Авраама», так и мы теперь в долге воскрешения слышим голос Бога Адама, Ноя, точно так же в первой заповеди: «Аз есмь Господь» вместо «изведый из Египта» — «изведый от земли на небо».

(Супраморализм, его сущность есть Пасха)

Вертикальное положение обратило человека в поклонника неба и сделало астрономом и из себя создало храм небу.

Пасха есть полноеотрицание сторожевого положения, вызываемого небратством, ибо Пасха есть осуществление братотворения, которое отрицательно уже есть устранение временной вражды при невозможности вечной, а положительно — объединение на взаимознание, основанное надушезрении, т. е. когда лицо не будет маскою и душа потёмками, и сила человеческого самосознания не будет выражаться в скрытности, а свобода в обмане.

Будучи отрицанием сторожевого, Пасха есть полное утверждение вертикального, т. е. не противодействие лишь тяготению, а полное торжество над ним, растерзание уз прикрепления к земле и воссоединение распадшегося (воскрешение) и удержание соединения (бессмертие) там, где даже атомы распадаются (междупланетные пространства). Поэтому Пасха есть и переход от земли на небо и от смерти к жизни. И замена вопроса всеобщего обогащения всеобщим возвращением жизни есть замена Комфорта Пасхою.

В определении человека «Существом, к небу обращённым», т. е. принявшим вертикальное положение, при Коперниканском мировоззрении, по которому земля есть небесное тело, а небесные миры признаны земными телами, нравственность, которая есть небесное дело, получает иное, не мистическое, а реальное значение (т. е. обращение земли как небесного тела, а небесных тел как земель в управляемые разумом и чувством), и астрономия как наука, все знание в себя вмещающая, делается орудием сынов человеческих, объединённых в деле астрономическом, [в деле] познания и управления. Таким образом, духовное получает другое значение: не отречение, не отделение от материи, а управление ею, материею.

Неопределённое выражение «Человек» заменяется выражением «Противодействующий падению», указывающим дело человека по отношению к природе, к силе падения и распадения (назначение человека, выраженное в вертикальном положении).

Сыны человеческие — [выражение,] указывающее долг к отцам.

Живущие —указывающее на отношение к умершим.

Разумные существа —на неразумную, бесчувственную [силу].

Пока «Самодержавие» будет лишь «сторожевым положением», иПасхане будет воплощённымвертикальным положением.Когда Самодержавие будет выходом из сторожевого положения, и Пасха отождествится с вертикальным положением.

Супраморализм, или выход за пределы зла764, мир высшиймира правды, или мира такого добра, которое без зласуществовать не может.

Язычество, или вопрос о богатстве и бедности, достигающий в борьбе с христианством вопроса о всеобщем обогащении.

Буддизм — отрицание вопроса о богатстве и бедности, [1 слово неразб.] достигшего в борьбе с христианством всеобщего обеднения, а затем [чающего достигнуть и] всеобщего уничтожения

Жить для себя — это язычество.

Жить для других — этоБуддизм.

Жить друг для друга, друг в друге — это взаимность, на взаимном знании основанная, это лицезрение, ставшее душезрением. Этобратотворениечрезусыновлениедля исполнения долга к отцам, душеприказчества, для совершения Евхаристии отцам или Богу и отцам, т. е. это Христианство действительное. Не выражение ли это Богослужения храмового, а затем ивнехрамового —не пресуществления хлеба и вина, а обращения праха в самое тело отцов и оживотворения их, что и требует всеобщего познавания и вынуждает к обращению к верующим и неверующим интеллигентам всех стран.

Обращение язычества — «чрез обращение слепой силы природы, носящей в себе голод, язвы и смерть, в управляемую разумом и чувством», что означает обращение орудий войны или орудий истребления в орудия спасения, или обращение войска в естествоиспытательскую силу чрез всеобщую воинскую повинность. Такое обращение орудий истребления (взрывчатые вещества) или орудий, употребляемых на войне, каковы змейковые аппараты, Каразина, Станоевича, громоотводы на аэростатах, поднятые в область князя власти воздушныя, в область Перунов, Юпитеров тучегонителей, означаетдействительное обращение в Христианство, чрез уничтожение войны, и действительное уничтожение язычества в противоположность мнимому, чрез разрушение статуй Перунов, Зевесов.

Обращение Буддийских стран.

В странах Буддийских, в Индиях и Китае, на всем дальнем Востоке, в странах голода по преимуществу, метеорическая регуляция, введённая чрез всеобщую воинскую повинность с всеобщеобязательным образованием — познаванием, будетистиннымхристианскиммиссионерством. Такая система воспитания требует необходимообъединениясо всеми другими странами христианскими (обратившимися из язычества). Объединение в общем деле будет объединением в мысли и вере, так что Буддизм объединится с Христианствомво внехрамовой ЛитургиииПасхе как всеобщем деле.

Такая организация и может, и должна быть введена чрез новую Конференцию Мира, тем же самодержцем созванную, во всяком случае [она] будет делом Самодержавия, переводящего род человеческий от несовершеннолетия к совершеннолетию.

Вотрицательнойзаповеди отвергается нынешнее состояниенесовершеннолетия, История как она есть [как] факт, бесцельное существование, рознь, взаимное истребление. Это инфраморализм, низшая нравственность.

Вположительной заповедитребуется вступление в совершеннолетие, даётся цель, История как проект, вместо розни — объединение для возвращения жизни истреблённому, т. е. служение жизни. Этовысшаянравственность,супраморализм.

Средством служат Наука и Искусство, соединяемые Религиею, которая даёт не внешнюю, а внутреннюю связь. Наука изучает действительность, Искусство даёт лишь подобие. Основу же отрицательной и положительной заповеди даёт религия или наибольшая заповедь, которая требует любви к Богуотцовне мёртвых, а живых отвсех людейи всеми ихспособностями(в чем и заключается объединение, а следовательно, отрицание несовершеннолетия, розни или взаимного истребления, т. е. смерти, инфраморализма), [требует] жизни не для себя, не для других, [а со всеми и для всех,] соединенияпознающихдействительность ([которая есть] распадение, разрушение) и воспроизведения физически, физиологически, психологически всей Истории отцов, в прах обращённых, а не в виде каменных подобий или на полотне…

И только исполнение наибольшей заповеди, требующей соединения всех сил всех людей в любви к Богу отцов не мёртвых, а живых, к Богу, создавшему жизнь, и сделает нас орудиями Его воли в деле воскрешения, и этим только воссозданием [1 слово неразб.] в совокупности (братстве), а не отдельности можем уподобиться Создателю, жизнь сотворившему и смерти не создавшему, и будем совершенны. И только неисполнение наибольшей заповеди (отцетворение чрез братотворение) приведёт к воскрешению гнева, Суду и прискорбному отделению агнцев от козлищ (а не от волков), так близких по природе, принадлежащих к одной семье, и воссозданию ада.

Короче сказать, в этой формуленизшаянравственность, отрицательная заповедь —состояние несовершеннолетия, бесцельность, рознь (История как факт) — заменяетсявысшею, положительною заповедью, для которой супра–легальность служит лишь ступенью и которая даёт высшуюцель, осуществляемую всеюНаукою, Искусством, т. е. средством служатНаука и Искусство, а основоюРелигияв еёнаибольшей заповеди, т. е. Существо, смерти (зла) не создавшее, требует служенияжизни, а не смерти, следовательно, требует перехода от инфраморализма к высшей нравственности, супраморализму, требует, чтобы существо, созданное по Его подобию, служило к возвращению жизни или, что то же, возлюбило бы всем знанием и искусством, всею душою, всеми способностями всех людей.

<Под этою программою нужно разуметь новую> таблицу под названием «Пасхально–Кремлёвские вопросы», или изложение пути, коим сама природа, по воле Творца, чрез разумные существа должна достигнуть полноты самосознания и самоуправления (чрез самовоссоздание)767. Затем к Пасхально–Кремлёвскому вопросу, или вопросу о двух историях, можно подвестивсе статьи и заметки, печатанные и писанные, что отчасти и сделано. К Истории всемирно–городской, или Истории антипасхальных движений (от сел в города), т. е. к Истории, какою она была, нужно отнестивсе программы, заметки и статьи, для коих, впрочем, списка ещё не составлено. К Истории же, какою она должна быть, к Истории крестьянской, к опытуне сословному, нужно отнести:

1.статьи и заметки о школах, обращающих образование впознавание, науку сословную в знание всеобщее; 2. все писанное и печатанноео музеяхкак переходной ступени между школами, отождествляемыми с наукою, к 3) религии, отождествляемой с внехрамовою Пасхою во всехКремляхили земле как кладбище. В списке статей о Музее оказалось более двадцати номеров. Ещё больше о Кремлях; мелкие статьи я читал, крупные же нужно прочитать и сократить, и все дело будет кончено. А может быть, нам ничего и не придётся делать. Все сделают немцы вроде Шульце768. Он, по–видимому, допускает лишь поправку, улучшение, лучшую культуру, а невоссоздание полное. Он хочет, как очень удачно выразился Черногубов769770,дружинногообъединения, ане родового.

Само время требует объединения для общего дела. Вопрос, чем было бы христианство в XX веке, когда вся земля стала <бы> известна, вся населена, а местами даже перенаселена и большею частию истощена, когда все части земной планеты так соединены, что действие всех людей в совокупности на всю землю в её целости становится с каждым днём возможнее, <нужно разрешить так> — христианство стало бы не мыслию, а делом.

Все пасхальные вопросы, как и сама Пасха, требуют перехода от города к селу. Первая часть каждого вопроса говорит о том, чтоестьичто не должно быть, т. е. говорит о городском. 2–я часть говорит о том, что должно быть и может быть лишьв селе. Вопрос о искусственном пауперизме и неестественном богатстве миллионеров и биллионеров есть вопрос городской, но в этом вопросе разработана только первая часть, а вопрос дела, об употреблении миллионов, почти не разработан. От слова pauper — [1 слово неразб.] пауперизм, а от слова [пропуск] — мы не имеем производного слова, подобного пауперизму, так что род человеческий ещё не пришёл к признанию богатства и бедности — двумя несчастиями, даже первое признает счастием, что и доказывает его несовершеннолетие.

Во 2–м вопросе о двух религиях, мёртвой и искусственной, в коей Гуманизм вытесняет Деизм и обращается в атеизм, и живой, первая есть городская и очевидно несостоятельная, вторая в селе начинается и только в нем может получить полное приложение.

3–й вопрос есть вопрос о двух отношениях разумных существ к неразумной силе природы: весенней рождающей и осенней и зимней умерщвляющей, отношениинынешнем, городском, неестественном и будущем, каким оно должно быть и каким может быть лишь в селе.

4–й вопрос о двух разумах или философии как младенчестве человеческого рода, распавшегося на два безумных отделения, нужно посвятить автору записки об Антихристе Пансофию Соловьёву772. Вернее же сказать, философы, как блудные сыны, выделились от народа и после двух с половиною векового блуждания пришли к абсурду, указанному в эпиграфе, который и есть наказание за отделение. Вопрос о двух разумах и двух сословиях есть чисто городской. Для села всегда существовал один разум, в котором действие соответствовало знанию (или вере); хотя это действие было мифическое или мистическое, в будущем оно станет не мистическим, <а> действительным.

4–й эпиграф: «Познай самого себя», — говорил демон Сократа. «Познаю ergo существую, т. е. я познающий, следовательно, существующий, все же прочее есть лишь познаваемое ergo — не существующее (моё представление)». Здесь вся История философии: от её начала в Дельфии до её конца в Кенигсберге и Йене. Тут вся История философии в её поражающей нелепости и ненужности, доказывающей, что сущее существует, тогда как человеку нужно знать, почему живущее умирает.

К первому эпиграфу нужно бы,кажется, сделать прибавку. «Пока будет смерть, будет и бедность, будет и богатство, т. е. будут и скудость и излишество», которые и сами по себе смертоносны. Социализм делал вопрос лишь из бедности. Богатство ещё не стало вопросом для него, да и не для кого!

В 3–м вопросе ко 2–му эпиграфу: «Не с природою одною жизнию, а с себе подобными нужно жить,хотя и природа есть враг лишь по бездействию нашему и розни». Или же можно отдельно изложить так 3–й эпиграф: «У человека как разумного существа есть один только враг — слепая сила природы, но и она — враг, пока есть вражда между людьми (или нет между ними мира)».

* * *

Во всех 12–ти вопросах773, в первой части, где говорится о том, чтó есть и чтó не должно быть, замечаетсяфакт, а [во] второй, где говорится, чтó должно быть, заключаетсяпроект. Факт, пред которым преклоняются учёные, иПроект, который не может понять осуждённое на бездеятельность, обречённое на мышление сословие. К 1–й части принадлежат: эволюция, прогресс и регресс, культура, цивилизация, городское, европейское, американское, отживающее, умирающее. Сюда же относится и недозревшее, вытесняемое, порабощённое, т. е. то, что должно оживить отживающее. Если [же] заменить, [то будет] регуляция вместо эволюции, воссозидание [вместо] рождения, вместо искажения и уродования (культуры) — созидание вольное, самодеятельное, сельское, русское, музейское. Ограничение храмовою лишь деятельностью, верою, без явного дела, чаянием без исполнения, верою без осуществления [происходит] благодаря розни.

По всем же вопросам, в первой части заключается или отживающее, или недозревшее и во второй — восстановленное и зрелое.

* * *

Наконец само время, История ставит вопросо золоте, которым ребячески увлекается пошлая Европа, ио прахе отцов, который чтит старый, многоиспытанный Китай774, Золото ли с его блеском, с его безжизненным бессмертием, видимою несокрушимостию, золото — представитель богатства — или прах, в который обратились наши отцы, в который обратимся и мы, прах — представитель нравственности? Если при теснейшем соединении всех сил всех людей, ставших орудием воли Божией, окажется невозможным возвращение этому праху, который некогда жил, [жизни,] то тогда только правы презирающие добродетель Горький и ему подобные и Ницше. Если добродетель — не воскрешение, то их издевательство над нею вполне основательно. Воскрешение — здесь не награда, а невозможность, — бессилие ума, знания, чувства. Как ни противны мне наши ницшеанцы, но они в тысячу тысяч раз лучше всех западников и славянофилов, начиная от Белинского и Хомякова до Михайловского, Протопопова и Волынского, Киреева775.

«Смена поколений — процесс естественный и разумный», — говорит неразумный Протопопов776, быть может, не замечая, что делается панегиристом смерти, как Толстой. «Как ни живи, а все умрёшь», — говорит Горький и во имя этого убеждения, т. е. смены–то поколений, обращается к юродивому (оченьвероятно, Толстому): «Зачем ты, брат, скандалишь? — Стремлюсь, говорит, к самоусовершенствованию… — Чего же, мол, ради? — Как так — чего ради? В совершенствовании человека — смысл жизни. — Ну, я этого не понимаю. Вот в совершенствованиидеревасмысл ясен… его употребят на оглоблю,на гроб…»777778«Ну, будет, будет расти, ну, а дальше», Тургенев, вложив эту фразу в уста Базарова, думал вконец уничтожить все молодое поколение, которое, по всей вероятности, этого в 60–х годах не говорило, а вот через 50 почти лет эта фраза получила, наконец, должную оценку. «Умнее этих словникогда ничегоне было сказано»779. И эта не фраза, а искреннее слово было ещё противопоставлено фразе пошлой, ограниченной, о которой сказано: «Глупее этих слов никогда ничего не было сказано», Я не привожу её, потому что она того не стоит780. Появление этой партии наших ницшеанцев781составило новую эпоху. Оно сблизило, примирило все прежние партии, как ни велика была между ними вражда. Протопопов признает своё родство с шестидесятниками, семидесятниками, с людьми 40–х годов, и не только с западниками, но [и] славянофилами. Он призывает Бога, Христа, апостолов. Так напуган он появлением этих смельчаков, сказавших старые–престарые истины, но лишь отрицательные. К этим господам, так суеверно относящимся к смерти и ни малейшего сомнения не допускающим в её непреодолимости и непреложности, можно обратиться с таким же вопросом, с каким я обратился к декаденту, копающемуся в прахе «Русского Архива» (кажется, Брюсову?782): откуда у них такая слепая вера в смерть? Вопрос этот должен иметь большую силу, ибо не может быть сомнения, что никакой критике этого вопроса, вопроса о смерти, они не подвергали; «что человек живёт однажды» — это также принято на веру, и говорят они об этом по указке двадцати и более векового опыта. Попробуем поднять этот вопрос вместо вопроса о богатстве и бедности, которым до сих пор занимались. Этот вопрос предлагается и верующим, и неверующим, и для тех и других этот вопрос будет совершенно новый, ибо верующие считали веру представлением, мыслию,а не делом, а неверующие, т. е. философы и интеллигенты, по табунному чувству считают необходимым приносить жертвы чудовищу.

Философов XVIII века принято называть скептиками, XIX — критиками, а следует [называть] их людьми величайших суеверий и глубочайших предрассудков. Эти философы без всяких оснований присвоили себе право ставить пределы человеческой деятельности. Прежние философы — догматики — также полагали пределы, но они имели Бога, будто бы создавшего ограниченные существа, т. е. дураков, тогда как люди сами себя ограничивали своею взаимною борьбою. Новые же философы присвоили себе право держать человека в вечной зависимости от слепой силы природы. Философам даже казалось, что полагать границы совершенно безопасно; ошибки тут быть не может. Спектральный анализ был бы открыт ранее 60–х годов, если бы Конт не воспретил химикам переносить свои анализы за пределы земли, но это частности…А на чем основано следующее утверждение, как не подлежащее сомнению: «Умирать и платить подативсем должно»?783784Под критиками нужно разуметь философов, присвоивших, захвативших, узурпировавших себе право ставить человеку преграды, которые он не должен переходить, ограничивать же пределы в области труда человеческого называется не леностью, а смирением и скромностью.

Затем в вопросах о двух разумах (4), о двух чувствах (5), о двух волях (6), двух обществах (7) раскрываются причины нашегобессилия против умерщвляющей силыприроды, заключающиеся в распаде способностей человеческой души и разъединении людей на два общества, а затем [ставятся вопросы о] науке (8), не как она есть, т. е. как рабыня индустриализма, а как она должна быть, и [об] Искусстве (9), не как игре или творении мёртвых подобий, а как всеобщем воссоединении для регуляции слепою силою и обращения её из смертоносной в оживляющую. Такие наука и искусство с верою, как осуществлением чаемого, будут не противоречием, а единством. Это примирение веры и знания и естьПравославиеилиПасха, как праздник и как дело (10). Когда начнётся это дело, тогда все нынешнее и все прошлое окажется несовершеннолетием, в признании же несовершеннолетия заключается полная амнистия.

Самодержцу, которого предшественникам на Византийском троне вручались при самом венчании на Царство, при помазании [акакия], Символ праха отцов, праха, который имеет востати, и держава, в которую полагался прахвсех трёхтогда известных частей света, указывающий на всеобщность востания, принадлежит почин в решении вопроса о жизни и смерти, в осуществлении чаяния человеческого рода. Задача Самодержавия — в восстановлении сельского населения на Западе785.

Все двенадцать вопросов распадаются начетыре группы. Первая группа заключает в себе обращение к всем верующим и неверующим по вопросу о смерти и жизни взамен вопроса о богатстве и бедности, или вопросу о прахе предков вместо вопроса о золоте как представителе богатства, отце бедности.

Во второй группе, из четырёх вопросов состоящей, говорится о всех способностях, подведённых под три вида (два знания, чувства и воли), всех людей, представленных вдвух обществах: в обществе культа женщин и в обществе культа умерших.

В третьей группе, состоящей из трёх вопросов о средствах приведения в исполнение дела сынов человеческих, [содержатся вопросы] о Искусстве и Науке, о таких, каковы они есть и какими должны быть, а сии последние объединяются с верою, т. е. Православием, которое естьнародовоспитательная религияв определённом виде; [это вопрос о] Пасхе как празднике и как Деле воскрешения.

В четвёртой группе, состоящей из двух вопросов, заключается и объявление рода человеческого несовершеннолетним, и [вопрос] о всемирной амнистии как принадлежности праздника Пасхи (вместо конца мира и страшного суда, вместо воскресения гнева) и манифеста венчания на Царство Царя (вместо Антихриста), в праотца место ставшего и от Бога отцов поставленного.

* * *

Супраморализм тождественен долгу Всеобщего Воскрешения786или всемирному делу спасения, признающему лишь условную кончину мира, тождественен самому Христианству в его нераздельной полноте, когда ещё догмат не отделился от заповеди и богослужения, тождественен кафолизму, т. е. Православию, отождествляемому с Пасхою Воскрешения как праздником и всеобщим Делом.

[Как] учение [же] о долге спасения мира от разрушения чрез исполнение заповеди, воли Бога, т. е. возвращение раскаявшимися сынами жизни отцам, супраморализм противоположен учениям, ведущим естественно к разрушению мира, каковыкритицизм —это мнимое знание без всеобщего Дела — илихамитизм, мистицизм, не требующий объединения для воскрешения, иимморализм, требующий разъединения. Рассматривается он (супраморализм)в связис Историею Природы, земли и неба (космоса) или с естественными бедствиями (метеоро–космическими) — голодом, мором и трусом и с указанием на средства спасения в Истории разумных существ, если только нынешняя История не будет подобна последним векам Древней Истории, приведшим её к погибели, — эпохе непрерывных войн диадохов и эпигонов, Александрийской эпохе библиотек и музеев, соперничествующих, как Александрия и Пергам, — а будет указывать на библиотеки и Музеи, всенаучные и всехудожественные, заменяющие борьбу обменом и соединяющие для совокупного дела.

Возражение на несоразмерность 3–й части с двумя первыми находит своё оправдание в Евангелии, которое о разрушении Иерусалима говорит подробнее, чем о разрушении мира, — так [и] мы более распространяемся о раскаявшихся Университетах, воссоединяющихся с Музеями предков и с храмами Богу отцов, [об] обращении орудий войны в орудия спасения от голода, моров, хотя это только начало спасения, и гораздо меньше говорим о том, как наше уже меркнущее Солнце опять воссияет блеском, подобным Сириусу, и Луна — это угасшее светило — даст свой свет, подобно нашим полярным сияниям и блещущим молониями экваториальным кольцам.

* * *

Супраморализмкак теорияпротив имморализмов Толстого и Ницше787также кактеорийи Супраморализмкак факт, как вертикальное положение, как противодействие всемирному тяготению, держащему на привязи, на цепи разумные, сознающие существа и разбрасывающему слепые миры на бесконечные [расстояния], лишая таким образом средств существования чувствующие существа, осуждая их на смерть, в смене поколений создавая бесконечно большой ряд смертных казней, пожирание последующими предыдущих, патрофагию. Народная религия видит в небе патрофикацию мысленную, научная философия видит патрофагию действительную, а наука, какою она должна быть, т. е. Супраморализм, требует действительной Патрофикации, т. е. объединения распадшихся миров, и освободит чувствующие существа от цепей слепого тяготения.

Весьпроектперехода от Истории, как она была и есть, всемирно–мещанской, к Истории, какою она должна быть (т. е. проективный разум, объединяющей два разума — теоретический и практический), всемирно–крестьянской, можно выразить двумя словами (мiр и мир) и изобразить двумя чертами (горизонтальною и вертикальною).

Теперь и прежде, т. е. в настоящем и прошедшем, слова, одинаковые впроизношении, совершеннопротивоположны в действительности, т. е.Мiрв смысле вселенной есть выражение не мира, а вражды и несогласия (хаоса), а должны эти слова (мiр и мир) не в произношении лишь, но и в действительности быть тождеством, хаос превратить в гармонию.

Горизонтальною [чертою] изображается — падение и смерть, а вертикальною — востание и воскрешение, т. е. такжечто есть и былоичто должно быть.

Переход отгоризонтальногоквертикальномуесть переход от смерти к жизни; переход от земли к небеси есть торжество вертикального положения — противодействия падению.

Эти два способа проявления: словом и образом — могут быть названы западным и восточным (Крайнего Востока, Китая). Мiр — хаос и мир — гармония. Горизонтальная черта — смерть и падение, а вертикальная — воскрешение и жизнь. Вселенная останется хаосом — Царством от мiра сего, Царство же не от мiра сего и естьмир.

Мiр в смысле несогласияесть Царство смерти, хаоса, разрушения, милитаризма и индустриализма, ига и розни, из вопроса о бедности и богатстве истекающего.

Мир в смысле согласия(гармонии) — отрицание ига и розни, объединение для всеобщего возвращения жизни.

* * *

Супраморализм как объединение трёх богословских дисциплин788: Догматического и Эстетического [богословии] в Нравственном.

Действительно независимая, автономная нравственность в противоположность мнимо независимой, желающей освободить людей друг от друга и от высшего совершенства, т. е. от Бога, и подчиняющей [их] слепой силе.

Детственность, или Евангельское дитя. Сыны и дочери человеческие.

Три заповеди: наибольшая, наиглубочайшая, наитруднейшая.

Морализация Истории, или превращение движения от сел в города, от окраин к центрам, от [2 слова неразб.] в обратное, постановка праха на место золота.

Регуляция, или морализация слепых сил природы.

Первая программа вызвана господством Социализма и начинается отпеванием его, а вторая вызвана Школьною реформою или господством гомункулюсов.

Или можно на первом листе поставить предложение о замене «вопроса о бедности и богатстве» вопросом о «жизни и смерти», т. е. предложить переход от вопросов, которыми до сих пор бесплодно, по их, конечно, неразрешимости занималось наше время, к таким, о коих оно забыло, хотя в этих вторых вопросах заключается причина неразрешимости первых.

Или можно на первом листе поставить вопрос о двух разумах790и двух сословиях (мыслящем и действующем) — интеллигенции и народе, живущих [одно] — верою и [другое] — лишь разумом. Если первая комбинация показывает путь к выходу из нынешнего состояния, то вторая комбинация раскрывает наше нынешнее состояние, [указывает] на противоречие, в нем заключающееся, на внутреннюю рознь, гораздо более глубокую, чем в делении на бедных и богатых. Очевидно, что нужно последнюю комбинацию, которая может служить зеркалом, поставить на первое место. Да и само время, философия нашего времени ведёт к постановке вопроса о двух разумах.

В кратком предисловии к «Пасхальным вопросам» объясняется смысл слова «пасхальный» и оставлено без объяснения слово «вопрос». Слово это употребляется в различных смыслах: например, «восточный вопрос», «китайский» или, например, вопрос о местонахождении Илиона либо средневекового Каракорума. Первые два вопроса имеют практическое значение, деловое: они спрашивают о том,что нужно делать, а не знать лишь; самое возникновение их указывает на некоторую опасность для жизни или существования не только стран, к которым они, эти вопросы, относятся, но даже стран соседних. Вопросы же о местоположении Илиона или Каракорума и им подобные, по крайней мере в настоящее время, являются вопросами только знания,только учёнымивопросами, которые говорят лишь о том,что нужно думать, а неделать. Двоякое значение вопросов указывает на разделение двух разумов, двух сословий. По причине разделения на два разума и на два сословия существуют два ряда вопросов.Все наше знание есть вопрос, и можно сказать даже, что как толькооно перестаёт быть вопросом или предположением, оно превращается в суеверие, да и (само знание) замирает. Движение земли, например, казалось для многих вполне доказанным, а между тем открыто новое доказательство (опыт Фуко); но и оно ещё не есть окончательное, и движение земли все ещё остаётся вопросом. Когда всепознанноестанетпроизводимым, тогда только вопрос этот будет решён.

Для человека в настоящее время, в жизни, какова она теперь есть, существуют лишь вопросы; да и сама жизнь при наличности смерти есть вопрос, который может быть решён не мыслью, а делом, общим всех людей трудом; и в этом–то деле и заключается и благо, и счастие человеческого рода. Бессмертия, т. е. неотъемлемости жизни, не дано человеку по праву рождения; бессмертие даётся ему не иначе, как по труду, как его следствие. Это вопросы — не одного ума, но и чувства, и воли. Мы сами для себя и другие для нас и мы для них составляем вопросы; и весь мир, несмотря на его кажущуюся необъятность, входит в этот вопрос. Смерть ставит этот вопрос; Смерть все обращает в вопрос, все… кроме Бога отцов. Только Бог всех отцов — вне сомнения, вне вопроса, выше всякого сомнения и вопроса. Можно спрашивать о происхождении неверия, как следствия отчуждения, удаления сынов от отцов, т. е. о происхождении «блудных» сынов, об измене отцам, — об изменниках. Не доказывать происхождение веры в Бога нужно было, а подвергнуть критике, умственной и особенно нравственной, вопрос о неверии в его причинах.Подвергать же сомнению веру в Бога, требующего от нас исполнения Его воли, исполнения дела, значит отказываться от великого блага, отказываться от знания, от самого строгого доказательства — самим делом. Долг Воскрешения, как единственный путь к Истине, благу и благолепию нетления, должен быть вне сомнения, или же нам остаётся бездействие, не–делание или суета.

Сама философия, всюду вносящая сомнение, есть произведение величайшего преступления — отчуждения. Философия есть мысль, сознание изменников; она дочь блудных сынов. До сих пор она скрывала своё постыдное происхождение; только к забывшим родство можно было обращаться с вопросом: «познайсамогосебя!», ибо ещё не забывшие могли бы ответить: «Я — сын, покинувший отцов, забывший Бога всех умерших отцов», — и такой ответ был бы уже покаянием, а не превознесением себя. Коренные формулы философии предполагают преступление измены — отчуждение, обособление («Ямыслю, чувствую, желаю, хочу… ergoясуществую»). Взявши же человека в его неиспорченной (детской) природе, при неотделимости сынов от отцов, вместо этих обособляющих формул, получаем: «Сочувствую, сострадаю, соумираю, содействую». Если, таким образом, обособляться значит отчуждаться, то вступать в столь дорогую философам область отвлечения значит полагать начало блужданиям: блуждание в мысли есть философия; блуждание в деле есть история взаимного истребления. Для существа, не желающего знать ничего, кроме самого себя, «сознаю» может значить «существую», для тех же, которые не выделяют себя от всех других, не отделяют и мысли от действия, сознание не может быть отделено от чувства утрат, от сознания смертности — смерти в лице других; и чем теснее связь между людьми, тем более и сознание будет признанием не существования, а утраты его; воля же будет стремлением к воскрешению.

Отсюда и начинаются «Пасхальные Вопросы», распадающиеся на два ряда:о преступлениииоб искуплении; в одном говоритсяо блудных сынах, в другом —о сынах человеческих.

Отделив блудных сынов от сынов человеческих, нужно сказать, как первые относятся к последним — это Пасха страдания, — и как благодаря этой неправде раскаявшиеся блудные сыны соединятся с сынами человеческими в общем деле — Пасха воскрешения, — и взаимное отчуждение рода человеческого прекратится.

* * *

Пояснения к «Пасхальным вопросам» могут быть выражены в различных формах, из которых избираем следующие, самые существенные:

Ступени обобщения

I.12–членная схемао том, что нужно делать в совокупности, о том, на ком лежит долг собирания для этого дела.

II.4–членная схема,показывающаявозможность соглашениядля общего дела, выраженнаяв календарной форме и храмовой росписи,и2–х членная схема.

III.3–членная схема о трёх объединениях.

IV. 12 вопросов, указывающих в первой своей половине на 12 бедствий, от двух несчастий происходящих (от богатства и бедности); а во второй половине — о 12 благах, от разрешения вопроса о жизни и смерти происходящих.

V.Евангельское дитя и Пасхальные вопросы

а) сын человеческий и Пасхальные вопросы

и

б) дочь человеческая и Пасхальные вопросы.

СубъектомПасхальных вопросов можно и должно ставить не отвлечённого «человека», а сынов и дочерей человеческих, аобъектом —отцов и матерей умерших. Отношение же субъекта к объекту будетПроект —естественный продуктсынов умерших отцов. Этим выражением заменяются два отвлечённых понятия: «человек» и «смертный».

VI.О связи 12 вопросов с духом Славянстваи о противоположности их духу Запада. Инициатива Пасхальных вопросов — Славянское племя.

VII. Ребяческий анархизм, детская революционность в виде восстания студентов — крайних блудных сынов — против власти в союзе с анархизмом, прикрывающимся маскою непротивления, и спопыткою поднять рабочих против капиталистов,—не должно ли [это] стать моментом, требующим открытия Пасхальных вопросов, т. е. вопросов о Науке и Искусстве,какие они должны бытьв теснейшем союзе с Пасхою как праздником и как делом, или Пасха как выход из анархии и социализма.

[Окончание двенадцатичленной схемы утрачено.]

Двухчленная схема или дилемма «Пасха или Антипасха?»

Субъектом Пасхи, Пасхального вопроса о всеобщем возвращении жизни — служитДетственность,сыновство и родство вообще.Сыны и дочери человеческие — сыны и дочери умерших отцов. Учение о Троице или о Сыне и Духе и их преданности или единстве с Отцем — О Боге отцов — Самодержавие.

Антипасха, или Контрпасха.

Субъект Антипасхального вопроса о всеобщем обогащении отрицает детственность и заменяет её ребячеством (вечным несовершеннолетием), слепою эволюциею, цивилизациею — культ предков.

Двоякий результат.Пасха и Контрпасха: [Пасха] — объединение всех сынов и дочерей, от отцов и матерей жизнь получивших и — как разумные чувствующие существа — понявших долг возвращения жизни родителям для воссоздания [не дописано.]

Контрпасха — отчуждение сынов и дочерей от родителей; братство заменено Цивилизациею, регуляция — эксплуатациею, воссоздающее — разрушающим. Умирающее заменено культурою, которая состоит в сокрытии под рождением смерти и разрушения.

4–х членная схема может быть сокращена в 2–х членную:

1)в Антипасху, если Господу поставим вопрос о бедности и богатстве (= вопр. I), приводящий к розни, вносящий рознь и внутрь самого человека и в его отношения к другим людям (= вопр. III, IV, V, VI); следовательно, обрекающий род человеческий на вечное несовершеннолетие (вопр. XI), для которого возможно лишь пассивное воскресение, или воскресение гнева.

2)Пасха, когда поставлен в основу вопрос о жизни и смерти (= вопр. I) во имя Бога отцов (= вопр. II), приводящий к объединению вех способностей всех людей (= вопр. VII, VIII, IX, X), следовательно — к совершеннолетию, при коем, имея во главе стоящего в праотца место, род человеческий переходит к активному воскрешению.

Субъектом«пасхальных вопросов» можно и должно поставить не отвлечённого человека и смертного, а сынов и дочерей человеческих, имеющих образцом своим евангельское дитя, или же сынов и дочерей умерших родителей, то есть здесь индукция ставится на место дедуктивного и а–приорного (пред–опытного) понятия «смертный». Субъектом могут и должны быть все живущие, сыны и дочери, все разумные существа.

Объектомже Пасхи служат умершие отцы и матери —все умершие, все предки, — и сила слепая, рождающая, но и умерщвляющая (Природа).

Отношение же субъекта к объекту будетПроект, проект объединения в деле и знании, в науке и искусстве, естественный и сознательный проект возвращения живущими (сынами) жизни умершим (отцам), во исполнение заповеди Бога, для которого нет мёртвых, а есть только живые. Проект этот переходит в дело через обращение силы рождающей и умерщвляющей в воссозидающую и оживляющую.

Субъектом Антипасхислужат блудные сыны и дочери, оставившие отцов, принявшие за образец, достойный подражания, не евангельское [дитя], а «дитя природы» («Enfant de la Nature» Руссо) — то есть животное. Если в Пасхе высочайшим нравственным образцом является безграничная любовь Сына и Духа к Отцу (в Троице нераздельной и неслиянной), то в Антипасхе образцом служит превосходство сынов и дочерей над отцами, младшего поколения над старшим, живущих над умершими, [и при этом забывается,] что ведь и живущие morituri sunt — обречённые на смерть. В Антипасхе образцом для разумных существ служит слепая, рождающая и умерщвляющая сила,вытеснение(сынами отцов) илиПрогресс, ибо действительноепожираниебудет сопровождаться творениямимёртвых подобий, как кажется, лучшего качества (преображение в искусстве), как кажется, более точным восстановлением «вытесненных» и силы вытесняющей (природы), но более всего — улучшением производства мануфактурных игрушек и всякого рода забав. Заключением же всего, последним словом этого учения служит индивидуализм, то есть эгоизм, любовь к одному себе.

Объектомже вАнтипасхеслужат для сынов не отцы, адочери, как и для дочерей сыны, а не родители, так что здесь происходит узаконение полного подчинения людей слепой, стихийной силе природы.Проектомже тут служит вечный брачный пир на забытых могилах отцов.

Если с предложением заменить вопрос о богатстве и бедности вопросом о смерти и жизни, о силе рождающей и умерщвляющей (природе) — 1–й пасхальный вопрос — обратиться ко всеми верующим и неверующим(т. е. всех сделать познающими, что требуется всеобще–обязательным образованием) — 2 и 3 вопросы, — тогда разделение на учёных и не–учёных — 7 вопрос — само собою уничтожится. Если же под вопросом о богатстве и бедности разуметь вопрос о всеобщем обогащении, как под вопросом о смерти и жизни, его заменяющим, — вопрос о всеобщем возвращении жизни, то уничтожится и раздвоение на два разума (теоретический и практический), на два чувства и две воли — 4, 5 и 6 вопросы, — а все науки и искусства соединятся в деле возвращения жизни, т. е. в Пасхе (8, 9 и 10 вопросы).

Таким образом, две программы Пасхальных вопросов, и та, которая начинается предложением о замене вопроса о богатстве и бедности вопросом о жизни и смерти или о двух сословиях (богатых и бедных), и другая, которая начинается вопросом о двух разумах, соединяются в одну программу, т. е. уничтожается ивнешняя, ивнутренняя рознь. Предложение заменить вопрос о богатстве и бедности вопросом о жизни и смерти есть задача журналистики, литературы, критики и вообще учёного и интеллигентного сословия, если бы это сословие понимало своё значение. Приведение же в исполнение есть долгсамодержавия, которое переводит от несовершеннолетия род человеческий к совершеннолетию по долгу восприемничества и душеприказчества.

* * *

Если бы предложение заменить вопрос о всеобщем обогащении вопросом о всеобщем воскрешении, обращённое к верующим и неверующим, было принято, то оно было бы действительным осуществлением заповеди воскресшего Господа, данной ученикам Его: «шедше, научите все народы, крестяще их во имя Бога Триединого». Тогда все читавшие Добрую Весть, христиане или нехристиане, читавшие её как Священное Писание или как человеческое произведение самой высокой нравственности, — могут признать себя учениками Сына Человеческого, признать себя миссионерами, учителями, отнести к себе Заповедь Собирания через научение, признать своим священным долгом это научение по образцу такого согласия или общества, в котором единство — без ига, а самостоятельность личностей — без розни. То есть: это есть братотворение через отцепознание, познание отцов — своих и всех отцов, как одного отца, для всеобщего отцевоссоздания. Последнее выражение есть не что иное, как переложение слова «крестяще», т. е. очищающе от первородного греха, всему присущего, греха вытеснения или поглощения отцов сынами.

О трёх объединениях, об единомобъединителе — помазаннике

О двух проповедниках, о проповеднике бесцельного объединения и о проповеднике розни — Толстом и Ницше.

Первое объединение или обращение учёных и так называемой интеллигенции в одну воспитательную силу, во исполнение заповеди научения всех народов, против школы как произведения эпохи бесцельного существования, — средняя школа как [1 слово неразб.] бесцельна.

Отживающая эпоха отрицательной свободы в отчаянии познать «истину» и достигнуть «блага» разрешала или требовала для всехСвободы на ложь(личного понимания и толкования, т. е. не основанного на всеобщем наблюдении и совокупном опыте) иСвободы на рознь. Свободою на ложьотрицалось объединение учёного и интеллигентного классовв одну воспитательную силу, асвободою на розньотрицалось объединение всех народов, обращённых (в войско) в однуестествоиспытательную силу(естества телесного и душевного), как исполнение заповеди собирания.

Свободою на ложь — отрицанием общего познавания и Свободою на рознь — отрицанием объединения — требовалось рабство, подчинение слепой силе природы и отрицалось объединение всех миров чрез воскрешение всеми живущими всех умерших во исполнение воли Бога отцов.

(Евангельское) Дитя и Пасхальные вопросы:

а) сын человеческий и Пасхальные вопросы

и

б) дочь человеческая и Пасхальные вопросы

(1–я статья: «О Супраморализме вообще, или чесо ради создан человек»)

«Очень мало взрослых людей в состоянии видеть природу. Большинство людей не видит Солнца (даже Солнца, а не только звёзд и неба), во всяком случае, они (взрослые) видят крайне поверхностно. Солнце озаряет лишь глаз у взрослого, но ребёнку его сияние проникает в глаз и сердце. Любитель природы — тот, кто сохранил дух детства до возмужалого возраста»

(Р. У. Эмерсон)794

Для завершения и исполнения заповеди «будьте как дети!» нужно, чтобыкажущеесядетям сталодействительнымдля совершеннолетних. То, что мудрым и разумным в настоящем представляется «нас возвышающим обманом», а младенчествующему роду человеческому казалось истиной, — то для совершеннолетнего возраста человеческого рода должно стать действительностью. Народное (Птоломеевское) искусство, которое вызывало из земли отцов и населяло ими небеса (т. е. своды храмов)795, — в Коперниканском искусстве будет регуляцией небесных тел воскрешёнными поколениями. В отношении мировоззрения род человеческий — все ещё дитя, то есть не может ещё вполне освободиться от представления кажущимся того, что должно быть действительным. Даже представление, взятое в детской (народной) полноте — тео– и патро–фикации, то есть то, что бездушная учёность называет персонификацией, — может быть названо обманом, но благодаря лишь недостаточности и неполноте критики, ибо Коперниканское мировоззрение само становится тотчас же суеверием, как скоро оно перестаёт быть предположением, и останется таковым, пока не будет доказано осязательною регуляцией, то есть воскрешением, — следовательно, будет не суеверием, а действительностью.

Не ограничиваясь этим общим обзором мировоззрения, которое может быть названо детским и народным, а в науке — Птоломеевским, нетрудно начертить и более полную картину отношений чистой детской души к Пасхальным вопросам. Цены богатству дитя не знает; наоборот, потерюматери и отцаоно чувствует сильнее взрослых. Дитя не знает деления на бедных и богатых (вопрос 1–й), на верующих и неверующих (вопросы 2–й и 3–й), на учёных и неучёных; для него нет раздвоения разума (вопрос 4–й); чувственность и похоть в нем молчат, а любовь к родителямцарствуетбезраздельно, устраняя чуждость, предвещая объединение (вопросы 5–й, 6–й и 7–й). Когда мать или няня, указывая ребёнку на ночном небе звезды, говорит, что оттуда умершие дедушки и бабушки смотрят на них, то в этом представлении и знание, и искусство соединены с религиею в нераздельном единстве (вопросы 8–й, 9–й и 10–й). Полноту же эта пасхальная картина может получить лишь в светозарную ночь Пасхи, в храме или на могилах предков, куда естественно должны направляться встретившие Светлый Праздник. На вопрос же, почему величавая и умилительная картина торжества, попрания смерти не становится действительностью, ответом является греховное состояние человечества, то есть его несовершеннолетие — печальная истина, доказывать которую нужно разве только мнящим себя совершеннолетними. Понятие же самодержца, стоящего на земле «в дедушек и бабушек место», на небесах представляемых, дополняет и довершает картину пасхальную.

Из этого изложения очевидно, что сущность Детственности заключается в отрицании чуждости, в чем бы она ни проявлялась (розни), и в полном утверждении или признанииродственности. Для дитяти все мужчины — братья отца и все женщины — сестры матери.Потому дитяестьсын человеческийи все дети были бы сынами человеческими, если бы не было наследственного греха. Несмотря на всю силу наследственного греха, в одних сильнее действие его, а в других слабее, в одном случае оно оказалось равным нулю.

Сын Человеческий, или превращение двенадцати смертоносных вопросов в двенадцать же вопросов, жизнь приносящих

Сын дадеся нам!

(1) Богатство или то, что называют: наслаждение настоящим, memento vivere, но и сопутствующее ему отрицание (аскетизм) не есть благо.

Богатство, держащее человеческий род ввечном несовершеннолетии(11),лишает силы власть, в праотца место стоящую (12), и не допускаетПасху, т. е. религию (10), к переходу от Праздника к делу оживления или совсем уничтожает Пасху, даже как Праздник (как на дальнем Западе), чтобы толькозабыть умерших;Искусство(9) оставляет при изображении мёртвых подобий или, обзывая эти подобия идолами, остаётся при идеолятрии, не переходя к действительности, или обращает его в силу развращающую. То же богатство инауку(8) чрез милитаризм обращает в убивающую силу. Повинуясь же индустриализму,наука(8) посредством мануфактурных игрушек вооружает людей друг против друга, на место оживления или воскрешения. Порабощаетселои вноситв город(7) вечный раздор. Принуждает не признавать в Триедином Боге — образец для своего общежития и каждого человека лишает образа Божия, обращаяволю в похоть(6),чувство в чувственность(5). Разделяядва разума(4), погружает человека в тьму агностицизма. Лишает Бога бытия (2), а человека обращает в животное, осуждая его на вечноерабство слепой силе(3), заставляет истреблять его себе подобных и не подобных. Итак, источник всех 12 смертоносных вопросов, воплощённых в человеке гуманизма, или блудном сыне, и есть вопрос о богатстве, и нужнопришествие Сына Человеческого, чтобы обратить смертоносные вопросы в живоносные. Но блудные сыны — гуманисты, какими были и Пилат, и Каиафа, — подвергли смертной казни Сына Человеческого, и потому вопросы левой стороны могут быть названы Пасхою страдания, а правой — Пасхою воскресения. Смысл Крещения — обращение в Сына Человеческого. Чрез усыновление — в Сына Человеческого крестистеся и в Сына Человеческого облекостеся796—[1 слово неразб.] отцов, мы сознаём свои утраты797.

Если мы сделаемся сынами человеческими, то сделаемся и братьями, и вопрос о богатстве и бедности исчезнет — это несомненно, но сомнение возможно относительно обращения нас в сынов. Точно так же, если мы сделаемся сынами, т. е. если противоречие практического и теоретического разума исчезнет798, чувственная сила и похоть рождающая превратятся в чувство и волю к воскрешению, объединяющие всех людей (братство), то воскрешение произойдёт несомненно, а сомнение возможно относительно обращения нашего в сынов человеческих. Теперь мнедо очевидностипонятно, чтоСын Человеческий имеет в себе силу воскрешающую именно потому, что он Сын Человеческий799.

В Сыне Человеческом заключается сила и отживающее оживлять, и недозревших чрез них самих привести в зрелость путём труда. Представить Сына Человеческого, Который есть воплощениеЛюбви к Богу всех отцов, в Университете, который есть самое вопиющее воплощениеХамитизма, в коем ненависть к отцам доходит до обвинения их в том, что они дали сынам жизнь, не испросив на то их разрешения,хамитизма, который исказил Заповедь Божию, требуя от отцов почитания, поклонения сынам, — представляется с величайшим трудом. Хамитизм, который основывает народные университеты для изгнания любви к отцам из всех слоёв общества — от верхних до самых нижних, — который написал на своём знамени: «Раб выше своего господина, Ученик выше Учителя, Студент выше всех Профессоров», — этот Хамитизм не сказал ещё своего последнего слова. Присвоит ли он себе право жизни и смерти над отцами? В сознании своего превосходства не скажет ли: «Мне подобает расти, а тебе убираться в могилу», в упоении своею победою не пожелают ли они, в видах разрешения социального вопроса, ограничить сроки деторождения и сроки жизни отцов? Борьба с чтителями отцов, обостряясь более и более, может дойти, наконец, и до этой крайности. Антихрист Соловьёва очень уж легко решает вопрос о всеобщей сытости, тогда как от того, который поднимет сынов на отцов в видах решения социального вопроса, [можно ожидать, что он] введёт закон оскопления отцов в некотором возрасте и избиения отцов, что и будет, и бывало. Само собою понятно, что господство сынов, чем больше будет ограничивать отцов, тем будет становиться слабее. Если под сынами разуметь ещё не имеющих детей и ввести закон оскопления всех тех после первого рождения ими, то большинство окажется на стороне отцов и господство сынов кончится.

Дело же Сына Человеческого — воскрешение — состоит в примирении возрастов.

[Итак], из второй половины пасхальных вопросов получается образ «сына человеческого», а из первой половины мы будем иметь образ «блудного сына». «Блудными сынами» делаются и те, которые прямо ставят себе целью наживу или богатство, и те, которые противодействуют им искренно или неискренно в видах защиты бедных или всеобщего обогащения. Те и другие оставляют Бога отцов, искусственный пауперизм ставя предметом своего дела. При таком же ограниченном деле не может сохраниться единство разума, а чувство и воля обращаются в чувственность и похоть, если не обращаются в бесплодный аскетизм. Они могут мечтать об объединении на не–делание и о науке для науки или для комфорта всеобщего и [об] искусстве для (мёртвого) искусства или для содействия половой страсти или мнимого воскресения (толстовского). Пасхи же как дела для них нет. Вечное несовершеннолетие их удел и замена самодержавия выбором дядек, [чтобы] безвыходно находиться под надзором, хотя бы даже взаимным, для социального равенства, если бы оно и было достижимо, тогда как для сынов человеческих, объединённых в труде познания слепой силы природы, открывается перспектива не оставаться нынешним полуглухим, полуслепым, даже почти слепым и прикованным вечно к крошечной земле [существом], ибо [преображённое существо] будет чувствовать невидимых ныне лучей содрогания, будет ощущать волны звуков, недоступных нынешнему органу слуха, может быть гостем на всех мирах, которые теперь даже и видеть не может, у всех поколений когда–либо живших, и будучи со всеми вкупе правителем и художником этих миров, будет созерцателем их Творца.

Пасхальные вопросы с программою их решения и указанием на благоприятные обстоятельства для решения этих вопросов800

Призыв, оставив ссоры (из–за богатства), соединиться против общего всех врага — Смерти, ибо нет человека, которого близких не держала бы смерть в своём плену.

Антиномия эгоизма и альтруизма, двух смертей, долга возвращения жизни для своего разрешения требующая. Божественное Триединство и, как его подобие, человеческое многоединство, не заключая в себе противоречия (антиномии), как первое, или устранив его, как второе, двойной смерти в себе не носят и представляют полноту родства и жизни.

Бессмертие — т. е. полное отсутствие Антиномии эгоизма и альтруизма, или двух смертей, как указание на её разрешение, — мы обожаем в Триедином Боге. Царство Отца, Сына и Св. Духа, или Триединство, в коем любовь Сына и Духа к Отцу делает невозможною смерть и отождествляет Триединство с бессмертием. Триединство есть выражение не близости лишь, а полного родства, и потому и у нас сыны и дочери, получая жизнь от отцов, или родителей, не могут по чувству любви и по долгу — конечно все, как братство, — ограничивать свою любовь и свой долг пределами смерти, а должны, обращая слепую рождающую и умерщвляющую силу в воссозидающую и оживляющую и этим самым возвращая жизнь родителям, и сами сделаться бессмертными, ибо только по слепоте природы рождение сынов и дочерей делается смертью отцов и матерей. В Триединстве нет ни господства, ни рабства, ни одиночества, ни слияния — потери себя в своих, — ни чуждости, или вражды. В празднике Пасхи мы на земле имеемподобие Триединства, а в запрещенииземных поклоновна Пасху —отрицание господства и рабства.

В троекратномхристосовании, объятии и лобызании заключается не простое объединение, а объединение во Христе как первенце <из> умерших, с коими также христосуемся, прикладываясь, лобызая иконы и выражая тем долг живущих, или переживших, к умершим. Отверстие врат неба, алтаря, не затворяющихся ни день, ни ночь в этот праздник, раскрывает нам значение — «Мне отмщение»804. Взяв на Себя отмщение, Господь показал, что значит божественная месть. В призыве к участию в деле воскрешения и заключается воздаяние за зло величайшим благом, добром.

Пост, как общий всех труд, есть путь к достижению многоединства как подобия Триединства. Просветимся людие805, т. е. души из потёмок обратятся в лучезарные, сияющие. Наружность не будет скрывать внутренней глубины.Лицезрениестанетдушезрением, без чего невозможно Многоединство. Пасха, как движение от земли к небеси, есть освобождение от прикрепления к земле, и сама земля будет небесным телом, когда будет управляться разумом, чувством и волею. Только превращая мёртвое в живое, земля из кладбища обращается в небесное тело. Только населяя воскрешёнными поколениями миры, земля будет видеть и сознавать себя во всех.

В противоположность постнымСтояниямПасхальная Утреня есть непрерывноедвижение, вырывающееся из храма, лишь только раздастся благовест, устремляющееся на кладбище — на поприще воскрешения, где могилы уже освящены, обратились в столы. Пир уготован. Пасха — пища бессмертная806. Это бывает только там, где ещё не совершилосьнечестивогоотделения кладбищ от храмов, живущих от умерших. Вместе с заменою стояния движениемчтениеобратилось впениес постояннымприпевом, т. е. с постоянным возвращением к виновнику всеобщего воскрешения807. Завеса отнята, распахнулись двери, ибо Пасха есть движение от смерти к жизни, от земли к небу. Всеобщее целование как завершение. Иконы осветились, вышли из мрака, ожили, и мы приближаемся к ним, любуемся ими, прикладываемся к ним лицом и устами.Целуемся с ними, как <с> ожившими. Но полнота единства требует, чтобы не былодвух разумов, двух смыслов, разделений по чувству, по мысли, по духу. Глубочайшее разделение — это разделение на живой народ и на мёртвых, безжизненных учёных и интеллигентов.

Схема–чертёж, рисунок (картина)

Изображение Всеобщего Дела воскрешения картиною–иконою в византийском стиле — подобно <изображению> Небесной Литургии или Литургии ангелов, — как исполнение молитвы: «Воскресение Твоё, Христе–Спасе, ангели поютна небеси и нас… сподоби»808, Спасе, пети, отпети и воспети.

Так же как Литургия ангелов, этаСхема–картинапредставляет концентрические круги. Внешний круг представляет Ореол (Царство Славы), начало и конец, Царство Отца, Сына и Св. Духа, или Триединство, в коем любовь Сына и Духа к Отцу делает невозможной смерть, т. е. в нем нет ни эгоизма, ни альтруизма, а есть Родство, или Любовь, бессмертие (по–византийски — Отечество, Облачная Троица809).

2–й круг изображает миросоздание и падение, т. е. превращение созданного в рождённое и умирающее, ибо смерть есть переход одного или двух, слившихся плотски, в третье чрез рождение.

[В следующем круге изображается] в нижней половине круга —падение,т. е.умирание родителей не чрез рождение только детей, но и <чрез> воспитание или объединение их для воскрешения, которое изображается в верхней половине круга как равнозначущее искуплению, т. е. домо–или храмо–строительству, заменяющемурождение, смену поколений, сосуществованием.

Лучше вместо второго между Ореолом, или Триединством, с исходящею из него рукою, как символом Созидания, и миром падения и искупления поставить икону–картину «Первосвященническая молитва», т. е. молитву о том, чтобы Триединство превратилось в многоединство.

Между наружным кругом, Ореолом, представляющимТриединство, и внутренним, изображающим то, что должно сделатьсяМногоединством, на самом, так сказать, зените, образ Сына Человеческого, молящегося о превращении (или искуплении, воскрешении)мира вражды — эгоизма и альтруизма — в Многоединство, смены поколений (последовательность или вытеснение) в сосуществование (Первосвященническая молитва), <образ> Сына, Которому дана «всякая власть на небе и на земле» — слова, которыми начинается объединение или собирание (воспитание).

Этот круг в нижней половине —тёмный, как изображение природы — мира, не пришедшего в сознание, а <в половине> верхней — белый, светлый, как <мир>, пришедший в сознание, правящее силами, но та и другая <половины> состоят из звёзд.

Наглядное изображение «Супраморализма», или долга возвращения жизни

Схематическое изображение в виде чертежа великой Нравственной антиномии «эгоизма», губящего всех ради себя, и «альтруизма», губящего себя ради всех, <— антиномии, которая находит своё разрешение в> объединении всех ещё не погибших (живущих или переживших) для возвращения жизни погибшим. В Триединстве, как образце для многоединства, эта антиномия представляется уже разрешённою. Ореолом в виде круга и должно изобразить Триединство как указание на разрешение этой антиномии, которая изображается в видедругого внутри первого кругабез ореола: нижняя половина его, этого круга, изображает взаимное истребление, <т. е.> прошедшее и нынешнее состояние мира, в коем царствует и эгоизм, и альтруизм, вольный и невольный, рознь и иго, рабство и господство, рождение и смерть. Верхняя <же> половина этого круга изображает объединение для всеобщего воскрешения. В достигших сознания существах отцы и матери не рождают только сынов и дочерей, т. е., рождая, не умирают только, подчиняясь слепому року, силе, но воспитывают, или крестят, научая сынов и дочерей, как переживших и как познающих, т. е. разумных существ, вкупе (в братстве) действовать на слепую силу, обращая её из рождающей и умерщвляющей (вопрос о смерти и жизни) в воссозидающую и оживляющую (Пасха). В верхней половине круга рождённые, т. е. уже вытеснившие родителей, являются объединёнными для воскрешения, а потому в последней четверти круга умершие родители являются воскрешёнными. Итак, в первой четверти нижнего полукруга изображаются отцы и матери рождающие, а во второй четверти этого (нижнего) полукруга изображается воспитание сынов и дочерей и умирание отцов и матерей. В верхней половине круга, в 3–й четверти, <сыны и дочери> изображаются объединёнными (многоединство), а в 4–й четверти <изображается> самое воскрешение как исполнение молитвы Сына Человеческого, изображённого посредине верхнего полукруга под ореолом.

Внутренний круг, параллельный ореолу, представляющему Триединство (в коем единство — не эгоизм, а множество — не принесение в жертву своей жизни (<не>альтруизм), ибо дающему им жизнь <получившие её> воздают жизнью, и потому здесь родство, а с ним полнота жизни), <— внутренний круг> представляет природу и человека, силу и разум, как нераздельное; <это и> есть путь, по коему природа чрез разумные существа достигает полноты самосознания и самоуправления. Потому нижняя половина круга, не достигшая самосознания и самоуправления, изображается тёмною, а звезды, наполняющие её, не всецветными, а каждая одного цвета, как указание на фазы падения, в коих они находятся; в верхнем же полукругете жезвезды изображаются всецветными,возглавленными(всевидящими и всеслышащими, главами окрылёнными), — управляемыми, т. е.не падающими, а плавающими. Звезды, наполняющие круг, представляют природу, темнота нижнего полукруга указывает на слепоту и смерть, а верхний, светлый полукруг <указывает> выход к свету и жизни. Но как в нижнем, так <и> в верхнем полукругах те же звезды, только в нижнем они изображаютпадающие миры в разных фазах падения, что и изображается различными цветами, — белые, жёлтые (наше солнце), красные… а в верхнем полукруге оне должны быть представлены, если бы возможно, не семицветными, а многоцветными, т. е. ультра–красными, ультра–фиолетовыми, и увенчаны главами, т. е. управляемыми разумом, тогда <как> звезды нижнего круга — безглавны, с стрелками, направленнымивниз(знак падения), звезды же верхнего круга окружены стрелками, направленными во все стороны, как свободно движущиеся миры.

Самый же внутренний круг, параллельный ореолу, должен состоять из трёх круговых полос, из коих в средней, как было сказано, — рождение сынов и дочерей, воспитание их и умирание отцов и матерей; а в верхней полосе сыны и дочери, объединённые в воспитании или познавании, являются воскрешающими отцов и матерей. В двух соседних полосах изображается,в одной — сельское дело, обращающее прах предков в средства жизни потомков и в предмет их вражды и войны, особенно когда городская мануфактура придаёт им обольстительную наружность; а в другой — соседней полосе — в нижней половине изображаетсявоенное дело, или борьба с себе подобными, и эта половина должна быть окрашена в красный цвет, особенно интенсивный в той части, которая идёт под дугообразным придатком к сельской полосе, изображающим городское, мануфактурное и торговое дело, т. е. полосу бесцельного труда, непрочное дело (Гоголя); затем эта полоса в верхней своей части представляет обращение орудий истребления в орудия избавления от неурожаев, и потому она сливается и с сельскою, превращаясь в регуляцию слепой силы. Выше этой полосы, изображающей ход истории на земной планете, видим жёлтую звезду с тёмными точками (8). В верхней половине круга в этой звезде видим уже 8 светлых точек.

По нынешней невосприимчивости рода человеческого или человека к учению о воскрешении как долге, можно подумать, что только тогда, когда человек, изобретающий более и более истребительные орудия, пресытится убийствами, тогда только, как реакция, будет усвоено учение о долге воскрешения; оно <и> зародилось именно в то время, когда началось изобретение таких орудий и средств, несколько позже изобретения Шёнбейном хлопчатобумажного пороха. Психологический закон, открытый химиком Менделеевым, об обратно пропорциональном отношении страсти к войне с истребительностью войн, убийств, т. е. страсть к ней будет тем <больше>, чем меньше опасности <будет представлять война>810, — это именно и есть отличительная черта гражданского мужества. Страсть к войне достигнет высшей степени, когда стрелять будут горохом или <же когда> война обратится в игру в снежки.

* * *

Кремлевско–Пасхальные вопросыраскрывают путь (или пути), по которым природа чрез разумные существа достигает полноты самосознания и самоуправления.

Путь или путиизображаются в виде трёх полос круговых: в среднем — в нижнем полукруге — изображается (смена поколений) рождение и воспитание отцами и матерями сынов и дочерей, и умирание их, отцов и матерей; а в конце верхнего полукруга <сыны и дочери> являются уже объединёнными и затем, переходя в верхний полукруг, становятся воскрешающими родителей и наполняющими звезды, обращая их в свободно–движущиеся небесные <тела>, так что темнота нижнего полукруга, представляющая господство слепой силы [не дописано.]

В крайних полосах — война и сельское дело с их превращениями, которые в конце объединят сынов трудом оживления, собирания праха.

Затем, переходя в верхний полукруг, выделяют из себя воскрешённые поколения, населяя ими миры и обращая <их> в небесные тела, оживлённые и управляемые.

Плоскость верхнего полукруга изображает достижение полноты самосознания и самоуправления через воскрешённые поколения.

Нижняя плоскость остаётся тёмною, ещё не сознающею себя и неуправляемою.

Над полосой, изображающейсельское дело, нужно поместить неполный полукруг, изображающийгородское дело. Эта полоса или дуга начинается не в начале, а со времени выделения безземельных крестьян; занявшись разными ремёслами, <они> подчинили себе оставшихся крестьянами–сельчанами; а из калек, слепых, неспособных к ремёслам образовались поэты и философы. Вот у этих–то людей, обречённых на одно мышление, и образовался теоретический разум и является вопрос о двух разумах и двух сословиях, так же как от крестьян и горожан образовалисьверующие и неверующие. В конце городской полосы, со слиянием её с сельскою, примиряются два разума, т. е. все делаются познающими. —Вопрос о двух разумах и двух жизнях.

Городская полоса, или всемирно–мещанская история, антипасхальное движение, т. е. движение от сел к городам, а также от городов к столицам, от низу вверх — это ультрагородское движение, <движение> вольно–эгоистическое и невольно альтруистическое, расширяющее городскую полосу. (Вообще, городское есть вольно–эгоистическое, а сельское — невольно–альтруистическое.) Приближаясь к верхнему полукружию, городская полоса из антипасхальной превращается в Пасхальную и должна соединиться с сельскою, которая, как языческая, есть культ предков, а как христианская, пасхальная, всемирно–крестьянская <становится делом всеобщего воскрешения>.

О двух разумах и о двух жизнях, настоящей и будущей, посю– и потусторонней, об отделении кладбищ от жилищ, сынов и дочерей живущих от родителей умерших811.

Как антиномиядвух этик, так антиномия двух логик, узкой и широкой, двух разумов, двух смыслов может разрешиться только всеобщим делом воскрешения. Хотя разделение на два разума и два сословия ясно выражается в городском быту, но полное отделение можно видеть лишь в отделении или выделении города из села. Вопрос о двух разумах есть вместе вопрос о двухбытах,сельском и городском, и о двух жизнях, настоящей и будущей, жизни того и этого света, посю– и потустороннего. В сельской жизни нет резкого отделения разума знанья от разума действия, ибо хороводы считаются Солнцеводами, или Жизневодами, или возвращающими жизнь, от коих произошли Пасхальные ходы. «Причитания», от коих происходят городские «Отпевания», суть также выражение единства двух разумов и двух жизней. Но отпевания станут воскрешением, когда городское знание соединится с сельскою верою, т. е. знание, ставшее орудием веры, соединит всех в наблюдении и едином опыте, имеющем предметом всю землю, а потом и всю природу, обратит рождающую и умерщвляющую силу в воссозидающую и оживляющую.

Объединение двух разумов и двух жизней

Изображение схематическое двух этик и двух логик, их разделение и их воссоединение в виде трёх полных и одного неполного полукруга (в верхнем полукруге все три нижние полукруга соединяются в один) в точке, принятой за начало, также составляет ещё нераздельную часть. Воставшее живое существо (принявшее вертикальное положение) восстановляет умершего в виде памятника, т. е. восстановляет насколько умеет. В этом «уменьи» ещё нераздельны и две нравственности. Но когдавертикальноевынуждено было обращаться в сторожевое, тогда и должно начинать разделение на сельское, земледельческое и военное.

Птоломеевское мировоззрение и Птоломеевское искусство есть мнимая патрофикация неба, мнимое воскрешение, а Коперниканское должно быть действительным отцетворением, или воскрешением.

Птоломеевское искусство и Коперниканское мировоззрение (наука) представляют противоречие.

Птоломеевское мировоззрение выразилось в искусстве, стало делом, хотя и недействительным, лишь подобием. Коперниканская мысль, вмещая в себе все науки, станет ли делом, действительным воскрешением, что и разрешило бы противоречие Птоломеевского искусства с Коперниканскою наукою.

Птоломеевское мировоззрение (кажущееся) есть персонификация — у интеллигентов, а первоначально патрофикация неба у народа; оно есть лишь мифическое воскрешение. Птоломеевское искусство есть изображение воскрешения — изображение земли, отдающей своих мертвецов (стены храма), и неба, населяемого воскрешёнными поколениями (свод).

Коперниканское мировоззрение, чтобы быть доказанным, должно быть не представлением, не видением издали, а должно сделать доступным и осязанию, и управлению, чрез действительную патрофикацию, все миры вселенной.

Искусство, как оно должно быть, или единство природы и искусства.Искусство не такое, как оно теперь есть, т. е. при коем природа остаётся слепою силою, а искусство мёртвым подобием (раздвоение), а такое, каким оно должно быть, т. е. при котором раздвоение между искусством и природой (или мiром) уничтожается, природа из слепой становится управляемой разумом или волею и мiр обращает в мир, а искусство из мёртвого подобия, из подобосущного обращает в единосущное, в тождественное бывшим живым существам. Если нынешнее искусство не оставляет без памятника или подобия, хотя и не всех, то будущее искусство, т. е. то, каким искусство должно быть, и не может делать изъятий, будущее искусство будет оживляющим всех (умерших) и чрез них сделает все миры сознанием управляемыми.

Регуляция внешняя. Когда сознание, сыновним чувством направляемое, достигнет до границ разложения частиц, с одной стороны, а всезрящими очами ощутит лучевые образы, идущие от внешности и от внутренности существ, от века погибших, — с другой, тогда воля, тем же сыновним чувством одушевлённая, направляя рассеянные и разложенные частицы к сближению и соединению, направит лучевые образы на эти частицы, которым и будет возвращён тот вид, та форма, какую при жизни они имели.

Регуляция внутренняя. Регуляция же сынами своей собственной жизни, от отцов полученной, собранным телам отцов возвратит дух жизни, ибо в искусстве, как оно должно быть, человек есть орудие Самого Бога.

Мифы не были совершенною ложью. Чем лучевые образы отличаются от теней умерших.

Дело, или искусство воскрешения, есть естественное следствие правящего сознания (сознающей регуляции),с одной стороны, входящего в область, в царство разложения, смерти и воссоединяющего по теням или лучевым образам, оставляемым всяким процессом природы (силою этих теней или лучевых образов), разложенные тела,а с другой —входящего в область рождения и превращающего деторождение (т. е. рождение подобий) в сознательное отцетворение.

Ветхий завет осуждает творение подобийв искусственном мире, а Новый завет осуждает творение подобий (т. е. рождение подобных себе смертных)в самой природе.

В ответе на вопрос — «чем должно быть искусство» — нужно сказать, что искусство должно быть воскрешением, которое соединяет в себесозиданиеиоживление,заменяющие два существенные свойства природы слепой, —рождениеиумерщвление. Природастанетвоскрешением, когда из слепой превратится в сознающую и чувствующую. Если и самая мысль есть смерть мозговых клеточек, то следующая за ней мысль будет воскрешением предшествующих, так что всякое последующее будет воскрешением предыдущего, чтобы быть воскрешённым в свою очередь.

Мир как факт есть природа, а как проект — искусство, каким оно должно быть, в коем нет ничего чуждого, а все — родное, нет ничего тёмного (непонятного), а все ясно, светло и прозрачно, и вместе с тем — прекрасно и величаво.

Искусство, каким оно должно и начинает быть, т. е. человек — орудие Бога, и искусство, каким оно было и ещё есть, или человек как орудие слепой природы.

Mip до искусства, или господство слепой силы природы, есть Mip падения, потому что искусство есть искупление.Mipдо искусства не естьмир,и только искусство, каким оно должно быть, может его сделатьмиром, согласием. Творить подобия Mipy до искусства, каким оно должно быть, т. е. брать его, Mip, образцом, есть преступление и наибольшее для разумных существ падение. По убеждению же нашего времени, привыкшего носить иго слепой силы, уподобляться природе, ставить её себе образцом и есть верх совершенства, до которого если наше время и не достигло, то идёт к нему прямою дорогою. Жить одною жизнью с природою, превозноситься над себе подобными и быть противником воли Бога, вроде Прометея, истинного Триединого Бога не знавшего, а знавшего только Зевса, т. е. чувственную природу, принимаемую за Бога, — таков идеал нашего времени.

Падающие миры и существо, противодействующее падению, — это противодействие падению (вертикальное положение) и есть начало искусства, в котором это существо является орудием Бога, т. е. как бы приготовление к спасению.

Не в природе — Бог, а с нами Бог.

Мир до искусства значит мир без искусства, слепой — по бездействию разумных существ, падающий — по бездействию правящей регуляции.

Природа в человеке сознаёт и чувствует своё несовершенство, а потому и является в нем, в человеке, воссоздающею разрушенное и воскрешающею умерщвлённое.

(К статье об искусстве, нынешнем, или Птоломеевском, и будущем, или Коперниканском. Вступление в Коперниканское искусство)

Первое воскрешение как начало Коперниканского искусства, искусства действительного, а не подобия, как Птоломеевское. Эстетическое Богодейство, а не богословие лишь эстетическое, эстетика вне и выше храмовая, а не храмовая лишь.

Всеобще–обязательная воинская повинность в связи с всеобще–обязательнымобразованиемипознаваниемобращаетКладбищацентральные (или Кремли) и местные (крепости) в учреждения воспитания сынов и познавания сынами слепой умерщвляющей силы (силы, носящей в себе голод, язвы и смерть) для возвращения жизни отцам (т. е. воскрешения).

Конечноев деле (труде) воскрешения, илипервоевоскрешение,возвращениесознания, так каксмерть есть анестезия, при коей происходит разложение, границ коего мы не знаем.

Религия, наука и искусство превращаютвоинское внешнеесобирание в объединение родственное сынов, разумных существ и художников для воскрешения. Что же будетначальнымв деле воскрешения? Естественное дело земли, достигающей чрез разумные существа самоуправления, самовоссоздания. Воскрешение есть переход отсмерти к жизнии отземли к небеси. Воссозидание, дающее воссозданному самообладание и самовоссозидание, делая условия существования на земле его органами, делает его независимым от самой земной планеты. Только в таких микрогеях сама земля и приходит к самосознанию и самоуправлению.Первое воскрешение есть решение Пасхально–Кремлёвских или Пасхально–Кладбищенских вопросов.

Внутренняя регуляция, как и внешняя, связана с всеобщею воинскою повинностью, но действительно всеобщею, которую нельзя отделить от всеобщего обязательного образования. Истинно всеобщая начинается с детского возраста, даже, точнее, с рождения, потому что иакушеркипри этой системе принадлежат кПризывной комиссии. От колыбели и от купели каждый принимается на службу Богу отцов и в отцов место стоящему для внешней и внутренней регуляции силы, зависимость от которой чувствует каждый в себе и вне себя. Призывная же комиссия превращается в постоянноеУчебное и Учёное учреждение, т. е. сливается с школами, причём постоянный Исследовательный метод детских организмов воинской призывной комиссией даст характер преподаванию в школе как начало внутренней регуляции. Так же как и наблюдения внешней местной природы подготовляют к внешней регуляции, тесно связанной с воинской повинностию. Неизлечимость болезней не может служить поводом к исключению из воинской повинности, ибонеизлечимость, как и действительность смерти, суть предположения, принятые за достоверность.

Защита отечества как цель воинской повинности ставит сию последнюю в теснейшую связь с религиею, причём отечество расширяется до объёма человечества, а долг обороны праха отеческого обращается в долг оживления праха, воскрешения. Кладбища превращаются вовременныекрепости и впостоянныеопыты как внешней, так и внутренней регуляции, или все–научные Музеи. Под Кладбищами разумеются и Кремли, или Кремль как центральное кладбище, и высшая Призывная комиссия, т. е. Центральный Музей, совмещающий и Академию, и Университет.

Регуляция не ограничивается физиологической стороною призываемых, но простирается на внутреннюю сторону, психическую, а сия последняя становится основою общества (психократией). Психократия не может быть поставлена с юридическими формами правлений, с республиками аристократическими и демократическими и даже монархиями конституционными, а только с самодержавием, самодержавием патриархальным, с Царём, в отцов место стоящим, руководителем двух регуляций, внешней и внутренней. Внутренняя регуляция состоит в преображении или преобразовании питательной и родотворной способностей. Преображение питательного процесса состоит в обращении его из пассивного в активный,из слепого, бессознательного в сознательный, в расширении его или введении в него в сокращённом виде всего растительного и животного процессов как преобразования минерального вещества, да и минерального процесса до самых элементарных тел, т. е. это значитобратить лабораторию органической и неорганической химии в сокращённом виде в сознательное орудиеили орган своего организма. В этом и состоит задача знания химиивсеми. Таким образом, питательный процесс обращается в созидательный, или, точнее, воссозидательный.

Но превращение питательного процесса в воссозидательный невозможно без регуляции другого процесса, родотворного, без обращения его ворудиеподдержания стареющих или постепенно умирающих родителей и воскрешения уже умерших. Когда у сынов появляетсяизбытоксил, проявляющийся в половых побуждениях, а у отцов оказываетсянедостатоксил, ведущий к смерти, то этот избыток должен обращаться на пополнение недостатка. Как питательный процесс превращается в созидательный или воссозидательный, так и процесс родотворный в дело воскрешения или воссозидания. Как созидательный процесс есть уже не отрицательный пост, так и воссозидательный не есть уже отрицательное воздержание, отрицательное целомудрие, а положительное дело воскрешения. Тот и другой процесс, т. е. питательный, превращаемый в созидательный, и родотворный, обращаемый в воскрешение, есть уже явное проявление таинства Евхаристии или причащения, состоящего в исцелении души и тела живущих и в воскрешении умерших. То и другое имеет одинаковую важность. Поминовение о здравии живущих не есть, как это может казаться, уступка эгоизму, — тогда и воскрешение было бы альтруизмом, — ибо бессмертие живущих так же необходимо для воскрешения умерших, как и воскрешение умерших для бессмертия живущих. Поэтому определение религии совокупною молитвою (и трудом) всех живущих о воскрешении всех умерших было бы неполно и нуждается в прибавлении «и о бессмертии не умерших».

Призывная комиссия учебно–учёная не ограничивается пассивными наблюдениями, а вводит в исследование опыты гистотерапии и органотерапии, которые и составляют введение к вышеописанной регуляции питательной [способности] в воссозидательную и родотворной в воскрешение. Гисто– и органотерапевтическое лечение должно занять главное, если не исключительное место в призывных учебных и учёных учреждениях. Недавно появившийся способ, конечно, не может быть назван уже созревшим, но прежние способы нельзя не причислить к отживающим. Этот способ нельзя будет назвать совершенным и тогда, когда он будет служить лишь исправлением повреждений тканей или ослаблений во всех органах, а только тогда, когда он будет способом обновления всех тканей, словом — пересоздания или воссоздания, в чем и состоит совершенство этого метода лечения.

Нет выхода с земли для рождённых; нет выхода и для воскрешённых или возрождённых (внутренно), а только для восоздавших себя или для Преображённых, — Преображённых, которые имеют в себе способность изменять форму, вес, величину, воссоздавать себя из первоначальных элементов, — для воссозданных. Нет выхода и для знания без полноты действия. Мысленные крылья ещё не телесные.

Первое Воскрешение должно быть совершено при относительно полной внутренней регуляции и при внешней, ограниченной лишь земной планетой, следовательно, воскрешение тех, прах коих не был рассеян вне земли, не вышел за пределы земной атмосферы. Лучевыми образами земной планеты нельзя пользоваться для воскрешения первого поколения. Первое воскрешение распространяется на тех, разложение коих значительно подвинулось, но не вышло из пределов земли. Атмосфера должна составлять уже оптический инструмент, в полном распоряжении человека находящийся, чтобы по вибрациям, исходящим из–внутри земли, мог он видеть и следить за разложением и перемещением частиц тел разлагающихся. Предположим, что земной шар ежедневно или ежесуточно покрывается тонкими слоями космической пыли, на которых отпечатываютсяизображениявсего находящегося на земле, следовательно, и человеческие существа; эти образы, при пользовании атмосферой как оптическим регулятором, могут задерживаться и быть отражаемы к тем местам, куда при регуляции внутренними водами будет выноситься разложенный прах, к местам погребений.

Само собой разумеется, что весь ход, описанный здесь, как и в других местах,имеет в виду сделать лишь «представимым» Воскрешениеи не имеет ни малейшего притязания на указание действительного хода Всеобщего Воскрешения.Дажесделать и представимым ход Воскрешения было быбольшою претензией). Задача этого очерка вызвать людей, обладающих талантом изображения, на эту попытку, что,конечно, тоже нелегко. Сказанное о первом воскрешении столько же или даже больше относится к последующим воскрешениям.

В этом очерке Первое Воскрешение имеет значение лишьначального, которое требует внутренней регуляции815, заменяющей и питание, и родотворный процесс, следовательно, [этот процесс] никак не может быть совмещён с деторождением. Признав необходимым сказать о первом воскрешении как о вступлении в Коперниканское Искусство, мы забыли и о вопросе Достоевского и не подумали о первом воскрешении Апокалипсическом816. Первое Воскресение есть земное (как оно и в Апокалипсисе представляется), потому что действие внешней регуляции не простирается дальше пределов земной атмосферы.

Броун–Секаровский способ817можно бы было уже назвать если не первым воскрешением, то первым противодействием умиранию, если бы оно (воскрешение) не началось при самой первой смерти, хотя какая громадная разница между спрыскиванием («упавшего в обморок», — скажут, если он очнулся, — и «умершего», если попытки привести в сознание не удались) и впрыскиванием Броун–Секаровской жидкости или так называемого физиологического раствора умершим холерою818819.

Старческий упадок сил отцов (целой генерации), восстановленный на счёт юношеского избытка сил, можно ли назвать воскрешением? Хотя бы смерть им уже не обладала. Но когда человек может считать себя гарантированным от смерти? Когда будет воскрешён первый праотец и во внешнем мире не останется ничего не покорного, независимого. Но тогда только последнее воскрешение можно назвать первым!

Или же воскрешением нужно назвать восстановление дыхания, у коих оно прекратилось?

или воскрешением считать возвращение жизни разлагающемуся трупу или распадшемуся телу в прах?

или же воскрешением назвать возвращение жизни праху не только разложенному, но и рассеянному, притом рассеянному в пределах земли или даже вне пределов земли.

Что считать первым воскресением — вопрос очень трудный, практически невозможный. Если бы можно было доказать действительность смерти, то легко было бы указать и на первое воскрешение. Если воскресение в жизнь бессмертную считать первым воскресением, то, [повторим,] для потомков смертных предков воскрешение только первого поколения праотцев можно считать гарантиею против смерти, притом пригистотерапическом лечениизаменою больного, отживающего здоровым и молодым — передаваемым от детей к отцам — предупреждается смерть, воскрешается по частям организм,избавляется от умирания, тождественного со стороны внутреннего ощущения со смертною казнию. Избавление от смерти есть избавление от умирания — ни к какому вопросу люди не относятся [так] легкомысленно, как к вопросу о жизни и смерти, смешивая жизнь с умиранием, а смерть лишь с последним моментом, о коем никто и ничего не знает, а между [тем] жизнь нужно брать такою, какою она должна быть: объединение живущих для воскрешения умерших к жизни бессмертной как самое высокое определение жизни, — и не удивляться, что повешенный или распятый на кресте не пожелает такому состоянию, такой жизни вечного существования.

С тех пор, как доктор Кулябко сделал опыт оживления сердца, а потом повторил этот опыт и многие другие, можно и должно считать вопрос об оживлении ужеоткрытым. И в кладбищах, бывших Кремлях и острожках каквысших инстанциях для решения вопроса о смерти и жизни —их, [попыток оживления,] истинное место, так как Кремли должны превратиться в Школы–Музеи вместе с Храмами.

Опыты оживления, делаемые в больницах, могут и должны стать делом кладбищ, — т. е. кладбища обратятся в больницы.

Опыты Мечникова также могут быть отнесены к вопросу о жизни и смерти; теория же его должна быть признана выражением нынешнего вырождающегося и вымирающего поколения821, которое вопрос о возвращении жизни понимает лишь в смысле её продления. Теория эта ничего [нового] в себе не заключает, но много старого мерзкого. Пример насекомого, представленный им, сам за себя говорит. Жизнелюбивые личинки, достигнув известного возраста, в брачном наряде поднимаются на воздух и тут совершают браки и вместе с тем теряют и жизнь. Упавшие же, как истощённые, не выказывают никакой любви к жизни и умирают. Подобное и у людей наблюдалось. Молодые в первую ночь так неумеренно предавались половой страсти, что к утру делались стариками, истощёнными и даже умирали и, конечно, в последние [минуты] не выказывали ни малейшей любви к жизни от полного истощения. Спрашивается, к чему нужны опыты продления жизни, когда существует такой короткий путь к достижению цели, признаваемой Мечниковым идеальною. Изумительно, почему Мечников думает, что если смерть будет засыпанием (но без пробуждения), то с жизнию будут легко расставаться?

Только глупцы, именно по глупости — следовательно, надо им простить — признают своим правом давать границы долгу к отцам, т. е. родителям за жизнь полученную платить, чем им вздумается.

По вопросу о времени, в которое может совершиться «дело воскрешения», прежде всего нужно сказать, что оно не может совершиться внераздельный миг, что необходимапоследовательность, которая может достигатьчрезвычайной быстротыв противоположность слепому ходу, бессознательному развитию мира, для коего и биллионы недостаточны.Скорость даже существенное свойство сознательного действия. Оно, [это время,] не может быть бесконечно малым, как не может быть и бесконечно великим, длинным. Медленное вначале, оно ускоряется с каждым поколением.

Если говоритьо началедела воскрешения, то следует сказать, что оно началось вместе с появлением человека, т. е. существа, обращённого к небу, коего верхние конечности могли быть употреблены для действия.

Если же за начало принять союз вооружённых народов для регуляции и извлечения силы из небесных пространств, то время может быть определено лишь из точного знания запасов, хранящихся в земле. Или же вместо объединения живущих принять за начало первое воскрешение умерших, что может быть определено [как] возможностьпереходас земли на другие миры. [Или же следует] говорить о том состоянии, когда поколение, ещё не вполне обладающее условиями своего существования и потому смертное, при помощи своего последующего, сынов, более могущественных, получит жизнь или когда род человеческий, как один человеческий сын, действуя на землю как на одно целое, само земное время сделает своим действием, следовательно, может замедлять и ускорять движение: суточное, годовое и колебание оси, т. е. удлинять одно время года и сокращать другое и самый год.

Этот вопрос определяется [также] временем, в котором вся земля может населиться, если войны, неурожаи и эпидемии будут устранены. Допущение же голода и моровых поветрий было бы для человеческого рода не только преступлением, но и бессмыслицею, ибо само воскрешение есть торжество заразы жизни над заразою смерти.

Началом же объединения для воскрешения нужно считать вступление в священный союз России с Англиею или с двумя Британиями.

Несмотря, однако, на столько поколений уже воскрешённых823, приступая к воскрешению поколения 1–го века, всё–таки является сомнение в том, удастся ли совершение его. В этом сомнении нет, правда, ничего злого. Это опасение, от любви происходящее, и тем больше, чем больше сама любовь. Поколение прошлогоднего воскрешения должно пережить Церковный год Триодей, т. е.сделаться достойными и способными к воскрешению824. Им, хотя и жившим по Воскресении Христовом, но не слышавшим большею частью учение Христианское, нужно, следовательно, как поколениям до Христа живших, воспитание христианское (преображение). Это перевоспитание тем более необходимо, что нравственность 1–го века, как и XIX–го, основана на признании мнимого достоинства, нравственность фарисейская, зооантропическая; нужно будет раскаяться вобщих грехах августова и тивериева века. Раскаяние будет легко — ибо чем покажется роскошь тогдашнего времени для эпикурейцев и пустота отречения от неё для стоиков; эстетика Лукановой поэмы что значит пред художеством коперниканским, говорящим силою грозовою, пишущим, действующим лучами света! Что значит золотой дворец Нерона, который как игрушка будет восстановлен, а обладателям и обитателям этого дворца будет предстоять великое дело воскрешения рабов, строивших его и служивших им в нем, [рабов,] которых они признавали за вещи и имели право лишать жизни. Для раскаявшихся в лишении жизни ничего не может быть отраднее, как возвращение жизни, а воскрешая — преображаются.

Дворец Нерона ничто, однако, пред дворцами всемирных Выставок! Что значит промышленно–художественное искусство, как [не] искажение Птоломеевского искусства, проявленное не в дворцах, а вернее —в храмах выставок, превзошедших по величине, блеску все существовавшие храмы, до храма Премудрости Божией включительно. И если для многих нашего века людей, которых выставкаопьяняет, будет непонятно все превосходство храма премудрости над выставкою как храмом мудрости, или, вернее, зло–мудрости человеческой, то пред Коперниканским искусством, хотя произведением также мудрости человеческой, но ставшей орудием премудрости Божией, все всемирные выставки покажутся жалки и ничтожны, а нравственно — омерзительны, безнравственны.

Всемирная выставка составляет конечное падение Птоломеевского (т. е. вообще)искусстваи торжество промышленности, благолепие тления. Нужно помнить происхождение искусства и значение его, чтобы понять профанацию выставкою искусства. После такого осквернения искусства птоломеевского как изображения неба, населяемого воскрешёнными поколениями, промышленностью как орудием полового подбора, нужно уже будет во всех отношениях новое искусство. Язычество и идолопоклонство по форме и содержанию Нового, нынешнего времени далеко превзошло паганизм древний. Можно ли кристальные дворцы, стеклянные капища обратить в христианские храмы! В юбилейной Выставке XIX века, которая, конечно, превзойдёт все предыдущие всемирные выставки, мы уже несомненно увидим эту безвыходность старого Птоломеевского искусства. Если эта выставка сумеет выразить XIX век, то она будет убийственна для искусства птоломеевского и, надо полагать, явится потребность нового, т. е. коперникан[ского искусства].

Если История есть наука о всех умерших поколениях, а Астрономия — наука о всех существующих мирах, то как эти две науки могут составить одну науку? Единство Истории человечества с Астрономиею, или единство Истины, блага и блаженства.

Коперниканский вопрос, разрешаемый всеобщим воскрешением.

Коперниканская наука есть ли Астрономия или История, т. е. есть ли она действительность или предположение, лишь мысль в истории человеческих представлений? Небо — не в нашей ли только мысли, когда все науки обращаются в Астрономию, т. е. небо делается предметом мысли? Действительно ли звезды — громадные миры и удалены от нас на безграничные расстояния? Если это так, то всянаша Историядолжна занять самое незначительное место в Астрономии. Она будет Историею одного лишь из множества видов или разновидностей живых существ826на одном небольшом из бесчисленного множества громадных миров. Из всех, однако, живых существ только человек может и должен быть назван наблюдателем, созерцателем, т. е. действительным созерцателем и мнимым двигателем неба. Таково положение Истории в Астрономии.

Но, с другой стороны,вся Астрономия в Истории. Она зародилась у существа, принявшего вертикальное положение, ставшего наблюдателем, созерцателем неба827, но не ставшего ещёдеятелем, регуляторомдаже движения земли. А без этого, без регуляции движения земли, человекне может убедиться даже в ничтожестве, на которое обрекает его коперниканская наука. Для существ же, не ставших деятелями, от коих не зависит движение земли, не имеющих, следовательно, общего дела, вся История стала борьбоюпоклонников неба828(Востока) споклонниками земли(Западом)829, по Птоломеевскому мировоззрению, или идолоборством и идолопоклонством, memento mori и memento vivere, двух градов — небесного и земного. Коперниканская астрономия, признавшая землю небесным телом, а небесные тела — землями, можетпримирить Запад с Востоком, если только это предположение может быть доказано делом, делом управления движением земли и освобождением от прикрепления к земле путём воссоздания живущих и воскрешения умерших. История в Астрономии обращает человека в ничтожество. Астрономия в Истории обращает это ничтожество в гипотезу. Но гипотеза или мысль станет действительностью, когда все бывшие и существующие созерцатели небесных миров станут их обитателями, двигателями или правителями, т. е. ничтожество человека может быть лишь доказано его могуществом, точно так же как материалистам, чтобы доказать смертность людей, т. е. материальность души (т. е. доказать, что жизнь и сознание есть продукты известной комбинации материальных частиц), нужно разложенные молекулы соединить в живое, мыслящее тело. Тогда Астрономия — совокупность всех миров — и История — совокупность всех поколений — вполне соединятся. Первая, как слепая сила, будет проявлением последней, как разумной, а вторая будет душой первой, т. е. мнимая патрофикация обратится в действительную, как осязательное доказательство истинности Коперниканского мировоззрения.

Предметное сознание есть сознание мира или неба, т. е.Астрономия.

Самосознаниеже есть сознание нашего отношения к миру или небу, т. е.История.

Смерть и падение отцов и востание и обращение сынов к небу есть первый лист истории.

Разумное сознание как наблюдение есть объединение всех сынов в познании всех миров (астрономия).

Разумное сознаниекак действие есть подчинение всех миров Истории всех поколений, возвращённых к жизни.

Все народы, можно сказать a priori, писали своюИсторию на небесном своде, т. е. переносили или возносили предков своих на небо, или верили, что они взяты на небо, а храмы их, по степени их уменья, былиизображениями неба831. Музеи же — секуляризованные храмы предков, а потому утратившие ту ширь и величие, какую они имели из–начала, даже когда обращались в простые склады древностей.

Храмы также, благодаря Идеолатрии, отвергнув всякие и скульптурные и даже живописные изображения, обратились «в Сараи богослужения», по остроумному выражению одного писателя о протестантских храмах, совершенно согласному, однако, с воззрениями русских времён Владимира, не нашедших такой красоты ни в храмах немецких, ни в их службах, хотя тогда эти храмы не были ещё протестантскими.

Итак, История и Астрономия изначально в воззрениях народов составляли одно. И пока господствовало Птоломеевское мировоззрение, по существу не отличавшееся от народного, или кажущееся, совершенного отделения ещё не было, хотя История делалась или превращалась более и более в политическую, а Астрономия — не выделилась ещё из философии и тем более из религии.

В этом единстве Астрономии и Истории заключалось единство разумного существа с неразумною силою, т. е. ещё не подчинённою разуму.

Когда же по Коперниканскому воззрению небесные миры оказались такими же земными, как и сама земля, тогда противоположность между небом и землёю обратилась в противоположность между разумными существами и неразумными телами, хотя и казавшимися небесными, но которым уже и ветхий завет запрещал поклоняться. Бог же, Создатель тех и других, стал Всемирным существом, каким Он, конечно, всегда и был, ибо противоречие между разумным и неразумным должно устраниться, чтобы мир стал подобием Ему и сблизился с Ним, т. е. нужно, чтобы мир, столько жертв поглотивший, почувствовав свою вину в лице разумных существ, возвратил бы им жизнь и разум и таким образом объединил бы чрез все воскрешённые поколения все миры вселенной (Астрономия) и то, что было последовательно (История), сталоодновременно, т. е. вместе иИсториею и Астрономиею.

Евразийская Империя, Восточно–Западная, Небесно–земная. Борьба юга, полуденных стран с полуночными, религии света и религии мрака.

Борьбаполуночныхстран сполуденнымине значит борьбаМракасоСветом, ибо чем большемрак, тем больше полуночная страна видитсолнц. Но, правда, эти солнца не даются ещё чувственному восприятию, а только мысли, предположению, задают нам вопрос. Южный Иран, поклонник Света и добра, боролся с Тураном, для которого ночь была союзником, прикрывавшим его набеги и грабежи.

Для Северного Ирананочибудутсветозарны, когда он перейдёт от Птоломеевского представления к Коперниканскому, а это последнее воззрение легче может быть усвоено Севером, чем Югом.

Древний мир (Южный) — Мир Птоломеевского мировоззрения, при коем он и остался, хотя хорошо понимал Коперниканское.

Новый мир — мир Коперниканского мировоззрения.

Как характеризовать Историко–астрономически Россию, у которой с Запада — Земные Царства, сынами земли управляемые и Страною Заходящего Солнца, а с Востока — Небесная Империя, сыном неба управляемая и страною Восходящего Солнца?

Евразийская Империя не должна [ли] называтьсяНебесно–земною?

* * *

Вся История стала борьбою «поклонников неба» (Восток) с «поклонниками земли» (Запад).

Рафаэль в своей картине «Афинская школа» изобразил Платона указывающимна небо, а Аристотеля —на землю. Такое изображение относится к докоперниканскому времени. Коперник мог бы сказать Платону, указывающему на небо, что и земля на небе, а Аристотелю, указывающему на землю, мог быть сказать, что ина небеестьземли. Такую же философию, какой учил Кант, т. е. предопытную, идеальную, можно изобразить указанием не на небо и не на землю, ана себя, на орган идей. Таким указанием на себя, на голову может быть представлена и вся послекантовская философия. Но только тогда, когда будет понято, что мысленное не есть только мнимое, хотя не есть и действительное, апроективное, которое должно быть осуществлено, т. е. мысль должна бытьвсеобщим делом, тогда к указанию одною рукою на голову нужно присоединитьуказание другою рукоюна внешний мир, который должен быть управляем мыслию. Ещё лучше другую руку представитьдействующею, а не указывающею лишь, т. е. посредством аэростата, не открывающего только путь в небо, а посредством громоотвода на аэростате, или грозоводе, регулирующего эту основную силу. В этом действии примирялись [бы] мнимые поклонники неба (Восток) и действительные поклонники земли, примирялись и крестьяне и горожане.

Есть страны, земли, почти совершенно лишённые неба; к таковым принадлежит Голландия и отчасти Англия, гдегород, который вообще не видит неба, достиг своего крайнего развития. Но англичанин живёт не столько в городе, сколько вне его, не столько на суше, сколько на воде, на просторе океана, под открытым небом.

А есть и такие, в которых господствует небо, а земля не привлекает, не приковывает внимания к себе.

Кроме естественного сокрытия неба, промышленный Запад принял искусственные меры для воспитания таких земных существ, блудных сынов, которые так же забыли бы небо, как забыли отцов. «Согрешил, — говорит блудный сын, —на небои пред Тобою». Притча о блудном сыне имеет глубочайшее всемирно–историческое значение. Нет в ней ни одной черты, которая не имела бы значения в деле перехода всемирно–мещанской, городской [истории] к всемирно–крестьянской. Блудный сын совершил два греха: против неба и отца, даже вдвойне против неба.

При разборе бумаг нашёл я очень старую программу Истории (как факт), которая тогда носила ещё заглавие, очень неподходящее, «Исторического очерка», название, в котором была как будто претензия на что–то литературное и даже учёное833. На деле стоило добавить одно, два слова и получилась <бы> уже История как раскаяние в том, «что мы делали и делаем» с указанием даже на то, что должны делать, т. е. История получала бы нравственное значение, обязательное для всех. «Отец Истории, — сказано в программе, — начинает с борьбы Европы с Азиею»834. Начиная с борьбы, он, следовательно, сознательно или несознательно, признает, что История есть взаимное истребление835или она есть, по новейшим историкам, История культуры, цивилизации и эксплуатации природы. «Когда, — продолжает программа, —становится исторически известною Византия», —т. е.предшественница 3–го Рима, как начало не римского, т. е. насильственного, <а>Христианского умиротворения.

Европа, торжествуя над Азиею, хочет даже доказать, что она, Европа, древнее Азии, что прародина человеческого рода находится не в Азии, а в Европе. Правда, этот спор напоминает прение раскольника с жидом о том, чья вера древнее, но в вопросе о прародине, как и во всех других европейских вопросах, не было согласия, проявилось несогласие. И теперь ещё многие держатся за Азиатскую прародину. Этого мало, три главные народности присвоивают себе прародину. Ещё недавно англичанин Ис. Тайлор, упрекая французов и немцев в излишнем патриотизме, т. е. в национальной гордости, сам выводит предков Арийских народовиз Англии(см. Русские Ведомости № 232 статью Милюкова «Кто были наши предки?» Автор статьи признает, с небольшою оговоркою, мнение Тайлора за решение, даже полное, вопроса836). Есть, конечно, и благоразумные, которые предлагают повременить решением вопроса о прародине за недостатком, разумеется, данных. Но не лучше ли вместо остановки расширить исследования. Понятно, пока выводы делаются из поверхностных исследований небольшой части света (Европы), они не могут иметь решающего значения.

История как фактесть, с одной стороны, взаимное истребление, а с другой — поминовение, оплакивание, раскаяние, притом и светскими — Юбилей и Музей — и духовными — Храм и служба (илиходы суточные и годовые, Литургия храмовая и Пасха храмовая).История как акт<есть всеобщее воскрешение.> МеждуИсториею как фактомиИсториею как актомзаключаетсяИстория как проект, как примирение религии и науки.История же как проектестьпримирениедуховного и светского, храма и музея, службы (ход) и юбилея во внехрамовой литургии, или общем деле, и <во внехрамовой> Пасхе, общем ходе или объединении всех живущих в познании и обращении слепой силы природы в живоносную.ВнехрамоваяЛитургия ивнехрамоваяПасха не есть тольковнемирнаяили так называемая Ангельская Литургия или Пасха, которую поют ангелы на небесах838, авсемирная, т. е. обращение самой мировой силы из слепой, бесчувственной, вне и в нас действующей, в управляемую разумом и чувством. История как проект есть соединение и учёных с неучёными (народом), причём уничтожается разделение разумов теоретического с практическим, а вместе — чистого с прикладным, искусственного с естественным. Корнем этого отделения и было разделение сословий учёного и неучёного.

Первоначально христианство видело в чуде претворения воды в вино и в умножении хлебов Евхаристию (внехрамовую). В скульптуре древне–христианских саркофагов ставились рядом эти два чуда. Кирилл сравнивал претворение воды в вино с претворением вина в кровь, а Максим Туринский говорил, что претворение воды в вино предызображало таинство воскресения839. Есть иЕвхаристия внехрамовая, ибо она также должна совершаться вне храма, т. е. в самой природе, обращая смертоносную, слепую её силу в живоносную.

«Не молю да возьмеши их от мира, но да сохраниши от неприязни» (от зла) (Иоан. XVII, 15), — пока, конечно, сама неприязнь, зло не станет вопросом о причинах её (небратства, неродственности), — <вопросом> о том, почему мир во зле лежит, ибо, как видно из 21 и 23 ст. гл.XVII Иоанна, самый мир, чуждый в то время Ему, может и должен стать верующим и познающим, быть единым, как Он в Отце и Отец в Нем.

Литургия внехрамовая

Объединение живущих, или сынов и дочерей, для воскрешения отцов и матерей заключает в себе и Литургию оглашённых, или объединение, и Литургию верных, воскрешение умерших.Санитарно–продовольственный вопросво внехрамовой Литургии есть истинная Евхаристия или исцеление души и тела, но не отдельных лиц, а всего рода человеческого от болезни, или порчи, происходящей отцивилизации, или вырождения душевного, и откультуры, или вырождения телесного и истощения самой внешней природы.

* * *

История как факт есть взаимное истребление, а как проект — всеобщее воскрешение840. Религии языческая и иудео–магометанская были религиями приношения человеческих жертв или обожествлением факта; Буддизм был воздержанием от человеческих жертв, и только Христос, но не католические или крестовые походы, и не протестантское только отрицание их, а Христианство лишь, ждущее воссоединения, сокрушающееся о розни, может стать возвращением жертв.

[Ныне при]носят людей в жертву вне храма. Религия будет только ханжеством и лицемерием, пока будут казни, войны и вообще вражда.

А вражда, ненависть может быть заменена лишь любовью, а не равнодушием, ибо «не воюй», «не судись»… есть не выражение любви, а лишь отрицание вражды.

«Рим призналгражданамитех, кого победил», т. е. Рим дал миругражданство, а не «Родство». Рим и Церковь обратил в гражданское, юридическое учреждение. Рим, т. е. католицизм, раздвоил христианство. Родство или братство сынов, объединение сынов в любви к отцам, <католицизм> удалил, вынес из мира, сделав еготрансцендентным, непознаваемым, неосуществимым, подобно позитивизму, отрёкшемуся от всего лучшего. Поэтому Вопрос о небратстве есть вопрос о самом существовании католицизма. Рим императорский восстановил Илион в лице Константинополя, Рим же папский, который не считал грехом возбуждать сынов против отцов, восстал против Константинополя.

Если византинизм нельзя отождествлять с эллинизмом и осуждать Византию, как делает историк Запада, за то, что она сохранила императорство, а не подчинилась западному узурпатору, то папство может и даже должно быть отождествлено с иудейством. Папа — истинный преемник не Христа, конечно, не Петра, аСамуила842, который избирал и низлагал царей.

Франки, которые в лице Карла совершили узурпацию, отказывались от неё в лице Гуго Капета, когда императорство перешло к саксам843. «Ни один престол не представлялся ему выше его собственного, кроме, пожалуй, того трона, который занимает Император Константинопольский».

Для православной церкви, не имеющей светской власти, всякое выражение терпимости будет лишь словом, а не делом, тогда как выражение нетерпимости будет свидетельствовать о неравнодушии, в чем обыкновенно православную церковь <и обвиняют>. Слово «веротерпимость» заключает в себе два несовместимых понятия, ибо где есть вера, там нет терпимости, а где есть терпимость, там нет веры.

Падение Царьградабыло великим уроком, различно, даже противоположно понятым Востоком и Западом844. Пересветов в «Сказании о Петре Волошском» говорит, что кто хочет постигнуть «государственную мудрость» (то есть условия, от коих зависит существование государства), должен прочитать до конца повесть о падении Константинополя845. Недостатокправдыв Византии, который он считает причиною падения Империи, не нужно смешивать справосудием. Под «правдою» разумеется, по–видимому, всеобщая обязательная служба, которая не должна быть связана с отдачею крестьян в виде жалованья846.

Запад также мог сказать, что хочет проникнуть в тайну премудрости, <что и он> должен вникнуть в Историю падения Bas–Empire847, Константинополя, только причину падения он (в лице своих передовых деятелей–гуманистов) видел в деспотизме, то есть <в> отсутствии прав, свободы, а не в неравенстве обязанностей, в подавлении древней свободы, представителями коей были древние греки и древние римляне. Относительно последних <и> сама Империя получила названиеBas–Empire, как выражение крайнего падения. Гуманисты, если не радовались <падению Константинополя>, то по крайней мере утешались <тем>, что Греция с падением Константинополя не погибла, а переселилась в Италию и даже возродилась там. Туркам гуманисты не могли простить лишь сожжение книг, т. е. истребление книг при завоевании848849, в коем они, турки, столько же виноваты, как и арабы при взятии Александрии.

Все изучение Византии, начатое в Германии, было исследованием вопроса о причинах падения Византийской империи и о причинах падения царств вообще, а также о средствах и условиях прочного существования их. Первое издание Византийских хронистов, обнимавшее всю её <Византии> Историю, предпринятое Иеронимом Вольфом (1516–1580), было завершено хроникою Лаоконика Халкондилы «Об успехах турок и падении Греческой Империи». «Туркогреция» Мартина Крузия (1584), явившаяся благодаря попытке сближения протестантства с православием, говорит также о победителях и побеждённых.

Греко–турецкий вопрос особенно занимает, по–видимому, Леунклавия (1533–1593). Душа не лежит у Леунклавия к профессуре; он недолго преподавал греческий язык в Гейдельберге, но зато долго странствовал по Востоку, изучил турецкий язык, сделался первым знатоком турецкой истории, т. е. «турецкого дела». С какою целью он по возвращении «вращался при разных дворах»? Назначенный профессором опять в Гейдельберг, он не занимал кафедры, а поселился в Вене — этом оплоте Западной Европы от турок, там и умер.

Трудно допустить, чтобы и голландские Византисты (Ван–Вулканий, Юниус Фр. Меурский) трудились в видах чистого знания, вне религиозных и политических влияний. Раскрытие этой связи послужит к некоторому оживлению [не дописано.]

После 30–летней усобицы, в год её окончания вышло из Франции воззвание, приглашавшее учёных всей Западной Европы соединить свои силы для изучения Византии [продолжение утрачено.]

Так называемая Средняя История есть теистическая (религиозная)850, Новая — гуманистическая (бритая); XIX век — ультрагуманистический, внешним его выражением может служить «фрак». Это одеяние, или, может быть, началораздеваниявосстановляет хвост, отсутствие которого отличает человека, иоткрыло переднюю часть, которую человек, по нравственной необходимости, прежде всего скрыл.

Бритьё бороды(мнимое омолаживание) есть выражение гуманизма, афрак —выражение ультрагуманизма, переходящего к брютализму.

В (средней) теистической Истории человек ставит себе образцом Божество и на жизнь настоящую смотрит [как на] приготовление, или, вернее было бы [сказать, устр]оение будущей; гуманистическая [история смотрит на] настоящее не как на [средство], а как на цель.

Хотя Новая История следует за Среднею851и заменяет её, но сия последняя не только не может считаться совершенно прошедшею, но даже которая из них господствует в настоящее время — есть ещё вопрос. Признавая сосуществование двух мировоззрений и даже двух форм истребления, не можем признать законность их существования, а можем признать незаконность их вражды. Призыв, обращённый к учёным духовного сана, своим и инославным, т. е. к людям средневекового мировоззрения, и обращение к светским учёным, своим и иностранным, т. е. людям нововекового мировоззрения, имеют целью примирение и объединение. А история попыток объединения, или Самодержавия, возбуждаемого постоянным печалованием Православия, поддерживаемого единодушием народа, и есть средство против тройственного истребления в двоякой форме. Проект соединения Церквей вне и расколов внутри, чрез примирение Империй вне и сословий (нерусского — интеллигентного и народного — русского) внутри, в деле обращения войск в естествоиспытательную силу не может ограничиться соединением славянских народов, если бы это и было возможно, а требует соединения арийского племени, того племени, в культ которого даже входило «доение небесных коров», эта мифологическая форма регуляции. Панславизм, т. е. соединение народов, питающих неприязнь друг к другу, не может состояться без войны с неславянами, тогда как панаризм есть союз России с такими народами, авторитет которых признают и враждебные нам единоплеменники. К статье об Ариофильстве можно бы поставить эпиграф: Арийские реки (а не ручьи) сольются ли (но нераздельно и неслиянно) в одном общем мирном (pacifique) океане, или они иссякнут, истощатся в непрерывной борьбе?

Вопрос о бедности и богатстве и вопрос о смерти и жизни. Что ценнее (дороже): золото ли, вносящее вражду и раздор между братьями, или прах отцов, объединяющий сынов для возвращения жизни отцам, для оживления праха?853854

Расселение, а с ним и разъединение человеческого родаи перенесение с этимрасселением Праха отцовв видах сохранения единства. — Народная легенда о Ное, перенёсшем в Ковчег прах Адама.

Объединение народов и прах отцов

В державе императоров 2–го Рима полагался прах трёх частей света и акакия как принадлежности венчания императора и как наглядное выражение Царя, в отцов место поставленного от Бога отцов, — «прах, который имеет востати». Для Царей же 3–го Рима, если четвёртого не будет, т. е. <если> совершится полное объединение, прах будет указанием на долг воскрешения. «Прах, который некогда жил, прах, который имеет востати, прах, который должен быть восстановлен», даёт цель Москве, в которой Кремль есть алтарь, как было сказано, посвящённый Пасхе.

Золото объясняет, почему История, как факт, есть взаимное истребление.

Прах же отцов даёт смысл и цель Истории как проекту воскрешения.

Посыпание головы прахом(который попирали) в смысле раскаяния отделяет эти два периода Истории: раскаяние во взаимном истреблении есть уже переход кИстории воскрешения праха855.

Могила праотца (Памир? Эдем?) и страна богатства (Индия) — представители праха и золота. Древний мир знал золото Востока (Азия) и серебро Запада (Европы — Испания).

Новое время начинается открытием южно–американского золота (Перу) и северо–американского серебра (Мексика). Новейшее время, XIX век, знает сибирское золото, калифорнийское, австралийское, южно–африканское и, наконец, полярное золото (Клондайк). <Но и> полярное золотоесть ли последнее?.. Кончается ли Историязолота, разрушающая жизнь, обращающая её в прах, и начинается ли История возвращения жизни праху?..

Археология или История на Земле, как кладбище, распространяется, производя раскопки по всему миру, хотя и не сделалась ещё повсеместною, не познала себя наукою сынов, изучающею останки отцов, не соединилась с поминовениями, не обратила последние из имянословных в жизнесловные, потому что верующие не стали познающими, а познающие не стали верующими. Храм ещё не соединился со школою, ни школа всеобщеобязательная не стала необходимою принадлежностью храма. Археология ещё не соединилась с естествознанием, с познанием силы рождающей и разрушающей.

Три периода:

1) Прах, который некогда жил, — язычество —первыйРим.

2) Прах, который имеет востати — трансцендентное воскрешение —2–й Рим.

3) Прах, который должен быть воскрешён, — имманентное воскрешение, —3–й Рим.

Период почитания блеска золота есть период несовершеннолетия.

Континентальное Царство, чтущее прах отцов, 3–й Рим, ставши твёрдою ногою на четырёх океанах, вынудит ли Океанические Царства <Британию и Америку>, 3–й Карфаген, союзников Ислама, чтителя меча, отрясших прах отцов, но тем не менее остающихся сынами праха, хотя и забывают об этом, — вынудит ли 3–й Карфаген, оставив Ислам и кочевников, возвратиться к праху предков?!..

12–й лист, при небольшом разъяснении856, даёт ответ на вопрос, требуемый заглавием: «Что такое История?» — и даёт <ответ> такой:

Понять Историю значит понять «чтомыделаем», делали с незапамятных времён по неведению. Ответ этот даётся там, где было сказано о делавших тогдашнюю Историю: «не ведят, что творят», чего нельзя сказать о настоящих857.

12–й лист ставит 2 вопроса: что такое Рим и что такое Иерусалим как составная часть Царьграда? Первый был крепостью цезарепапскою в древности и хотел и хочет быть <твердынею> папоцезарскою в христианском мире. Иерусалим стал храмом, утратил почти значение крепости, потому стал бессилен. Голгофа — гора черепов казнённых потомков Адама, а наших предков… храм Воскресения. Понятно, почему эта гора стала местом или целью постоянныхпокаянныхпроцессий в виде мирных или вооружённых странствований. Здесь, в этой горе, созданной неведением, была как бы сосредоточена и наглядно представлена «вина» человеческого рода. Кающиеся всех христианских стран казнились, казнили сами себя, посыпая главы свои прахом и пеплом, как умерших858, пред целою горою черепов разбойников благоразумных и неблагоразумных (шаливших на больших дорогах), наших отцов, не слепою силою природы умерщвлённых, а нашими же отцами казнённых.

Гора черепов — памятник двойного преступления, не воздвигнутый только, но и воздвигаемый <непрерывно> обществами, держащимися карою наказания, а не сыновнею любовью, и нынешнее поколение продолжает строить эту гору, хотя оно уже ведает, что её творение, её дело есть разрушение, что История как факт есть истребление, борьба. Но Голгофская история не имела бы конца; покаянные процессии были бы бесплодны, не были бы делом искупления, если бы над горою лишённых жизни разбойников не был воздвигнут храм оживления, Воскрешения и если бы это оживление не стало внехрамовым делом.

Византия Константина воздвигла храм, вне же храмовое дело оживления есть дело Новой, освобождённой Византии как центра нового братского союза сынов.

Понятно, почему и вооружённые странствования, крестовые походы к гробу первого и второго Адамов были выражениемкульта предков, воскрешением, но воскрешениемв католическом смысле оправдания делами истребления. Такое воскрешение требовало, нуждалось в протестантском отрицании, чтобы получить православный смысл действительного воскрешения. Выражением протестантства были обходные движения, которые привелик тому, что отрицали, к Горе предков, к Памиру, к тому, что хотели забыть, считали не нужным поминать (молиться). Отрицая необходимость мысленного воскрешения (поминовения), протестантизм и выродившееся из него «знание» неизбежно должны <были> прийти к сознанию необходимости действительного воскрешения, если сословие мысли признает необходимость дела. Заповедь «Шедше, научите…», произнесённая в Иерусалиме, нашла своё завершение на Памире. Памир есть также Гора Черепов и иранских, и туранских, и их общих предков, хотя и не казнённых, но и не одною слепою силою <умерщвлённых> (как ни могуча эта неродственная нам сила природы на этой высоте), но и не без участия потомков умерщвлённых, если рождение сынов есть смерть отцов. Памир — гора первородного греха и наивысшего проявления смертоносной силы природы. Пасха на Памире есть переход чаяния воскресения в деяние; Памир есть престол для завершения литургии, не нуждающейся в антиминсе, где таинственное делается явственным. «Шедше, научите» есть заповедь, относящаяся только к первой части литургии, к оглашению, воспитанию, соумиранию, усыновлению. Говорить сынам о их долге к отцам было бы оскорбительно для сынов, а унижать своё творение — свойство одинокого, а не Триединого Бога; потому–то и нет прямой заповеди об участии человека в воскрешении отцов.

Для учёных Голгофа — могила праотца лишьмифически, по художественной потребности,а не по нравственной необходимости, т. е. не по долгу воскрешения. Горою же черепов Голгофа не могла быть для учёных толькобуквально, потому что у евреев в числе уголовных наказаний не было обезглавления. Голгофа для неучёных не признается учёными даже горою распятия невинного проповедника старого учения о любви к ближним. Нравственно Голгофа для учёных есть лишь протестпротив смертной казни, а не отрицание общества, карою наказаний держащегося, <не> отрицание <такого общества> во имя Царствия Божия, того Царствия, о котором молил разбойник, вспоминая, очевидно, Нагорную проповедь.

3–й Рим, что он есть и чем должен быть?859

Чем он был в мысли Древней Руси и чем он должен быть на деле в Новой Руси?

Не мысль ли о 3–м Риме должна быть положена в основу Отечествоведения?

Большое сочинение (VIII + 768 + 105 + 144) более 1000 страниц о Старце Елеазарова Монастыря Филофее860, который для старообрядцев святой, для западников — предмет открытого презрения и для славянофилов — скрытого.

Это сочинение (Малинина) своим появлением, может быть, знаменует поворот в Истории церковной, а также гражданской от критики, лишившей русский народ всякого значения, осудившей его на вечное рабство Западу, тогда как, по воззрению Филофея, Россия, Москва предназначены к объединению или умиротворению всех народов.

3–й Риместь представление Христианства (Церкви и Государства) в конкретном виде, не столько в действительном, сколько в идеальном или проективном, если мы не ограничимся созерцанием, не будем восхищаться величием лишь мысли или замысла.

Конечно, в этом выражении «Веси, яко вся Христианския Царстваприидоша в конециснидошася во едино ЦарствоГосударя нашего»861только в первой половине можно видеть выражение, близкое в настоящее время к действительности, во второй же половине слова «снидошася во едино Царство» можно и должно считать Задачею, начало разрешения которой может быть положено в будущей развеКонференции Мира.

Московское государство прямо усвоило это воззрение старца Филофея на Москву. В Учредительной грамоте Патриаршества, подписанной восточными патриархами, Москва [не дописано.]862

Арсений Суханов в Константинополе пред греками излагал учение о Москве как 3–м Риме863.

Патриарх Никон в Новом Иерусалиме в храме Воскресения поставил 5 кафедр для всех патриархов.

Петербург, хотя в самом [себе] носит отрицание всего русского, не признал Москву как 3–й Рим, но самим положением занял то место, откуда по легенде апостол Андрей отправился в два Рима.

См. Разговор в стане у Царьграда864.

Почему название Москвы 3–м Римом мы отвергаем, а между тем все, не только западники, но и православные для первого Рима употребляем названиеВечного города, хотя этим самым признаем католицизм истинным, непреходящим, а православие временным, следовательно, неистинным? Почему без всякого зазрения совестиРимназываемвечнымгородом, а Москву стыдимся называть3–м Римом?

Вечный город и конец истории(Соловьёв–отец — западник и сын — Владимир Соловьёв — католикофил).

Что значит появление очень большого сочинения о старце Филофее, о коем стыдились даже и упоминать до сих пор?

О 3–м Риме, что он есть и чем должен быть. (Панхристианизм против панисламизма.) Значение этого воззрения для предполагаемогоОтечество–ведения.

Какое значение имеет С. — Петербург для 3–го Рима, которого он не признавал как мысль, а исполнял как дело, отвергал вольно, а исполнял невольно. (Разговор в русском стане у Царьграда.) Завещание Петра Великого866.

Третий Рим и третий Карфаген.Станут ли они панхристианизмом против панисламизма, или же третий Карфаген соединится с панисламизмом против 3–го Рима, буддизм же будетуничтоженИсламом? Океан со степью против земледельческого континента?867Для Воскрешения необходим переход от города к селу и от кочевья к земледелию.

В чем задача 3–го Рима не по отношению к людям и царствам мира сего в отдельности, а ко всем людям в совокупности? Супраморализму как ответу на вопрос, для кого и для чего должно жить, предшествовал в древней Руси, в Москве как 3–м Риме, вопрос «О небесных силах, чего ради создан бысть человек?» Дан был и ответ, что человеческий род создан, чтобы заместить чин ангелов,отпадший с небеси, чтобы статьнебесными силами, правящими небесными телами вселенной, на место низвергнутых с небес, после чего эти небесные тела стали слепыми, тёмными силами. Чтобы стать небесными силами, нужно объединение, умиротворение, несмотря на противодействие слепой силы, олицетворённой в образе апокалипсического дракона, преследующего церковь, представленную в виде жены, — понимая под драконом силу, противодействующую объединению, т. е. братотворению чрез усыновление для исполнения долга к отцам, в чем и состоит Церковь.

В секуляризованном видечеловек —существо, вертикальное положение принявшее, т. е. противодействующее тяготению. (Падающие миры.)

Учение Аполлинария в секуляризованном виде (воплощение) есть подчинение слепой силе. Православное же учение в секуляризованном виде будет обращением слепой телесной силы в управляемую разумом, — что и значит обожение тела.

По заглавию <сочинение это> принадлежит Русской Истории, а по содержанию ему нужно отвести место во всемирной Истории, ибо автор изображает своего героя в его отношениях к Западу и Востоку и даже отдалённому Востоку; а только такие отношения и составляют предмет всемирной Истории869. Хотя сочинение это относится к отдалённому прошлому, к XIII веку, когда Запад овладел Балтийским морем, за исключением устьев Невы, входами в Чёрное и Азовское моря и даже устьями Дона, но вопрос, поставленный в ХШ–м веке, ещё остаётся открытым, не решённым и в ХIХ–м веке. Не того же <ли> желала Западная Европа в начале XIX века (в 1812 г.), не того же ли она старается достигнуть в конце XIX века, натравливая на нас Китай с его кочевниками–монголами, стараясь оттеснить Россию от Чёрного и Балтийского морей. Для России ХШ–й век был самый бедственный: татары только сто вёрст не дошли до Новгорода, а немцы остановились лишь в 30 верстах от него. Для Западной <же> Европы XIII век — этот век Иннокентиев Ш–го и IV–го870— был, можно сказать, тем же, чем для евреев был век Давида и Соломона. Католики, представляя XIII век золотым, не встретят в этом протеста со стороны протестантов. Романское племя от устьев Дона и немецкое от устьев Невы готовы подать руки друг другу. Напуганная нашествием монголов, Европа успокоилась, когда увидела, что нашествие их ограничилось сокрушением силы славян, с коими она, Европа, вела борьбу уже с IX–го века. Самою дорогою мечтою Западной Европы с тех пор, как стала усиливаться Россия, было сокрушение её руками кочевников дальнего Востока, от коих Россия защитила и спасла Европу.

Кем или когда дано было наименование Невского победителю шведов? Это наименование показывает, что значение победы над шведами было понято, — понято как первый отпор Западу, как первая попытка положить предел германизации славян. Автор сочинения «Александр Невский», — вопреки направлению века, которое поставило, по глубокому и меткому выражению Гегеля, «хулу — началом премудрости», вопреки таким авторитетам, как Соловьёв, — осмелился восстановить образ героя Невского во всем его величии871. Эту смелость нужно поставить автору в особую заслугу. Слепыми последователями так называемого критического направления, не ведующими, что творят, для которых «научное» значит «хульное», <автор> будет причислен, <конечно,> к отсталым, ретро[градам].

Почитание Св. Александра Невского, или — как сказали бы в настоящее время — культ Александра Невского <сохранился> в колене младшего его сына Даниила. Иван Даниилович Калита прикупает села и даёт их к св. Александру. Иван Иванович также даёт впрок к св. Александру и благословляет сына Дмитрия иконою св. Александра, чем и объясняется особое значение этого колена Александра Невского и самой Москвы.

Вспомоществуемый в борьбе с Западом своими сродниками свв. Борисом, Глебом и Владимиром, Александр Невский сам помогал своим потомкам в борьбе с Востоком Димитрию и Иоанну; надеемся, что он не оставит нас и тогда, когда наступит час спора, борьбы с Западом.

Мы слышали, что автор хочет расширить статью о «крестоносном» движении Запада в походе шведов, показать участие других народов Западной Европы, собрать все, что возможно, об этом участии.

Когда Наполеон, изучавший пред походом 12–года Россию872, говорит нам, что столица наша — Москва, то в этих словах нельзя не видеть результат его изучений, а вместе с тем нельзя не чувствовать в этих же словах некоторого презрения к нашей непонятливости, непонятливости нашей интеллигенции, конечно, (<презрения> к нашим поэтам, художникам и т. п.), видевшей свою столицу в Петербурге, или, вернее, в Париже, которому Петербург силился уподобиться. В указании на место, которое должно быть нашею столицею, 3–м Римом, и заключается великий жребий, о котором говорит, но не разъясняет, наш известный поэт. Но не этот только поэт, а и вообще наши поэты, мыслители, художники, историки, не сочли за нужное разъяснить этот вопрос, который даже не представляется для них и вопросом. А между тем Наполеон был настолько убеждён в истине своих слов, что в битве под Москвой пожертвовал 50000 его войска, чтобы только овладеть этим центром всей нашей будущности, уверенный, что спасал Европу от страха за её собственную будущность, спасал Царьград от наших покушений, открывал себе путь к Индии, к низложению Англии. В чем же наша будущность, чем должна быть Москва, или, точнее, Кремль, ибо только в Кремле может быть написан, выражен план нашей будущности? Старая, Московская Русь написала на стенах храмов, палат, внутри и даже вне, все свои воззрения, все, чем она была; что же касается новой Руси, то она ничего не сказала, ничего не написала о том, что она есть и чем должна быть, хотя пустыри Кремля и голые его стены приглашают написать своё слово об этом предмете. Нельзя считать решением вопроса обращение Ивана великого в бельведер, а Кремлёвской крепости в гульбище.

Статья «Международная благодарность» наводит нас на размышление о начале славянофильства.

Если под славянофильством разуметь признание за славянским племенем или за русским народом «самобытности», то славянофильство пришло к намсверхуиизвне. Началось оно так же, как и отречение от своей народности, с внешности, с одежды. Прусская принцесса Шарлотта при приезде в С. — Петербург не только приняла православие, но и облеклась врусскую одежду. Чтобы оценить это нововведение (!??), нужно не забывать, что оно произошло в царствование самого крайнего западника — Александра I. В библиотеке императрицы Александры Фёдоровны находится несколько альбомов с изображением русских костюмов. (Ещё прежде, начиная с императрицы Марии Фёдоровны874, «женское воспитание» стало делом царствующей Царицы, ставшей, <таким образом,> «в матери место»или«праматери место», как Царь стоял в «отца» или «праотца место».)

Было бы, однако, большою ошибкою полагать, что дело народности ограничивалось одною внешностью: одеждою, жилищем (построение избы875); не нужно забывать, что почти во все царствование императора Николая не прекращались комиссии об устройстве быта крестьян, так что можно сказать, что никогда так много не думали о народе, как именно в это время, и потому вернее сказать, что народность была предметом мысли — следовательно, только внутренним, а не внешним, предметом дела, ибо дело ограничилось лишь устройством Министерства Государственных Имуществ, так что мысль о народе выразилась лишь в графе Киселёве, который и изображён на вышке <Румянцевского музея> (над библиотекою императрицы Александры Фёдоровны), <на которой и произошло поклонение Короля Прусского, отца императрицы Александры Фёдоровны, и двух её братьев, из которых младший стал впоследствии первым Императором Германским.>

Если допустим, что при дворе, где положено было начало славянофильству в сказанном смысле, и не было верного понятия о народе876877878, то не нужно забывать, что народники ещё менее, ещё одностороннее понимают народ. Видеть в народе один экономический механизм без души и смысла (православия) и без общего великого дела и его руководителя (без самодержавия), значит ли это понимать народ? Ошибочность взгляда народников на народ доказана была самым поразительным образом: буряты в дальней Сибири с проповедниками народности делали то же самое, что и в Европейской России крестьяне, <— представляли их к становому.>

Таким образом, Московский музей, приняв в себя библиотеку императрицы Александры Фёдоровны, стал памятником самого первого зарождения славянофильства или возвращения к самобытности. Это возвращение началось так же, как и реформа Петра, или отречение от своей народности, с внешности, с одежды. Желательно было бы иметь портрет принцессы Шарлотты в русском костюме, а также изображение русской избы в Петергофе.

До сих пор мы были посредниками между Западом и Китаем, в постоянной вражде между собою находящимися. Теперь же после того, как по наущению Запада совершили подвиг — среди мира (в мирное время) разгромили китайский город, мы приобрели в Китае славу самого коварного народа, не приобретя доверия Европы, а лишь насмешку на наше крайнее простодушие. Конечно, Министерство Иностранных Дел у нас никогда не отличалось прозорливостью и всегда было иностранным, на этот раз оно показало совершенную слепоту, назначив на такой пост, как Китай, человека совершенно незнающего и иностранца, который и поставил Россию в безвыходное положение. Конечно, вместо призыва войска на защиту посольств, следовало предложить выезд из страны, которая вся готовилась подняться. Столько зла наделало это министерство и всё–таки не было уничтожено!

Сам по себе факт соединения европейских войск под командою русского генерала был бы очень знаменателен, если бы только не против Китая, а против Ислама, исконного врага Христианства, он состоялся.

Запад в страстном желании поссорить, возбудить ненависть Китая к России — ради чего отдаёт свои войска под команду русскому генералу — создаёт прецедент для будущего, а в настоящем признает как бы гегемонию России над западными государствами. В 1898 г. русский царь призывает все народы к миру, а в нынешнем становится главнокомандующим как бы паневропейского союза. Этот факт для мира собственно Европы сделал несравненно больше, чем Конференция мира. Если Пекин будет взят (а кажется, что он уже взят) до приезда Вальдерзее, то это будет целая кампания, совершенная европейцами, американцами и японцами под командою русского полководца. Если теперь приедут послы бурские в С. — Петербург, то снова Россия, генерал коей командовал всеми европейскими войсками, может иметь большой вес.

«Все несчастье наше заключается, во–первых, в том, что у нас много немцев, во–вторых, <в> незнании себя и своих сил, и в–третьих, в самооплевании».

М. Д. Скобелев

О двухстолетнем юбилее незаконного сына 3–го Рима известного Маркиза С. — Петербурга, дебошана и блудного сына, ставшего гонителем и мучителем Русской земли, своей матери880.

Малоизвестное сочинение, не вошедшее в полное собрание сочинений самого остроумного писателя России, полурусского, полунемца, очень верно назвавшего С. — Петербург «треугольною шляпою» России, конечно, немецкого или вообщезападного покроя, а Москву сердцем, поражённым аневризмом881, или, вернее сказать, «надорванным сердцем», благодаря этому Маркизу — рабу Запада и неумолимому врагу России. Пётр, ставя город у Кронштадтской лужи, после того как не успел утвердиться на Мареотибском болоте, мечтал создать Владизапад, а между тем этот мнимый Владизапад стал дверью, воротами для Запада и оконцем для нас, для России. Гнёт этого маркиза, или барона, или лорда чувствовала громадная страна, принимавшая шляпу за голову. Кроме небольшой ослабы при Елисавете до самого Александра III не переставала Русская земля быть страною долготерпения. В переездах в Гатчину можно было думать о начале перехода в старую столицу, подобно Коломенскому, которое было переходным пунктом к С. — Петербургу. Но надежды наши не сбылись. В приезд Николая II на Пасху в Москву в 1900 году можно было ожидать, что Москва сделается Пасхальною столицею России, а С. — Петербург останется лишь будничною столицею. Конечно, ожидания эти были совершенно напрасны. С. — Петербург продолжал подчиняться более и более Западу. В торговле он уступал и балтам, и финляндцам, а военный флот переводил в Либаву, чтобы при самом начале войны он стал добычею немцев и англов. Надо отдать справедливость нашей интеллигенции, она все сделала для погибели России и может без страха ожидать нашествия: торжество Западу обеспечено. Последним ударом, смертельным, нельзя не признать построение двух следующих дорог: Северной, проводимой по малонаселённой финской (зыряно–вотяцко–пермской) стране до соединения с Сибирской, а другой — по враждебному Великороссии Западному краю до Чёрного моря.882Благодаря этим двум дорогам Центральная Россия, уже истощённая, обратится взахолустье, каким она была до начала Москвы. Остаётся только дорогу, идущую к Индийскому океану, отвести от Москвы, что, конечно, нетрудно сделать883. Теперь, когда Германия объявила войну славянам, внутри, в пределах Германии живущим884, она хочет показать, что не касается славян, живущих вне Германии; чему верят, конечно, только в С. — Петербурге, <и> эту веру С. — Петербург поставит себе в великую заслугу во дни предстоящего Юбилея. Западные славяне, не обладающие добродетелью верить в совершенно невероятное, в немецкое великодушие, обращаются к России, которую они никогда не любили, а самые западные (поляки) всегда ненавидели, не отличая мнимого врага от действительного. Но западным славянам скоро, вероятно, придётся задать себе вопрос: «существует ли ещё Россия?», ибо войска Германии уже введены в Россию в виде немецких колоний. Ужели Москва, мечтавшая ещё в XVI веке стать третьим Римом, освободителем второго Рима, а в XVII–м веке создавшая Новый Иерусалим, чтобы возвысить Православие, падшее на Востоке, ужели Москва во дни юбилея своего гонителя не подумает, что она такое и что ей нужно сделать? Не удивительно ли, что такой писатель, как Герцен, и в то время, когда он был ещё отъявленным западником, — так верно определил С. — Петербург — Маркизом, т. е. дебошаном, который снабдил всю Россию «душегубителями» — гувернёрами, как дебошан Лефорт (первый из них) был душегубителем Петра Великого. Уже менее года остаётся до юбилея С. — Петербурга, неужели Москва пошлёт приветствие юбиляру, т. е. пожелает ему вечного господства над собою и над всею Русскою землёю?!..

На рубеже двух столетий, XVII и XVIII веков, заключён был договор в Константинополе (Истамбуле) Украинцевым, по которому Россия, Московское государство, отказывалась платить дань под видом даров крымскому хану — вассалу турецкого Султана. Этот год мы должны считать концом татарского ига, но этот же год нельзя не считать началом немецкого ига. В 1703 году немецкое господство создало уже себе крепкое место, вместо Бахчи–сарая — столицы сада — Невский парадиз. Вот уже 200 <лет> мы носим иго немецкое. Все, признаваемое немецкими учёными, признаем непреложною истиною, себя же считаем неспособными к самостоятельности. Запад научил нас шить, тайну же кройки сохранил для себя, считает своею привилегиею, привилегиею высшей расы. Прежде немец гнал нас в Азию, считая Урал границею Европы, но теперь и в Азии нам не будет места. Турция уже не существует. Босфор замкнут немецким портом Хайдар–Пашею, отсюда до Багдада, где немецкая дорога встречается с Британскою границею Индии, по Керзону, ивместес англами или <же> отдельно, <немцы> отрежут нас от Индийского океана. Сибирская дорога, которая для русских переселенцев доставляла лишь земли для могил, а неумерших отправляла назад, умирать на родине, конечно, станет гостеприимною для немецкой колонизации, найдутся земли не для могил, а для жилищ с щедрыми наделами. Усвоившие Толстовское учение о том, сколько нужно земли человеку, поняли, что под человеком разумеется, конечно, русский, и щедро наделяли русских трехаршинными наделами. Итак, обращая Центральную Россию в захолустье, гонят население в Азию, а в Азии всякого рода стеснениями губили переселенцев; тем же, которые выносили эти притеснения, отводили земли, на которых жить оказывалось невозможно.

Истощённый центр, хиреющий край (Донская область), кавказское разбойничество, хронические голодовки в Поволжье…885Сама Волга, благодаря инженерам, становится неспособною к судоходству. Плохие дела Западно–Сибирского пароходства. Теснимые и вытесняемые отовсюду: из Жёлто–России китайцами, из Кореи японцами. Видя Русь, теснимую всюду, благодаря немецкой треуголке, мы не можем не задать вопроса,что для Русской земли было хуже, татаро–монгольский Сарай или немецкий С. — Петербург!

См. Скобелева — В чем наше несчастие?

Юбилей С. — Петербурга и план постепенного завоевания России, приводимый систематически в исполнение Германиею.

Взятие Центра, Москвывоенною силою, как показал пример Наполеона, может пробудить дух народа, возбудить силы. Поэтому, по немецкому плану, Центр нужно уничтожить экономическими мерами, не бросающимися в глаза. Окраины же Германия колонизирует военными немецкими поселениями, обученными солдатами и унтер–офицерами. Немецкому плану уничтожения нельзя отказать ни в систематичности, ни в глубокомыслии, ни в остроумии.

Два события обращают в нынешнем (1902–м) году особое на себя внимание886. В политическо–социальном или экономическом отношении — с одной стороны — необыкновенное усиление Северо–Американских Штатов, недалёких от того, чтобы всю Великобританию присоединить, как особый новый штат, — а с другой — глубокий упадок континентальной России, поражённой в самом центре истощением887и в самых окраинах одолеваемой, забираемой инородцами; т. е. падение 3–го Рима и возвышение всемирного Карфагена. Сюда нужно причислить <и> объявление немцами войны славянам внутри <немецкой> империи, чтобы потом обратиться против славян, вне империи прозябающих. Между 3–м Римом и Новым Карфагеном находится Германия в её тройственном союзе. Но этот тройственный союз разлагается, благодаря двойственному: Италия притягивается Франциею, а Австрия начинает тяготеть к России и очень сблизится <с нею>, если сделается славянскою. Германия, оставшись в одиночестве, сблизится с двумя Британиями, или даже с тремя, т. е., кроме Европейской и Американской, ещё <и> с Азиатскою, т. е. с Япониею. Эта–то вражда четырёх могущественных врагов и может вызвать жизнь в России.

Другое событие — появлениеобщего всем народам врага, но врага лишь временного, — событие естественное, переносящее нашу мысль, внимание всех от поверхности земной, от метеорического процесса к центру земной планеты, к тому отдалённому времени, когда на всей земле, как теперь на многих мирах вселенной, господствовал космическо–плутонический процесс вместо метеорического. Погибель города в 40.000 жителей888ставит и должна ставить вопрос об отношении разумных существ к неразумной, бесчувственной силе, но нас, заеденных жалкой правдой, возмущает не победа слепой силы, а то, что погибло 40.000 жителей и уцелел даже не культурный европеец, а негр–убийца, осуждённый на казнь, заключённый в глубоком подвале тюрьмы. После неправды самое великое зло — правда, которая составляет наибольшее препятствие к соединению разумных существ против неразумной силы. Неумение возвыситься над этой узкою, пошлою правдою поразительно. Возмущаются тем, что слепая сила губит и «негодного бездельника, и святого человеколюбца», а не вообще чувствующее, разумное существо. Какой урок преподал вулкан, вероятно, подобно русским, считающим преступников несчастными!

Куда же себя причисляют эти святые люди, делящие людей на бездельников и человеколюбцев.

Год вулканических и метеорических гроз, несмотря на страшное проявление своей разрушительной силы, не вызвал вопросаоб общем врагевсех людей, людей всех народностей и сословий. Но и этот враг есть врагвременный(но презлой), а другвечный,ибо та же природа и в разумной и в неразумной силах. Чем же должно окончиться это размирие? Разумная ли сила будет управлять слепою или слепая уничтожит разумную? Погружённым в постоянную вражду людям некогда заняться этим вопросом. Что могут сделать люди в совокупности при нынешней возможности соединить свои силы, благодаря нынешним средствам сообщения? Такой вопрос не удостоивается разбора. Вопрос об обращении орудий истребления в орудия спасения составляет только часть вопроса об отношении разумной силы к неразумной, соделавшеися особенно безжалостной и злой [в] нынешний год.

Обострение вопроса об общине.

Конечно, пока существуют рядом общинное и частное, гражданское право, до тех пор не будет единства страны. Но что нужно предпочесть? Но как только будет доказано, что громоотводы на змейковых аппаратах или на аэростатах могут сделаться орудиями регуляции, так община получит важное значение.

Карфагеном 3–го Рима будет уже не Англия, не Германия, аАмерика(которая из должника Европы стала кредитором, т. е. уже приобрела экономическое господство над нею, превратила в своего должника и благодаря войне с Испаниею воссоединила Юг с Севером, т. е. восстановила своё внутреннее единство) в союзе сАвстралиею, а быть может, и сЯпониею. Если 3–ий Рим останется верен своей миротворной или союзотворной задаче (против слепой силы), т. е. чтобы не было нужды в 4–м Риме, то «дорога от 3–го Рима к 3–му Карфагену» чрез Русско–американский пролив, пролив летом, а перешеек зимой890, требующая большой победы над слепою силою, — дорога от 3–го Рима к 3–му Карфагену будетПанконтиненталъноюдорогою, ибо её ветвями будут:Африканская(строящаяся) иПанамериканская(проектированная) и, наконец,Австралийскаячрез прерывающийся множество раз перешеек; [эти дороги] были бы верхом торжества железнодорожного дела.

(К статье «О сухопутных и морских обходных движениях как факте и как проекте, т. е. о сухопутной воинской (сельской) повинности и морской (крейсерство) с двояким употреблением оружия».)

Для нас, отрезанных от океана, запертых в Балтийском, Чёрном и Японском морях, для нас есть один только выход в океан, выход у Студёного моря, в никогда не замерзающих заливах Рыбачьего полуострова, в бывших владениях Троицко–Печенгского монастыря, сожжённого шведами (1590 г.), основанного св. Трифоном, апостолом лопарей, на границе Западного (Атлантического) <океана> с Северным, или, вернее, на первом, чем на последнем, потому что Рыбачий полуостров омывается Гольфстримом. Только временнаяморскаястолица, столица–порт, как конечный пункт Владивосточной трансконтинентальной дороги, может нас избавить от англо–немецкого господства, надвигающегося на нас. Дипломатическая англо–германская победа на дальнем востоке, в Китае, выразилась в построении крепостей и стратегических дорог в Маньчжурии, а также и в движении китайцев на Памир — с одной стороны, и с другой — в планах открыть себе путь в Сибирь, устроив железную дорогу от Хайпудырской бухты до Оби, чтобы, заведя флотилию на этой многоводной реке, отрезать азиатскую часть <России> от европейской и грозить Туркестану и Памиру, содействуя Китаю в занятии этой родины арийского племени892. Столица, перенесённая на перешеек или волоки между Мотовскою губою и Варангским заливом, имея передовой, пост на мысу под 70° северной широты (на 10° севернее Петербурга и почти на 15° от Москвы), получит многообразное значение: заменив С. — Петербург, освободит Россию от западного влияния, но не Запад, а холод будет главным <врагом России>…

За голодом и моровою язвою, ещё не окончившимися, нужно ждать войны. Первые два бича оказались бессильными пробудить нас. Война с океаническим Западом потребует перенесения столицы в полярные страны, к рубежу двух океанов, туда, где оканчивается Ледовитый океан и начинается Атлантический в виде тёплого тока (Гольфстрима). Северная столица была протестом против внешнего благочестия древней столицы, а своё явное нечестие оправдывала иногда внутренним, т. е. мнимым благочестием. Холера показала явное нечестие этого города в виде интеллигентного класса, т. е. в высшей степени ограниченных людей, которые, принимая общество за организм, умерших — за экскременты, религию заменяют ассенизациею, а под лицемерным спасением целого общества разумеют спасение лишь головы, т. е. богатой интеллигенции, а с большинством (уподобляя их рукам и ногам), не смея обращаться по–астрахански, — т. е. хватая крючьями больных, — обращаются лицемерно, по–петербургски, предоставляя всем право оставлять больных у себя в дому, но на условии только купить себе врача и целую аптеку. (Продажными врачей назвать можно без оскорбления, <так как они получают> громадные жалованья не за труды, конечно, а за риск жизнию.) Принимая такие мнения за непреложную истину и <за> принадлежность большинства, интеллигенты всех, не разделяющих эти мнения, считают суеверами.

Сосредоточивая больных–холерных в немногих пунктах (центрах), петербургские врачи не обратят ли северную столицу во вторую Калькутту?

Перенесение столицы за полярный круг (на 20° на север от Петербурга и на 15° почти от Москвы), это движение от тёплой страны к холодной, от лёгкого к трудному есть не эволюционное движение, само собой совершающееся, не слепой прогресс, а выражение сознания, противодействующего чувственному влечению. В перенесении столицы, центра, выражаетсякоренная переменав жизни. В переходе от умеренного в холодный прежде всего выражается вступление на высшую ступень самодеятельности. Предложения о перенесении столицы бывали. Для примера можно привести Барятинского893, желавшего перенесения столицы в Киев. Иные желали возвращения Москве прежнего положения. Но обстоятельства указывают на иной пункт. Новая столица означает в настоящем случае самый важный пункт при все более и более обостряющейся вражде Англо–Германии к нам, если только взаимная их вражда не избавит нас на время от морских врагов.

Таким образом, новая столица имеет значение, во–первых, такого места, на которое и власть, и весь народ должны обратить преимущественное внимание, от коего зависит спасение Земли, так как крейсерство — эта война с товарами — может лишить возможности вести войну не только Англию, но и Германию. Во–вторых, перенесение означает коренную перемену в жизни; эта перемена означает не сближение с Западом, как Петербург, не желание мнимого соединения в догмате, а соединения <в общем всех деле управления слепыми силами природы.>Перемена<в жизни>в перенесении<столицы> находит своё наглядное выражение. Как есть полюсы геометрические, магнитные, термические (наибольшего холода), так будетполюс социальный —полярная столица.

Вся ли земля (небесное тело) станет покорным слепой силеТураном, т. е. пустынею, кладбищем, бесцельно носящимся среди бесчисленных миров, разумом не управляемых и потому к падению, к гибели идущих; или же Иран (ирья) — разумная чувствующая сила на земле, прах отцов носящей, среди множества миров, разумных существ не имеющих, — делаясь орудием Бога света и добра, возвратит праху (отцов) сознание и жизнь, чтобы спасти от падения и гибели небесные миры, населяя их воскрешёнными поколениями.

Как ни обширен, как ни могуч злой Туран в его союзе со всем Западом, ставший орудием слепой природной силы, но Иран, став орудием Безусловного Существа, может сделаться безграничным, ибо силён Туран лишь по бездействию разума (Ирана). А потому мы должны сказать, что Туран не вечен, не вечен и союз невежественного, но благочестивого Турана с нечестивым безнравственно–разумным Западом, и расслабленный нечестивец погибнет от невежества.

Как нет зла вечного, безусловного, <так> устранение зла временного было задачею Ирана древнего, невольного союзника Китая, и должно быть делом Ирана нового, северного, патриархального895, в союзе, прежде всего, с чтущим отцов Китаем против хамитического, гуманистического Запада. Если же Запад откажется от нечестия, а Туран от невежества, тогда полуночный Иран, орудие Бога света, союзник чтителя отцов Китая, соединится с Западом, союзником Турана. Преемник Ирана есть примиритель (отец) блудного сына (Запад) с старшим сыном (Китаем). См. Двойное значение мiр (Туран) и мир (Иран).

Туран относится к Ирану, как Великий Пяток к Светлому Воскресению. Великий Пяток — день обращения орудия истребления в орудие спасения.Туранское свидетельство о Крестеи Иранское свидетельство о спасении или воскресении.

Крест, по словам Н. Н. Каразина896, подробно изучившего средне–азиатский орнамент, составляет краеугольный камень средне–азиатского орнамента, что очень знаменательно для страны (земли) страдания, для царства Аримана. Конечно, украшением крест делается как орудие спасения, а не как орудие истребления, казни. Итак, на зданиях, на одеждах Туран оказывается, бессознательно, конечно, крестоносцем. Приняв Ислам — религию войны, истребления, — Туран день Креста или В. Пятка обратил в праздник. Но всегда ли Туркестан день страшного преступления будет праздновать, будет признавать праздником?Наука будет крестоносцем, если исследование причин страдания и смерти поставит своею задачею, предметом знания и дела, т. е. орудием воскрешения.

После Палестины нет более священного места, как Русско–Китайский Памир, между Ираном и Тураном лежащий. Всеобще–обязательное образование должно сделать его (Памир) местом Пелеринажа не для интеллигентов только,но и для народа.Памир — Индийский Дальний Кавказ (Меру) — до сих пор облечён какой–то тайной, тогда как Кавказ ближний описан знаменитыми и истаскан незнаменитыми писателями, стал чем–то банальным.

Равным по значению этому пункту (Памиру между Ираном и Тураном) можно признать лишьКитайское побережье, где Россия, сблизившись, ещё лучше — соединясь сКитаем, встретилась с соединёнными (хотя и враждебными друг другу) силами Запада, ещё прежде встретившись с передовым её отрядом (Англией)на Памире, также Русско–Китайском.

Что важнее для Запада: Захват Китая или оборона Индии? А для нас — освобождение Индии или защита Китая? Самый естественный союз для земледельчески–кустарной России, тысячу <лет> жившей в родовом быту, с Китаем — чтителем отцов, также земледельчески–кустарным.

…Здесь решаются коренные, основные нравственно–религиозные Вопросы жизни,кроющиеся под политическими: о сынах или гражданах, об отечестве или государстве. Небесная или земная империя? Земледелие — промысл нищих, фабрикант или кустарь?

31 января 1884 г. город,бескровнозанятый, был свидетелеммирного присоединенияМерва897.

Город, по–видимому, основанный сподвижниками Магомета(асхабы —так называютсяочевидцыМагомета), город, основанный по–мусульмански, восстановлен по–христиански, не только без пролития крови, но ибез грабежа, даже возвращены грабителям — курдам — принадлежащие им лошади. Новый город, не на крови, не на Костях основанный, — и где же? — в царстве злого Аримана и сурового Аллаха…

Конечно,мирныйимеет разное значение. Мирными, невоинственными оказались французы, как генералы, так и солдаты в 1870–71 году. В таком же смысле мирными могут быть названы и англичане в год Конференции мира. Геок–тепинские же герои шли в пески, приглашая бежавших возвратиться в свои жилища, к могилам отцов.

Нельзя не видеть сходства между взявшими Геок–Тепе и тою горстью всех чинов людей, здоровых и больных, засевших на смерть в Самаркандской цитадели, семь дней выдерживавших страшное превосходство сил898. Эта решимость жить и умереть вместе говорит не о XIX, а каком–то другом веке.

Какая судьба ожидает христианский Асхабад, стоящий против магометанского священного города Мешхеда?

Русским, утратившим веру в великое значение Самодержавия, к которым, быть может, страшно сказать, принадлежит сам…, было бы не бесполезно прочитать статью о Самодержавии, напечатанную прошлого года на туркестанской окраине, написанную же ещё до коронации нынешнего Государя. Эта статья, по названию, обещает самый узкий консерватизм, а на самом деле поражает крайним радикализмом, который далеко оставляет за собою не только конституционные монархии и республики, но и самых крайних социалистов. В Самодержавии для автора этой статьи заключается средство возвести всех людей к такому нравственному совершенству, чтобы они, подобно самому Самодержцу, были бы лишь ответственны только пред Богом и своею совестью, т. е. не нуждались бы ни в каком принуждении и надзоре, осуществление чего составляет естественную задачу стоящего в праотца место, от Бога отцов не мёртвых, а живых поставленного, в котором кесаревское стало орудием Бога. К сожалению, статья не отличается литературными достоинствами. Истина содержания не обладает красотою внешнего выражения и потому не будет прочитана даже немногими.

Эта статья, по своему радикализму, по отсутствию всякой лести ивсякого страха прослыть отсталым, по смелости, с которою автор восстаёт против признанных авторитетов, причисляя мнящих себя свободомыслящими к суеверам, могла бы быть принята, если бы у нас нашлись люди, способные иметь своё мнение и не справляться, как думают об этом в стране заката солнца, стране «святых чудес». Ни пред кем не заискивая, статья относится к мнимым славянофилам даже с большим отвращением, чем к западникам, — к этому эху, гордящемуся своею бесцветностью, своим лакейством, поднимающему вопросы, обветшавшие уже и на месте своего рождения.

Говоря о Самодержавии, в статье отрицается самая тень всякого господства. Ни народ для Царя, ни Царь для народа, а Царь вместе со всем народом, со всеми живущими, как представитель всех умерших, объединитель всех разумных существ против неразумной, умерщвляющей силы, становится орудием Бога в обращении смертоносной силы в живоносную, т. е. даже над слепою силою Царь вместе со всеми народами является не господином, а орудием управления, как служитель Бога.

Конечно, никакое правительство не может усвоить учения, не принятого если не большинством, то по крайней мере очень значительным меньшинством; но не нужно и зажимать рот противникам Толстого, как это сделала Московская Цензура 1893 г., запретив статью «Против автора Не–думания и не–делания» под предлогом, что статья не обладает надлежащими литературными достоинствами!900О чем судить не дело цензуры. Желательно было бы, чтобы статья <«Самодержавие»> отдана была на рассмотрение и для разбора или даже опровержения по пунктам трём или четырём писателям разных направлений. Право на внимание статья решается приписывать себе потому, что она с Самодержавием связывает все, что есть святого, возвышенного, нравственного, притом в то время, когда оно (Самодержавие) имеет так много противников и когда, как ходят слухи, будто бы предполагается ввести, — от чего Боже сохрани нас, — то, что затевали Кошелев, Лорис–Меликов…

Самодержавие без ига, без гнёта, без насилия и без принуждения, освобождающее всех от ига слепой силы.

Православие, печалующееся о розни и гнёте, сокрушающееся об общих всем грехах, отдающих нас во власть слепой силе смерти.

Народность, в отрицании национальной исключительности полагающая своё искреннее достоинство.

* * *

«Что русское православие есть дело, осуществление901—это видно из первого вопроса, который предлагает миссионерам равноапостольный Владимир: «Какая ваша заповедь», — а не во что вы веруете, спрашивает он». Если же Петерсон внёс слова: «не сень, не подобие, прообраз, не метафора, не внутреннее лишь таинственное действие», то рождается вопрос: что эти слова, однозначущи или нет? Если однозначущи, то таинственное внутреннее действие будет равно метафоре, следовательно, будет отрицанием всех таинств; если же они не однозначущи, то расстановка должна быть совсем иная. Положим, что метафору, как и сень, подобие, прообраз, можно причислить к ветхому завету, только языческому или светскому, но таинственное, внутреннее действие не есть ветхозаветное, а новозаветное, только не принявшее внешнего выражения, не ставшее явным.

Откуда взяты следующие слова — «Самодержавие, как восприемничество, есть принятие на себя (конечно, самодержцем) долга за воспринятый народ, долга, заключающегося в осуществлении чаемого («чаю воскресения мёртвых»), в осуществлении явном, действительном, вместо ветхозаветной сени, преобразования», т. е. самодержавие без народа, вместо него совершает акт воскрешения. Если эти слова выбросить, то долг самодержавия, как восприемничества, заключается в приготовлении народа, что и сказано, но сказано так, как говорить не должно. Выражение «на самом деле», <в словах — «самодержавие приняло на себя долг, обязанность приготовить народ, сделать его способным к осуществлениюна самом делетого, что при крещении, миропомазании и других таинствах совершается таинственно»,> — показывает или хочет сказать, что внутреннее есть безделие. Затем смешаны до полного слияния два акта: объединение, или братотворение, и воскрешение, ибо говорится — «при крещении, миропомазании и других таинствах», — тогда как христианское дело определяется братотворением чрезусыновлениедля исполнения долга благодарности (Евхаристии) отцам или Богу отцов. Усыновление выражается в крещении и миропомазании и в воспитании. Вся История, отечествоведение в обширном смысле, есть усыновление, т. е. сознание учащимися себя сынами.

Если История как факт есть вытеснение сынами отцов, — что означает высшуюнеблагодарность, — то История как проект есть объединение, собирание для совершения Евхаристии, т. е. благодарности отцам, — вытеснение заменяется (эквивалентно) воскрешением.

Из земли взят и в землю отыдеши, т. е. в землю, в прах обратишься, —это Ветхий завет. Земля илипрах, который имеет востати, — это Новый завет.

* * *

Самодержавие, как восприемничество, есть возглавление, а папство, как непогрешимое, есть обезглавление902.

Восприемничество, выражениесамодержавия, имеет целью возглавление всех, т. е.всеобщее обязательное просвещение, а не обезглавление, чтобы сделаться главою Церкви. Возглавление всех означает обращение общества, по типу организма, слепой силой созданного, в общество по типу Св. Троицы. Возглавление означает, что земным главою делается вся Церковь — это не папоцезаризм, ни цезаропапизм [не дописано]. Разговор между мнимым Славянофилом и истинным Евреем и о трогательном согласии между ними по вопросу о происхождении из Византии Цезаро–папизма, т. е. «православо–самодержавия», вопреки третьему, полагавшемуСамодержавие, стоящее в праотца место,в душеприказчестве и в «восприемничестве», а не <в> главенстве над церковью,и православие — в «печаловании» о розни и гнёте всякого рода, <в печаловании> по образцу, <данному в> Троице, и в этом православие поддерживается народом, который, не ожидая оглашения, проповеди, принял христианство, увидев в Владимире–христианине образец милосердия, а в Борисе и Глебе — братскую любовь. Православие олицетворялось для народа в Сергии, печальнике русской земли, чтителе Св. Троицы как образца согласия, и в митрополите Макарии, а народность в Микуле Селяниновиче, призывавшем к себе Вольга Святославича — варяга, и <в> великом богатыреИлье Муромце, громовнике, преемниками коего были: поморскийкрестьянин Ломоносов, перенёсший на Русь американское изобретение — громоотвод и производивший эти опасные опыты совместно с немцем, иКаразин, предложивший поднять громоотвод на аэростат–самолёт, воздухоплав, выше леса стоячего, до облака, по небу ходячего.

* * *

Обязательносторожевое государство, устроенное для прямого и обходного движений, тогда только достигнет полного объединения (и станет возможным превращение войны в регуляцию), когда естественные пути, по коим совершались эти движения, превратятся в искусственные, способствующие к наиболее быстрому передвижению с Запада на Восток, и притом будут снабжены ещё собирательными ветвями на Севере и Юге903.

Разве не каждый день мы вспоминаем Христа, для чего же нужен ещё юбилей, хотя бы XIX–ти вековой? Норутинноепоминовение, постоянное, непрерывное, заставляет лишь бледнеть, обесцвечивает, обезличивает образ Христа в нашей душе. Юбилей и нужен для того, чтобы образ Христавновь родилсяв нас. Нужно мысленно возвратиться к тому времени, когда явился миру Христос, чтобы оценить, почувствовать, понять, что мы приобрели в Нем, что мы были до того и чем стали потом. Хотя в нынешнем веке было так много попыток изобразить Христа как человека906, но точно ли мы поняли Его, не может ли предстать пред нашими очами Он вновь в совершенно новом свете, т. е. таком свете, в коем явится сама действительность.

Нам дажекрайне необходимюбилей, чтобы вновь пересмотреть изображения Христа, ибо XIX и вообще четыре последние века, т. е. векаГуманизма, исказили, сузили Образ Христа. Не поразительно ли, что Евангелие [столько] раз называет Иисуса Христа Сыном Человеческим, а Гуманизм продолжает, согласно с Пилатом, называть Его человеком. Точно так же, хотя несомненно, что Евангелия писаны не учёными, а людьми, сохранившими родственное чувство и душу, а потому, говоря о Боге, разумеют Бога отцов, гуманисты хотят разуметь отвлечённого Бога деистов. Ещё более искажено ими понятие оСлове. Евангелие знает лишь Слово Творческое, действующее, и догмат не отделяет от заповеди, тогда как учёные под «Словом» разумеют «Мысль» и знают лишь догмат. Евангельские Теологию и антропологию нужно бы заменить Теургиею и антропоургиею, — если только исключить особенно из первой мистицизм, — т. е. Богодействием и человекодействием.

Наконец, можно сказать, совершенно уничтожена заповедь — «Будьте как дети», т. е. сыны и дочери, тогда как она должна бы быть поставлена во главу угла, т. е. это есть краеугольный камень, которым небрегли зиждущие.Гуманизм, который естьотрицание родстваи отрицаниечувства и воли, видит в детстве лишьпростоту, подразумеваяглупость, а родство считает принадлежностью детства, несовершеннолетия…

XIX–ти вековой юбилей означает завершение цикла, возвращение к началу, наступление времени, когда Христос,осуждённый новыми иудеями и язычниками, деистами, пантеистами, позитивизмом и критицизмом (этим нечеловеческим, призывавшим к своему суду отцов), вновь все привлечёт к себе, как после первого осуждения Пилатом и Каиафою907, старыми язычниками и иудеями. Юбилей должен вызватьреакцию. Явится вопрос не о том, почему Он воскрес в душах Галилейских рыбаков, апочему Он умерв душах учёных профессоров, или [вопрос] о бездушной науке и о бездушной природе. (Но особенно возвышает Христа беспристрастное сравнение с Буддою908.)

Осуждение критической Истории Христа разрушает Историю как суд, т. е. освобождает от суда и выводит осуждённых из ада, дантовского и других.

О бездушной науке, умеющей осуждать и не умеющей искуплять. Торжество вступления христианства в XX век заключается в том, что науке, осудившей Христа, даётся мощь искупления вместо злого осуждения, и из орудия забав и вражды она делается орудием спасения от смерти.

Христос, не только осуждённый новыми язычниками и новыми иудеями, но и новыми саддукеями, фарисеями, из коих особенно выдаётся фарисей из фарисеевТолстой, в душе которого Христос также не воскрес. Художники, наши в особенности, поносили Его, как друг Толстого Ге909. Поклонники, якобы верующие, являются даже хуже неверующих, напр. Фаррар, не понимающий догмата Троицы, Дидон, воскрешение Лазаря считающий случаем, который только ускорил осуждение910, или наш буддист священник [пропуск], находящий нужным оправдывать Христа в таком преступлении, как воскрешение.

Значение или смысл праздника Рождества. Будьте как дети, сыны.

Когда мы были малы, для нас все взрослые были дядями и тётями, т. е. братьями отца и матери. Признание небратства считается «развитием», эволюциею. Несомненно, только одно существоне подверглось«развитию» и осталось Сыном Человеческим до конца, признавая всех взрослых сынами и дочерьми одного Отца и всех сверстников братьями. Была одна только минута, которая вызвала Гефсиманскийплач, но и Голгофа не разубедила в родстве рода человеческого. Со словом «Отец» Он испустил дух, оставшись Сыном Божиим и Сыном Человеческим. Он не отрёкся от родства, а призналнебратство —лишьневедением. Первая смерть дяди заставила Его признать Себя Сыном умерших отцов, но и множество умерших не вынудило его признать смерть безусловною и воскрешение невозможным. Все смерти, бывшие до Него и при Нем, были индукциями, синтетически–апостериорными, тогда как воскрешение не нуждалось в примерах, чтобы его духом безусловным, аналитически–априорным Закон смерти, слепой эволюции, несмотря на его господство, Он призналбеззаконием, следствием лишь слепоты, виною разумных существ.

Развитие состоит в подчинении слепому влечению, оставлении отцов, прилеплении к жене до забвения отцов: Христос же развитию, т. е. растлению, остался чужд. В минуты наибольшего унижения, всеми оставленный, унижённый, поруганный, пред первосвященниками в божественном восторге Он видит и предсказывает Сына Человеча грядущего на облаках912. На вопрос первосвященника: Сын ли Он Божий, — отвечает превознесением Сына Человеческого, и первосвященники считают это признанием и ведут к светскому [судье]. Закон развития, т. е. розни и вытеснения [младенцами взрослых], должен замениться объединением живущих [для воскрешения] вытесненных.

Развитие есть закон для слепой силы, [для разумной же] — беззаконие.

Сказание о трёх мудрецах, приносящих дары новорождённому, вернее, о трёх дарах, представляется, по–видимому, незаконченным. В сказаниях подобного рода выбором из даров предуказывается будущность, определяется характер деятельности новорождённого. Судя же по будущему, по служению И<исуса> Христа, золото, принесённое Ему как царю, не могло быть Им выбрано, потому что Он не принял Царской власти; не мог пасть Его выбор и на ладан (ливан), потому что Он не был ни священником, ни левитом; и одно только миро, но не как средство бальзамирования (ибо Он истлению явился чужд), а каксредство пробуждения жизни, Ему прилично как Воскресителю.

Или же этому сказанию можно дать другое объяснение, и тогда оно получит законченность. Дары, положенные к ногам будущего Спасителя, могут означать, что мир отказывается от золота, ладан заменяется «добрым делом» (фрашо–керете, Воскрешение) и что миро станет ненужным в смысле бальзамирования после победы над смертию. Дары, положенные у ног Того, Который пришёл уничтожить силу первого (золота), заменить второе (ладан) и сделать ненужным третье <(миро)>, или же выбор последнего в вышеуказанном смысле <(т. е. как средства пробуждения к жизни)> — в том и другом случае, т. е. оба толкования, пополняют урок, заключающийся в указании на дитя, на сына, как на нравственный образец, ибо отречение от золота как вносящего вражду, разрушающего родство, есть указание на отрицательное средство восстановления родства, в замене <же> фимиама делом, характер коего указывается смирною, в смысле оживления, заключается <указание на> положительное средство восстановления родства. Отречение волхвов от волхования как мнимого, недействительного средства.

Поклонение Царей–Мудрецов младенцу Иисусу есть Торжество «детственности», верное предречение будущего преклонения пред силою Власти и Знания.

Никодим —тайныйученик Господа, <понял, наконец,> как можно возродиться, сделаться, быть как Дитя, конечно, понялдетскую прямоту, когда, видя своего Учителя осуждённым на позорную казнь, объявил себя открыто, стал из тайногоявнымучеником Распятого914.

Роспись храма над могилами915, храма кладбищенского (кладбище есть выражение господства слепой бесчувственной силы), посвящённого Воскресителю Лазаря (человека) — делу воскрешения как завершению дела всей жизни Христа, — делу, для коего Он и пришёл в мир; дело это открывает общую цель жизни, дело жизни, а по–учёному — смысл жизни.

Замена еврейской субботы (покоя, бездействия) воскрешением (самым величайшим делом), или конец ветхого завета и начало нового, не отмечено в наших календарях ни кругом, ни полукругом, ни даже крестиком, как знаком самого малого праздника, что, конечно, и справедливо, если эти знаки указывают на незанятое, праздное время, но несправедливо было бы причислять этот день к дням суеты или суетной бесцельной работы. Воскрешение Лазаря есть прежде всего величайший нравственный подвиг, проявление безграничной любви и мужества до самоотвержения, ибо возвратить жизнь Лазарю Христос мог, только положив собственную. Вопреки Дидону916917следует сказать, что не только Христос, но и ученики предвидели последствия возвращения в Иудею и путь от Вифавары до Вифании, или между двумя Вифаниями918, для Христа был уже страстным, крёстным путём. Для Него ясно было, как день, что ожидало Его в Иерусалиме, что должно было последовать за воскрешением, а Он шёл в Вифанию именно возбудить Лазаря919920. Совершить воскресение у стен самого Иерусалима в то время, когда власть в нем была у саддукеев, или язычников, первым догматом коих было отрицание воскресения, и когда самый ревностный из них занимал пост не только первосвященника, но и председателя Синедриона, — могло получить значение вызова, вызова на мученичество, ибо власть, которая могла бы сдержать еврейский фанатизм, была в руках слабохарактерного Пилата.

Воскрешение Лазаря было не только нравственным подвигом, но и величайшим событием, завершением мессианского дела Христа, концом Ветхого завета и эрою для человеческого рода, — это было торжественное объявление себя Мессиею в полном и определённом смысле, объявление и словом и делом. «Я воскресение и жизнь»921, — сказал Он Марфе, веровавшей в воскресение последнего дня, а не в то воскресение, которое начиналось с сего же дня. Явоскреситель, ане Царь иудейский, не политический освободитель — конечно, тут подразумевалось и должно было подразумеваться, а потому и не было сказано. Осудившие Его за воскрешение, т. е. как истинного Мессию, они представили Его Пилату как лже–мессию, мессию политического, инсургента, т. е. <как> провозвестника не мира, а <как> вражду принёсшего.

В храме, посвящённом Христу–Воскресителю и Лазарю–воскрешённому, сей последний должен быть представлен постоянным, неотступным спутником своего Воскресителя. Наш паломник Даниил говорит о воротах, в которые Христос–Воскреситель вошёл торжественно вместе с Лазарем воскрешённым922, но, к сожалению, не говорит о присутствии Лазаря при выходе Христа с крёстною ношею. Нравственная необходимость требует, чтобы Лазарь сопровождал Христа до Голгофы, до могилы и умер бы при ней, если бы Христос не воскрес. Воскрешённый должен первый встретить Воскресшего и принять самое живое участие в проповеди о воскрешении, в уверении Фомы.

Воскрешённый не мог не верить в воскресение, и благосердый плач его вместе с Иосифом и Никодимом был вызыванием своего Воскресителя к жизни, и самое помазание было пробуждением. В Лазаре действовал дух воскресившего его Христа.

Первой половины жизни Лазаря, до его воскресения, не касается, кажется, даже легенда, а из второй половины легенда делает [не дописано.]

Воскрешение Лазаря и осуждение на смерть Воскресителя. Торжественное шествие на смерть в Иерусалим.

Ведая, что в глазах лицемерно верующих в воскрешение фарисеев и прямо не верующих саддукеев воскрешение было наибольшим преступлением, Он идёт в город, готовый совершить действительно величайшее преступление, т. е. за возвращение жизни наказать лишением [жизни], идёт в этот город, оплакивая его.

Понедельник. Вторник. Предсмертные речи о разрушении, кончине мира и о способах спасения его, воссоздания или исполнения долга воскрешения924.

Наступление войн ещёне конец, голод, мор, трус — только начало кончины. Отречение от Евангельского Царствия, проповеданного повсюду, т. е. от объединения для спасения мира, и будет концом мира, потому, конечно, что только соединением разумных сил неразумная сила, носящая в себе голод, язвы и смерть, может быть обращена в живоносную, воскрешающую, следовательно, и спасающую мир от падения и гибели.

Отречение от объединения означает осуждение на уничтожение. Нашлись господа, которые уверяют, что уничтожение и есть благо, т. е. нет блага. Признать Небытие — благом значит отрицать в бытии благо.

Способы спасения или воскрешения. О титуле Царском, [о Царе,] в отца место поставленном, как руководителе дела воскрешения. О наибольшей заповеди: о любви к Богу Отцов, требующей братства Сынов.

Приготовление к погребению (Елеосвящение) или к воскрешению925. Евхаристия как предварительное благодарение за воскрешение в Великий Четверг и Евхаристия воскрешения в вечер Субботы.

Между двумя Евхаристиями:

Последнее проявление зверства, проявление зооантропической нравственности — три убийства и раскаяния. Раскаяние начинаетсяразбойником, потомвоины(сотник и стрегущие с ним), народ, бьющий себя в перси, из коих исходил вопль «распни Его». Член Синедриона делается явным, открытым учеником распятого; Иосиф у самого Пилата просит тело.

Раскаяние есть переход отзооантропической, отживающей нравственностиктеоантропическойнравственности, выраженной во всех трёх проектах объединения чрез всеобщее обязательно–добровольное образование, знание и дело (воскрешение).

Согласно с Церковью, соединившею молитву разбойника о Царствии Божием со всеми Заповедямиблаженств этого Царства926, не противореча Евангелию, можно представить, что и Самому Господу молитва разбойника напомнила, и живо напомнила, Нагорную проповедь, эту первую Его проповедь927.

Чтобы понять этого разбойника, нужно, кажется, представить его слушателем Нагорной проповеди, притом так, что проповедь эта глубоко запала в его душу, потому что в нем была и кротость, и смирение, или нищета духа, и жажда правды, словом, — все, что вводит в Царство Небесное, а между тем гнёт и мощь внешних обстоятельств не допустили его сделаться последователем Вестника Царствия Божия, и даже кротость его превратилась в ярость, жажда правды — в кровожадность (и нищий духом превратился в разбойника). Но <все это> не подавило <в нем> их настолько, что он, разбойник, бывший ученик, оставивший Учителя, равный величайшему пророку (Исайе), узнал в Распятом, поруганном Мессию. В Царствии Божием на земле, у тех, которые преклонились пред Распятым, этот разбойник занял первое место. Три года, когда Христос насыщал бедных, голодных, исцелял больных, разбойник грабил, наносил раны, а когда Христос воскресил Лазаря, разбойник дошёл до убийства; и Христос, привлечённый к суду за воскрешение в субботу, а разбойник за убийство, в этот же день были осуждены римскою юриспруденциею и помилованы Правдою в один и тот же день928.

(К XIX вековому юбилею христианства.)

Как нужно читать Евангелие, чтобы жизнь Иисуса Христа не лишить жизненности, чтобы не впасть в критический рационализм профессоров и некритический рационализм Толстого.

Вместо эпиграфа — молитва к Богу отцов, не мёртвых, а живых, чтобы Он сподобил соделать нас — сынов осиротевших и даже вытеснивших отцов — орудиями Своей воли; это — первое правило экзегетики.

Второе правило — читатьне гуманистически, а в детской чистоте, не знающей ещёчужих, но знающей ужеумерших(дедов или отцов), знающей, что иживущие будут умершими. (Не называть Христа человеком, а Сыном Человеческим.)

Третье <правило> — читать Евангелиене деистическиине пантеистически, не иудейскиине язычески, не отвлечённо, как саддукеи–деисты, не отделять <от Бога> отцов, умерших для нас по своим и нашим грехам и живых для Него.

Гуманисты признают отвлечённого, безжизненного человека, деисты — отвлечённого, мёртвого Бога, пантеисты живут одною жизнию не с людьми, а с природою чувственною.

Просьбы о хлебе насущном, о неисполненных обязанностях к ближним, об искушениях, конечно, относятся ко времени, когда ещё не пришло Царствие Божие, иначе бы уже все прочее приложилось.

О имени Иисус, в Котором для нас Жизнь, ибо Он Спаситель от грехов как причины смерти.

Дело Христово не проповедание только всемирной любви, а соединение всех для одного дела, которое открывается по Его воскресении, коего Он есть первенец, начаток, а такое соединение и есть сама любовь, полнота любви.

Призвание апостолов есть первый акт дела Христова: 5 и 6 гл.Матфея суть уроки миссионерские, разве только седьмая глава может быть признана проповедью к народу. ([На полях приписка]: «Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство небесное», V. 3. «Нищие благовествуют», XI, 5.)

Дело этоне есть чудесное, ибо чудо осуждается, хотя и употребляется как выражение милосердия и милости. По плану этого дела не только двенадцать, семьдесят, но и весь народ иудейский предполагается,по–видимому, обратить в миссионеров. Поэтому можно судить, насколько заблуждаются учёные, профессора и особенно Толстой, делая из Христа учителя морали, и даже очень узкой. Тогда как сказано: не проповедник любви, а именноХристос — Мессия, т. е.объединитель, собирательдля устроения Царствия Божия930931,мученик этого великого дела.

В этом деле Ондействует как Иисус(как Воскреситель), т. е. Спаситель от грехов как причины болезней и смерти; прощая грехи, Он исцеляет от болезней и даже возвращает жизнь. (Болезни — более личные, чем наследственные грехи, смерть — грех наследственный.)

В этом же деле Ондействует как и Христос(как объединитель), привлекая, соединяя.

Совершая эти дела вСубботу, Он обращаетдень покоявдень труда, искупления и воскрешения.

Осуждённый на смертную казнь, на лишение жизни за возвращение жизни, за воскрешение Лазаря, от мнимо верующих в воскресение фарисеев (воздвигающих памятники) и действительно отвергающих воскресение саддукеев, Он по воскресении Своём все дело выразил в одной Заповеди — Шедше научите, крестяще во Имя Триединого Бога все народы, т. е. то, о чем Он прежде пророчествовал, о проповедании Евангелия всем народам, то, что прежде ограничивал на деле одним иудейским народом. Теперь Сам (первенец <из> умерших, начаток воскресения) стал во главе собирания. Эта заповедь должна соединить все народы против тех бедствий, какие были предсказаны до завершения дела.

В этой заповеди — последней — заключено все дело Сына Бога отцов, не мёртвых, а живых, дело, для коего Он принял крещение Иоанна, выдержалискус, пренебрёг всеми Царствами мира, отказался от чудес для Своего спасения, хотел весь народ иудейский обратить в сподвижников дела искупления и воскрешения, которое Он ставил на место покоя (Субботы), приготовил миссионеров (апостолов). За это дело (объединение для Воскрешения) положил жизнь, и мы до сих пор, несмотря на доводы учёных, никак не можем убедиться, что Он умер и не воскрес, хотя нас так много уверяли люди, которые только знают, что ничего не знают, или отвергают всякую возможность знания.

Не давшие себе труда прочитать одну главу Евангелия, а потому не имеющие в себе Его Слова, пребывающего в вас, не верующие, следовательно, в Него, и Его, воскрешающего в последний день, чувствовать в себе пребывающим не хотите, и себя пребывающими в Воскресителе <ощущать> не желаете, даже вопроса о том, что нужно делать, чтобы творить дело Божие — как спрашивали иудеи — не предлагаете и, желая избежать труда и дела, вырываете отдельные слова, искажая Писание, а Евангелие требует дела. И Слово, которое было у Бога, говорит о деле, говорит, что Бог доселе делает (а не почил от дел) и Субботы, будто бы по подобию Бога почившего установленные, Он заменяет днями исцеления, возвращения зрения слепому и жизни, наконец, умершему.

За исключением Евангелия Никодима, другие апокрифические Евангелия, как Евангелие Рождества девы Марии, Рождества и детства Иисуса, должны быть причислены к апокрифам Ветхого Завета, с которыми у них много общего. Трогательное излияние скорби о неплодии Анны, обращение ко всей природе — это основное чувство Ветхого Завета932. Новому Завету свойственна иная скорбь, ещё более глубокая, ещё более гнетущая, это — сознание своей бесполезности, отчуждённости, жажда труда, не завидующая рождающим, рождающим на страдание и смерть.

Новый Завет призывает всех жаждущих деятельности. Нет выше чувства участия во всеобщем труде. Нет блаженнее падших во всеобщем труде, ибо они воскреснут и, воскреснув со всеми, увидят завершение своего дела.

Заповеди блаженства можно сократить в одну заповедь: Блаженны труждающиеся в общем деле Воскрешения, яко тии воскреснут и, воскреснув, увидят завершение своего дела.

По смыслу Нагорной проповеди нельзя ограничиваться только терпением, — нужно делать добро гонителям933. Радоваться гонению значит радоваться, что есть гонители, т. е. нет братства.

Вера, при которой возможны раздоры, есть вера мёртвая, т. е. эта вера — не любовь, а неверность, или измена.

Если под «извещением уповаемых» (посл. Евр. XI, I) разуметь умерших (отцов), а под «обличением невидимых» — представление отдалённых близкими, то и здесь определение веры делается определением любви.

«Не мнози учители бывайте» (Посл. Иакова III, I) — разве это не предостережение протестантизму, церкви, в которой есть учителя и нет учеников.

[Заповедь «Шедше, научите» — божест]венного происхождения934, ибо Сын посылает своих апостолов, как Сам послан Отцем; как Он естьМессия, Христос, такони миссионеры, апостолы, как Ему дана всякая власть на небе и земле, так Он даёт всем, когда объединение совершится. Заповедь «Научайте, крестяще всех» (т. е. очищая от греха как причины смерти) есть заповедь объединения для возвращения жизни935936. Эта заповедь сокращает всю миссию Христа и христианства. Международная Конференция мира тогда только может иметь успех, когда признает необходимость всеобще–обязательного научения или познавания для обращения орудий, употребляемых для войны, в орудия спасения от общих бедствий, заменяя чудесное, сверхъестественное трудом естественного знания. В этом и будет примирениеВеры и Знания, духовного и светского.

Вера и Знаниемогут примириться тольков практическом разуме, во всеобщем деле.

Нельзя не видеть учёногосословного предрассудкав заменеКритиками двух разумов критики или осуждения разумных существза их рознь и бездействие относительно неразумной и бесчувственной силы природы. Учёные и философы, молчаливо отказываясь, или, точнее, не принимая участия в Христовой, т. е. мессианской заповеди собирания и научения, отреклись от Христианства, ибо, как сказано, в этой заповеди сокращено все Христианство и вся жизнь Самого Христа. Но не отречение, а противодействие Христианству оказали философы, когда произвели и в теории, как бы узаконив, отделение теоретического разума от практического, т. е. когда нынешние отношения практического разума признали за норму и без всяких доказательств отвергли возможность всякого другого отношения теории к практике937.

Но стоит только сравнитьапостолов —людей собирания и дела —с философами, другого дела не знающими, кроме мысли, чтобы понять все превосходство первых над последними. Философы даже рознь, вражду признают роковым фактом и объединение не считают своим долгом. Вся ложь философии заключается в отделении знания от дела, тогда как Истина религии заключается в определении Веры как осуществления чаемого. Апостол есть посол (орудие) Существа, поправшего смерть, [Богочеловека,] Который и Сам послан для того, чтобы ничего не погубить, а все воскресить. Философы же никакого посланничества не признают. И если объединение не совершится, то вина сохранения розни и вражды, неустранения оных должна быть приписана учёным, ибо объединение может осуществиться только в труде познания слепой смертоносной силы и обращения её в живоносную. Для воскресения чудом, конечно, нет нужды ни в объединении, ни [в] труде. Воскресение чудом и должно произойти, когда проповедь Евангелия будет отвергнута или не всеми принята, не всеми сохранена. Неужели естественные силы разума могут служить только греховному делу (половому подбору), а не святому делу воскрешения, возвращения жизни. Молить о даре чудотворения, конечно, было бы гордостью, просить же наш труд обратить к истинному благу есть [1 слово неразб.] как — не гордость. Разве это не значит нынешнюю антихристианскую, беспомощную науку обратить в христианскую.

* * *

«На них(т. е. сотни юношей, которых слушание еретических лекций удерживает от посещения церковной службы по Воскресным дням. —Н. Ф.) падёт вина в том, что пришествие Царствия Небесного будет отодвинуто на неопределённое время и будут обмануты надежды миллионов людей, денно и нощно молившихся о том, чтобы разверзлись могилы и чтобы живые вкусили блаженство Царствия Небесного» (Маутнер. «Гипатия». Исторический роман. Стр. 72, рус. пёр.1893. Из первых проповедей Кирилла по вступлении на архиерейскую кафедру Александрии)938. Из этого места, если оно верно передано, видно, что условием наступления Царствия Небесного, т. е. Воскресения мёртвых, должна быть молитвавсех, так что отсутствия сотни или сотен на воскресной службе достаточно, чтобы не исполнилось желание миллионов, денно и нощно молящихся.

Молитва же, соединяющая в себе все силы и способности, сама собою переходит в дело как своё внешнее выражение. Молитва всех переходит в общее дело. Крест, из себя изображаемый, крест, на себя полагаемый, крест, вне себя созидаемый, крест в виде храма,подобия вселенной, неба и земли, созидаемый многими в совокупности, есть явное выражение молитвы. Сама вселенная превращается в единый храм знанием и действием, трудом миллионов молящихся денно и нощно о том, чтобы разверзлись могилы и в лице оживших все звезды восхвалили бы Бога отцов.

Кратко Молитву Вашу 15 мая «Седьмины седьмин лет» можно выразить в следующих словах:

Великий Боже, Бог Отцов! Не мёртвых Бог, а Бог живых. И нас, всех живущих, сподоби жить для оживления умерших, чтобы мы делались тем, что Ты есть, и чтобы не было иного дела, кроме оживления и всякого Тебе уподобления, а дело это всеобъемлющее; другое дело было бы отрицанием Единого Бога и признанием других богов.

С Вашею молитвою, так понятою, мы и вступим в ХХ–й век, т. е. должны вступить в ХХ–й век. Молитва эта, переходя в дело, и разрешит те 12–ть вопросов, о которых и нужно будет написать с помощью Вашею (12–ть вопросов — 12–ть молитв).

1. Молитва, переходя в дело — а молитва, как и вера, без дела мертва, — обратит вопросо бедности и богатстве940—вопрос XIX века (т. е. социальный) по преимуществу — в вопрос естественный,о смерти и жизни, т. е.вопрос о смерти отцов и о возвращении жизни и бессмертия всем.

3. Молитва откроет разумным существам их задачу — управлять неразумною силою, которая может по своей слепоте рождать, лишь умерщвляя, <и> объединит неверующих с верующими.

4. Она (молитва) укажет всем, что самый великий раскол заключается в отделении познающих от действующих, [раскол,] который отделил разум созерцающий от практического, не способного обращать созерцание в дело.

6. О двух волях. Когда мы молимся Богу живых отцов — любовь к ним сынов не может превращаться в гордость отцами, а у блудных сынов чрез гордость отцами <она> переходит в гордость самими собою, своим личным мнимым достоинством, что приводит к нравственности разъединения. Нравственность же объединения заключается в долге воскрешения, молитвою вызываемом.

5. О двух чувствах. К какому Богу, как не к Богу отцов, могут обратиться жаждущие и ищущие решить вопрос о причинах небратских отношений между ними и неродственного отношения слепой силы природы к ним.

8. В Боге, Которого всемогущество равняется всеведению, т. е. знание делу, а потому для него и нет мёртвых, — в Нем <(в Боге)> заключается осуждение нашему нынешнему безнравственному знанию, знанию без дела, потому что оно создаёт мануфактурные игрушки, орудия драки, избиения, а в Боге живых заключается осуждение всякому истреблению.

9. Боже отцов, чтобы быть Твоим подобием, Господа Отца — живых бессмертного Творца, Искусство наше должно быть не игрою, а делом, не творением мёртвых подобий, не рождением смертных (7. Культ женщин), а тяжким трудом осуществления чаемого, т. е. оживлением того, что разрушено, распалось, истлело, рассеялось (культ умерших — 7).

10. Вера и Знание. Это молитва перехода (11) от несовершеннолетия к совершеннолетию (12), от игры в выборы себе дядек, постоянной смены попечителей новыми; то есть постоянное признание своей неспособности жить без надзора, без наказаний, без понуждений, всю жизнь обращая в забаву, на производство игрушек, в международные дрязги и шалости (войны), или же [стремление жить,] подчиняясь высшей воле Бога отцов не мёртвых, а живых, <воле> в отцов место <поставленного> для исполнения вместе со всеми дела, одинаково родного — воспитания сынов для воскрешения отцов, дела, переходящего от обязательного к добровольному.

В Вашей молитве Отец (Отче) поставлен не в начале, а в конце, так что вся молитва показывает, чтó нужно, чтó должно, чтобы весь род человеческиймог неосужденно призывать Небесного Бога–Отца. Мы, которых вся жизнь есть непрерывное взаимное истребление, вольное и невольное друг друга умерщвление, мы молим Триединого Бога, в Котором и тени смерти нет, обратить силы наши, употребляемые на истребление, на возвращение жизни истреблённым. Очевидно, что эта молитва есть произведение воспитанного православным богослужением чувства, которое решается повторить слово «Отче», предварительно испросив прощение за свою дерзость и смелость.

Символ веры, согласно заповеди собирания, по которой IX член (О Церкви или Царствии Божием, <об> объединении) нужно поставить в самом начале941.

Верую, т. е. клятвенно даюобетвсеми своими силами и способностями содействовать всеобщему объединению и, проклиная (IX) всякое отделение — ереси, партии, — молю сподобить меня деятельного участияв осуществлениичрез научение и крещение, т. е. очищение от греха как причины смерти, греха служения слепой, тёмной силе природы (X <член символа веры — о крещении>), <в> осуществлении чаяния всеобщего воскрешения, не творения подобий, а действительного воссозидания (XI) в жизнь бессмертную <(ХП член Символа веры)>.

Называя себя Евангеликами, протестанты не начинают своего катехизиса откровением, делающим Бога так близким детям (ибо каждое дитя, говоря о Боге отцов, может и даже должно разуметь своих родителей или дедов, если они умерли), не называют Бога Богом отцов, всех отцов, которые мертвы только для нас по причине нашей розни и бездействия. Евангелие связывает 1–й член Символа веры с последними (XI и XII): В членах II–VI излагается Евангельское учение, неприятие которого влечёт за собою Суд <(VII член Символа веры)>, в VIII–X <членах говорится> об объединении, т. е. о Церкви, которое ведёт к всеобщему воскрешению.

Вера только тогда примирится со Знанием942, когда последнее будет решением вопроса о причинах небратства между людьми и неродственного отношения природы (слепой) к людям, а не знанием для знания, <когда знание (наука) станет> вопросом об отношении разумных существ к слепой силе и о подчинении слепой силы разумной, когда последняя станет орудием воли Бога.

Воззвание к повсеместному построению Школ–Храмов означает примирениеВеры со Знанием, т. е. если вера есть осуществление чаемого, то знание есть средство, орудие этого осуществления, и таким образом примирение совершаетсяв деле. Школа в этом случае берётся в обширном смысле, как Школа, соединённая с Музеем всенаучным,Музеем с вышкою, вмещающим в себе знания о человеке (История) и природе (Астрономия). Взятые в отдельности, Школа, особенно высшая, будет отживающею, а Музей — недозревшим. В соединении же с Музеем (просвещение — познавание) Школа становится способною быть орудием осуществления чаемого. Музей, возвращающий сердца сынов к отцам, указывает им (сынам) на всю природу, небесные земли, как на средство выражения любви к Богу отцов. Повсеместное построение школ–храмов есть истинный путь к зрелости,к совершеннолетию.

Выставкатак же, как иХрам, соединяет в себе все искусства, искусства сынов, забывших отцов, не признающих другого блага, кроме производимого промышленностью и искусством, ей подчинённым. Выставка имеет в своём распоряжении школу, или, вернее сказать, что школы светские сами по себе усердные служанки индустриализма. В виде временной уступки в школах светских преподаётся Закон Божий, требовать исполнения коего было бы преступлением против великой добродетели века —терпимости. Выставка, как храм промышленности, ещё не сказала своего последнего слова. Вытеснив Кладбища, она вытеснит самые храмы, Академии и университеты тех Наук и Искусств, кои не имеют непосредственного приложения. Но этим не ограничится деградация. Сам человек, как храм любви к Богу отцов в себе носящий, будет разрушаться. Оттолкнув труп умершего, отвратив взор от неба, человекобратится в животное. Таков конец Искусства или дела человеческого (т. е. полное подчинение слепой силе), [искусства,] которое началось востанием живущего (вертикальное положение) и восстановлением падшего или умершего, обращением к небу первого и мнимым воскрешением, в виде памятника, второго.

Искусство здесь принято в самом обширном смысле, так что последний акт Божественного творения был первым актом человеческого Искусства. Творец создавал человека чрез него самого. Здесь полагается начало соединению природы <и> искусства. Последним актом Богодейства чрез человека, или Богочеловеческого Искусства, будет обращение всего рождённого, само собою происходящего в управляемое разумом. Под Первобытным Искусством разумеется такое, которое имеет предметом самих себя, а Коперниканское имеет предметом самих себя и весь мир, —теоантропическое искусство.

Дело Воскрешения, призыв к нему, заключается и ввопросах, представленных Рижскому съезду, о храмах обыденных943. И всякий христианский Православный храм требует дела воскрешения как явного действительного внехрамового выражения того, что совершается в самом храме тáинственно.

Воскрешение как проявление Молитвы в труде.

Об отношении Молитвы к труду.

Совокупная молитва всех живущих о всех умерших. Молитва о возвращении Жизни умершим, переходящая в самое оживление; Молитва сынов о воскресении отцов, переходящая в воскрешение их. Такая молитва есть новое приложение науки и искусства.

Совокупная молитва выражается в погребальном чине, если смысл погребения есть воскрешение.

Молясь о воскрешении, делаемся воскресителями.

Отдавая себя, друг друга, всю жизнь [Творцу], делаемся бессмертными, самостоятельными.

Посвящается Л. Г. Соловьёву

Внехрамовая литургия и внехрамовая Пасха — не наше изобретение, не новшество944. Самая утреня Пасхи начинается признанием службы внехрамовой, когда в своей первой песне она говорит об ангелах на небесах, воспевающих Воскресение Христово. В особенностииконописьоставила нам много изображений внехрамовых литургий. В последней статье о Пасхе описана одна из таковых литургий945, которая составляет переход от Птоломеевского искусства к Коперниканскому. Во внешних кругах изображено господство Птоломеевского неба над человеком или сынами человеческими, Господство Солнца, принуждающего человека обращать прах отцов в пищу и питие сынов, в хлеб и вино. Иконопись изображает торжество христианства, т. е. всех сынов человеческих, ставших орудиями <победы> Самого Христа над язычеством, т. е. <над> человечеством, <над> блудными сынами, живущими под игом птоломеевского неба, под игом слепого бога, светлого солнца Гелиоса, вынуждающего обращать прах отцов в пищу и питие потомкам, в хлеб и вино. Этот хлеб и вино какпрах отцов, Богу отцов приносимый, и есть — Твоё от Твоих Тебе приносимое о всех и за вся946. Прах отцов превращается, напитанный животворною кровью Христа, в плоть и кровь тех, кому принадлежал таинственно в храме и явно во внехрамовой литургии и Пасхе, т. е. <в литургии и Пасхе> Коперниканской. Литургия эта, изображая переход от Птоломеевского к Коперниканскому храму, не может ли быть представлена в двух картинах, соединённых в одну. На одной под знаками зодиака изображены виноградник и хлебное поле, на прахе и костях человеческих изображённые, под знаками летним, осенним и зимним, когда зерно превращается в муку и хлеб, а виноград в вино, а весною хлеб и вино приносят на жертвенник и алтарь.

Переходот города к селу947, т. е. переходот Пасхи Страдания к Пасхе Воскресениябудет естественным следствием Естествознания, достигшего высшей степени, когда сын человеческий почувствует в себе силу, возможность дать слепой, бесчувственной, смертоносной силе, под гнётом которой он жил в селе, согласное с божественною волею, с Волею Бога отцов направление. Согласно с этою мыслию Пасха Воскресения, за Пасхою городскою Страдания наступающая, не бывает прежде весеннего Креса (равноденствия или начала Креса), а ход Великой Субботы, за муками Пятка следующей, бывает с восходом Солнца. Высшая степень знания естественной силы совпадает с высшим проявлением оживляющей её силы, под которою благодаря только слепоте кроется смерть.

Выражение, принадлежащее, кажется, Епифанию (IV–ro века автору описания ересей)948, что есть «одна истинная религия (христианская) и все другие религии суть толькоереси христианской», так же верно теперь (и даже более верно), как верно было и тогда, когда было произнесено. Ереси можно представлятьступенями восхождения или нисхожденияк единой истине, т. е. христианской.

1) Внехрамоваяпредхристианскаяс первобытною или самою начальною, т. е. востание или «соборное стояние» сынов живущих ихоровое движениепреднебом, мысленно населяемым умершими отцами, стояние и движение сынов созидает из себя храм живущих, стоящих пред небом или вне неба. Мысленно воображая отцов умерших на небе, сыны в то же время созидают умершим отцам памятник на земле. Следовательно, живой храм сынов созидает мёртвый храм отцам на земле и потому становится внехрамовоюдохристианскою религиеюна земле ивнемировою, воображающею себя водителем неба.

2) Христианская храмовая, собирающая, соединяющая, по подобию Триединого существа, и состоящая из трёх ступеней, не подобных Триединству: папской, требующей лишьвнешнего повиновения, достигаемого посредством «Divide et impera»949, [протестантской и православной.] Для полноты отрицания дела и цели недоставало католицизму допустить не сидение, а даже лежание, заменить вертикальное положение горизонтальным.

Протестантизм не только допускает сиденье (внешнее разъединение), а требует внутреннего разъединения, давая каждому [2 слова неразб.] всеобщеобязательной грамотности.

Православная служба начинается требованием востания, ибо востание относится не к живущим только, но и умершим, и востание первых нужно для воскрешения последних. [Востание] есть уже начало дела, и самое стояние не есть полное бездействие, а противодействие падению, покою. Наша Службане субботствование. Самая Суббота есть деньпоминовения, за коим следуетвоскресение, как за мыслию — дело. И Пятница Параскева — приготовление. Четверг — и благодарение, Евхаристия, предшествующая Воскрешению, и обыденное превращение праха в живое тело.Пасха есть Праздник вертикального положения, ибо в этот день запрещаются земные поклоны (горизонтальное положение). — Великое значение этого запрещения.

Среда — помазание как приготовление к погребению, ставшему наконец воскрешением. Понедельник и Вторник — дни великого переворота, когда пассивное ожидание превращается в активное спасение мира.

Вообще Православная служба храмовая есть приготовление к соединению для совершения общего дела воскрешения, потому–то призыв к востанию относится к живущим для восстановления умерших.

3)Христианское «внехрамовое дело», а вместе внутримировое, внутренно мировое дело, и двигателем является соединённых сил всех людей, как сынов, как противодействие падению и восстановление падшего.

Таким образом, все три вида религии составляют одну литургию. 1. Внехрамовая, предхристианская и внемировая (первобытная, иудейская, языческая). 2. Христианская храмовая. Католицизм — внешнее повиновение, протестантизм — рознь и Православие — объединение, соборность. 3. Внехрамовая или внутренномировая.

Протестантизм есть отрицательная религия950. Отделившись, он признал отдельное существование возможным, а искание соединения ненужным, переходное состояние <признал> за постоянное, средство — за цель. Констанцский и особенно Базельский соборы ставили себе целью не реформу только Западной Церкви, но и соединение с Восточною951, которой Ислам грозил порабощением. Самая реформа Западной Церкви потому и нужна была, что злоупотребления делали Запад бессильным против Мусульманского Востока. И гуситы, которые под видом Чаши искали внутреннего сближения духовенства и мирян, конечно, надеясь обрести в единении силу, искали <и> соединения с греками, одолеваемыми турками952. Протестантизм, возникший уже по падении Константинополя, стал отрицательною лишь религиею, хотя падение Константинополя возлагало на протестантов, так же как и на Тридентский собор953, обязанность освобождения <Константинополя> прежде попыток соединения Церквей.

Если Базельский собор и гусизм могли ограничивать свою задачу соединением лишь церквей, то протестантизм и Тридентский собор, бывшие уже по падении Царьграда, должны были поставить себе целью освобождение столицы христианства — Константинополя. Реформация была разъединением, потому что единство она смешивала с порабощением. Реформация вела к бессилию.

«Тип христианина по разумению протестантскому сочувственнее Вам всех святых Церковного календаря, и это Ваше предпочтениево многом разделяется мною», — такое признание себяво многомпротестантом не нуждается в комментарии.

«Что касается меня, я признаю, согласно с превосходным определением Хомякова, — что отдельное лицо, индивидуум — всегда протестант, так как он непрерывно стремится к истине и добру, и что кафолична одна Церковь и эту кафоличность должен бы признать всякий, сознающий себя протестантом, ибо внутреннее оправдание этому стремлению заключается собственно в признании Истины и добра вне нашей личности слагающеюся объективностью».

Это не превосходное, а запутанное определение можно бы выразить проще, что всякий человек, имеющий своё личное понятие об истине, о добре, есть протестант, и если всякий имеет своё понятие об них, то все люди — протестанты, и если каждый считает своею обязанностью ограждать свои личные мнения, то в христианско–протестантской свободе протестантов, с коею согласны Самарин и славянофилы, нельзя не чувствовать жажды розни, желания замкнуться в себе. Если бы предметом стремления было поставлено искание общего дела, то само собою исчезло <бы> опасение за свою личную свободу.

Междувидимыминепогрешимыместь самая тесная связь, ибо вера есть осуществление чаемого, т. е. обращение невидимого в видимое, и столь ненавистное славянофилам воскресение есть проявление Церкви (т. е. союза всех людей) в видимой, осязательной форме.

Признание одного книжного проявления — разве это не самое худшее из всех «лятрий».

Большинство на флорентийском соборе955, признавшее его определения, имело в виду не истину, а предпочитало иго папское игу турецкому.

«Протестантство для Вас это не только вероучение, это прежде всего нравственное начало, это свобода в вере, это также целая совокупность воспоминаний и преданий, которые отделить от себя самой для Вас невозможно».

«Вы судите об учении по его плодам и не задаёте себе вопроса: плоды эти — произведения ли ониэлементавообще христианского или же специально протестантского?» Странность этого выражения заключается в том, что в нем христианство сделаноодним из элементовчеловеческой жизни, что, конечно, лишает его Божественности, всеобщности.

В то время, когда Россия праздновала память чтителя Пресв. Троицы, этим уже как бы признавая, что в учении о Троице нераздельной, неслиянной (неслиянность показывает, <что> нераздельность не есть поглощение личности), животворящей, мы имеем общий нравственный образец для всех людей, не в их отдельности, а в совокупности, но, признавая в Пресв. Троице образец всеобщего соединения, мы, к сожалению, не создали повсюду храмов Троицы,научающих этому общему понятию о нравственности, т. е. не создали храмов–школ Троицы, хотя только этим и могли истинно почтить память св. Сергия, — в это–то время, в половине октября 1892 года, в Германии, в новой её столице, образовалось общество нравственной культуры, не церковь, как общество священное, благоговейно относящееся к мысли, или догмату, и делу, которому оно хотело служить, а просто товарищество (но в чем товарищество? Товарищество не в борьбе ли с религиею?)957, ничего священного не признающее, общество, не только не имеющее и не составившее даже общего понятия о нравственности, ради которой оно составилось, но даже отвергающее и возможность составить такое понятие, отвергающее самую нравственность, ибо при безусловной терпимости нужно будет признать и мормонов, и скопцов, и индийских тугаев <(душителей)>, убийство возводящих в добродетель, а в политическом порядке можно будет признать и рабство в смысле древних, и бросание детей по–спартански, и противоестественные пороки по–афински, так что нравственность будет состоять в терпимости ко всякой безнравственности. Или же, ставя вместо терпимости фанатизм, нужно будет запретить всякую любовь и почитание в деле религии и отвергнуть всякое политическое общество, ничего не ставя на его место, тогда как почитание Пресв. Троицы требует объединения всех сынов и дочерей, т. е. братства их, любви всех живущих ко всем отцам умершим, такой любви, которая готова отдать всю жизнь для возвращения жизни отцам, а отдав жизнь смертную, получить жизнь бессмертную; в политическом же порядке <почитание Пр. Троицы>, объединяя всех в труде познания и обращения слепой силы в живоносную, заменяет принудительное (политическое) добровольным, а не своевольным.

Если бы многоучёному собору Берлинскому прочитать о совершившемся в то же время Качимском событии: быль о том, как дети (сыны и дочери мордвинов)… вопреки всем законам политической и социальной экономии, безвозмездным, неоплаченным трудом и в высшей степени усердным, построили не для жилья, не для покоя, не для безопасности, как строят норы и логовища животные, построили по своему человеческому образу здание, к небу обращённое, молящееся, — храм, как бы в опровержение безбожной, независимой нравственности собора, или, вернее, раздора. Какой контраст между единодушием и согласием в строении храма малыми и большими (для детей школа и была храмом) и ожесточёнными прениями. Мы можем, указывая на детей, сказать: «будьте как дети», а можете ли вы, обращаясь к качимским детям, сказать — «будьте подобными нам».

Для истинного христианства, т. е. для христианства как великого общего дела, никакой рационализм, признавший все религии суеверием и предрассудком, только мыслями, представлениями, идеями, требующими объединения, не страшен; он даже необходим, чтобы вывести христианство из такого состояния, которое прославляют, как верх совершенства, люди, подобные Лопухину958. «Серьёзная, осмысленная вера протестантов, чуждая суеверий и предрассудков», — это, конечно, рационализм, <но> очень ограниченный, пошленький, словом —ребяческий, носящий в себе что–то старческое. «Их (т. е. протестантов) величественное в своей простоте богослужение,нередковысокое религиозное воодушевление». Авсегдачто бывает? Холодность. Послы Владимира, не нашедшие красоты в немецком богослужении, по несчастию попали, <должно быть,> не в эти нередкие минуты.

Положим, послы Владимира видели католическое богослужение! Но вот другой свидетель протестантского богослужения, обозвавший протестантские храмы сараями богослужения!

«Их строгое соблюдение покоя воскресного дня», — и это поставлено в высокую добродетель вопреки Евангелию, прямо осуждающему покой. «Их (протестантов) честность, правдивость и предупредительность во взаимных отношениях, наконец, их умеренность и воздержанность в частной жизни»… Христианство не отвергает этих добродетелей. «Не так же ли поступают, — говорит оно, — и язычники?» Значит ли это быть совершенным, как Отец Небесный?

«Все это такие черты, которые не могут не привлекать, и в особенности сильно действуют на доброе и из детства набожное сердце». Есть <и> между русскими [те], которые находят удовлетворение <в этом>. Но характерный отзыв русского при виде этих корректных людей, как то: молокане, духоборы, меннониты959, — будет: «Скучища у них невыносимая».

Если у рода человеческого не будет общего великого дела, то очень может быть, что при конце, в своей старости он обратится в меннонитов.

(«Суждение современной протестантской церковно–исторической науки об Аполлинарии Лаодикийском и его значении в истории догматики» или «Протестантское суждение об Аполлинарии Лаодикийском». — «Богословский Вестник». 1896. № 2.)960

К Кремлю как 3–му Риму

Те, которые в настоящее время не будут признаватьучастие человеческого разума в деле спасения, т. е. воскресения, должны быть причислены к Аполлинариевой ереси, той ереси, котораяв древней Руси считалась верхом нечестия. Старый Рим отпал от Православия, говорили в древней Руси или 3–м Риме,вдавшись в аполлинариеву ересь. Признавала ли древняя Русь в Аполлинаризме лишь излишнюю пытливость (т. е. рационализм?) или же осуждала в нем отрицаниечеловеческого разума(и души, воли) в Христе, не составляет большой важности, потому что приводит к одному и тому же результату.

Протестантизм в лице Адольфа Гарнака961, профессора Церковной Истории в Берлинском Университете, осуждает Восточную Церковьза отступление от аполлинаризма(следовательно, подтверждает мнение раскольников, что Запад вдался в аполлинариеву ересь), признавая в Аполлинарии создателя Православного, т. е. западного, догматического учения. Такое обвинение доказывает лишь, что протестантизм сам впалв аполлинариеву ересь. Он даже и не мог не впасть, потому что эта ересьотвергаетВочеловечение Христа, признаетвоплощение. Она отвергает соединение Божества с человечеством, с тем, что в человеке естьотличного от животного, т. е. чувство и особенно разум, и признает соединение с природой. Это и есть пантеизм и натурализм, гуманизм, с которым могут согласиться и дарвинисты.

Ад. Гарнак является продолжателем Филосторгия, арианского историка V–ro века, который Аполлинария «как экзегета и оратора ставит выше Василия Великого и Григория Богослова»962. Для Дрэзеке (старшего учителя Гимназиума в Вандсбекке) и особенно Гарнака Аполлинарий — завершитель догмата о пр. Троице и начаток учения о лице Богочеловека (т. е., опровергая Арианство, он делается основателем монофизитства, защищая Божество Христа, он является отрицателем человечества, признав Христа Сыном Божиим, он не признал в нем Сына Человеческого; «вынужденный (говорит Гарнак) выбирать междуинтересами верыи притязаниями традиции, он без колебаний отдаёт предпочтениепервым»963.

Гарнак свои суждения об Аполлинарии основывает на исследованиях Каспари964и особенно Дрэзеке, который делает Аполлинария автором 9–ти сочинений, между какими особенно замечательны псевдо–Иустиново «Изложение Веры» и «Увещательное Слово к эллинам». Но точно ли эти сочинения принадлежат Аполлинарию, Ап. Спасский видит ещё вопрос.

Значение аполлинаризма как натурализма и пантеизма, гуманизма открывает задачу 3–го Рима как борьбу против натурализма в смысле слепой силы. Поразителен этот верный взгляд Древней Руси на причину падения 1–го Рима, а следовательно, также верный взгляд на средство спасения от падения. Осуждая аполлинаризм, древняя Русь осуждала возвращение к язычеству965966, эпоху возрождения, под которою скрывалось вымирание. Задача 3–го Рима — обличение аполлинаризма, вырождения, общего и католицизму, и протестантизму. Наше Западничество есть также аполлинаризм, а Славянофильство очень далеко от антиаполлинаризма. Сама древняя Русь и раскол гораздо лучше славянофилов поняли значение России и Православия. Старая Русь, а ныне Раскол, говоря, что 4–му Риму не быть, отвергает появлениеновых народов, т. е. поглощение «новым» «старых». Антиаполлинаризм требует обращения неразумной бездушной силы природы в управляемую разумом. Всеобщее воскрешение есть вочеловечение миров.

Оставляя в стороне деление на монотеизм и политеизм, которые представляют разложение истины (не допускающей множества до разложения, а единства до обращения в иго, ибо есть Триединство), можно бы по Ревилю разделить религии на беззаконные, законные и искупительные…968

* * *

Шлейермахер969, хотя не противник Канта, не философ чувства, но его, Шлейермахера, религия не выходит из пределов разума и остаётся верой субъективной. Шеллинг в таком же отношении стоит (в своих религиозных воззрениях, во втором периоде) к Гегелю, в каком Шлейермахер к Канту. В Шеллинге религия силится перейти от Шлейермахерова субъективизма к гегелианскому объективизму.

Христос, по Шеллингу, предшествует миру: Христос — духовно–космическая сила, то есть натуральная сила. Он открывается в природе, в мифологии, то есть в язычестве. Воссоздавая, воссоединяя мир, <философ> не выходит <,однако,> из пределоврождаемости, <не подъемлется> к воскрешению.

* * *

Россия может разложиться на Азию и Европу. В религиозном отношении: народ уйдёт в раскол, а высшие классы в католицизм и протестантизм, которые сами возвращаются: первый — к иудейству, а второй — к язычеству, т. е. разлагаются на свои составные элементы, языческий и иудействующий.

Буква и дух также могут быть продуктами разложения. «Эти крайности, — говорит Шенкель, — будут жить (не жить только, но расти и вести к разложению), пока Слово Божие не станет действительным результатом внутреннего чувства истины»970. (Но, оставаясь мысленным, внутренним, как может оно иметь объединяющую силу?)

* * *

Те, которые называют Христа человеком, а не Сыном Человеческим, не понимают Его, но не отвергают.Полного отрицаниядостиг только тот, кто нашёл, наконец, слово, в котором заключается полное отрицаниеСына Человеческого. Это слово: «бродяга», с которым у нас неразрывно связано понятие «не помнящий родства». Между же не помнящими родства, конечно, не может быть братства.

Образчик мнимого братства. Отец Ректор Антоний971, желая отличиться либеральностью, приглашает неверующих студентов приступать к причащению, как к «братской чаше», то есть к фальшивому братству, лжебратству, ни к чемуположительномуне обязывающему.

Только в труде всеобщего воскрешения братство становится деятельным, непрерывным, постоянным проявлением чувства и знания или сознания себя братьями. Поэтому замена названия «человек» «Сыном Человеческим» выражается лишь в радикальном изменении всей жизни. Только в труде воскрешения братство находит своё естественное выражение.

Хотя запрос о храмах обыденных к Мак–Гахан и не был удостоен ответа, но Америка сама дала ответ, построив храм в один день, и самым способом построения показала, какая разница между нашими и американскими обыденными церквами, какое различие <между> русскими и североамериканцами972.

Подобным образом, хотя запрос к богословам о долге воскрешения и — что то же, — вопрос о слепой силе вселенной, или о множестве бездушных миров, обращаемых в управляемые разумом и чувством воскрешённых, воссозданных и воссозидающих поколений, — не был издан, тем не менее ответ <на него> был дан в статье «Астрономия и Богословие» — С. С. Глаголева (Богословский Вестник 1897 г., ноябрь); впрочем, в статье этой говорится не о способе одухотворения миров, а лишь о желательности миров одухотворённых: «Сердце хочет, чтобы эти миры, светящиеся над нами, былиобитаемыи на них жили разумно–нравственные существа, чтобы между ними и намибыла духовная связь».

Очевидно, слова эти принадлежат существу, привыкшему кпаразитномусуществованию, жить на всем готовом,баричу–учёному, привыкшему к созерцанию, а не к делу или работе, — словом, принадлежащему к несовершеннолетним. Вышеприведённые слова принадлежат французу Ортолану, автору «Astronomie et Théologie». Наш <же> профессор, разбирая это сочинение, хочет довольствоваться верою в существование духов. В другом же месте тот же профессор говорит: «Необитаемые и неведомые миры, может быть, представляют собою материал, который по исполнении времён окажется нужным.Библия и церковь учат нас о воскресениител. (А он, <профессор,> конечно, в это не верит. —Н. Ф.)Значит, физическая природа будет существовать и в будущем веке. Она будет преобразована (кем? —Н. Ф.),и, без сомнения, праведники будут владычествовать над ней безраздельно (хотя бы были эти праведники величайшими невеждами. —Н. Ф.). Это владычество будет благим, и вещество и силы миров оно будет направлять ко благу. Мы не знаем, как это будет, но присущая нашему духу вера в целесообразность существующего заставляет верить этому»973.

Астрономия, как вмещающая в себе все естествознание и самого человека как естественное существо, эта наука, всех обращая в деятелей и сама будучи всеобъемлющим знанием, не оставалась и при праздном созерцании, почему <же> эта наука не будет силою, преобразующею миры вселенной и воскрешающею все умершие поколения для распространения своей познающей деятельности на всю вселенную? Следовательно, заглавие «Астрономия и Богословие» нужно заменить следующим: «Божие Слово и наше астрономическое дело».

По общему закону Спасение вселенной выходит из самой ничтожной планеты, из ничтожной системы Солнечной, а не из Сириуса, не из Юпитера, подобно тому как христианство вышло из презираемой Иудеи, из Назарета, откуда ничего доброго не ожидали, не из дворца, а из яслей и вертепа.

Первый ужас —это открытый призыв к разрушению церкви, общения, без всякой замены её чем–либо другим. Не значит ли это, что разобщение есть высшее благо, не приглашение ли это последовать за Толстым.

Второй ужас(ещё больший) — открытое же заявление (Московские Ведомости на 146 году своей жизни 29 сентября 1901 г. № 268–й), что горсть праведников будет счастлива при отпадении от неё миллионов грешников, тогда как на небе радуются возвращению каждого грешника975.

Общее равнодушие к первым двум ужасам естьтретий наибольший ужас. А мы думали, что камни возопиют!..

Уж не все ли мы стали антихристами? Итак, все оказываются согласными, что вобъединении, вдействительнойвселенской церкви нет никакой нужды, — согласны не только неверующие и по–видимому лишь верующие, но и действительно верующие, ибо жертва евхаристическая, хотя и приносится о всех и за вся, но может, кажется верующим, приноситься немногими, даже одним, т. е. не бытьлитургиею, всеобщим делом, а следовательно, и заповедь о научении и крещении всех народов не составляет необходимости. У объединённых не оказывается цели, действительного, осязательного дела. Для чего нужно всеобщее объединение, т. е. объединение всех живущих? В объединении всех живущих нет необходимости даже для мистического общения с умершими.

Церковь, сияющая святостью и духовной красотою, к которой будет принадлежать Редакция Московских Ведомостей в полном составе, как она будет относиться к отлучённым, к массе, не сияющей святостью и духовною красотою? Материальную помощь она, конечно, будет оказывать и отлучённым, но возвысить их до своей святости она должна отказаться, иначе она докажет, что не совсем счастлива. Гордая своею святостью и духовною красотою, будет ли она свята?

Церковь потому и свята, что она, т. е. каждый в ней, сознаёт себя грешником, потому она и расширяется!

Цель же и дело объединения всех сил и способностей всех живущих может заключаться <только> в обращении мистического общения с умершими в действительное, лицом к лицу, в обращении разума и воли, знания и дела к достижению этой цели, т. е. в полном подчинении себя и всех воле Бога отцов, не мёртвых, а живых, в обращении всех в орудие Бога отцов в деле всеобщего воскрешения, которое у нас в настоящее время заменяется производством мануфактурных игрушек и войнами, т. е. индустриализмом и милитаризмом. В Китае же, на дальнем Востоке —Воскрешение обратилось в игру(умерший заменяется куклою, или же сын играет роль отца, облекаясь в его одежды), а игра обращена в дело.

В нынешнюю Пасху редакция «Московского Листка» подносит с приветом «Христос Воскресе» читателям и даже не умеющим читать лист с изображением, которое поймут и неграмотные, с изображением самого священного праздника на Руси и на самом священном месте — «Пасхи в Кремле»976, т. е. праздника победы над смертию в крепости, защищающей прах духовных и светских собирателей Русской земли.

Самый текст служит как бы рамкою к изображению, как бы лишь подписью к ней — в чем <и> заключалось бы единство слова с картиною, если бы они имели один смысл. На наружной стороне листа представлена «Пасха в семье», где не отец, как это изображено на картине, а сын или дочьдолжныбы подносить яйцо как надежду воскресения отцу и матери с сединами и другими признаками смертности. Отец, а может быть и дед престарелый, подносящийяйцо в виде забавыдочке или сыночку, или, что будет ещё знаменательнее, внуку или внучке на руках матери, не есть ли это глубочайшее извращение смысла праздника, насмешка над ним. Пасха — праздник не детский, в каковой обращено Рождество Христово. Картина, которая названа «Пасхою в семье», чрезвычайно замечательна по отрицательному смыслу, <в ней заключающемуся:> семья, представленная на ней, — нового, европейского пошиба, основанного на эмансипации детей и сервилизации родителей детям, <в которой> при нынешнем изнеженном воспитании и мальчики кажутся девочками; <для такой семьи> воскресение понятно только в виде весны, возрождения природы или в пустых фразах о беспричинном, мнимом примирении и всепрощении и т. п. Воскресение же Христово не освобождает, а приобщает к общему родовому <делу>, даёт делу детей…

На этот раз «Московский Листок» не отстаёт от самых передовых, либеральных, гуманных газет. Куличи с цветочками, [1 слово неразб.] пасхи — все это носит отпечаток женоподобного, особенного оттенка нынешней европейской промышленности. Только икона с лампадкою представляет контраст этой обстановке, напоминая старину, чтущую родителей хотя формально. Вне картины — атрибуты весны (ветка с листьями и цветами, птички, бабочки), мнимое воскресение. Эта картина представлена на яйце, как бы подносимом редакцией публике.

Главная картина, обращающая газету как бы в подпись к картине, изображает внутренность Кремля, площадь между двумя соборами, или кладбищами духовных (Успенский) и светских (Архангельский) собирателей, в тот момент, когда с обоих кладбищ выступают ходы, несущие над собою изображения умерших на межсоборную площадь, образующую как бы храм, наполненную народом, сошедшимся со всех концов Москвы, всей России и даже от инославных земель, пришедших видеть великое торжество праздника предков. Переполнив площадь, не уместившись на площади, народ наполнил лестницу и галерею у Филаретовой пристройки, как наполнил бы он верхние галереи при Успенском и Архангельском соборах и <при> башне Ивана Великого, если бы таковые были и существование коих придавало бы не вид только храма, но и значение храма межсоборной, общей всем соборам паперти. Тогда и иллюминация, освещение, из светского украшения превратилась бы в церковное освещение, которое освещает лики, оживляя их светом, а не мёртвый камень, ибо тогда расписка наружных стен, начатая, была бы неизбежно закончена.

Обратив свой пасхальный номер в священное изображение, икону, редакция поняла [бы], что объявлять о продаже этого номера было бы святопродавством, симонией, ибо иконы не продаются, а меняются, как меняются крестами братующиеся между собою.

Отправка пословдля отыскания обряда, который заключал бы в себе наибольшуюкрасоту, есть самое простое объяснение того факта, чторусский народ предпочёл обряд догмату; и кроме учёных никто не поймёт, почему голая мысль (догмат), или мысль, выраженная только словом сухим, отвлечённым языком, а не образным, предпочтительнее мысли, выраженной всеми художественными способами, пением, картиною… и, наконец, самым делом977. И если, по сказанию, послы Владимира, согласно, кажется, со всеми эстетиками, нашли красоту у самого художественного народа во всем мире, у наследников этого художественного народа, — почему критика видит в этом сказании внешнюю неправдоподобность и не замечает глубокой, внутренней истины?!..978979980

Что касается относительности обряда, то нужно сказать, чтó для человеческого рода есть общее: это общее мы имеем в вертикальном положении человека, в обращении при этом лица к небу, а в гармонии с этим и голос и руки обращаются к небу, — это образ храма, соединяющего все искусства; в таком положении может быть и не один человек, а старец, дед, щур, простирая руки, обнимая все потомство, обращает его к небу. Случайно или не случайно, но человек с распростёртыми руками изображает крест из себя, а потом полагает его на себя, изображает его вне. Нельзя не изумляться удивительному эстетическому чутью русского народа, который умел почувствовать красоту в обряде, созданном самым художественным народом в мире. Оценка красоты обряда должна быть предметом особого эстетического Богословия, которого пока ещё нет, потому что литургика не рассматривает обряд со стороны эстетической. Выбор вер ещё продолжается и с тем же почти результатом. Ездят к немцам, но в «сараях богослужения», по меткому выражению одного из очевидцев, не находят красоты и никто не обращается в протестантизм, эту истинно немецкую религию981. Старым же Римом, в котором возродилась греческая красота после падения Нового Рима, греческого, очень многие увлекаются. «Только в Риме можно молиться». «В Риме ближе к Богу», — говорит Гоголь. — «Италия моя родина»… Итальянская опера и итальянская живопись — миссионеры католицизма. К грекам нынешнего времени Владимир мог бы обратиться с вопросом: «Где ваше отечество?» И греки должны были бы сказать, что Господь предал их в руки врагов красоты и греческое православие утратило обаяние. Но храм Софии продолжает производить могучее впечатление, несмотря на то, что Ислам лишил его мозаичной иконописи…

О христианской религии пред крещением киевляне знали лишь только, что это религиямилосердия(и не могли не знать), видя проявление милосердия на деле со стороны князя, т. е. зналиочень много. В истреблении идолов могли они видеть уничтожение кровавых жертв и не животных только, но и человеческих жертв, и потому самое крещение представлялось омовением от крови пред началом священного дела построения храмов бескровных жертв и дажеживотворных. Если непосредственно пред крещением были сокрушены идолы,изрублены, то непосредственно после крещения должны бы бытьсрублены«потребное и возможное на первый раз количество христианских церквей» (Голубинский. 1, 169). Четырехлетнее, по крещении самого Владимира, истинно отеческое управление давало ему нравственное право призвать к крещению, даже приказать982. Приказ быть заутра на Почайне или у Днепра983был мотивирован, конечно, чем–нибудь подобным. Очень понятно, что крещение было омовением не от пролития крови животных, нокрови человеческой. Чтобы быть верным духу христианскому, нужно было построить храмы на могилах отцов, чтобы над ними справить братскую трапезу, а особенно на могиле того варяга, которого киевляне принесли в жертву984, — нужно было возвестить овоскресениина кладбищах. Очень возможно, что утро крещения было утром Великой Субботы пред Пасхою, если эта Пасха была самая поздняя. Очень может быть, что это был нравственный подъём, выразившийся не в одном акте крещения, но и в возможно скором построении храмов.

Итак, наше первое крещение, крещение киевлян, было раскаянием влишениижизни, в принесении кровавых жертв, особенно человеческих, и потому тотчас после сказанногоомовенияот крови или от грехов приступили, должно полагать, к построению храмов для бескровных, или, вернее,кровотворныхжертв, т. е. храмовоживленияиливоскрешения, и прежде всего к построению храма на могиле варяга, признанного мучеником. И если это крещение не было совершено пред праздником Пасхи, то только разве потому, что Пасха могла быть очень раннею. Христианство придавало жизниценность бесконечнуюв противоположность нашему времени, низведшемуэтуценность до самого крайнегоminimum'a. Весьма вероятно, что успешность крещения, что крестилось большинство, зависела именно от того, что не было предварительного научения, ибо не было и вопроса о том, какая судьба ожидает некрещёных отцов крестившихся, ибо сии последние несомненно желали построения храмов тело– и кроветворных, или храмов воскресения, на могилах отцов. (Киевляне крестившиеся были сыны, а не гуманисты или эгоисты, знавшие только себя.) Возникновение придельных храмов объясняет нам возникновение и главных храмов. Придельные же храмы возникли на папертях или притворах, которыми окружались храмы с трёх сторон и в которых погребались умершие епископы и князья и «чтобы поминовенная бескровная жертва приносилась, так сказать, над самими гробами». Как приделы, так и соборы и деление насорокапроисходит такжеот поминовенияв связи с так называемыми сорокоустами, т. е. в связи с поминовением, которое поётся сорока устами или сорока священниками. Сорок обеден в сорока церквах. Сорок церквей составляли собор (збор). Таким образом, вся религия в её полноте есть поминовение всеми живущими всех умерших, поминовение, переходящее в дело воскресения. Моление же о здравии, желание многолетия было необходимо для исполнения поминовения и завершения его воскресением.

Если полагалось «в неделю (т. е. в воскресение) не пети литургии за упокой», то это, конечно, означало, что воскресение совершилось.

Упрёк Православию985, что оно обращает самое большое внимание навнешность, показывает, что Православие есть илирелигия дела, илирелигия обряда, т. е.вообще внешнего выражения, священного искусства или художества, в храме находящего свою полноту, как народовоспитательная религия.

Православие, действительно, не удовлетворяется ни догматикою, или Догматическим Богословием, ни Нравственным Богословием, которое вовсе не есть выражение первой, т. е. догматики, во втором, т. е. в нравственном Богословии, или деле. Богодейство, как его ныне понимают, не есть выражение Богословия. Освобождение человека от греха, проклятия и смерти не считается делом, не причисляется даже к нравственности. Даже исполнение долга христианского, т. е. посещение храма, участие в службе, считается пороком, если оно не соединено с исполнением отрицательных добродетелей и положительных пороков.

Пока же Богодейство выражается лишь в таинствах или обрядах, а не в общем деле, до тех пор православие ограничиваетсяБогословием эстетическим. Под эстетическим Богословием разумеется наука о внешнем выражении всего Догматического Богословия в храме, в его внутренней росписи с пением (т. е. отпеванием) и службами и в его внешней росписи и внешней музыке, или звоне, т. е. выражение Догматического Богословия всеми видами искусства от Архитектуры до Поэзии. Такое выражение не может считаться полным осуществлением догмата спасения или искупления (воскрешения), а лишь проектом искупления, но оно имеет величайшее значение в воспитании, т. е. <в> приготовлениик делуискупления или всеобщего Воскрешения.

Падениеумершего (горизонтальное положение) ивостаниепережившего (вертикальное положение).

Вертикальное положение илирелигиозная поза(начало религии), но оно же, вертикальное положение, естькрестообразный жест, как началохристианства. Стояние или востание пред небом и хоровое движение посолонь — небесное дело, хоровод или Церковь. Падение умерших и восстановление их в виде памятника или подобий — хор умерших или храм.

Вертикальное положение и падающие миры —начало Астрономии, т. е.Небо–познаниеилиМиро–познание. Храм или подобие неба — обсерватория из–вне; изображение умерших внутри — История.

Сторожевоеположение, положение военной обороны от себе подобных.

Рабочееположение — строение жилища или гнёзда живущих (переживших) и Храма Богу умерших, перенесение неба на землю.

Церковное распределение чтений служит основоюЭстетического Богословия, выражающегося и в росписи храма, в пении и богослужении, соединённых в храме. В церковном распределении чтений (это распределение поистинебоговдохновенное), особенно Триодном987, заключается целая программа научения, или оглашения, для школ–храмов; это —Педагогическое Богословие988.(Рождество Христово,или детственность, и Крещение, или Троица как образец объединения.) Неделею Мытаря и Фарисея требуется замена нынешнейфарисейской нравственности — уважения человеческого достоинства989990<нравственностью> мытарскою — сознанием смертности телесной, естественной немощи, хотя этот мытарь, быть может,Закхей991.(См. Две нравственности.) Неделя «О блудном сыне» раскрывает учение о человеке каксынеио Боге отцов, не мёртвых, а живых. Два сына притчи о блудном сыне могут быть уподобленыязычникамиевреям, фарисеям, ограничивающим почитание отцов памятниками, исаддукеям, отвергающим воскресение действительное и всякое почитание. Неделяо кончине мира, указывая на признаки кончины: восстание сынов на отцов, Царства на Царство, глады, моры, — открывает вопрос о причинахнебратских отношениймежду людьми инеродственном отношении природы, как слепой силы, к разумным существам. Как бы вняв угрозе, следует покаяние (пост).

1–я неделя. Последний акт божественного творчества был первым актом человеческого искусства. Востание живущего (вертикальное положение) и воскрешение, в виде памятника, умершего и есть первый акт человеческого искусства, и тогда же начинается падение. Пост, или раскаяние вобщемнаследственномгрехе, падении. В деле о неродственном отношении людей между собою и таком же отношении природы к нам и нашем отношении к ней, мы пережили несколько ступеней, спускаясь в одном и поднимаясь в другом.

1–я неделя поста. Это комментарий в школах–храмах накнигу Бытия, рассматриваемую с нравственной стороны, как быИстория греха наследственного, невольного, общего греха. Были плотоядны, жили ловитвою, боролись со зверями и теми же орудиями, которыми боролись со зверями, нападали друг на друга и защищались одни от других (Пороки Исава)992. При таком озверениилюбовь былалишьмежду детьми и родителями. Внешне — это высшая ступень неродственных отношений людей между собою.

2–я неделя —пороки Иакова993.На этой ступени убийство заменяетсярабством. При уменьшении зверей менее искусные, слабые, терпевшие недостаток, сделалисьскотопитателями, сами питаясь не столько уже их пло–тию, сколько молоком. Охота стала временным праздником, а неволя, труд искания корма, стража, оборона скота <сделались постоянным занятием>. Раскаяние в религии войны, каков Ислам; любовь к родителям не ограничивалась пределами жизни, и кладбища стали центром, сдерживавшим скитания, кочеванья. Лишившиеся стад стали выращивать питательные растения. Прикреплённые к земле родом занятий, они подвергались нападениям, грабежам к земле не привязанных. (Раскаяние в обоготворении слепой силы в виде Юпитера, Перуна или в признании пророка Илии за Бога.) На этой ступени (земледельческой) сыны не отделялись от родителей, ибо отцы погребались на самых полях или среди селений. Это ступень наименьшей вражды.

3–я неделя. Как из обезземеленных создалисьгорожане, занялись ремёслами.Внутренноэто самая высшая ступень неродственных отношений — самая глубина вражды.

4–я неделя. Как из лишившихся орудий ремесл создались пролетарии.

Невольный, бессознательный ход, сделавший человека из ловца зверей скотопитателя (номады), потом земледельца, ремесленника, пролетария, бобыля, всего лишённого. Город отнял и вещественное, и духовное, или нравственное, достояние, лишил его <человека>отцов–предкови Бога отцов.Отсюда и должен начаться вольный, сознательный ход возвращения к земле, охотнического, кочевого и городского, к праху предков, или раскаяние в городском язычестве, — кочевом исламизме, фетишизме и фанатизме бродяг, номадов (см. статьюСобор(окончание)). И нынешний человек сохранил зверские и скотские пороки первых двух стадий, присоединяя к ним утончённые пороки города.

4–я неделя — городскаяи вместекрестопоклонная, ибо всякому пророку «писано в Иерусалиме (т. е. городе) убиену быти»994.Дваждысовершил город преступление против Христа, дважды осудил Христа,пакираспинал.

5–я неделя.Высшая степень развития города. Всемирная Выставка, или культ женщины, и реакция — Мария Египетская995. — Высшая степеньраскаяниявыражается в соединении всеобщей воинской повинности со всеобщим обязательным образованием, или познаванием, причём, с одной стороны, кладбище обращается в крепость, а с другой — в Музей–школу (взаменвыставки), присоединяемую к храму. Сыны получают сельское воспитание, а родители вынуждены приселяться к кладбищу–школе. Это восстановление родственных отношений людей между собою и к природе чрез регуляцию внешнюю и внутреннюю.

6–я и 7–я недели — две страстные недели. Лазарь996и Христос.

Все двенадцать Евангелий описываютодин день, равного которому по глубине содержания не было на земле997. Не только 52 пятка в каждом году посвящены этому «Великому Пятку», но и часы каждого дня (VI и IX) напоминают этот же великий день. Третий час есть исполнение обетования обУтешителе, о сошествии Св. Духа и начале проповеди объединения998. Начинается этот неизречённый день прощальною беседою и молитвою о всеобщем объединении, так называемою первосвященническою <молитвою>, изображение которой (икона–картина) могло бы иметь целительную силу от наших общественных недугов (восстание сынов на отцов), если бы к глубине любви, выраженной в этой молитве, присоединено было объяснение великого изречения: «несть раб более Господа…»999(ученик не выше учителя, студент не выше профессора, — здесь заключается осуждение превозношения сынов над отцами). В этой последней беседе — обещание Утешителя, сошествия Св. Духа, и проповедь объединения всех народов, всех сынов, т. е. возвращение сердец сынов отцам. В этой беседе и молитве, происходящих в горнице и вертограде, чувствуется то, что происходит вне их, приближение стражи с предателем во главе, так что икона–картина служитпояснением двух первых Евангелий, между которыми могло бы быть помещено чудное и трогательное Гефсиманское моление, так смущающее бездушных философов.

В 3–м и 4–м Евангелиях говорится о суде иудеев и язычников древних, к коему нельзя не присоединить суда новых иудеев и язычников. Новые язычники, снимая с Него сан не только Сына Божия, но и Сына Человеческого и тем лишая смысла и цели жизнь всего рода человеческого, объявляют действительность его смерти и мнимость воскресения в душах Галилейских рыбаков и женщин, — и тем, сами того не сознавая, осуждают науку,знание без дела, для которой и то только возможно <установить> действительность лишь смерти, осуждают свою мертвенность, своё бездушие, ибо если Христос воскрес в душах Галилейских рыбаков, то Он умер в бездушных головах профессоров немецких.

5–ое и 6–ое Евангелия, описывая издевательства горожан (и воинов), выводятпервого крестоносца, идущего из села и разделившего крёстную ношу. Итак, осуждённое городом на смерть воскресает у селян, крестьян. Село облегчает осуждённого на казнь городом. Горожане несут крест, создаваемый ими друг для друга, как враг для врага, тогда как крест, носимый поселянами, не ими создан.

После 6–го Евангелия слышимБлаженныи вспоминаем о клеветниках Церкви (Толстой). «Блаженные, когда будут поносить и всячески злословить за Меня неправедно». «Обыдоша мя пси мнози, сонм лукавых одержаша мя… Исчетоша вся кости моя, тии же смотриша и презреша мя»1000.

7 и 8–ое Евангелия говорят, первое о разбойниках, присоединившихся к всеобщему хору палачей, от первосвященников — казнящих — до самих разбойников — казнимых. 7 и 8–ое Евангелия составляют центр дня Великого Пятка, они говорят о том моменте распятия, когда казнь достигла своей высшей точки, когда один из казнимых палачей преображается из врага в поклонника, по–видимому, под влиянием «Блаженных». В молитве разбойника: «Егда приидеши» и «Царствие Божие» — самое существенное в молитве Господней, — указывают в разбойнике бывшего ученика. Вдруг картина меняется: за разбойником прозрел язычник–воин, исповедал Сына Божия.

И после того, как в 9–м Евангелии будущему списателю Евангелия поручает свою мать, в 10–м Евангелии видим уже из средины Синедриона выходящим поклонника Иосифа, а в 11–м Евангелии Никодим из тайного ученика делается явным, принимает участие в погребении Сына Божия. Сами торжествовавшие Первосвященники в страхе просят Пилата поставить стражу и приложить печать, а кричавшие — «распни Его, кровь Его на нас», «биюще в перси» удаляются со страшного позорища и уже немного нужно было, чтобы город, осудивший на крёстную казнь, пал пред умерщвлённым на Кресте.

Настоящее Евангелие утрени Великого Пятка(7 и 8 Евангелия), состоящей из чтений Евангельских, и есть Евангелие, т. е.радостная вестьв этот день глубокой печали,весть о спасении разбойника1001. Эти два Евангелия, отделённые лишь покаянным псалмом, составляют как бы одно Евангелие. Ексапостиларий этого дня, заменивший «чертог» первых четырёх дней страстной седмицы, посвящён также благоразумному разбойнику, удостоившемуся вступить в этот чертог Царствия Божия1002. Из всех лиц, замечательных по злобе и любви, вызываемых чтением Евангелия, ни одно не приковывает так внимание, как личность этого разбойника. Кроме первого Евангелия, как единственного, которое нельзя ставить в ряд с другими, 2–ое Евангелие выводит первосвященникаАнну, этого саддукея–эпикурейца, главного противника воскресителя Лазаря; 3–е Евангелие выводит архиерея «лету тому»Каиафу; 4–ое —Пилата, этого малодушного судью, руками коего Анна и Каиафа совершили убийство; 5–ое Евангелие, кроме раскаяния и самоубийства Иуды, — как в предыдущем отречение Петра, — говорит о загадочной личностиВараввы, который был также разбойник, только не благоразумный, — благоразумный разбойник, конечно, поступил бы иначе, если бы был на его месте; 6–ое Евангелие <выводит>Симона Киринея, селянина, мужика, облегчившего крёстную ношу Христа. Греки в своей службе на утрени Вёл<икого> Пятка выносят запрестольный крест после пятого Евангелия, которое оканчивается упоминанием о Симоне Киринее, и утверждают его (крест) среди церкви. В 6 и 7 <Евангелиях> упоминается о разбойниках, распятых со Христом, но только восьмое говорит облагоразумном разбойникеи его последователе — сотнике, может быть из тех воинов, которые издевались, облекая Его багряницею, может быть и у этого разбойника была минута, когда и он увлёкся общею ненавистью к Воскресителю, как свидетельствует о том Матфей. 9–ое Евангелие выводитМатерьилюбимого ученика, — и греки, более нас чуткие, — услышавши эти слова — «стояху при кресте Иисуса», — выносят иконы Богоматери и Иоанна Богослова. 10–е Евангелие выводитИосифа Аримафея, а 11–ое Евангелие —Никодима, но икон ни Иосифа, ни Никодима и греки не выносят ко Кресту, хотя последовательность, казалось бы, требовала такого выноса. 12–ое Евангелие не выводит нового лица, а погребает самого Господа.

Обращение разбойника — это поворотный пункт в истории страдания. До сих пор предательство, отречение, бегство учеников, издевательство и надругательство князей, воинов и всего народа, сбежавшегося на позор сей. С мольбою разбойника, с исповеданием (как это говорит херувимская Песнь на литургии Великого Четверга, соединённой с вечернею Великого Пятка, где уже не «тайно образующе херувимов», а явно, как разбойник, исповедуем и молимся о Царствии Божием и оно наступает), — за разбойником обращается сотник, — а по Матфею — «и иже с ним» стрегущие Иисуса, — и за сотником эти «вси», которые «биюще перси своя возвращахуся», — возвращались уже другими, новыми людьми. И немного нужно было, чтобы этот народ, который ещё так недавно с таким восторгом встречал Победителя смерти, Воскресителя Лазаря, а потом, несколько часов тому назад, с такою яростью требовал смертной казни для Воскресителя, — теперь, как один человек, пал бы к подножию креста. Внутренне это совершилось для Иерусалима, для Палестины, для всех, пришедших на праздник. Нет сомнения, — все лучшее в еврействе перестало быть иудейством…

После лицемерного целования, после явного выражения самой дикой злобы неведающих, что творят, после поругания, заушения, оплевания, биения, — ругательств, наконец, самих сораспятых, — всеми оставленный (одинокий), Он слышит безусловно искреннее слово сораспятого, мольбу о том, чему Он посвятил всю жизнь, мольбу о Царствии Божием. В этой мольбе видим переход от мира борьбы (разбоя) к миру объединения, братского сочувствия в деле отеческом, переход от мира ребяческого разрушения всех родственных уз к мирудетской, сыновнейчистоты. Слово «рай» в устах всеми оставленного, почувствовавшего весь ужас одиночества, должно представлять противоположность миру лицемерия, злобы. — Рай, конечно, не сад, а Царствие Божие, мир нелицемерной любви, искренности, чистоты, кротости… В самой просьбе разбойника, выходящей из искреннего сердца, уже полагается, предначинаетсярай, Царствие Божие. За разбойником последует сотник и «стрегущии», затем «все» биющие в перси, а за ними весь мир. А для объединённого во Христе рода поминовение, т. е. восстановление в мысли, не отделяется от воскрешения на деле, — это и есть «рай».

Вопрос «о бедности и богатстве» или вопрос «о смерти и жизни», который из них имеет большую ценность, решается положительно в пользу последнего (как имеющего бесконечную ценность сравнительно с ничтожною ценностью первого, [ценностью] и то лишь потому, что и он, вопрос об излишестве и скудости, составляет лишь частный случай вопроса «о смерти и жизни»), решаетсяпоразительным образомв двух Пасхальных неделях, введением в кои служит седмица о двух Лазарях, ибо представителемЖизни —ставитсяХристос, абогатства — Иуда. В неделю ПасхиСтраданияисмертиносителемвопроса о бедности, печальником за нищих, является Иуда, приведённый в такое благородное негодование растратою нищенского достояния (драгоценного мира) для грядущего на смерть Господа, что тотчас решил и привёл в исполнение, «предав (или, вернее,продав) кровь неповинную»1004. Саддукеи, секта самой минимальной оценки жизни и максимальной — богатства, не придают жизни такой ценности, чтобы она стоила возвращения (воскрешения), а фарисеи лицемерно лишь придают цену жизни, т. е. лицемерно лишь веруют в воскресение; и те, и другие осудили на лишение жизни Воскресителя за возвращение жизни Лазарю. Не придавая такой ценности жизни, чтобы она стоила возвращения, они только за богатством, как единственным благом, признавали высочайшую ценность. Признание воскресения есть посягательство на значение, на ценность богатства, выражение недовольства им, золотом, этим идолом; неупотребление всех сил на приобретение богатства есть измена, величайшее преступление в нынешнем веке. Большему искажению нельзя подвергнуть образ Христа, как делая из него социалиста.

Великая Среда и каждая средаиз пятидесяти, согласно Евангелию, посвящена прежде всего томупрезрению к богатству, которое выразила женщина, употребив драгоценное миро на погребение, ставшее воскресением, употребив то, что обыкновенно у женщин служит для привлечения мужчин, для полового подбора, — а потом уже посвящена осуждению любви к богатству, приведшему к предательству, как бы мщению за измену бедным. И ученики (полагаем, не все, а некоторые (Марк)) вознегодовали и ропталина неё, но только у Иуды негодование дошло до предательства. Как волновался Иуда, что учитель, забыв о живых, 300 пенязей употребил на своё погребение, тогда как нужно бы было и тело утилизировать в пользу бедных, как делают нынешние любители богатства и ревнители Нирваны, якобы любители смерти. Конечно, продать миро для раздачи нищим не может считаться радикальною мерою против пауперизма искусственного, но тем больше высказывается ревность к бедным Иуды.

Великий Пяток, как и всякий Пяток, — напоминание страшной казни, которой подвергли за спасение от естественного пауперизма. Очень может быть, что и народ восстановлен был против Христа тем же, чем возмутился и Иуда, ибо ни один народ так не ценил высоко богатство, как иудеи, а потому и вопрос о двух пауперизмах и о искусственном [и] естественном богатствах нигде не мог так сильно [быть] выражен, как в Иудее. Иудеи, эти родственники финикиян — англичан древнего мира, — лишённые географических и исторических обстоятельств, отдаются своей страсти к наживе, они тем более ценили богатство. Из этого–то народа и берётся [Иуда], как полное выражение его свойств, и выводится на сцену, чтобы показать во всей наготе страсть к богатству. Представитель же Жизни является всеми нравственными и умственными совершенствами наделённым.

Светлое воскресение и всякое воскресение есть день, когда победою над смертью придананаивысшая ценность жизни. Самая максимальная оценка принадлежит признающим действительное воскрешение: само воскрешение и придаёт наибольшую ценность жизни, делая её произведением труда.

Если бы вопрос о ценности жизни и богатства нужно было представить в самом ярком, резком обличьи, то ничего нельзя было бы придумать сильнее, как это сделанов Пасхальной неделе.

О мытаре, о лицемерном фарисее и бесстыдном саддукеев год коронационный, в год возобновления обета душеприказчества, восприемничества.

Неделя о мытаре и фарисее в год коронационный, т. е. в год поставления самодержца во всех отцов место, ставит вопрос гораздо шире, ставит вопрос об отношении нашем не к живущим лишь (ещё не умершим, т. е. ещё не вытесненным, а вытесняемым, незаметно, понемногу умерщвляемым), но и к умершим. Если «строить лишь гробницы пророкам и украшать памятники праведникам»1006есть лицемерие, то в чем состоит не фарисейское отношение к умершим, а мытарское? Пока вся наша жизнь не будет делом воскрешения или объединения для воскрешения, до тех пор фарисейство неизбежно. Ветхозаветный мудрец не советует ли ограничить сетование об умершем днём, много двумя, и то лишь дляизбежания осуждения, и потом утешиться. «Над умершим пролей слезы,как быподвергшийся жестокому несчастию» (Сирах. XXXVIII, 16 и след.).

В неделю о блудном сыне1007должно спросить, что будет делать старший сын по отношению к умершему отцу, на которого он негодовал при жизни за его любовное отношение к его падшему, блудному брату? Очевидно, старший принадлежит к породе фарисеев, евреев, а младший напоминает мытарей–язычников. Старший будет поступать согласно с Сирахом, будет поминать каждую субботу умершего отца, раздавать милостыню нищим в память его каждый праздник, будет строить и украшать его надгробный памятник и все это поставит себе в великую заслугу, не преминув указать, что ничего подобного не делает блудный его брат. Но если так выражается лицемерная скорбь, то в чем может выразиться истинная скорбь, сокрушение о смерти? Или умереть с умершим, или жить для оживления умершего, — иначе выхода нет для истинной, нелицемерной скорби. Если же под отцом в притче о блудном сыне разуметь Бога [продолжение утрачено.]

т. е. христианский календарь во всех его видах (суточном, годовом, недельном, часовом, триодном, передвижном и неподвижном1009)есть безусловно этический.

Суточныйпериод состоит из двух литургий1010, т. е. он есть братотворение чрез усыновление (или сынотворение — литургия оглашённых, или воспитание) для исполнения долга к отцам, Евхаристии (отцетворение). Литургия рождения, утренняя, и литургия невечерняя, бессмертия. Литургия оглашения, или воспитания, состоит в объединении распавшихся, взявших жизнь от отцов, для того, чтобыне было вечера, т. е. умирания отцов, а было бы возвращение им жизни, жизнь невечерняя.

Годовойпериод состоит из двух полугодий:ветхозаветное, дорождественское, состоящее из <двух> распадшихся (новая история) и несоединившихся (древняя история), иновозаветное1011проективное — объединение для воскрешения.

Недельный —пятидесятикратное повторение двух недель, недели страдания и смерти и недели воскресения в виде одного дня (воскресного)1012.

Часовой —1–ый час рождения и распадения, 3–ий час воссоединения, 6–ой <час> — Страдания, 9–ый смерти и полуночный — Воскресения1013.

Триодный: Постная<триодь> — покаяние несоединившихся и распадшихся, т. е. объединение.

Цветнаятриодь — воскресение.

Минеи и Синодики или Святцы и помянники (Биографии).

Русская всемирная история, календарная.

Июль — Киевская Русь. Август — ноябрь — Московская Русь1014. Сентябрь — отношение к Востоку. Октябрь — отношение к Западу.

Благодаря, конечно, влиянию профессоров и учёных вообще, в Истории всех народов, как языческих, так и народов магометанских и еврейского, отдаётся решительное, даже исключительное предпочтениедогматическойчасти и совершенно игнорируется внешняя, обрядовая, календарная, т. е. то, в чем наглядно выражается догматическая сторона. Следовательно, в Истории знакомят с тем, что существует в немногих головах, а в чем все участвуют, что всем известно, народное, тем пренебрегается. В деле примирения народов, конечно, гораздо большую важность имеет наружная сторона, а потому и нужно особенное внимание обратить на георгологию древних народов. Языческие календари заменялись христианскими, как храмы Юпитера заменялись храмами пророкаИлии, даже на самом Олимпе. И у нас в Киеве первый храм, конечно, имел в виду заменить Перуна или Перкуна. У всех народов, даже у самых развращённых, каковы буддийские, существует обычай принесения пищи на могилы, что, конечно, имеет общий источник с христианскою Евхаристиею. Самопревозносящаяся, фанатичная, нетерпимая догматика, как богословская, так <и> философская, с презрением смотрит на внешность, т. е. на художественную часть, забывая, что она <сама (догматика)> как мысленное, мнимое, без дела лишена всякой ценности.

Христианский календарь образовался путём догматических споров христиан с язычниками и иудеями и споров между самими христианами, распавшимися на иудеиствующих и язычествующих, и потому–то календарь не сделался тем, чем он долженствовал быть, т. е. не спором, апроектомумиротворения и воссоздания, выражающимся в переходе к селу (без чего не может быть примирения) и к сельской работе, к работе всечеловеческой. Сельский календарь есть прямое выражение мирового знания и действия. Во времени сельский житель видит и чувствует проявление сил, их возрастания, упадка, восстановления. Городские календари — отвлечённые, числовые, месяцы означаются числом (сентябрь–октябрь), также и дни месяцев. Церковные — оживлены праздниками и памятями святых.

В самом празднике христиан, Пасхе, который не был понят как дело, крылся уже повод к спору. Последователи Христа, согласные, но далеко не вполне, в том, что как чрез первого человека пришла смерть на землю, так чрез второго Адама, Христа — Воскресение, не могли невспоминать, когда наступал день новолетия (воспоминание создания мира) и особенно в 6–ой день нового лета, день сотворения Адама, его падения и смерти, не могли не вспоминать о втором Адаме, и тем более, что все учение (споры) христиан, гностиков и евионитов1015основывалось на этой параллели двух Адамов; даже самые народные предания, легенды развивались на основании того же сопоставления: народное сказание хоронит Адама на Голгофе и из древа искушения создаёт крест и ставит его на могиле первого человека. Место падения легенда делает и местом смерти и искупления, точно так же поступает и относительно времени. Таким образом, шестой день нового года сам собою обратился в праздник не по искусственному установлению, а по самому ходу христианской мысли1016. Относительно же значения этого праздника между христианами различных толков поднялись ожесточённые споры. Для одних он был днём Воплощения, Рождения, а для других днём Крещения (первые, докеты1017, не признавали человеческой природы, а вторые — божественной), а для православных этот день был праздником и Рождества, и Крещения1018. Для непризнававших «Рождества» первые главы Матфея и Луки считались неподлинными.

Дальнейшим развитием христианский календарь обязан спорам, поднятым арианами, и продолжению споров с язычниками и иудеями. Учреждение особого праздника Рождества Христова может считаться самою характерною чертою царствования Феодосия и его времени1019. Этот праздник установлен в видах противодействия арианам. В этом учреждении Иоанн Златоуст видел средство «заставить народпочувствоватьрождение Иисуса Христаво всей его славе», т. е. перевести теоретические аргументы в наглядные, драматические. Достаточно привести «славление» Христа детьми, чтобы показать, как праздник сделался популярен. Праздник Рождества Христова, будучи противуарианским, был и противуязыческим и в особенности антиперсидским и антиманихейским, он заменял культ, поклонение солнцу и звёздам поклонением Творцу солнца и звёзд (Кирилл Иерус. Оглаш. 11, 21; 15, 30. Поклонение волхвов, звездопоклонников, самими звёздами приведённых на поклонение Солнцу правды1020). Ибо, начиная с конца II–го века и даже ранее, в Римской Империи начинает распространяться культ Мифры и само языческое многобожие стремится объединиться в культе Солнца. Не одна борьба с христианством способствовала объединению языческого культа в поклонении Солнцу, но и военные успехи персов — эти новоперсидские войны1021имели большое участие в преобразовании греко–римской религии. У поклонников Солнца в Римской Империи 25 декабря — по Юлианскому календарю день солнцестояния — стал праздником рождения Солнца, так же как и каждый седьмой день былднём Солнца. Январь — месяц Солнца, а Декабрь — месяц Сатурна. Юлием был установлен культ Солнца.

Религии Востока были основаны на астрологии. Наблюдение неба было религиозным долгом жрецов. Под влиянием новоперсидских войн астрологическая религия усвоена была Римскою Империею; введено было деление года на седмицы, в коих каждый <день> был посвящён особой планете. Христианство было право, отвергая астрологические наблюдения, но было не право, не сделав астрономических наблюдений всеобщим долгом, т. е. <не сделав долгом> постепенное их введение. Задача, конечно, состояла не в том, чтобы заменить название «дня Солнца» днём Воскресения, а в обращении силы солнца (рождающей и умерщвляющей) в воскрешающую силу. Как все религии языческие объединились в культе Солнца, так в Новое время все науки могут объединиться в астрономии какпредметеизучения всего человеческого рода, а история и будет изучением неба для обращения его силы в силу воскрешающую.

Если мы взглянем на поводы или на причины борьбы православных с арианами и христиан с язычниками, то ничего, кроме недоразумения, не найдём. Если бы новый календарь был проектом объединения в деле Воскрешения чрез регуляцию естественных сил, тогда непоклонение Солнцу имело бы практическое значение, а при календаре, при коем существенных внешних различий между христианами и язычниками не было, ибо и христианин вне храма обращался в молитве к небу, как и поклонник Солнца, — разница была в представлении: одни выделяли от явления причину, а другие в самом явлении чтили причину. Христианский календарь с установлением праздника Рождества Христова заменил языческий календарь. Полугодие, начинающееся обращением солнца на лето, увеличением дней, или — на языке язычников — «рождением солнца», посвящено в лице Христа новому миру, ибо на это полугодие падают два праздника Рождество и Благовещение, с коим всегда совпадал бы праздник Воскресения, если бы он не был подвижным1022(полугодие искупления). Другое полугодие, начинающееся обращением солнца на зиму, посвящено древнему миру, в лице Предтечи Иоанна; в этом полугодии празднуют его рождение (24 июня) и зачатие (24 сентября), и заканчивается <оно> неделью праотцев1023т. е. сознанием греха против отцов (полугодие покаяния). Таким образом, на все четыре главные годовые пункта, как они определены по календарю Юлия Цезаря, действительно пали четыре Евангельские события, которые имеют значение христианских праздников, на что справедливо обращает внимание Пипер1024. Годовые пункты эти по календарю Юлия должны наступать за 8 дней до первого апреля, июля, октября и января; таким образом, 25 марта — весеннее равноденствие — Благовещение, 24 июня — летний поворот — Рождество Иоанна, 24 сентября — осеннее равноденствие — зачатие Иоанна Предтечи, 25 декабря — зимний поворот солнца — Рождество Христово.

В настоящее время между естественными [языческими] праздниками и христианскими уже совпадения нет и даже распадение между ними будет увеличиваться, потому что действительной связи между ними не существует, ведь не празднование [является] причиною поворота солнца. У христиан собственно есть один праздник,праздник Искупления или Воскресения; в установлении праздника Рождества выразилось торжество язычества, торжество мышления, философии над действием. Иудеи и вообще не праздновали дней рождения, как не празднуют их и в России (дни именин есть дни крещения). Календарь есть синодик, запись дней кончин, за небольшими исключениями (которые никак не могут быть объяснены христиански, ибо Рождество Христа есть рождение безгрешное). Празднование дней рождения в светском обществе — западного происхождения. Нет ничего более противоположного христианству, какпассивное воспоминание. Воспоминание может относиться только к прошедшему, и как воспоминание только оно безотрадно, ибо для пассивного воспоминания прошедшее безвозвратно.Весь календарьистинно христианский состоит из сокрушения о падении (нарушении братства и забвении отечества), т. е. <из> исследования причин падения, и <из> искупления, или восстановления братства и воскрешения. Праздник Рождества, совпадающий с увеличением дней, и праздник Пасхи, совпадающий с усилением теплоты,активно должен бы выразиться в регуляции света и теплоты, как силы оживляющей. Он, христианский календарь, совпадает не с городским (который и есть светский, языческий), а с сельским, земледельческим, заменяя только мифическое искусство действительным Воскрешением, как результатом регуляции естественных явлений. Религиозные праздники в городах ещё не совершенно утратили связь с естественным календарём, тогда как светские увеселения (театр), драмы уже совершенно потеряли связь с ним; потому драмы и являются какими–то отрывками, эпизодами без начала и конца или цели.

* * *

Исторический Христианский календарь, соединяющий светское с духовным, разделяется на два периода или полугодия: Новозаветное — от 25 декабря до 30 июня и ветхозаветное — от 1 июля до 25 декабря.

Второе полугодие. Дорождественское, осеннее, ветхозаветное

1. Дорождественский постестественно посвятить древнему и новому язычеству, старому и новому Эллинизму, т. е.Древней и Новой ИсторииЗападной Европы, или ближнего Запада. Называя Новую Историю язычеством, мы хотим сказать, что то, что называетсяСветскою Историею, есть также религия, только религия языческая, т. е. идео– и идололятрическая. Противники классицизма в своей ненависти к нему доходят до того, что утверждают, будто понять Эллинизм значит отречься от Христа. Но разве Василий Великий и Григорий Богослов, учась в Афинских школах, меньше понимали Эллинизм, чем В. Розанов, а не отрекались от христианства. Сами Эллины, переходя в христианство, разве не понимали Эллинизма? «Древний человек умер и не воскресим», — говорит В. Розанов1025. Древний человек не умирал, а таился в Византии, и воскрес при первом удобном случае, сперва на мусульманском Востоке, а потом на христианском Западе, воскрес он в Италии, затем во Франции, только это не был истинный, а псевдоэллинизм. Не был истинным Эллинизм и в Германии. Истинное понимание его лишь начинается в наше время, благодаря вскрытию погребённого Эллинизма. Не понимал его сам «великий язычник», как не понимал он и христианства. Говоря, что «курьёз о Троице я никогда не мог понять», — он этим только доказывает, что учение о высшей нравственности, нравственности для людей, взятых не в отдельности, а в их совокупности, и сознание ими их исторического дела ему, Гёте, даже и не снилось. Он знал Историю лишь как факт, а не как проект. Древний грек вовсе не был таким жизнерадостным, как великий псевдоязычник.

Розанов, желая напугать христиан, хватающихся за полы эллинского хитона, возглашает: «Сказать ли им всю полную правду? Они затрепещут (т. е. близорукие классики). Но я, — говорит бесстрашный Розанов, — я всё–таки выговорю: отрекитесь от Христа, тогда вы поймёте эллинизм!»1026А ну как эти близорукие классики скажут ему вместе с Штраусом, автором Старой и Новой веры: «мы вовсе и не христиане». Розанов сам себе поставил дилемму: если он понимает Эллинизм, то он не христианин, а если не отрёкся от Христа, то не понимает Эллинизма. Истинное христианство совмещает в себе религии, и эллинизм составляет его необходимый элемент. И Древний эллинизм, которого Новая История Западной Европы составляет восстановление, есть ветхий завет для Христианства, как и иудейство, коего магометанство есть также восстановление. Уничтожая классицизм, восстановлением которого создалась вся Новая История Европы, причастниками которой и мы сделались чрез усвоение классицизма или язычества, чрез обращение в сословие светское (секуляризация), мы хотим заменить его, уничтожаемый классицизм, Историею, естествоведением и законоведением. Но какой смысл имеет введение Естествознания?..

Итак, дорождественский пост составляет всю Историю ближнего Востока и ближнего Запада, или Историю Ветхого Завета, понятого не в еврейском лишь смысле.

Дорождественскому периоду в годовом богослужебном периоде соответствует в суточном периоде литургия оглашённых, в которой заключается и древнее язычество (дохристианское), и новое язычество (падшее). Это ветхий завет. Действительного христианства ещё нет (т. е. общей святости нет). Постоянные на каждой неделе дни покаяния (поста) показывают, что христиане сознают недействительность христианства.

В росписи школы–храма нижняя часть <должна быть> посвящена изображению язычества и еврейства, т. е. ветхому завету.

Дорождественский пост, посвящённый обсуждению древнего и нового язычества, т. е. Древней и Новой Истории — как восстановленной Древней, — кончается двумя неделями, неделею Св. Праотцев и неделею Св. Отцов. Новая История, хотя она есть возвращение к язычеству и отречение от Св. Праотцев и Св. Отцов, тем не менее представляет два обходных движения, океаническое и континентальное, в тыл Исламу, вызванные необходимо неудачею фронтальных атак (крестовых походов) и прорывом центра — Константинополя. Эти два обходных движения встретились на предполагаемой могилепраотцаАрийского, а может быть, и анарийских племён (Памире), и вообще на всем Дальнем Востоке, который ещё по сие время живёт в дохристианской эпохе, т. е. [в] Ветхом Завете.

Вопрос об обращении Китая в Христианство, т. е. Дальнего Востока, чрез нас, имеет особое значение, о чем и сказано в статье о христианском памятнике в Китае. Относя Историю Дальнего Востока к Ветхому завету, мы, конечно, должны распространить Дорождественский период на все <Порождественское> полугодие до Собора апостолов (30 июня), до последнего дня новозаветного полугодия, начинающегося от Рождества Христова и кончающегося <названным> сейчас днём Собора Апостолов.

В ветхозаветном полугодии христианство является в видеВоздвижения Креста —праздник постановки придорожных крестов, сооружения часовень, возведения обыденных храмов, иСловущего Воскресения1027—время, когда внехрамовое дело стало не действительным воскрешением, а лишением жизней, войною.В эпоху нашествий, когда и самая мысль о Христианстве, как объединении для воскрешения, утратилась, когда особым почитанием пользовались, с одной стороны, Архистратиг Михаил, Георгий Победоносец, а с другой — Богоматерь, пред которою матери убитых на войнах изливали свою скорбь о своих потерях, и самый Крест стал знамением войны.

В ветхозаветном полугодии, полугодии уменьшения света и тепла, так же, как и в полугодии нарастания света и тепла, Новозаветном, под двумя, или, точнее было бы — тремя, подвижными Триодями в сказанных пределах, т. е. присоединяя к постной Триоди предшествующее время, от праздника Рождества Христова, а к цветной Триоди присоединяя время поста Петровского до собора Апостолов (30 июня), — находится история, посвящённая множеству святых подвижников.

* * *

Второе полугодие, начинающееся после дня (30 июня)Собора Апостолови кончающееся неделями Праотцев и Св. отцев, имеет чрезвычайно важное в христианском народовоспитательном отношении значение, хотя оно, как дорождественское, более относится к Ветхому завету, Иудео–магометанскому, а также Древнему и Новому язычеству, чем к Христианскому. В предпочтении, отдаваемом празднику Рождества Христова пред Пасхою на ближнем и особенно на дальнем Западе,выражается возвращение к язычеству, кроме секуляризации жизни вообще. Праздник Св. Духа у протестантов, вытесняющий праздник Пресв. Троицы, есть именно идеолятрический.

Праздник Илии пророка, явление Моисея и Илии в день Преображения, мученическая смерть Нового Илии1028и день обретения Креста и сооружения Храма Воскресения могли бы составить своего рода Триодь

В дорождественском полугодии, в месяце гроз, июле, празднуется память великого пророка Илии, которому подобие находят в непосредственном Предтече Господа Иисуса. Недостаточно назвать его пророком, ибо ему дана была власть низводить дождь. Отсюда его ревность, его презрение к поклонникам Ваала, Зевеса, Юпитера или Перуна — бога гроз, к поклонникам того, чем онвладел, что было в его власти. Он не разбивал статуй этих богов, ибо уничтожение их не изменяло отношения человека к грозовой силе, — человек разбивал изображения бога грозовой силы, а сила эта продолжала карать человека и многодождием, и бездождием, солнечными и грозовыми ударами. Простодушные школьные учителя чрезвычайно гордятся, что сумели просветить своих учеников, доказав, что не Илия пророк, не разумная, а слепая сила господствует над нами в грозах, бурях и посылает дождь и ведро. Конечно, то, что школьные учителя вменяют себе в славу, есть позор для разумных существ. Они, разумеется, не понимают, что в Пророке показан образец <того>, чем должны люди, как разумные существа, быть в их совокупности. Сверхъестественный дар у пророка должен стать естественным следствием управления слепою силою.

В Преображении видим, в чем состоит истинная слава разумно–нравственных существ. Видим Господа Иисуса, готового принести Свою жизнь за искупление человека от греха и смерти; с одной стороны Его видим Моисея, освободившего народ от ига индустриализма и милитаризма, которому заставляли служить фараоны, а с другой стороны видим Илию, которому дана власть над силою, от которой зависит существование человека, которая может дать и может лишить человека хлеба насущного. Илия — покровитель изучения грозовой силы как основной, не только метеорической, но и космической силы, т. е. всего Естествознания, ведущего к делу или регуляции этой силы.

В конце этого месяца (августа) видим мученическую кончину Нового Илии. В средине осеннего месяца <(сентября)> освящается, придаётся священное значение дню обретения Креста Господня и сооружению храма Воскресения, ибо храмы Воскресения должны служить и своею внешнею и внутреннею росписью и пением, или службою, делу воспитания, т. е. освобождению от ига индустриализма и объединению для регуляции, подчинения грозовой (электро–термической) силы. Праздник Обретения Креста, вскрытия пещеры гроба и сооружения храма Воскресения соответствует в весеннем полугодии Пасхе страдания и смерти и Пасхе Воскресения. Там храм, вновь очищенный от кровавых жертв Воскресителем Лазаря, недолго оставался чистым. Хотя в Евангелии и не говорится о восстановлении кровавых жертв, но предсказание о близкомразрушении храмапоказывает, что не только кровопролитие возобновилось, но приверженцы кровавых жертв решили самого Очистителя принести в жертву и у Предсказавшего разрушение храма разрушить храм Его тела.

День обретения Креста — праздник археологии или вообще праздник истории. Первым археологом была Елена Византийская. <Как>Илия —покровитель Естествознания, такЕлена —покровительница исторического Знания.

Русско–всемирный календарь, или всемирно–русский, как факт

Месяц июль имеет особое значение для Русской Истории. В этот месяц празднуется память Ольги, первой, совершившеймирное хождение, пелеринаж, в православный Царьград, как бы в искупление греха своего мужа Игоря и его опекуна Олега, совершивших вооружённый пелеринаж. Получив во св. Крещении знаменательное имя матери Царя Константина, она, конечно, была ознакомлена с житием благочестивой Царицы, её хождением в Иерусалим, с открытием христианскому миру Голгофы и пещеры гроба для пелеринажа (это великое археологическое открытие) и с созданием храма Воскресения, Священного Христианского Музея, по прошествии почти 3–х веков от дня Страдания и Воскресения. К сожалению, новая русская Елена не дожила до Светлых дней её внука, чтобы быть подражательницей Византийской <Елены> в созидании храма Страдания и Воскресения.

В половине этого же месяца вспоминаем русского Константина, т. е. равноапостольного <Владимира>, и забываем другого Владимира (Мономаха), на которого падающая Восточная Империя возлагала своё упование на восстановление. Двусмысленное языческое имя восприемника от купели русского народа «Владимир», т. е. значит ли оно обладатель мiра, или [же] водворительмира, христианство решило в пользу последнего значения, ибо и наименование «Василий» означало Царя христианского, Царя мира.

К концу июля месяца празднуем память двух братьев — жертв усобиц. Канонизация их показала, что сущность христианства есть мир, объединение. Служба этой двоице была первою, написанною в России, — она есть, можно сказать, экстракт всего, что сказано о любви в Новом Завете. Паремии1029в этой службе извлечены не из сурового ветхого завета, <а> из летописи.

Очень жаль, что не был причислен к лику святых великий чтитель св. мучеников <Бориса и Глеба>, всю жизнь свою положивший на водворение мира в Русской земле, терзаемой усобицами и внешними набегами диких хищников.В царствование Императора, первого призвавшего к разоружению, было бы весьма прилично канонизовать Владимира Мономаха.

Сентябрь — борьба с кочевым Востоком. Октябрь — борьба с торговым (городским) Западом

Для страны земледельческой, открытой для нашествий и с Востока, и <с> Запада, военный вопрос был самым существенным. Постоянная оборона требовала от одной половины, от одного пола — мужества, пожертвования жизнию; для другого пола война составляла предмет плача. Первые обращались с молитвою к Архистратигу Михаилу и к Георгию Победоносцу (ноябрь месяц), а вторые — к Богоматери, ко дню Ея отшествия, умоляя не оставить и по смерти страны, обречённой непрерывной войне (август)1030. Страна городов в смысле крепостей, кремлей и острожков созидала по преимуществу храмы Архистратигу и Георгию и Успению Богоматери, и в августе и ноябре молилась о избавлении от нашествий, а сентябрь Русь не могла забыть как начало освобождения от нашествий с Востока и октябрь — освобождения от самого страшного нашествия с Запада1031103210331034. Когда же Россия, обойдя кочевников, залёгших полосою от Западного океана до Восточного между нами и дальним и ближним Востоком, подаёт руку с одной стороны Китаю, с юга их обложившему, а с другой стороны подаёт руку обошедшим в тыл Исламуне–англичанам, которые величие этого плана никогда не поймут, а вообще Европейцам, из которых кто–нибудь и поймёт необходимость умиротворения степи, тогда Архистратиг Михаил, Святой Егорий (Святогор) и храм Богоматери обратятся в храм Премудрости, каким он и был прежде, и ряд этих храмов шёл от Царьграда до Пекина.

Календарь нельзя считать завершённым, <хотя> и теперь календарь, надлежащим образом понятый, может служить программою воспитания, но он может достигнуть и ещё большего совершенства в воспитательном отношении. Нужды и потребности времени вызывают к празднованию памяти святых забытых: так Кирилл и Мефодий в наше время выдвинуты из забвения. Те же причины принуждают и могут принудить к канонизации хотя бы и давно живших. Владимир святой был, по–видимому, канонизован не Киевскою Русью, а Владимир Мономах и по сие время не причислен к лику святых. То же самое надо сказать и о событиях.

* * *

1. После внутренней и внешней росписи образовательной школы–храма.

2. Общественнообразовательная служба, годовая и суточная. Последняя состоит из двух литургий, соответствующих двум полугодиям (ветхозаветному и новозаветному) годовой службы. Третий час, соответствующий Пятидесятнице, составляет переход от ветхозаветного к новозаветному. Кроме суточной есть ещё недельная служба, которая представляет пятидесятикратное повторение двух недель: Страстной и Воскресной.

Первое полугодие, порождественское

Первому объединению, объединению учёного сословия и вообще так называемой интеллигенции водну воспитательную силуво исполнение заповеди научения всех народов во имя Триединого Бога Отцов, соответствует в Храмах–школах с Музеями (как представителями наук и искусств)Пост апостольский, начинающийся с праздникаПятидесятницы, праздника Троицыкак образца объединения и указания на предстоящее дело объединённому братству сынов. Апостольский пост требует от учёных раскаяния в обращении науки в сословную. Вина эта не искупляется, а усугубляется созданием такой фальши, как народные университеты, заменяющие действительное знание популярным.

2–ому объединению, объединению всех народов — чрез воспитательную силу (первого объединения) — в одну естествоиспытательную силу, которая обращала бы природу умерщвляющую в оживляющую, а рождающую в воссозидающую, — этому второму объединению в храмах–школах соответствует так называемаяПостная Триодь, которая начинается после дня Просвещения, или Крещения. Дню же Просвещения должен предшествовать день или дни, посвящённые Евангельскому дитяти, или дни Рождества Христова, а следовать за ним, за днём Просвещения, должны две недели или одна неделя, посвящённаяЗакхею–мытарюиКапернаумскому сотнику1035в обличениекапитализма и милитаризма. Кончается же Постная Триодь общим Крещением или просвещением в Великую Субботу.

3–му объединению, объединению конечному всех миров вселенной чрез воскрешённые поколения соответствуют так называемая Цветная Триодь от праздника Пасхи до Пятидесятницы, до начала проповеди или первого объединения. Эти три объединения составляют Новый Завет, тогда как Дорождественский Пост составляет Ветхий Завет, состоящий из двух язычеств или двух политеизмов — Древнего и Новоевропейского классицизма, — и двухДеизмов, иудейского и магометанского, двух обрезанных и двух необрезанных. Две культуры. Как крещёные, т. е. возрождённые, или дважды рождённые, считают себя выше некрещёных, так и обрезанные — выше необрезанных; это два сверхчеловечества, внутреннее и внешнее.

Хотя Ново–европейское язычество вовсе не враждебно Магометанскому деизму и даже видело в Исламе что–то величавое (например, Наполеон), тем не менее оно шло в тыл магометанства и встретилось с сухопутным движением против того же Ислама.

1–ое полугодие, проективное, ведущее к внехрамовому. Порождественское, новозаветное, весеннее, недозревшее

Служба суточная и годовая как средство воспитания. В этих службах выражается Евангелизация года и суток или высшая, т. е. христианская, морализация ими времени. В этих службах выражается требование обратить естественное, слепое течение времени, как безнравственное, безбожное и бесчеловечное, — т. е. путём рождения нового, умерщвляющее старое, — в нравственное, т. е. чрез новое (раскаявшихся и объединившихся сынов) воскрешающее старое (отцов).

В Евангельских чтениях, распределённых по неделям, и заключается программа религиозно–нравственного воспитания в школах–храмах.

После дня крещения или просвещения, которому предшествует день, посвящённый Евангельскому дитяти (т. е. Рождеству Христову)1036как основе нравственности, начинается приготовление к раскаянию, или посту; но пред неделею мытаря и фарисея, с которой собственно начинается приготовление к посту, помещаетсянеделя, посвящённая Закхею — Мытарю1037: это — вопрос о миллиардерах, во главе которых нужно поставить Карнеджи с его сочинением, дерзко названным Евангелием богатства1038. Карнеджи — мытарь, но не Закхей. Сей последнийликвидирует своё богатство, тогда как Карнеджи, своими миллионными пожертвованиями, желает санкционировать наживу, увековечить её, санкционировать богатых, биллионеров, составить святцы, или календарь, святых капиталистов, из коих он будет первый. Но если в лице Закхея осуждается беззаконная прибыль, то не одобряются и социалисты, которые под видом любви к бедным питают ненависть к богатым, ибо не революция, ни эволюция не значитспасение: только замена вопроса о богатстве и бедности вопросом о смерти и жизни, которого первый составляет лишь частный случай, есть путь спасения. В храмах–школах всеобще–обязательного образования предметом раскаяния делаются не личные лишь пороки, нопороки общественные, пороки самого общества.

Неделя Мытаря и Фарисея, или вопрос о двух нравственностях — о саддукейско–фарисейской, на сознании личного достоинства основанной, и <о> нравственности мытарской, <основанной> на сознании недостоинства, раскаянии во грехе, приведшем к смерти.

Неделя о Блудных сынах, т. е. О гуманизме, феминизме и гомонкулизме или вообще хамитизме.

<Неделя> О Страшном Суде — детский анархизм или восстание сынов на отцов.

Великий пост: о начале мира, о вертикальном положении, или начале религии, и о сторожевом <положении> или милитаризме.

4–е недели: о четырёх бытах: 1. бродячий, илиизбиение животных —почитание силы разрушительной; 2. содействие к разведению скота — почитание силы производительной; 3. земледелие — обращение праха предков в пищу и <на> другие нужды потомкам; 4.город —индустриализм, или обращение праха предков в предметы возбуждения половых страстей и сближения полов1039, и милитаризм — крестоносные или священные войны и <войны> торговые.5–я <неделя> —пороки новейшего культурного города, из самых наибольших —капитализм(см. Всемирная выставка как их выражение).

6–я неделя —вопрос о двух Лазарях1040, 1–ый пасхальный вопрос, или замена вопроса о богатстве и бедности вопросом о смерти и о возвращении жизни. Пасха страдания и смерти и Пасха воскресения.

Великий пост, как приготовление к Крещению, вступлению в Новую Жизнь, требует раскаяния, отречения от религий, соответствующих четырём или пяти бытам, распределённым по пяти неделям Великого поста или пяти Историческим порокам. Фетишизм, анимализм соответствует звероловному быту. Истребление животных, как средство существования, господствовавшее в первом периоде, отступает на второй план, и на первый выдвигается разведение животных — человек поклоняется производительной силе, а орудия истребления, придуманные для животных, обращаются против людей. Поэтому вторую неделю покаяния назначаем религии войны — Исламу, как высшей религии кочевого быта.

3–я неделя посвящена религии мира, соответствующего быту земледельческому, религии родства. В земледельческом быту избиение, истребление переходит, таким образом, на третий план, но действительного возвращения жизни ещё нет. Прах предков питает и одевает потомков.

4–я неделя посвящена раскаянию в выделении и оставлении села и даже порабощении села, ограблении <его>. (См.: Пока будет город, будет <и> голод…) Если религия села есть идололатрия, или недействительное воскресение, то религия города — идеолятрия, религия мыслимая, мнящая (без дела), иудейство и протестантизм.

5–я неделя — наибольшего греха в Новейшем городе, проявляющегося в вырождении и вымирании. Истинная его религия — Буддизм. В нем — в новейшем городе — излишества, даваемые богатством, и лишения, от бедности происходящие, вызывают ожесточённую борьбу, не удовлетворяющуюся старыми орудиями, требующую новых, более могучих. Разум, порабощённый индустриализмом, служит половому подбору и духу истребления (милитаризму). Признание себя животным служит завершением Нового города (зооантропизм).

5–ая неделя Великого Поста1041представляет высшую, последнюю ступеньпокаянияв удалении от отцов и увлечении красотою дщерей человеческих, для коих работает вся промышленность, вся наука, как служанка купцов и фабрикантов (капиталистов) в борьбе половой. В средине этой (пятой) недели читается житие Марии Египетской, землячки Клеопатры, представительницы проституции. Кроме того, читается или повторяется Великий Канон, но читается в один раз; что на первой седмице читалось в четыре приёма, т. е. представлялосьпо частям, теперь является для сознанияв целом, при чем и раскрывается общий источник, причина зла, требуя объединения для борьбы с нею. Пятая неделя, как предшественница седмицы болезни, смерти и воскрешения Лазаря, излагаемой в XI–ой главе Иоанна, соответствует Х–ой главе 4–го Евангелия, которая может быть названа объединением чрез доброе пастырство и о деле как высшем доказательстве, о деле Божием, деле Бога отцов. Творя такое <дело>, род человеческий обожествляется: «Я сказал — вы боги» (Пс. 81, 6). Эта речь о соединении, о деле как доказательстве единения с Богом, исполнения Его воли, говорится пред самым последним, высшим делом, высшим исцеления расслабленного, возвращения зрения слепому, — словом, <пред> самим Воскрешением… Таким образом, к Вере присоединяется Знание причины и требуется объединение для воздействия на эту причину.

6–я неделя посвящена Двум Лазарям, т. е. вопросам о богатстве и бедности и вопросам о смерти и жизни. На этой неделе предлагается заменить первый вопрос вторым. Следующие две недели и посвящены этому вопросу и поставлены образцом всем пятидесяти неделям года, посвящая день предательства <(среду)> и день страдания и смерти <(пятницу)> посту.

В другой половине года тот же вопрос о смерти и жизни вновь напоминается в двух днях: День Воздвижения Креста <Господня> и Словущее воскресение.

О посте как раскаянии в общем грехе при помощи школы или храма

Пост стал раскаянием в личных грехах каждого, а не в общем грехе, и прежде всегов розниигнёте одних над другими, отдающих всех в безусловную власть слепой силы. Раскаяние в культуре, т. е. самоистреблении, в цивилизации, или взаимном истреблении, и эксплуатации, или истощении силы природы (земли), также не стало ещё делом поста, т. е. раскаянием во всем, что мы все делали и делаем, иначе — раскаянием во всей Истории человеческого рода. Канон Андрея Критского, коим начинается и кончается (на 5–ой неделе) пост, как раскаяние, касается лишь отдельных лиц, заставляет каяться хотя бы и всех, но в отдельности, врознь, а не всех в общих грехах.

Хотя недели приготовительные к посту приводят или по крайней мере должны приводить к отрицанию прежде всего самой основы фарисейской или зооантропической нравственности, а затем к признанию своего отчуждения от отцов, как одного отца, и <необходимости> возвращения к праху отцов, а наконец, к признанию полному той прискорбной участи, которая ожидает весь род человеческий в случае невозвращения к дому отеческому, к земле, к небу, к природе и к объединению в управлении слепою силою природы. Крещение в бессознательном возрасте должно увеличить значение покаяния. Школа, или знание, должна прийти на помощь вере, сделать покаяние делом не одного только поста, ни даже и большей части <только> года, <должна> обратить покаяние в дело, в дело всей жизни всех, т. е. в общее дело. Раскаяние в личных грехах вполне достаточно для спасения <только> в одиночку, для спасения <только> личного. Неделя кончины мира и страшного суда требует покаяния, объединения всеобщего, чтобы весь род человеческий в его полноте перешёл от смерти в живот, а не был бы призван к суду. Школа и должна задать себе вопрос о причинах неродственных отношений между людьми и <о> неродственном отношении природы, как слепой силы, к разумным существам.

* * *

Календарь–указатель: 1. дела суточного, литургии оглашённых, или учения, т. е. литургии для несовершеннолетних; 2. дела годового, или Пасхи; 3. юбилея преп. Сергия (5 июля и 25 сентября); 4. юбилея Каразина (4 ноября); 5. Баженова ([2 августа] 1799 г.); 6. 29 мая — обращение кладбищ в храмы–музеи, в Кремли; музеи или школы–храмы, посвящённые всеобщему воскресению, или обращение войска в естествоиспытательную силу; 7. Юбилей Пасхи, Пасха пасх, Юбилей Воскресения Христа1042. Городской календарь состоит из указателей: 1) на дни бездействия для субботников и на увеселения для язычествующих; и 2) на будничные делишки и сделки, спекуляции, биржевые игры, происходящие от отсутствия общего дела. Плата нотариусу, т. е. плата за недоверие, оправдываемая таблицей преступлений по обязательствам всякого рода, договорам.

Что такое календарь и что такое журнал? Что они такое есть и чем должны быть?

Календарь, чем он есть, было уже сказано (т. е. он спекуляция, указывающая горожанам на днибездействия(праздники)1043, наувеселенияразного рода, на способы обделывать разные делишки и входить вразные сделки1044), а должен быть указателем для сынов человеческих всеотеческого дела, всеми братски исполняемого, воплощённого в годовом кругу праздников (трудовых юбилеев), в ежедневныхпамятях святых и великих тружеников, и особенно в двух триодях, Воскресной, или Цветной, и Страстной, или Постной. Ажурнализ соблазнителя–рекламиста, вестника скандалов… должен стать ежедневным руководителем в исполнении общего дела и в переходе от несовершеннолетия к совершеннолетию родовому, т. е. в повсеместном устроении школ–храмов, посвящённых Пресвятой Троице как образцу совершеннолетия, т. е. образцу единодушия и согласия для общего дела, которое тогда только может начаться, когда к школам–храмам присоединятся школы–музеи, в коих с хранением прошедшего соединены наблюдения и воздействие на текущее для восстановления протёкшего. Для исполнения этого дела к определённому времени, т. е. не позже юбилеев 1922 и 1942 гг., необходимо осуждение двух фанатизмов и двух индифферентизмов, осуждение нетерпимости и терпимости, в особенности необходимо осуждение авторского права и литературной собственности и указание <на> авторскую обязанность и вообще долг учёных.

* * *

То, что до сих пор говорилось о календаре, относится к городу, к городской жизни. Совершенно иначе относится календарь к сельской жизни, к сёлам. Здесь, т. е. в сёлах, календарь астрономический, календарь метеорологический, не имеющий почти никакого значения для города, — для села имеет первостепенную важность. Для села важны дни не бездействия, а дни работы, пахоты, посева, косьбы… Но, к сожалению, метеорологический календарь оказывается в этом случае бессилен, он не может ни предсказать удобного времени для этих работ, и ещё менее, конечно, указать на средства изменить неблагоприятные метеорологические условия в благоприятные для этих работ. В этом нет ничего удивительного, ибо метеорологиею, этою сельскою, мужицкою наукою, занимаются горожане, для коих она не имеет большой важности: погода для города — последнее дело или даже вовсе не дело, а для села — первое дело, дело жизни. Место метеорологов в селе, а они живут почти всегда в городах, понимая притом метеорологию в самом узком смысле. Привлечь к занятию этою наукою тех, которые на себе испытывают гнёт слепой силы в виде засух или ливней, должен поставить себе задачею календарь Русский, календарь Русского Голоса. В статье о памятнике Каразину в №№ 15–16 «Науки и Жизни» было кратко изложено об устройстве училищ–музеев, которые к хранению останков прошедшего присоединяют наблюдения и воздействие на текущее для восстановления протёкшего. Такие школы–музеи весьма легко могут соединиться с школами–храмами, и чрез такое соединение наука получит новую силу, а Церковь из врага приобретёт друга. Календарь церковный — согласно со словом Спасителя: «Отец Мой доселе делает и Аз делаю», — должен быть указанием, в противоположность евреям, на дни не бездействия, субботние годы и юбилеи, а <на> дни дела, и в противоположность язычникам, — на дела не розни, а на дело общее…

Сентябрьский год — церковный1045и вместе школьный, для сел, по крайней мере

1–ое сентября — день вступления Сына Человеческого и Божия на служение роду человеческому — и должен быть началом года в календаре, указывающем на дело, которое должны совершить, на лето Господне благоприятное, новую годовщину творения мира, — юбилей начала воссоздания мира, чему и полагается начало призывом всех к наблюдению над всем совершающимся в мире, в природе и к воздействию на грозовую силу, посредством опыта Каразина, для регуляции <метеорическими явлениями>, с одной стороны, и в видах получения энергии для неимущих и имущих на совершение разного рода работы и для излечения недугов всякого рода.

Предпразднество Рождества Богоматери1046, оставшейся девою по рождении, дочерью — что может и должно быть образцом для подражания всем. Это предпразднество указывает, что к отеческому делу призываются не только сыны, <но> и дочери.

Сентябрьский, старый год должен пока уступать первое место молокососу — январскому году.

Календарь для школ–храмов, посвящённых Всепримиряющей Троице.

Печалование о розни, или сравнительный, синоптический календарь христианских исповеданий, их различия и сходства. Недостаточность еврейского и безнравственность магометанского календарей. Календари в смысле примирения.

Православие, как печалование о розни и иге, или гнёте, есть отображение Триединого Божества. Православие есть печалование орозни, т. е. опротестантизме, и об иге, или гнёте, т. е. о католицизме1047, и этим оно отличается и от католицизма, который насилием, как прежде, и иезуитскою хитростью, как теперь, силится подчинить себе все народы, и <от> протестантизма, который рознь в мысли считает даже благом, а потому только православие истинно чтит Триединого Бога. Ставя храмы образцу единодушия и согласия, оно (православие) призывает всех к соединению и обезоруживает все инославные исповедания и иноверные религии и секты. Храм–музей, т. е. со старыми иконами и книгами, устрояемый притом в память чтителя Пр. Троицы, жившего до прискорбного разделения на старо– и нововерие, вероятно, не встретит ожесточённой вражды со стороны старообрядцев, а с другой стороны — укоры штундистов, вообще протестантов, даже магометан и евреев, будто православные святых принимают за богов, будут опровергнуты, когда при каждой церкви будут воздвигнуты школы–храмы, посвящённые Пр. Троице, в коих Аллах становится из сурового господина Отцом, где есть единство проповедующих не газават, а мир. Храмы, посвящённыевсепримиряющемуБогу, будут указывать на задачу, напрограмму школы, чрез которую и должна действовать Церковь против закоренелого порока розни. Все праздники легко могут быть истолкованы не словесно только, но и живописно на стенах школы, в смысле братотворения чрез усыновление для исполнения долга всеотеческого душеприказчества1048: Богоматерь, носящая Сына на руках, не говорит ли — «будьте как дети», как сыны, говорит и царям–волхвам, и пастухам; Сретение — всыновление1049; в крещении явление голубя — символа любви — между Сыном и Отцом указывает на примирение.

Если Православие есть печалование о розни, то оно, конечно, будет радованием о согласии, а потому совершенно согласно с чувством православным указание на сходство, которое ещё сохраняется в христианских исповеданиях. Это сходство может и должно быть наглядно представлено в виде синоптического календаря, в коем особым шрифтом, более крупным или светлым, цветным, золотым должны быть отмечены общие праздники и одновременное празднование памятей святых; а в протестантском календаре окажется«пустота» забвениякогда–то чтимых святых. В этой пустоте можно поставить вопрос: хорошо ли сделало протестантство,забывстольких страдальцев, подвижников? Какими побуждениями свободные протестанты руководствуются, развенчивая мучеников?.. Против дней вселенских поминовений должно поставить вопрос: что лучше, молиться ли целым миром о всем мире, о живых и умерших, или же молиться в одиночку о себе одном?..

Обозначив особым цветом или шрифтом или чем–либо бросающимся в глаза сходство в календарях православного с католическим и протестантским, мы выразим радость о согласии, а не скорбь или печалование о розни. Сопоставление христианского синоптического <календаря> с еврейским укажет не на пробел лишь, а на пустоту, на недостаток Пасхи страдания (страстнойнедели) и на замену Пасхи Воскресения национальною Пасхою, не бескровною, а кровавою Пасхою. С еврейским календарём возможно сопоставление и противопоставление в праздниках (а с магометанским — <только> противопоставление)10501051. Субботе еврейской нужно противопоставить Воскресение и изобразить картинно: картине бездействующего еврея (раввина) противопоставить Христа, воскрешающего Лазаря и исцеляющего расслабленного; в картине Пятидесятницы надо сопоставить картину закона, данного в буре и огне, с картиною проповедания голубиной кротости огненными языками. Вместо еврейских кровавых жертв — бескровная, точнее, кроветворная, т. е. животворная жертва литургии1052, а также вместо кровавой Пасхи еврейской не бескровное, а животворное воскрешение.

* * *

Если программа Русско–всемирной и всемирно–русской <истории> будет приурочена к Православному календарю1053, то не оттолкнёт ли она от себя католиков, протестантов, магометан, евреев, буддистов, тогда как нынешняя всемирная история не имеет этого неудобства. Но нынешняя всемирная история не имеет этого неудобства лишь по–видимому. Нынешняя история не разрешает, а лишь скрывает или игнорирует существующую вражду и тем искажает Историю. Программа <истории>, с Православным календарём соединённая, не скрывает зла, но указывает на устранение его, требует устранения зла. Если в победе над Мамаем Димитрия, по благословению Сергия — чтителя Пресвятой Троицы, мы празднуем начало умиротворения степи и в самой Троице видим образец для внесения мира в мiр, <и> если магометане в Аллахе видят обоготворение войны, то как же они могут принимать приглашение на Конференцию мира? Точно так же, если мы радуемся освобождению Москвы от фанатиков католицизма — поляков и от фанатиков терпимости — французов и их двунадесяти союзников и не можем радоваться взятию Парижа, где русские войска по повелению императора Александра, причислившего себя к французам, заключены были в казармах, как тюрьмах, не радуемся <и> взятию Варшавы, горькою необходимостью вызванному1054, угождая немцам, радовавшимся вражде в среде славян, — то наша радость не противоречит коренной задаче Православия, объединению разумных существ против неразумной силы.

Что же касается до почитания Илии–пророка как покровителя изучения — ради управления, урегулирования — той силы, которая особенно у нас поражает и знойными и сухими ветрами Востока, и влажными — Запада, то такое <почитание> могло бы быть признано не только католиками и протестантами, но и евреями и магометанами. Если в Преображении видим не мистицизм только, а реализм, т. е. желаем видеть не внутреннее лишь преображение (преображение душ), но и внешнее преображение мира, мира материального, то, конечно, ни одна религия, ни одно исповедание не может видеть в этом что–либо дурное. Но чтобы осуществилось Преображение и внутреннее и внешнее мира, необходимо повсеместное построение школ–храмов, что и санкционировано в празднике Воздвижения и обновления храма Воскресения (13 и 14 сентября) по самому народному представлению, которое ознаменовывает этот праздник построением храмов, часовен, водружением крестов. В построении школ–храмов с музеями заключается переход от храмового дела к внехрамовому.

По закону юбилеев (поминовений) нельзя ограничиться построением однодневных храмов Троицы при всяком храме, какому бы этот храм святому, т. е. чтителю Триединого Бога, ни был посвящён, памяти какого бы события, как дела также Св. Троицы, ни был он воздвигнут, — нужно ещёустановление особого дняили лучшедней, посвящённых именно Пресв. Троице, нужно установление иособенной службыдля этих дней, как комментариев к этим храмам и праздникам, как напутственных молебнов к делу отеческому. Народное почитание, ограничивающееся теми святыми или праздниками, коим посвящены их местные храмы, не возвышается обыкновенно до почитания Св. Троицы как великого образца, во имя которого всякий приход крестился (усыновился), помазался (принял Св. Духа) и должен преобразиться в связи со всеми другими для объединения в деле воскрешения, в котором уже заключается полное подобие Св. Троице, когда вытеснение сынами и дочерьми отцов заменяется восстановлением первыми последних. Хотя во все дни недели и года, часы дня и ночи прославляется Св. Троица, <хотя> празднование Св. Троицы продолжается 365 (366) дней <в году>, но особого праздника <Троицы> нет; <а потому> установление особых дней для празднования Св. Троицы и особых служб не есть новшество, а только продолжение или даже завершение уже начатого.

День Пресв. Троицы есть престольный праздник Московского государства, сопрестольный Пскову, а с ним всей северной России. Псковичи, теснимые своим братом, или, вернее, мачехою — Новгородом, мнимым поклонником Премудрости Божией, искали помощи у Св. Троицы1056<и> воздвигли в лице первого своего отдельного князя — внука Мономаха — храм всесвятой Троице10571058. Позднее Псков находил против Новгорода союзника в сопрестольном ему Московском государстве.

Всякая местность, приход, воздвигая обыденный храм Святой Троице —престольному, как сказано,празднику Московского Государства, вспоминает о своей солидарности с Московским государством, о своей службе, о всей своей истории или об участии, которое она, <эта местность,> принимала в Русской, а чрез неё и в общей Истории человеческого рода. Служа Москве, как второму Киеву, она совершала то, что не успел сделать <Киев> первый, т. е. устраняла усобицы и обращала степь в поле, а потом служила Москве как 3–му Риму, заменяя обязательное добровольным, как требует Божество родства — Отца, Сына–слова и Духа–дочери. И местная История будет покаянием в невежестве, замене общего частным, не забывая и частного ради общего.

Не нарушая всеобщности, продолжая все дни и часы прославлять Св. Троицу, уже Греческая Церковь со времени Фотия1059(строителя монастыря Троицы на островеХалки) стала назначать некоторые дни для преимущественного прославления Пресв. Троицы. Восемь канонов Св. Троице, написанные Митрофаном, приверженцем Троицы, и назначенные для воскресных полунощниц, а Марком Гидрунтским — молитва Св. Троице для тех же воскресных полунощниц1060были началом обращения воскресных дней в особые, преимущественные праздники Св. Троицы. Это, конечно, не значит шесть дней быть язычником, а седьмой — христианином, или шесть дней <быть> в розни и притеснении других, а седьмой <проводить> в безделии, — день седьмой, день просвещения, назначен для осмысления первых шести, для обращения делсвоихводно дело общее, воскрешение. Обращение воскресных дней в праздники Св. Троицы есть вместе <и> обращение обыденных храмов Св. Троицы в храмы Троицы воскрешения, ибообъединение без слиянияесть необходимое условиевоскрешения, как оно же естьоснова живоначалия. Обращение 365 (З 66) — дневного праздника в пятьдесят два недельных, в дни общих собраний, давало [бы] большую силу проявлению религиозности. Соединение празднования Св. Троицы с воскресением было [бы] соединением догмата с заповедью, веры с делом, оживлением первой (веры) и освящением (морализацией) последнего (дела). И из этих 52 праздников «Троицы–Воскресения» два воскресения, первое и последнее Пятидесятницы, станут днями уже наибольшего, самого высшего проявления религиозности, верности или любви и упования. Первое из этих воскресений — Светлое воскресение — Пасха, а второе — воскресение Пятидесятницы, называемое Троицею. Последнее есть праздник Троицы мессианской, <Троицы> объединения, а первое — Троицы отеческого дела, <дела> воскрешения. Пасха, имея предметом отцов, есть дело сынов, в котором выражается и любы Бога–Отца, и благодать Господа Иисуса Христа, и причастие Св. Духа, и останется <она (Пасха)> венцом праздников. Так же может быть определена и Литургия — как дело сынов, имеющее предметом отцов и служащее выражением любы Отца, благодати Сына при участии Св. Духа. Между литургиею и Пасхоюземными, в мире сём, и литургиею и Пасхоювнемирными, небесными, литургиею ангелов, должна быть литургия (общее дело) и Пасха (воскрешение)внехрамовые, но невнемирные, т. е. обращение слепой, смертоносной силы в живоносную.

Во Имя Отца и Сына и Св. Духа, — эти святые слова мы и возьмём текстом слова на настоящий день, ибо в Троице единосущной и нераздельной дан образец глубочайшего мира и согласия, дана заповедь умиротворения, потому–то особенно прилично в день тезоименитства Царя, призывающего к миру, к сокращению вооружений как началу умиротворения, начать беседу этим славословием. Уже четыре раза праздновали мы день тезоименитства нашего молодого Царя Русского, но нынешний день его тезоименитства, первый после приснопамятногодня12 августа, имеет совершенно иное, высшее значение, иной, новый смысл.

В день 12–го августа, накануне памяти Тихона Задонского, что особенно знаменательно для Воронежа1062, вышла нота, или грамота, какими обыкновенно сносится наше правительство с иноземными царствами, но эта скромная нота о сохранении мира и сокращении вооружений за границей и у нас возведена была в манифест о разоружении, т. е. о полном умиротворении. В эти достопамятные дни Император Николай II–й делался как бы европейским, всемирным Императором, ибо с манифестом обращаются Цари к своим только народам. Но если манифесты пишутся во имя Бога Триединого, Который и есть, как сказано, образец глубочайшего мира и согласия и заключает в Себе заповедь об умиротворении человеческого рода, то акту, или окружному посланию 12–го августа, весьма прилично наименование именноманифеста. Если в манифесте помещается титул, в коем исчисляются царства, княжества, земли, уже соединённые, умиротворённые, между коими нет войны, то остаётся только пожелать, чтобы и все государства соединились в один союз. Итак, глас народа, наименовавший грамоту 12–го августа манифестом, был поистине гласом Божиим. В чем же состоит эта грамота, прозванная манифестом о разоружении, т. е. об умиротворении? Единый в мире Православный Царь, Царь венчанный, печалующийся о грозящей всему миру войне, обращается ко всем царствам мира, готовым восстать одно на другое (см. речь Солсбери в Гильдголе1063), обращается с предложением прислать от себя людей мудрых и сведущих, с коими он мог бы сообща подумать о том, как избавить мир от грозящих ему бедствий, какс помощью Божиею дать мир всему миру.

Не поразительно ли, что молитва, которую до сих пор мы слыхали лишь в храмах Божиих, где молятся о мире всего мира, где все призываются молиться всем миром и в мире между собою, молиться не раз, а паки и паки, где непрестанно мы слышим пожеланиемира всем, — не поразительно ли, что это пожелание, что эта молитва не остаётся лишь в храме, а уже выступает из него и готовится стать как бы внехрамовым делом, мирское и светское одухотворяется; несмотря на наше недостоинство, молитва наша, по–видимому, услышана, полагается как бы начало внехрамовой литургии; оглашение, научение, эта вступительная часть литургии, как [бы] достигает цели, полагается начало умиротворению и вне храма. Город, стоящий на рубеже нашего Царства, куда призываются иноземные послы, из пограничного становится срединным, посредником между нами и заморскими Царствами, между сушею и морем, океаном и континентом, становится городом, где и иноземцы должны почувствовать, что на земле — Божием достоянии — есть лишь своеземцы и нет иноземцев.

Но не все умилились, услышав зов молодого Царя Севера; услышав слово Белого Царя, огорчился немецкий, чёрный царь. Веруя, что не в любви, не в правде Бог, а в силе, или в насилии, немецкий царь стал усиливать своё войско, назвал себя другом врагов христианства, враговмира, подружился с религиею войны, Исламом1064. Он не живёт одною жизнию с народом, не скорбит его скорбями, отрывая сынов от родных очагов, от отцов и матерей; и сам народ не доверяет ему, всячески противодействует,ограничивает его власть, ибо ограничение власти есть, конечно, выражение недоверия. Царь же Самодержавный, которому никто не может противодействовать, хочет сокращения вооружений, ибо сокрушается, скорбит, вынужденный ежегодно отнимать от семей, от родных достигших совершеннолетия. Ещё боле сокрушается Царь наш, опасаясь быть вынужденным, в случае войны, призвать вновь тех, которые уже возвратились в свои дома, к праху отцов, выслужив положенный срок. Печалуется Белый Царь о всех призываемых, призванных и имеющих быть призванными, и не о своих только, но и о тех, которые и не от его ещё двора. Но не теряет Царь, сердце коего в руце Божией, надежды, что настанут дни, когда оружие получит иное, мирное употребление, из разрушающего обратится в спасающее от общих всем бедствий, когда все будут служить и Богу и Царю, но от своих домов, от могил отцов отрываемы не будут, и даже оторванные будут возвращены, исчезнут и отхожие промыслы со всеми неизбежно связанными с ними бедствиями…

Вот почему в нынешний день тезоименитства Государя Императора, после принятия им на себя великого дела умиротворения, объединения всех чад Божиих, мы и приглашаем вас вознести молитвы свои, дабы укрепил Господь Бог Благочестивейшего Государя нашего в его великом, многотрудном подвиге, для осуществления коего будет недостаточно и всего наступающего века, будем молиться и о том, дабы Небесный Царь послал Государю нашему наследника, который продолжил бы его дело и привёл бы его к благополучному концу, если так суждено Господом, Ему же слава и держава во веки веков. Аминь, да будет.

Совершенство языка пропорционально его способности служить орудием памяти1066. Чем более язык мог выразить отношений между предметами, тем способнее он был служить орудием памяти. Слово действовало чрез орган слуха на восстановление представлений, письмо чрез орган зрения напоминало о забытом. Письмо давало возможность разделённым пространством напоминать о себе друг другу. Улучшение средств сообщения имеет такое же значение. При умножении представлений мысль вынуждена была открывать между ними соотношения, связи, приводить их в такой порядок, чтобы трудно было забыть каждое и легко вспомнить. И та система классификации совершеннее, при которой ни одно представление не может быть забыто, не может исчезнуть. Бессмертие есть критерий совершенства.

Музы, таким образом, были дочерями памяти, при помощи коих сама мать–память усиливалась, но сила и мощь её зависела от дружного, совокупного действия всех муз, искусств. Этосовокупное действие, их единство и есть Музей.Впрочем, все искусства служили только искусственной памяти, естественную же память даже ослабляли, а не укрепляли, и потому именно не укрепляли, что воспоминанием заменяли действительное восстановление силы, воскрешение. Тем не менее объединение всех искусств и знаний, или Музей, есть необходимый переход от воспоминания к Воскрешению, которое есть возвращение жизни умершим и силы живущим, ибо соединение требует, чтобы слово, выражающее воспоминание, было не бездейственным, музыка не бессловесным звуком, как живопись не немым призраком, скульптура не мёртвым истуканом, и архитектура не искусственным [произведением], и естествознание выражалось <бы> не в искусственных, кабинетных опытах, а в самой природе (слепорождающей и умерщвляющей), в земледельческом или сельском труде. Таким образом, соединение искусств, необходимое для усиления памяти или восстановления представлений только, даст действительное соединение для воскрешения или восстановления самого предмета.

Всехудожественный Музей, как совокупность искусств, был орудием, средством закрепления памяти. Но совокупность всех искусственных <лишь> средств не была достаточна для сохранения.

Музей потому и объединяет Науку и Искусство, знание внешнего и внутреннего мира, что он естьпроектВоскрешения. Музей, впрочем, не выражает архитектурно торжества над тяготением, но, соединяя в себе Обсерваторию астрономическую, или наблюдения над падением Земли и других миров, и метеорическую, наблюдения над силою, получаемою от солнца, он, <Музей, собирает, приготовляет силу для торжества над тяготением>.

Кризис — это перелом, переворот, колебание совести, умственных и нравственных начал, основ, устоев. Связь эстетического кризиса с вопросом о человечестве как едином роде (художник) и о земле как нераздельном наследстве (прах отцов), материи. Всеобщее воскрешение — вопрос, выходящий из последнего раздела земли или захвата последних свободных земель.

Истинных оснований для науки об искусстве мы будем искать не в Критике суждения (искусство никак не может быть только суждением, эстетическим или телеологическим), ни в Эстетике Гегеля, ни у других философов, ни из изучения самих произведений художников почерпнём их, а почерпнём их в душе того великого художника, мастера во всех искусствах, которого имя такое же имеет значение для всех искусств, не исключая Поэзии, какое имя Рафаэля имеет для живописи, имя Гомера для Поэзии. Он столько же принадлежит Новому времени, эпохе секуляризации, сколько и векам религии, средним векам. Этого мало, в нем заключаются принципы будущего искусства. В нем мы найдём определение не такого только искусства, каким оно было, но и каким оно должно быть. — Истинная критика искусства дана Микель Анджело в его сборнике Поэзии. 1–ый сонет говорит нам, чтó требуется от искусства и чем оно есть на самом деле. Если Микель Анджело приписывает слабости своего гения, что он силою своего искусства может вызвать только мёртвое, несмотря на то, что горит желанием вызвать живое1068, то все художники, философы должны согласиться, что не в недостатке гения, а в недостатке искусства или техники вообще нужно искать причину мертвенности искусства, т. е. в самих материалах, в самих средствах, которые употребляет искусство.

Но он <(Микель Анджело)> знает и слабость природы такой, какою она есть, т. е. слепой. Он видит это изумительное противоречие, по которому художник–творец кратковременнее своего творения. Причина, говорит он, уступает следствию, природа побеждается искусством… И каким [продолжение утрачено.]

* * *

Германия в то самое время отвергала Церковную живопись, когда в Италии эта Церковная живопись превращалась в светскую, т. е. достигла высшей степени оживления и свободы, т. е. в светскости полагала совершенство.

У нас не отвергали Церковной живописи, а восставали против превращения её в светскую, против свободы и оживления. Желали сохранить мертвопись, как истину, и не желали живописи, как обмана. Древняя Русь особенно любила образ Спасителя, названный — «Умиление». Так переводилось слово «Pietas».На Западе, в Испании «Pieta» называлось изображениеБогородицы с мёртвым Христом на коленях.

В век пессимизма появление картины отчаяния начинающего художника1069нужно признать своевременным и <можно> возлагать на молодого художника большие надежды, ожидая увидеть в нем выражение скорбей и упований века.

Художник представил нам человека, за которым закатывается солнце; на лице этого человека — представителя времён отчаяния — мрак; пред ним непроглядная тьма. Но вольно или невольно, сознательно или бессознательно наш художник поместил на тёмном небе несколько звёзд, и в картине отчаяния засветилась надежда. На место одного зашедшего Солнца появилось несколько Солнц. За ограниченным пространством, освещаемым нашим небольшим сравнительно Солнцем, открылась безграничная даль с бесчисленными мирами. Художник не показал причины, вызвавшей отчаяние, хотя сделать это было нетрудно, если бы он поставил человека отчаяния на кладбище, на поле, полном костей сухих, что было бы согласно с действительностью, так как самый прах, попираемый нами повсюду, некогда жил. На небольшой земной звёздочке самая теснота пространства не могла не обратить жизнь во взаимное вытеснение, т. е. <в> смерть. Потому–то открывающаяся ширь, глубь пространства, множество сил, кроющихся в нем, не могли не пробудить надежды у существ, жаждущих деятельности, движения, созидания или воссозидания без разрушения. Конечно, жажда деятельности, творчества может возбудиться не у созерцательных, не у учёных существ, у которых атрофировались воля и энергия, а у людей, взятых в нижних слоях общества, не в центрах, а на окраинах, не развращённых городскою жизнию, <а живущих> в родовой патриархальной среде. Но только у сохранивших детское чувство и познавших безнадёжность, к коей пришёл наш век, может явиться мысль, что миры, безмерное пространство могут сделаться поприщем деятельности жертв тесноты земной планеты.

«Кто этот варвар или иконоборец, который осмелился сказать: «Во сто раз лучше дать разрушиться статуям Фидия и слинять краскам женщин Леонардо да Винчи, чем видеть, как увядают черты живых женщин и наполняются слезами глаза детей, которые могли бы жить, если бынищетане налагала на их лица могильной бледности!» Кто этот варвар»1071—<так> спрашивает Фердинанд Брюнетьер1072, хотя очевидно, что это не грубый варвар, а чтитель женской красоты, и в детях любящий женственность, но которому как будто неизвестно, что черты живых женщин увядают, как и дети плачут и страдают не от одной нищеты. Насколько глубже и выше были настоящие иконоборцы, которые осуждали иконопочитателей за то, что они хотели болезненность и смертность всех вообще, а не женщин лишь и детей, заменить не действительным освобождением от этих бедствий (воскресением), а только изображением…

Дж. Рескин — основатель религии Красоты, но какой красоты? Не красоты ли тления?..

В храме Софии, стоящем без пения, в этом немом храме нынешние путешественники видят или слышат Симфонию1073, и даже не симфонию, а Ораторию, как говорит П. П. Гнедич1074, в которой сказалась вся мощь, вся силаЗодчества.Что же должны были почувствовать послы — искатели красоты — Владимира, созерцая храм с мозаичною как бы иконописью неземною,одушевлённый службою, выработанною в течение уже пяти веков, т. е. в Софии Божьей премудрости, видя и слыша соединение всех искусств, чувствуя и понимая догматическую мудрость не в сухих отвлечённых словах, а выраженнуювсеми художественными способами, средствами. Это — эстетическое богословие.

Свод, над коим оказались бессильны полуторатысячелетние землетрясения, — «он влечёт к своей беспредельной высоте и в то же время чувствуется, что этот свод близок, что он тут, над вами. Этоне стремлениев бесконечную высь, в потустороннее небо готической башни, — нет, здесь небо кажется в самом храме и сам храм… преддверие уже небесного чертога»1075. В сумраке готических храмов — слишком много мрака и таинственности… все напоминает о Dies irae, т. е. о воскресении гнева, и мрачно зловещие мотивы De profundis1076настраивают на ожидание наказания и самих мук или созерцания мучимых. «Православие требует прежде всего света (знания), ясности, определённости, требует любви, а не страха», — т. е. здесь любовь и знание спасают от наказания. «В православном храме не может быть тёмного угла, где бы ходили зловещие тени… с каким дивным искусством рассеян свет равномерно по всему храму и скрыты повсюду источники света — окна»1077.

В вертикальном положении даны уже два вида Архитектуры: Готическая — выражение лишь «стремления» ввысь, и Византийская — осуществление самой выси, небесного свода.

Итак, в храме Софии, во впечатлении, производимом им, видим соединение всех искусств в Архитектуре, что требует и соединения всех наук в Астрономии и требует отрицания воскресения гнева и признания посюстороннего Царства Божия, осуществления Царства Божия в посюстороннем бытии.

В приёме, который Запад делает Восточному Императору, стало очевидно, что и Запад всемирное не отождествляет уже с Западным. Страх всемирной войны вынудил Запад расширить понятие о всемирности. Он не ограничивает всемирной Империи германскими и романскими народностями, так же как всемирной церкви — двумя западными исповеданиями.

В это-<то> время <и> написана статья «Власть звука», которая ничего, кроме Запада, не признает. Сам Чаадаев должен уступить автору этой статьи первенство в искусстве полного отчуждения от своего и совершеннейшего отождествления с Западом, не нынешним, а тем, который ничего, кроме себя, не признает. Эта статья — как бы 2–ое издание писем об изучении природы1079, где, впрочем, философия заменена искусством. Эта статья может стать последнею в той литературе, которую следует назвать Rossica, т. е. сочинениями иностранцев о России. Если бы мысль, высказанная автором «Власти звука» в статье «О деле»1080, мысль (жить не для себя, не для других, а со всеми <и> для всех), которая должна управлять ходом жизни,объединяя всех(живущих, сынов) ведином общем деле для всех(умерших, отцов), если бы эта мысль господствовала над его умом, если бы дело, смысл или цель жизни для него не осталось X (иксом), — хотя он даже на «ликах лучших созданий античного резца читал думу о смысле жизни», — если бы он не забыл прошлогоднего призыва к «делу», то он не сделал бы единственным искусством средневекового человека готику — эту немую молитву, воплощённую в камне, который для обманутых чувств казался одухотворённым. Он не забыл бы, что такого обмана не было в смиренном, невысоком храме, создаваемом высоким подъёмом и теснейшим соединением сельского люда, а не городских цехов, которые по несогласию (розни) и недостатку энергии в многие века не могли окончить строения, например, Кёльнского собора. Нашему внехрамовому соединению, созидавшему храм <в один день>, соответствовало на Западе внутреннее соединение и высокий подъём, производимый звуками органа и хором, «соединением и совместным развитием голосов, — это гармония, неизвестная античной музыке, не случайно создалась она в эту пору (в средних веках). Где же и было родиться ей, как не здесь, среди гимнов церковных, в которых объединялись молитвенные порывы стольких разрозненных (внехрамовым шумом города) душ, здесь под сводами готических соборов, где хотя бы на миг примирялись разнородные, друг другу враждебные страсти, чтобы в гармонии религиозного чувства возлетать со звуками органа и хорала все выше и выше к тому горнему миру, где нет более вражды и розни, где все диссонансы земной, особенно городской, преимущественно себялюбивой жизни разрешаются в одно всеобъемлющее гармоническое созвучие — единение творения с Творцем»1081. Но что значило это минутное соединение пред постоянным действием городского шума! Но наше хоровое пение без органа было ли слабее, бессильнее католической музыки?

Средние века были молодостию для Западной Европы, и в молодые годы свои она была аскетом, а под старость пожелала вознаградить себя за стеснение молодости. Поэтому эпоху так называемого возрождения нужно назвать омолаживанием, а вместе вымиранием и вырождением, а не перерождением, т. е. принятием новой формы. Только по недоразумению можно отрицать вымирание и признавать увеличенную трату сил. Если бы автор не забывал о цели и деле, то он не признал бы в праве жить для себя лишь, в бесцельном употреблении сил крайности, но и в реакции против него <(т. е. против права жить только для себя)> не признал бы блага. Ни в папском гнёте, ни в протестантской свободе не было блага.

Вышедшей не из моря, а из земли Венере Милосской, Аполлону Бельведерскому — произведениям эпохи упадка греков (декадентства) поклонилась Европа как истинным богам.

Против мнимого возрождения выступает всесторонняя реакция, которая насильственный деспотизм ставит на место разнузданной, также всесторонней свободы.

Папство, не знавшее цели и общего дела, было деспотизмом в религии, так же как политический деспотизм отдельных государств, уничтоживших единую императорскую власть, не мог быть назван монархическою властью, потому что сама монархия отвергала священное значение власти и не могла не отвергать, так как священное отождествляла с папским.

Неограниченной свободе человеческих сил и способностей нужно было дать исход в труде познания и управления слепой силою природы, а не привести их к покою и обезличению. Только в совокупности индивидуальности могли предъявлять своё безграничное право на все, или, вернее, обязанность даровое, само собою рождающееся превращать в трудовое. Тогда не было бы даже в глуши (т. е. самой глуши не было бы) «спокойно прозябающего, благонамеренного, бесцветного типа верноподданного», т. е. он <бы> большею данью себя облагал, чем требовала <бы от него> верность.

Безграничную свободу мнений <должно> не стеснять авторитетом, а превратить в безграничное дело. Чтобы доказать Коперниканско–Галилеевское движение земли, нужно управлять её ходом взамен инквизиционного фанатизма и религиозных войн.

Не было бы нужды в спиритуалистическом догматизме, если бы целью общего дела было бы поставлено возвращение материи, праху духа жизни, одухотворение материи духом человеческим, что Декарт находил возможным, высказав эту мысль мимоходом.

Между Вашим письмом, которое говорит о внекамерной, священной музыке, и Вашею статьёю о «власти звука», которая другой музыки, кроме камерной, не признает, нет ничего общего!1082.

* * *

Статья о музыке г–на В. А.К. состоит из двух частей1083. В первой и большей части говорится о мощи звука, о том, чем он может быть. Эта часть — выше всякой похвалы. Другая, меньшая (менее 8 страниц) говорит о цели, о том, чем должна и чем не должна быть музыка. Эта часть — ниже всякой критики, потому что в её ответе «содействовать совершенствованию жизни в лучшем, желательном, должном смысле» нет даже намёка на ответ, а зато есть полное отрицание бессмертной жизни в совете улучшать, украшать растущее, развивающееся, т. е. смертное, что не может не погибнуть и никакое улучшение не сделает его хорошим, т. е. бессмертным. Не указывая, не давая ответа на вопрос, чем должна быть музыка, как можно отвлечь её от того, чем она не должна быть?

Во второй части автор забыл все, что он говорил в первой; а в ней он говорил о властности звука, о независимости его от стеснительных условий пространства и времени, о необычайной объединяющей его силе, поэтому он обязан был, — чтобы мощи звука дать достойное поприще, — вывести его из концертных зал и даже храмов, этих школьных и классных помещений, поставить музыку в центр города или веси, где звук и может проявить свою объединяющую мощь. Можно сказать, что Музыкальное искусство ещё не явилось на свете, оно ещё готовится к тому, само того не сознавая. Концертные залы суть только консерватории. Целый город или весь должны быть слушателем и композитором и исполнителем. Так, по крайней мере, должно быть. Всеобщеобязательное музыкальное образование, т. е. чтение и письмо звуков, нот, сделает всех способными к исполнению и даже композиторами своих личных дум и чувств, а музыкальное творение, раз записанное, может жить века, — говорит автор, — не бледнея, не утрачивая ничего в красоте и живости… На исполнителях, т. е. всех живущих, лежит священная обязанность оживления музыкальных произведений всех умерших. Это уже всеобщее воскрешение. Но такое воскрешение, воскрешение дум и чувств, без воскрешения самого композитора, без субъекта думающего и чувствующего, есть мнимое воскрешение, потому–то музыка и должна действовать в связи со всеми другими искусствами, также вышедшими из своей школьной формы; объединить и руководить всеми в деле воскрешения — задача музыки.

Статья о музыке есть 3–е издание сочинения «Бесцельный труд, не–делание и Дело». От жалкого подобия дела, т. е. бесцельного труда, нынешний человек ищет отвлечения в музыке, т. е. в не–делании.

Кратко можно ответить на три вопроса: Что заставляет <нас> искать развлечения в Музыке? — Бесцельный труд. Что находим в Музыке? — «Неделание». А что нужно? — Дело.

В прежнем сочинении дело осталось X <иксом>, а в новом стало О (нулём).

В христианстве нет, конечно, святых, которые не были бы чтителями Живоначальной Троицы, нет и праздников, которые не были бы прославлением Ея, как нет и храмов, при которых не было бы собрания книг и предметов древности, постепенно увеличивающегося, т. е. нет храма, при коем не было бы музея, а потому и роспись эта относится ко всем храмам и могла бы заменить нынешний, ничего не говорящий орнамент, — свидетельствующий о душевной пустоте, бессодержательности современного, изъеденного сомнением поколения, — к которому прибегает архитектура, чтобы прикрыть наготу стен. Жизнеописатель пр. Сергия, называя построенный пр. Сергием храм Троицы зерцалом для общежития монашествующих1085, зерцалом, которое необходимо, однако, не для одних только монашествующих, но и для всего мира, не указывает ли этим нового пути для архитектуры, не указывает ли на необходимость замены орнамента живописью, на необходимость теснейшего соединения этих искусств, так что самые планы храмовых построек не должны ли бы обсуждаться архитекторами вместе с живописцами и не должны ли быть не архитектурными только, но и живописно–архитектурными?

Преп. Сергий поставил храм Троицы как зерцало для собранных им в единожитие отшельников от мира, и мы были бы не верны памяти чтителя Пресв. Троицы, были бы не верны Первосвященнической молитве (Иоанн, 17 гл., особенно стихи 21–23 как основа учения о Троице) как предсмертному завещанию Самого Господа, если бы храм Триединого Бога не поставили зерцалом не для одних отшельников, а для всего мира, для нас самих. Объединение немногих, не принадлежащих к миру, по смыслу Первосвященнической молитвы, и нужно для того, чтобы и весь мир объединился по подобию их, по подобию отношений Сына Божия к Небесному Отцу. Зерцало прежних времён1086было собранием примеров, образцов для людей, взятых в отдельности; но только образ исполнения Первосвященнической молитвы, только один этот образ может служить образцом,Великим Зерцалом, для людей, взятых в совокупности, может служить указанием на то,что должны делать все людинепоодиночке, а в совокупности, все люди как один человек, как сын человеческий, только этот образ может служить указанием, в чем состоит литургия, т. е. общее дело.

Образ исполнения Первосвященнической молитвы обнимает все четыре стороны храма, начиная от шейки под главой до основания (фундамента), и будет указывать на то, что делается в земле и вне земли, что делается в самом храме и вне храма. В этом зерцале человек должен увидеть себя не только таким,каков он есть, но и таким,каким он должен быть.

Мы должны увидеть не только то, что мы делали и делаем (в причинах и следствиях), но и то,что должны делать.На шейке же храма будет изображена самая история превращения догмата в заповедь, которая должна наглядно показать это превращение, так как в наше время, когда отделение мысли от дела сжилось с нами, вошло в нашу плоть и кровь, сами учителя церкви не видят возможности, не понимают и необходимости того, чтобы догмат стал заповедью, правилом жизни, чтобы мысль, содержащаяся в догмате, не осталась бы только мыслью, а была бы проектом, планом общего дела, в осуществлении которого и может лишь заключаться исполнение Первосвященнической молитвы. Итак, роспись храма, обнимающая все четыре стороны храма, на шейке его, подединоюглавою, изобразит историю догмата Живоначальной Троицы в виде осьми лиц, единомышленно и единодушно исповедовавших Триединого Бога (т. е. имевших как бы одну главу). Ряд этих лиц начинается Иоанном, сохранившим для нас Первосвященническую молитву и прощальную беседу, в которых и заключается истинная основа догмата Троицы; завершается же этот ряд Преподобным Сергием, поставившим храм Троицы как зерцало, как образец, т. е. завершается превращением догмата в заповедь.

На шейке, под самой главой, следует написать прежде всего первых двух богословов — Иоанна и Григория, ибо богословием первоначально называлось исключительно учение о Троице, и самое это слово появилось в первый раз у христиан вскоре после того, как стало известно и имя Живоначальной Троицы. К ним следует присоединить Феофила, у которого в первый раз встречается это святое слово; затем должно поставить Василия Великого как творца трёх молитв на вечерне в праздник Св. Троицы; далее Митрофана, епископа Смирнского, творца 8 канонов Св. Троице, читаемых на воскресных полунощницах; Марка Гидрунтского, или Отрантского, как составителя молитвы ко Св. Троице и, наконец, пред Сергием Преподобным, Иоанна Дамаскина как завершителя древних богословов, ставшего их истолкователем и образцом для последовавших за ним1087. Это отцы нераздельной ещё церкви.

Так будет положено начало росписи наружной стороны храма, росписи, долженствующей стать зерцалом и не для монашеского общежития, а великим зерцалом для всеобщего общежития, для общежития всего человеческого рода.

Роспись наружной стороны храма гораздо важнее росписи внутренней его стороны, потому что последняя относится к храмовой службе, а первая, т. е. наружная, ко внехрамовой, а потому и имеет гораздо большее образовательное значение для массы. Наружная роспись храма — самый храм превращает в алтарь, во Святая Святых, а окружающие его частные жилища, как его службы, обращаются при этом в храм, покрываясь также по подобию храма фасадною живописью. Таким образом, роспись наружной стороны храма и положит начало превращению храмовой службы во внехрамовую, положит начало превращению всего уличного, площадного, общественного, демократического, не оставаясь и в аристократическом, брезгливом отчуждении, в родное, братское, отеческое, во вселенско–храмовое, положит начало превращению базарной, биржевой суеты,сутолоки —стачек, совершенно противоположных нашим крестьянскимтолокам, помочами особенносозидателям обыденных храмов —в истинно–общее дело, в литургию, положит начало превращению ярмарки тщеславия в славу у Бога и в славу друг у друга, т. е. во взаимное знание, молитву в мiре внутреннем превратит в молитву всем мiром, город (мiр) в Царство Божие (в мир), т. е. это будет уже началом осуществления образца. Таким образом, внехрамовая литургия состоит в том, чтобы и вне храма быть тем же, чем должно быть внутри храма, т. е. в полном отрешении от «всякой суеты», от всей «юридико–экономической суеты», и если третья заповедь требует, чтобы имя Божие не было употребляемовсуе, то это не значит, чтобы заповедь эта ограничивала употребление имени Божия, как это понимало еврейство, нет, оно требует, чтобыне было суеты.Впрочем, это определение внехрамовой литургии есть только отрицательное; суету нужно заменить великим делом.

Вся западная часть наружной стороны храма, имеющего при себе музей (Музей есть библиотека, или книга, объясняемая картинами, статуями, всякого рода наблюдениями и опытами и вообще всем, что служит к пояснению заключающегося в книге), должна изобразить однукартину–икону, или образ исполнения Первосвященнической молитвы — молитвы, не имевшей до сих пор иконописного выражения. Церковь, в которой даже символ веры получил иконописное выражение1088(в чем видна глубокая заботливость церкви о том, чтобы быть доступной не для одних только грамотных, не для одних только учёных), где этот символ не только ежедневно читается, но и поётся, в этой церкви Первосвященническая молитва Нашего Господа не только не сделалась предметом иконописи, не только не поётся, но и читается вполне один лишь раз в году1089, и читается притом только как факт давно прошедшей жизни, а не как молитва, не как желание сердца или души, чающей осуществления её в жизни. А между тем эта так называемая Первосвященническая молитва заменяет в Евангелии Иоанна молитву Господню других евангелистов, и даже начало её одинако с началом молитвы Господней.

И хотя самое место этой молитвы — в Иерусалиме — определить приблизительно возможно1090, тем не менее на этом месте не поставлено, по–видимому, никакого памятника, ни часовни, ни молельни, не говоря уже о храме, какового во имя этой молитвы нигде, кажется, не было и ещё нет. И богословие, как нравственное, так и догматическое, не поставило этой молитвы в свою основу, почему, надо полагать, и отделился догмат от заповеди, мысль от дела и христианство стало лишь мыслью, чувством, но не делом общим христиан. И как возможно общее дело при разделении церквей и при множестве сект, при обожании розни…

А между тем в этой молитве заключается завещание Самого Господа, в ней выражается последняя предсмертная воля Его, т. е. то, что наиболее обязательно, и тем не менее об исполнении этого завещания мы даже и не молимся. Потому–то и необходимо, чтобы музей, собравший под видом книг на всех языках мира все знания человеческие, изобразил на наружной, передней (входной, обращённой к западу) стороне храма, при котором он находится, икону, или образ исполнения Первосвященнической молитвы, дабы не остаться бесплодным хранилищем собранных в нем знаний, дабы и знания эти не остались только книгами, но стали живым, всеобщим делом, исполнением завещания Господа.

Образ исполнения Первосвященнической молитвы должен быть представлен в виде объединения всех племён и языков, изображённых идущими к дверям храма, чтобы принять участие в литургии (общем деле). Образ этот д<олжен> б<ыть> написан на затворённых дверях храма, представленных живописью отверстыми. Только византийским стилем может быть изображена молитва Богочеловеческого Сына к Отцу Небесному, к Богу Отцов, ибо только этот стиль имеет силу и смелость показать в душе Сына (подобно тому, как это на иконе Знамения) отражение неба отверстого1091, т. е. в самой глуби Его души образ Отца, Бога Отцов, с Евангелием, открытым на последней странице (как выражение того, что слова, которые Он дал Ему, уже переданы), и лики ряда отцов наших с Ним, Отцом Небесным, по обеим сторонам, — показать все это в душе Сына, как выражение глубочайшей сыновней любви Сына Божия и Сына Человеческого. Вставив в грудь Сына икону Отца и сильно осветив её, византийское искусство даст нам возможность в эту сугубо–мрачную ночь видеть в душе Сына светлый образ Отца, так что нам нельзя уже будет сказать: «покажи нам Отца», ибо, видя Сына, мы увидим в Нем и Отца. И не слухом только услышим, что, оставленный всеми, Он не был один, мы очами будем созерцать в Нем Отца. И мы, которые от мира сего, легко поймём, что мир сей, увидев в сердце Его внедрённым образ Отца, уверует и познает, что Он от Бога исшел, от Бога послан, как уверовали в Него ученики и стали едино с Ним.

Только византийское искусство имеет смелость написать в самой картине (буквально написать), жертвуя красотой глубине мысли, слова, исходящие из уст молящегося, написать для грамотных фонетически то самое, что уже изображено фигуративно для неграмотных. «Я в Тебе и Ты во Мне и тии в Нас», — говорит Богочеловеческий Сын, указывая одною рукою на апостолов; указывая же другою рукою на «мир» — в лице стражи, идущей из города, во главе с Иудою, — Он прибавляет: «и Мир да уверует и познает, что Ты послал Меня»1092, и, следовательно, в этой вере, в этом познанииобъединится.Мир — это и есть город, который, как бы ни назывался: Иерусалимом или Римом, всегда казнит пророков, т. е. тех, которые напоминают о смерти ему, поставившему целью забыть о ней, замаскировать её, который и самые кладбища обращает в сады, в гульбища, чуть не в рай. Показав Отца в душе Сына, византийское искусство отверзает перед нашими очами и небо, показывая отражение земли в лоне Отца в виде Сына Божия, окружённого сиянием славы, и это в то самое время, когда земля, мир, готовится покрыть Его, Сына Божия, позором. Вместе с Сыном, созерцаемым в глубине Отцовского существа, видим на ближнем плане и сынов человеческих, апостолов, а также и уверовавших Никодима и Иосифа, и также прославленными, окружёнными ореолом. Видим и образ мира, но не в его розни, а мир уверовавший и познавший, многоединый. Последний может быть представлен в виде небесного храма, как отражения земного, следовательно, подобного расписываемому, но в виде храма отверстого и окружённого сиянием, куда уже вступили племена и языки, которые на нижней части картины будут представлены лишь подходящими к дверям храма, в небесном же храме они будут изображены уже соединившимися и не в мысленном лишь, но в животворном поминовении. Этот держимый божественною дланию храм и есть «дом Отца моего», в коем «обители многи».Другая рука благословляет обитателей земли на устроение подобного храма, т. е. на устранение розни и на объединение всех в труде познания слепой смертоносной силы для обращения её в живоносную, ибо Первосвященническая молитва имеет целью —земное родство сделать подобным небесному, и именно возвысить земную, сыновнюю любовь до любви Сына Божия к Небесному Отцу. Показать в небе будущность, которой должно достигнуть человечество молитвою и трудом, это значит написать на небе план, проект, который обязан исполнить род человеческий в совокупности; исполнение же или осуществление этого плана и будет прославлением на земле Отца Небесного. Понятно, что даже созерцая только этот план в отверстом небе, Сын Человеческий мог сказать: «Мужайтесь, Я победил мир»1093.

Первосвященническая молитва была произнесена у Иосафатовой долины, т. е. у кладбища Иерусалимского, и погребённые на этом месте мёртвые, превратившиеся в прах, являются на небе живыми перед Тем, для Кого нет мёртвых1094(Примечание 1–е); оживает этот прах в душе и Сына человеческого, и у галилейских рыбаков, у простого народа; прахом же, для которого нет и не будет жизни, умершие являются лишь у книжников, у учёного сословия, для коих нет ничего живого, а все мёртво, как для разума чистого, теоретического все остаётся лишь ограниченным, временным, условным, зависимым, т. е. смертным, а вечное, бесконечное существует лишь как мысль, как идеал, как невозможное… Такое изображение Первосвященнической молитвы даст уразуметь, почему Христос ожил, воскрес в душах галилейских рыбаков и умер в душах учёных и интеллигентов. И такая роспись будет составлять совершенную противоположность новейшей живописи, изобразившей учеников, пред которыми будет произнесена Первосвященническая молитва, шайкою разбойников со скрытыми под одеждою мечами, Христа, пред самым произнесением этой молитвы, смущённым и растерянным1095, Христа, в душе которого мы видим, напротив, столь ясное отображение Отца, что ни о каком смущении или растерянности и речи быть не может. Для художника, который сподобится изобразить исполнение Первосвященнической, этой священнейшей, святейшей молитвы Сына Божия и Сына Человеческого, небо должно быть отверсто, и должен он, художник, видеть в небе и Отца Небесного, и отцов земных, т. е. Бога всех отцов человеческих, как одного отца; так же как на земле, у юдоли плача, у праха отцов, где произнесена эта молитва, художник должен провидеть и будущее объединение всех сынов человеческих, всех, ещё живущих, т. е. смертных, для воскрешения умерших. И не только небо должно быть открыто этому художнику, ему должно быть открыто и сердце Сына Божия, невозмутимо носящего в Себе образ Отца Небесного. Для тех же, которые изображают Христа в самый важный момент Его служения смущённым и растерянным, небо, значит, закрыто; для них нет надежды и упования, они примирились, следовательно, сжились со злом, они им восхищаются, и представление доброго, святого им кажется ложью, фальшью, потому что для них нет доброго, святого ни в прошедшем, ни в будущем.

Ниже трибуны, на фронтоне музейско–библиотечного храма, должна быть изображена книга в лучезарном сиянии, вознесённая на троне. Это — апофеоз просвещения. Над книгою Дух Святой, в виде голубяс масличною ветвьюв клюве, указывает на содержание книги, тождественное с молитвою Сына Божия, выше изображённою, ибо Дух Св. напоминает лишь то, что говорил Сын Божий в молитве к Отцу, т. е. это просвещение, которое примиряет сословия и народы, а не возбуждает бедных против богатых, низших против высших, сынов против отцов. (Картина, обнимающая фронтон, взята из Кодекса Григория Богослова № 510–й, по соч. Покровского «Евангелие в памятниках иконографии», стр.4501096.)

Книга, вознесённая на трон на наружной стороне храма, при котором музей и библиотека, обозначает все множество, всю совокупность находящихся в последних книг. Но под книгою кроется автор, и не один непосредственный её автор, но и все те, чьи мысли вошли в книгу, чьих мыслей автор книги явился выразителем, а потому вознесённая на трон книга, представляющая всю совокупность книг, есть книга, содержащая в себе всюдумучеловеческого рода, начиная от первой мысли первого человека; и не однудумутолько, но ичувство, душу, так что из всех собраний, коллекций, останков человеческих, входящих в музей, ни одно не заключает в себе такой полноты жизни, как библиотека. Только библиотека, расположенная календарным порядком, по дням смерти авторов, сочинителей, заключающая в себе волею–неволею требование поминовения, т. е. восстановления по произведениям самого автора, м<ожет> б<ыть> изображенаоткрытою книгою, и это означает, что она не остаётся простым хранилищем, что ни одна книга библиотеки не останется забытою, что для каждой книги наступает очередь, назначено время изучения. Помещаемые в настоящее время в «Рус<ских> Вед<омостях>» перечни сочинений писателей, умерших в день выхода № газеты, есть уже призыв к такому изучению, к устроению такого порядка в библиотеках, самому для них живому. Чрез год или несколько лет из перечней, печатаемых в «Рус<ских> Вед<омостях>», может быть составлен каталог, расположенный календарным порядком. И это действительно гробокопательство, как называют некоторые, в насмешку, отдел, открытый «Рус<скими> Ведомостями». Но что же лучше — оставить ли книгу погребённою под пылью, преданною тлению, или же в определённый день освобождать её от этой пыли, чтобы изучением её вызвать живой образ автора? (См. статью под заглавием «Библиография».)1097

От Духа Божия, представленного в виде голубя, и книги, или же из книги, вдохновлённой Духом Святым, выходят лучи с огненными языками и нисходят на апостолов, просвещая их и вооружая огненным словом для поражения розни и для воссоединения. Апостолы, представленные на картине Первосвященнической молитвы готовыми разбежаться, на арке под фронтоном с книгою как символом просвещения, и вместе над дверями храма, куда они должны ввести все племена и языки, изображены пребывающими вкупе, в теснейшем единении, почему и надпись над ними гласит: «и было у них одно сердце и одна душа», и вместе с тем апостолы изображены с жезлами в руках, со свитками и книгами, т. е. готовыми выступить на проповедь собирания. Они не сидят, а как бы присели только, по народному обычаю, перед отправлением, чтобы тотчас, встав и помолившись, идти в разные стороны, во все концы земли, но так, что никакое расстояние не будет в состоянии порвать внутреннюю связь, их соединившую1098.

Под красными их ногами написаны названия тех стран, где кто проповедывал: под Петром — Рим и Италия, под Андреем — Византия и Скифия гиперборейская (Русь), под Иаковом — Испания, крайний Запад, под Фомою — Индия, под Иоанном — царство пресвитера Иоанна, крайний Восток; под Филиппом — Эфиопия, крайний Юг — часть того же царства; под всею же группою апостолов должно быть начертано: «Изыде вещания их по всей земле и в концы вселенныя глаголы их»1099. Царство пресвитера Иоанна, почти отождествляемое с земным раем, стало для Запада страною упований1100, откуда ждали помощи против врагов, и страною исканий, что и привело к кругосветному обходу, к открытию новой Индии (Америка). С царством пресвитера Иоанна незаметно сливались — и рай языческий (Сатурния), и рай арийский (Меропия, Меру, Памир), и рай семитический (Эдем), и, наконец, рай философский — Атлантида. Но единодушие апостолов не стало ещё единодушием народов — у них, т. е. у народов, ещё не было одного сердца и одной души.

Под аркой с двух сторон передней стены храма должен быть представлен результат деяний апостолов и их преемников по проповеди, прошедших и будущих, а также результаты, добытые знанием этнографическим и лингвистическим, хотя и не поставившим ещё своею задачею объединение в языке и в жизни всех народов, т. е. знанием ещё нехристианским, не обращённым в христианство. Результаты этнографического знания должны быть представлены в виде главных племён или рас рода человеческого в лице типических представителей племён негрского, монгольского, кавказского и проч., имеющих перед собою детей тех же племён, у которых племенные особенности и скрывающиеся под ними психические свойства выражены уже не так резко, с которых, т. е. с детей, потому и начинается Царство Божие, т. е. примирение. Крайние расовые различия суть результаты слепого хода истории; в видах же объединения было бы совершенно в христианском духе ввести свойство между племенами; потому на картине дети и должны быть представлены в лице не только сынов, но и дочерей, идущих об руку, и притом так, что дочери европейских народов будут идти об руку с сынами негрских, монгольских народов, и наоборот.

На заднем плане картины племён должен быть представлен земной город в виде фабрики и магазина, покрытого на лицевой стороне вывесками всех изделий, т. е. безделий; корни города в виде шахты проникают в каменноугольный слой, т. е. глубже краниологического слоя, а вершина, фабричная труба, перерастает все здания благочестивого стремления к небу; густой дым из этой трубы покрывает пол–неба, свидетельствуя не только об истощении запасов солнечной силы, скоплённых землёю ещё до появления человека, но и о заключении для извлечения этих запасов в глубочайшей подземной тюрьме (глубже мёртвых) части человеческого рода. От этого города в виде фабрики, подавляющей все учреждения ума (университеты и музеи), задушающей храмы, выбрасыващей за город умерших отцов и ограждённой со всех сторон пушками и всякого рода истребительными орудиями, удаляются племена человеческие, удаляются, не оглядываясь, не зря вспять1101.

Город,внизугосподствующий над всеми учреждениями ума и чувства, ради производства безделушек приносящий лицо, личность в жертву вещи,наверхупредставлен уже отжившим, с потухшей трубой, с закрытыми у магазина окнами и дверями, представлен сданным в архив, в музей, как памятник заблуждений человеческих, как предостережение от повторений их на пути к осуществлению Царствия Божия. Соединение же вГраде небесномуниверситета с музеем, как памятником прошедшего, показывает, что мысль человеческая перешла от служения женщине к служению предкам, ибо поняла, что брачный пир, и притом с борьбою за участие в нем, как явлением неизбежным, пир на могилах отцов, как бы они старательно ни были удалены и замаскированы, есть глубоко безнравственная жизнь, мысль человеческая поняла, что счастие лиц в отдельности и даже целых отдельных поколений не только невозможно, но и влечёт за собою бедствия, обращаетмирв ад.

И так мы будем иметь два града: град земной — Вавилон, Рим, в котором царствует женщина, который поставил целью наслаждение, отрёкся от отцов и есть совокупность женихов и невест, начиная с детского возраста, на детских балах, до молодящейся старости, т. е. это половой подбор, имеющий своим закономпрогресс, который состоит в борьбе и вытеснении, необходимом следствии того, что человек, подчиняясь закону прогресса, слепому влечению, эволюции, живёт на готовом, пользуется запасом, скоплённым землёю до его ещё на ней появления, и чтобы оправдать жизнь на готовом, считает себя только жителем земли, запасы которой, как бы велики ни были, всё–таки ограничены, что и даёт уже себя знать, а потому и ведёт к борьбе за обладание ими, ведёт ко взаимному ограничению и смерти, как результатам борьбы. Небесный же град состоит, напротив, в спасении всего вытесненного, потому что соединённый человеческий род будет иметь источником жизни, будет получать средства к существованию не от ограниченной земли, а от безграничного неба, управление силами которого будет результатом объединённого рода человеческого.

На переднем плане картины будет представлено засеянное поле с избой для живых и памятником в виде креста и голгофы над умершим, причём сам умерший будет представлен в виде головы Адама, ибо, скрытый по физической необходимости, по необходимости, явившейся благодаря лишь розни и бездействию, он выступает из земли по необходимости нравственной, т. е. восстановляется. Это, так сказать, художественное воскрешение. Таким образом, и картина племён представляет шествие от города к селу, от цивилизации (вырождения душевного) и культуры (вырождения телесного) к восстановлению сил, к исцелению души и тела, к Евхаристии, в храме совершающейся.

Относительно одеяний, особенно детей, важно не допускать на изображении ни рубищ, ни роскоши, чтобы под видом сочувствия к бедным не возбудить вражды к богатым. Одежды кустарного производства должны быть предпочтены одеждам городских фабрик, если только первое, т. е. кустарное, не будет увлекаться подражанием фабричному производству, так что и в самих одеждах будет виден переход от городской жизни, суеты, к сельскому делу. Устранение городских соблазнов и объединение в труде познания и управления слепыми силами природы, носящей в себе голод, язву и смерть (что и будет изображено над дверями храма в виде орудий управления силами природы, как предложенный Каразиным громоотвод на аэростате, поднятый в облака небесные), сделают ненужным и внешний закон, который «преступлений ради приложися». В этом шествии от городских соблазнов к сельской простоте и происходит замена внешнего, юридического закона законом внутренним, в сердце написанным, замена скрижалей каменных Евангелием, что и можно изобразить скрижалями на заднем плане пред городом и Евангелием на самом переднем плане, над детьми.

Кроме свойства между сынами и дочерями различных племён, совершенно в духе христианства будет и введение между ними духовного родства,крестового братства.Образки, носимые на груди, означают, конечно, то, что находится в сердце, в самой груди. Воспитанные по такой наружной росписи, какова изложенная здесь, по росписи как наглядной картине, будут иметь её, эту картину, и в душе своей, ибо воспитание (для которого и не может быть другого основания, кроме Первосвященнической молитвы) будет лишь переводом этой молитвы в душу каждого. Следовательно, и образки, носимые на груди каждым, будут тою же картиною осуществления Первосвященнической молитвы, которая изображена на наружной стороне храма, но лишь в малом виде, и с тою разницею, что племена на этих образках будут представлены типом того племени, к которому принадлежит носящий его. При заключении крестового братства принадлежащие к различным племенам будут меняться своими образками и каждый крестовый брат будет, таким образом, носить образок с изображением не того племени, к которому принадлежит сам, а того, к которому принадлежит его крестовый брат. Такой обмен будет выражатьмеждународное крестовое братствоилибратотворение.На самой же картине исполнения Первосвященнической молитвы, на наружной стороне храма, каждый отрок и отроковица одного племени будут представлены носящими на себе образки с изображением типов всех других племён в знамение примирения и любви к ним, ибо, как выше сказано, образки, носимые на груди, означают то самое, что находится, должно находиться в самой груди, в сердце.Это и есть этнографическая пятидесятница.

По другую сторону дверей будет изображеналингвистическая пятидесятница: взрослые представители различных языков (народов) будут изображены каждый со свитком письма китайского, или вообще моносиллабического, монгольского — агглютинирующего, греческого, латинского, славянского, или вообще флексивного. Словом, изображение должно согласоваться с наиболее принятою классификациею языков. На этих свитках различными письменами будет написана одна и та же молитва: «и нас сопричти к стаду Твоему, чтобы и в нас во всех было одно сердце и одна душа; и нас сподоби быть едиными, как Ты в Отце»… Дети же всех племён и языков держат уже все вместе одну общую азбуку, или книгу —всемирный панлингвистический корнеслов, как практический результат всемирного языкознания, а не произвольных, искусственных измышлений вроде «воляпюка». И этим будет изображена не только всеобщность письма и языка, но и всеобщность просвещения, образования, приводящего к единству.

Затем, по одну сторону дверей будет изображено одно из посмертных чудес Николая Чудотворца, которым он спасает христиан от магометан как самых непримиримых противников Троицы, а по другую сторону будет изображён преп. Сергий, созидающий вместе с братом храм Живоначальной Троицы (образцом для этого храма может быть принят храм, построенный преподобным Трифоном Печенгским, просветителем лопарей1102; храм этот сохраняется и до сих пор), как знамя, соединяющее христиан для освобождения от татар, обратившихся в это время в магометанство.

В самом низу, на фундаменте, как бы в верхнем слое земли, д<олжны> б<ыть> представлены черепа и брахи–, и доли–, и месокефалические, т. е. результаты краниологических исследований. Краниологический слой показывает, что в основе храма лежит кладбище, а также и геологический разрез, или кладбище животных.

Наверху, над дверями, должно изобразить переоружение: орудия взаимного истребления превращаются в орудия обращения слепой, естественной силы природы из смертоносной в живоносную, из слепой в управляемую разумом.

На затворённых дверях написаны двери отверстыми, а через них, выше краниологического пояса, пояса черепов и скелетов, видно общее дело, облечение этих черепов и скелетов плотию, т. е. виден великий выход, как обычно изображается литургия (общее дело). Таким образом, над черепами и скелетами, изображёнными в фундаменте, будет изображён ход с дарами, готовыми стать плотию и кровию, чтобы облечь кости и влить в них вместе с кровию жизнь, с плащаницею и синодиками, изображающими животворное поминовение всех православных христиан. Но это только евхаристия, т. е. благодарение пред воскрешением, подобное благодарению Христа перед воскрешением Лазаря. Это — храмовая литургия, тогда как внехрамовая литургия есть полное братотворение через усыновление для исполнения долга душеприказчества; короче же, литургия есть братотворение через крещение для воскрешения (через крещение для не–христиан, через покаяние для христиан). (Примечание 2–е.)

Поэтому на северной стороне храма, вверху на трибуне, под сводом, д<олжно> б<ыть> изображено крещение Господне в связи с крещением всех народов. Крещение, как начало Тройческого поклонения, т. е. возвращения сердец сынов к отцам и сердец отцов к сынам, изображается так: Дух Св. — в виде голубя с масличною ветвию, между Отцом — в виде благословляющей руки и гласа: «Сей Сын возлюбленный», и Сыном с десницею на груди и преклонённою главою; и тотчас при этом гласе появляется, или — точнее — освещается, в сердце Сына образ Отца с книгою, открытою на первой странице; тут же, вне, изображается и поражение дракона, т. е.духа века, идрево(мир) с секирою у корени (Н. Покровский, «Еванг<елие> в памятн<иках> иконографии», стр.183, 173, 179, 186 и др.)1103. Должно вспомнить, нужно понять, что так называемая новая история, прогресс, начинаетсяде–патриациею, т. е. отчуждением от отцов, и кончается контр–патриациею, т. е. восстанием сынов против отцов, что заключается в сущности прогресса.

Крещение, как взаимное возвращение отцами и сынами своих сердец друг другу, выражено всеми евангелистами и даже Иоанном, который, не говоря о самом крещении, говорит о Духе, исходящем от Отца1104; иконография же прибавляет и ещё весьма многознаменательную черту — десницу, приложенную к груди у приемлющего крещение, руку, положенную на сердце, как выражение сыновней любви. И масличная ветвь в клюве голубя усиливает значение крещения как примирения, она в иконе крещения изображает то же самое, что в иконе Рождества изображается песнью ангелов — «и на земли мир»1105.Преклонением главы Иисуса Христа выражается признание пустоты гордости нынешнего (ветхого) века, гордости фаустов, манфредов, каинов, и особенно последних, как самого полного выражения нынешнего ветхозаветного типа, выражается признание нелепости сознания личного достоинства, не оправдываемого участием в общем всех труде; изображением же поражаемого дракона, змеи, ставшей предметом обожания для поэтов–антихристиан, — символа искусителя (на светском языке — Мефистофеля, Люцифера), изображается поражение самого Духа века, хотевшего жить одною жизнию со слепою силою и бунтовавшего против Разумной силы Божества, требовавшего объединения против слепой силы (Примечание 3–е). Это — конец общественным катаклизмам, революциям. Крещение есть отречение отмiрав смысле розни, чтобы статьмиромв смысле согласия, но отречение не одиночное, ибо последствия розни — голод, язва — вынуждают к соединению для регуляции слепой силы. Когда жемiрстанетмиром, то и Христос будетот мi(и)ра сего.

Совместное и одновременное крещение д<олжно> б<ыть> изображено ниже на самой стене храма в виде крещения народа русского с восприемником в лице Св. Владимира. Крещение русского народа означает принятие его в христианское братство чрез усыновление и просвещение, что и изображается и благословляющею рукою Бога Отца, и гласом: «и сей (т. е. народ) есть Сын Мой возлюбленный», и голубем с масличною ветвью и лучами света. Крещение русского народа было крещение общее, крещение без оглашения, подобное тому, какое совершается над детьми, и восприемник русского народа Св. Владимир поручился за себя и своих преемников, ставших народу «в отца место», ввести общее, обязательное для всех образование.

Крещение, как просвещение, есть объединение всех для обращения тёмной (ад), слепой силы природы в управляемую разумом; дело управления природы и заменит взаимную борьбу, войну. Просвещение, не отделимое от крещения, есть долг восприемников, каковым при крещении русского народа был Владимир, который и принял на себя и своих преемников долг всеобщего обязательного образования. Музей московский, музей второго Киева, обещал построить храм восприемнику русского народа Св. Владимиру, наподобие того, в котором Владимир сам крестился, но не исполнил своего обещания, этот храм и нужно изобразить на картине крещения русского народа, как мать всех русских храмов.

Крещение, как усыновление, требует объединения всех сынов для обращения тёмной (ад) и потому разрушительной, смертоносной силы в живоносную, требует прочного объединения сынов для воскрешения отцов, т. е. крещение есть уже начало воскрешения, а всеобщее воскрешение есть завершение крещения; потому–то на третьей стороне храма, на южной стене его, и должно изобразить воскресение Христово в связи со всеобщим воскрешением, как конечный результат литургии, или братотворения, должно изобразить воскрешение отцов, как требуемое самим усыновлением.

Крещение потому и пишется на наружной стене храма, что оно есть условие вступления в храм; а воскресение — потому, что оно не ограничивается внемирным искуплением, или изведением из ада душ; оно не есть также литургия, или пасха, совершаемая ангелами, т. е. вне мира сего; воскрешение есть воскрешение телесное, оно есть дело Божие, совершаемое при участии всех людей, к которому люди безучастными оставаться не могут, а потому оно и должно быть совершено при участии всех людей. («Ибо как смерть через человека, так чрез человека и воскресение мёртвых». 1–е к Коринф., XV, 21.Чрез человека, который, по Первосвященнической молитве Господа, должен быть едино с Богом, — «да будут все едино, как Ты, Отче, во Мне и Я в Тебе, так ионида будут в нас едино». Иоанн, XVII, 21.)

На трибуне южной стены должно изобразить Воскресение Христа и поту–стороннее, внемирное, воскресение отцов, т. е. сошествие во ад, разрушение его и изведение из ада Адама, Евы и др. На стене под воскресением Христа изображаем Пасху в Кремле, или пасхальный ход. На фундаменте же изображают черепа и скелеты, так как Кремль, как и Капитолий, основан на костях отцов, над которыми и изображён пасхальный ход, т. е. ход сынов, носящих в душе отцов. Пока Кремль будет оставатьсякрепостью, защищающею мощи и кости отцов от сынов других отцов, до тех пор и кости будут оставаться костями и мысли об отцах только мыслями, одними лишь представлениями. Но когда кремлёвские орудия взаимного истребления обратятся в орудия обращения смертоносной силы в живоносную, тогда и Кремль–крепость обратится в храм–музей, т. е. в место изучения тёмной, разрушительной силы для обращения её в управляемую чувством и разумом сынов.

Восточная сторона представляет полное осуществление Первосвященнической молитвы, написанной на западной стороне. На восточной стороне храма д<олжна> б<ыть> изображена картина Преображения Господня и картина преображённого мира, т. е. такого мира, каким он будет по воскрешении, мира, воссозданного трудом, т. е. мира не дарового, а трудового.

Если бы в настоящее время Христос, обратясь к современному поколению, спросил его: «а вы за кого почитаете Меня?», — то люди XIX века не преминули бы сказать, что только они во всейглубинепоняли Его. — «Ты проповедник братства», — ответили бы они Тому, Кто Сам Себя называл прежде всего Сыном Человеческим и Которого Пётр исповедывал Сыном Божиим1106, указывая тем, что первый долг, первая заповедь есть любовь к Богу и Отцам, т. е. к Богу Отцов. Называющие же Христа проповедником братства тем свидетельствуют о себе, что они если бы и понимали братство в его настоящем смысле, то и тогда они принимали бы следствие за причину, т. е. не понимали бы всей глубины, не понимали бы самого корня братства. Отсюда и является неопределённость, бесцельность и произвольность братства, которое то определяется лишь отрицательно, как отсутствие вражды, неприязни, или же только как товарищество и как приязнь, основанная лишь на товарищеских отношениях, имеющих целью достижение комфорта, т. е. полный произвол, тогда как в понятии сына человеческого, т. е. в любви сынов к отцам, заключается указание на происхождение братства, на цель и долг его.

Ответом на вопрос Христа и будет роспись восточной стороны музейского храма.

Восточная сторона представляет картину Преображения Господня и изображения мира в его будущем, прославленном состоянии. На трибуне, т. е. наверху, изображено Преображение Христа, в котором живущее, настоящее поколение представлено тремя апостолами, а прошедшие поколения двумя пророками1107, Христос же — посредник между живущими и умершими, между прошедшим и настоящим. Под трибуною, на стенах алтаря и на сводах, должен быть изображён будущий прославленный мир. Подобно тому, как Преображение Господа нужно было для того, чтобы укрепить учеников в вере и надежде при предстоящих страданиях, так и изображение преображённого мира нужно для того, чтобы укрепиться при тех великих, невообразимых трудностях, которые неизбежны при осуществлении плана нового неба и новой земли, чтобы не остановиться, не возвратиться вспять. Преображённое человечество будет полным осуществлением душеприказчества, т. е. оно будет полною регуляциею, или распространением регуляции на все ныне разъединённые миры, будет объединением этих миров через воскрешённые поколения, т. е. то, что в настоящее время, при распадении миров, являлось последовательно, тогда явится одновременно, явится сосуществующим. Тогда все миры будут одушевлены, соединены узами родства, будут одним генеалогическим древом. Это будет полным осуществлением психократии, и то, что было поэтическим лишь образом, представлявшим звезды лишь обителями, с которых отцы с любовью взирают на сынов, а сии последние с таким же чувством на отцов, будет действительностью. Взаимное отношение миров будет выражением взаимности всех поколений. Тогда не будет этого поразительного, как ныне, явления, когда живущие, чувствующие существа приносятся в жертву бесчувственной слепой силе, т. е. этот мир будет не хроносом, пожирающим своих детей, т. е. личности будут не модусами и последующие (сыны) не будут поглощать своих предыдущих (отцов), чтобы быть поглощёнными в свою очередь; личности не будут и монадами, не имеющими окон, т. е. такими, для которых нужна скрытность для сохранения своей самостоятельности. Тогда уничтожится разделение разума на теоретический и практический, потому что тогда не будет и особого сословия, для которого мышление или знание составляет исключительное занятие. Тогда катастеризация, перенесение земного на небо, вознесение поколений, будет не метафорою, а самою действительностью. Если пределы миров расширяются, если открываются такие миры, которые никакой глаз, вооружённый самыми сильными телескопами, ещё не видел, то, с другой стороны, и число поколений все увеличивается, и следы человека открываются в самых глубоких слоях земного шара. Преображённый мир есть всемирная история всех поколений, вытеснявших одно другое, представленных на небесной карте одновременно существующими — на карте космоса, ставшего вселенною, т. е. всенаселенным; тогда как нынешний космос, или — правильнее — хаос, заслуживает более названия не вселенной, а пустыни с редкими оазисами миров, и большею частью бездушных, а вернее с одною только небольшою планетою, назначенною для населения всех миров, что и согласно, или требуется, экономиею сил.

Попытка изобразить картину преображённого мира, представляемого уже существующим, родилась, можно сказать, вместе с человеком: все мифологии, населявшие небо богами, или своими предками, и христианство, в чинах ангельских создавшее небожителей, — все это попытки сделать небо театром или поприщем всемирной истории, летописью всего мира. Таким образом, книга, представленная закрытою на западной стороне, является открытою на восточной, и открытою на последней странице, т. е. прочитанною, изученною, и является такою по восстановлении её творцов в виде изображения преображённых поколений, осуществивших в себе Первосвященническую молитву: «Да будут едино». Но это осуществление есть лишь указание на переход от слова к делу, и если этот переход действительно состоится, если действительно будет производиться изучение слепой силы и обращение её из смертоносной в живоносную, то это мысленное или художественное восстановление станет действительно воскрешением и вознесением воскрешённых поколений на небесные миры, или земли, которые и будут ими не населены только, как обитателями, паразитами, живущими на готовом, — миры эти будут одушевлены, воссозидаемы и управляемы вознесёнными на них поколениями воскрешённых.

Эта роспись храма, кратко изложенная здесь, предполагает существование при храме музея, музея всенаучного, воспитательного, потому что без сего последнего представленный в росписи образец остался бы недоступным идеалом, а не планом или проектом для исполнения и осуществления его в самой жизни.

В начале же статьи было сказано, что нет храма, при котором не было бы собрания древностей, т. е. музея, но вернее сказать, что при всяком храме мог бы быть музей, если бы вещи и книги, выходящие из церковного употребления, не сваливались на чердаках или в чуланах при храмах, а имели бы особые помещения.

Потому–то музеи при храмах существуют лишь в возможности, а в действительности есть и музеи без храмов, т. е. безбожные, как например, про–мышленно–художественные, пользующиеся даже заставками в старинных рукописях как образцами для женских украшений, т. е. для усиления полового подбора; но есть и храмы безмузейные, т. е. бесчеловечные, которые даже останков человеческих не допускают в свои стены, где никогда не раздавался плач над умершим, как храм Спасителя в Москве. (Когда хотели внести в храм Спасителя тело убитого городского головы Алексеева для отпевания, то нашли это неприличным.)1108

В № 254 «Моск<овских> Вед<омостей>» 1892 г. было сделано предложение построить при музее в один день храм Св. Троицы наподобие того храма, который был построен пр. Сергием, а такой храм был бы не церковью только, но и памятником, необходимым завершением юбилейного хода (музеем юбилея). Согласно с этим предложением сущность празднования выражается в построении храмов при музеях и в построении при храмах музеев в виде же храмов, притом именно обыденных, так как при таком только кратком времени храм может быть воздвигнут совокупными силами, соединением всех сил, всех способностей, всех людей данной местности — как бы одним человеком, — причём и труд будет доведён до высшей степени напряжённости, и тем не менее труд этот будетдобровольным, а храм будет сооружён самым святым способом. Храм же музей будет примирением двух сословий, из коих одно, учёное, в своей крайности доходит до безбожия, а другое — до бесчеловечия.

Если празднование юбилея преподобного Сергия, поминовение его выражается построением обыденного, деревянного храма Троицы, то где, в каких местах должны быть построены такие храмы? Не сделать ли из построения такого храма привилегию одной только Москвы, или же сделать из него (такого построения) преимущество и губернских городов, отказав в нем уездным и безуездным? Но всякие ограничения в этом случае будут лишь произволом и даже воспрещением поминовения, полагающим пределы усердию почитателей. Устранив же произвол, придётся признать, что храмы Троицы должны быть построены во всяком селе, при всяком храме, какому бы святому посвящён он ни был, потому что всякий святой есть чтитель Троицы, ибо это почитание и делает его святым, и все праздники, начиная с Крещения до Пятидесятницы, суть проявления общего дела, заключающегося в Троице и Рождеством Христа открываемого.

Храм Троицы, как хранилище древних книг, икон и всякой утвари, как видно выше, мог бы не быть только при тех храмах, в которых ничто не ветшает, при тех церквах, в которых никто не умирает, а где есть умирающие, там должны быть и музеи, точно так же, как должны быть и школы там, где есть рождающиеся, т. е. крещаемые с обязательством воспитания. Отделять музей от школы, отделять отцов от сынов — значит вносить разделение в самую Св. Троицу, т. е. впадать в ересь. Отделять же школы и музеи от храма значит отделять отцов человеческих от Отца Небесного, от Бога отцов, отделять сынов и дочерей человеческих от Сына Божия и от Духа Божия. Отделять же школы от алтаря (как это предполагают распорядители общественных работ для голодающих) значит лишить школу наилучшего наглядного пособия, заключающегося в иконостасе, надлежащим образом (по старине — по подобию иконостаса в московском Успенском соборе) устроенном.

Примечания

1. Кладбища суть истинные места для молитвы, так как сама религия есть совокупная молитва всех живущих о всех умерших, обращённаяк Богу отцов, а не к Богу отвлечённому (к богу, так сказать, бесчеловечному). Молитва Первосвященническая, у поля умерших (у Иосафатовой долины, т. е. у кладбища Иерусалимского) о соединении всех живущих (ещё не умерших) есть образ самой религии. Только кладбищенские храмы суть истинные храмы, а внекладбищенские суть их заместители, как антиминсы (вместо–стольники) заменяют гробы, которые суть истинные столы, трапезы для живущих. Точно так же только кладбища могут быть превращены в полные музеи, а не в музеи–кабинеты лишь редкостей, каковы нынешние музеи. Только кладбищенские музеи есть памятники для всех без исключения людей, а не одних только великих, только кладбищенские музеи все делают предметом знания и всех познающими, если не отделены от школ.

2. Литургия есть таинство в том обширном смысле, в каком это слово («Mysterion» и «Sacramentum») употребляется в новом завете (т. е. именно как устроение всего дела Христова, переходящего оттайнодействия к явному делу), напр. в 1–м послании к Коринф. IV, 1 — «каждый должен разуметь нас, как служителей Христовых идомостроителейтайн Божиих»; по словам немецкого богослова, под «домостроителей тайн Божиих» нужно понимать — «провозвестников Тайн Божиих». По мнению русского богослова, «Тайны, какустроение всего дела Христова» не тождественны с таинствами1109. Но не отождествлятьТаинствас устроением всего дела Христова значитумалятьзначение наших таинств, освобождать церковь от её прямой обязанности. Говорить, что в новом завете слово «mysterion» употребляется в другом значении, чем нашетаинство, значит обвинять себя в неверном понимании и употреблении таинств. Под таинством нужно разуметь литургию храмовую, т. е. всю храмовую службу со всеми её частями, которые могут совершаться и вне храма.

3. Только признав поэзию «опьянением», можно понять безумие тех, которые упивались, восторгались, считая себя частью (орудием) силы, носящей в себе голод, язву и смерть, и не признавали себе подобных в помещиках, купцах, капиталистах, попах, словом, в тех, к которым старались они возбудить ненависть, делаясь орудиями обожаемой ими слепой силы. Легко понять это опьянение в живописной Швейцарии и прекрасной Италии, но трудно понять, как не произошло отрезвления в суровой России.

Памятник Александру III–му, миротворцу — «князю мира», по выражению Стэда1110

«Царь столько же сохранил жизней, сколько Наполеон истребил их».

Памятник Миротворцу должен не только напоминать о мире, но и пробуждать размышление о причинахразмирияи о средствах восстановления всеобщего мира; а причины размирия так глубоки, так законны и справедливы, что примирение без воскрешения, или не во имя воскрешения, было бы преступлением; мщение же не уменьшает, а увеличивает вину, но если Богу принадлежит отмщение, то людям остаётся воскрешение, как требование воли Божией.

Тотчас по смерти поднимается вопрос о памятнике: такова уже природа человеческая — она не мирится с утратою и требует восстановления, потеряв действительное, создаёт подобие, скрываяпо физической необходимостиумершего под землёю, восстановляет, выводит его из–под землипо необходимости нравственной, хотя и в виде лишь изображения, памятника. В смерти всякого человека заключается требование восстановления, как в жизни каждого заключается требование сохранения её, воспрещение отнятия жизни, отнятие же её производит законные разъединения; и темвсеэтопачев отношении стоящегов отца и даже праотца место, со времени вступления на Урарту, на Памир1111—могилу предка всех разновидностей человеческого рода. Иудейство, магометанство, протестантство, словом, всякоеиконоборствосвидетельствует лишь о недовольстве сынов человеческих подобием и заключает в себе требование действительности. Статуя — самая первобытная форма памятника — по своей малосодержательности недостаточна и для всякого сына человеческого (чем статуя живее, тем большее возбуждает недовольство, как явный обман), и тем больше статуя недостаточна быть памятником для отшедшего к отцам, к Богу отцов, если отшедший стоял в их,всех отцов место.

Чтобы не быть произвольным в выборе памятника, нужно общему представлению, составившемуся об отшедшем, дать внешнее, наглядное выражение, художественный образ.

Общий голос нарёк царя миротворцем, охранение мира признано его служением, т. е. признано, что он не любил (или ненавидел) истребление, Россия же, кроме того, знала, что он любил восстановление истреблённого и сохранение истребляемого (разумеем его покровительство и собственное занятие наукою Древностей Отечественных, что и составляет долг стоящего в отцов место1112), а потому и памятником нетерпевшему истребления и возлюбившему восстановление может служить лишьхрам–музей, собирающий живущих для их умиротворения, храм в качестве музея (архитектурно–иконного восстановителя), вмещающий в себе все храмы христианские в типических их представителях, с тем глубоко нравственным различием, что храмы нераздельной церкви (до IX–XI века) явятся в виде алтарей — главного и приделов — для молитвы и службы, как святая святых, а храмы разделённой Церкви и Империи, молившиеся о соединении, будут помещены в виде лишь изображений на стенах, и притомв нижней полосев их нынешнем состоянии, в состоянии разделения, на одной стороне православные, страждущие под игом Ислама (без колоколов, без крестов, без литий) и под игом католицизма, и только в Восточной Руси освободившиеся от ига как Ислама, так и католицизма, а на другой стороне храмы торжествующего католицизма;в верхней же полосеэти храмы будут изображены в их будущем состоянии, воссоединёнными чрез посредство школ–храмов, посвящённых Животворящей Троице, соединёнными в общем наблюдении и регуляции силы, носящей голод, язвы и смерть. Облачный слой над изображениями храмов и каразинский (военный) аппарат (аэростат–громоотвод) может представить это действие. Среди изображений храмов могут и должны быть помещены храмы и готического стиля, из стремления к небу забывшие землю, её бедствия и нужды, и храмы стиля возрождения, забывавшие небо ради земли. Девиз первых memento mori, вторых — memento vivere; это последнее под видом мнимого омолаживания, начинающегося снятием бороды, скрывает действительное старение, а под видом мнимого возрождения скрывает действительное вырождение. Кто хочет понимать так называемую новую историю, т. е. нашу нынешнюю жизнь, должен много подуматьоб этом невинном деле, как брадобритие, об этом первом шаге к созданию косметики, к обращению всей промышленности в средство к сближению полов ик разъединению, к борьбеоднополых, к борьбе и похоти как конечной цели существования, т. е. бесцельности и бессмыслия. Памятник, проект которого здесь предлагается, будет не мёртвый, хотя и из бездушного камня построенный. Храмами всех стилей, всех вековизображаемпрошедшие поколения всех времён, т. е. всех умерших отцов, в коихместои стоял Миротворец для всех ещё живущих сынов. Для Миротворца, стоявшего в отцов место, не может быть более полного изображения, наилучшего памятника, как собирание, или объединениеживущихв памятникеумершим.

Главный алтарь миротворного храма должен быть в виде храма Софии, а приделы, посвящённые Кириллу и Мефодию, этим последним святым, общим Западной и Восточной церквам, в виде храмов в старо–римском и греческом стилях. Храмы нераздельной Церкви и Империи восстановляются, оживают, а храмы эпохи разделения, молившиеся о соединении, умирают для жизни разъединения, вражды, оставаясь в изображениях, т. е. в воспоминании, как предупреждение от нового падения, и восстают для жизни соединённой, что и изображается, как сказано, в верхней полосе, где показывается то время, когда при каждом храме будет создаваться школа–церковь, посвящённая Пресвятой, Нераздельной Троице, т. е. это будет изображение, проект первого юбилейного акта, имеющий выразиться повсеместным построением при всех церквах школ–храмов Живоначальной Троицы.

На своде миротворного храма должен быть изображён глубочайший мир, само согласие в виде Пресвятой, Нераздельной и Неслиянной Троицы во всех её изводах, т. е. во всех попытках выразить единство при сохранении личной самостоятельности: первый извод — Божественный совет о создании (по единомысленному совету) не одного человека, а четы человеческой — по своему образу и подобию — для безгрешного рождения; последний же извод есть Совет о воссоединении Империи и Церкви…

Под именемхрамов, восстановляемых в виде алтарей и изображений, разумеемцеркви, т. е. тех, которые наполняли храмы и искали в них спасения, живущие же (собранные в миротворном храме) молятся за них (ныне умерших) или у них самих ходатайствуют о молитве…

В верхней части галереи, кругом храма, изображены — на одной стене — святые нераздельной церкви, чтимые и Западной и Восточной церквами, а на другой стене — святые Восточной церкви, оплакивающие разделение и молящиеся о соединении. Верх же галереи — на своде — приготовлен, в виде незанятых клейм, рамок, ореолов, для святых будущей воссоединённой церкви. А если галерея будет наполнена, кроме того, старинными иконами, вывезенными Севастьяновым с Востока1113, и особенно иконами, принадлежавшими самому царю, то галерея эта и сама сделается священным храмом для старообрядцев.

Если подхрамамиНераздельной Церкви и Нераздельной Империи нужно разуметьцеркви, т. е. тех, которые наполняли храмы, то молитва живущих будет ходатайством перед святыми овсехумерших. Галерея же будет не подлинником только, но и синодиком, изображаемым на нижней части стены; за изображённых в синодике и молятся святые, молятся о всех и за вся, потому что разделение и отсутствие единого общего дела и было причиною всех грехов и преступлений. В нижней части, как сказано, изображается синодик, или исторические грехи, —самый большой после двух хамитизмов —хамитизма как нарушения воли Отца Небесного (потерянный рай) и хамитизма как оскорбления отца земного (каинизм или окаянство) —разделение Империй, а за ним разделение Церкви, т. е. освящение разделения Империй, и затем стремление Западной Церкви к порабощению себе Восточной. (Разделение церквей отразилось и в трёх императорах, не составляющих одного, причём католический и протестантский могут быть лишь антиимператорами или узурпаторами. Протестантизм уравнялся с католицизмом, когда протестантский король был признан императором…) На той стороне галереи, где изображены святые Восточной православной церкви, под их образами, изображается исполнение Божественного Совета о соединении Империи и Церквей, выражающееся перенесением регалий из осуждённого на завоевание 2–го Рима в предназначенный к возрастанию под покровом Троице–Сергиевской лавры 3–й Рим.

Константин Мономах и Владимир Мономах перенесли регалии на север. Значение этого перенесения заключается в том, что регалии были перенесены из города, из 2–го Рима, обречённого на гибель или от Папизма, или от Исламизма, а вернее, от того и другого вместе, перенесены на север, чтобы придать тому месту, где они водворятся, значение 3–го Рима (по падении, конечно, 2–го), т. е. значение нового объединения, самого глубокого, так как 4–му Риму не быть, значение Царства Божия, и потому на западной стороне, где писалась обыкновенно картина Страшного Суда, должно быть изображено падение последних двух препятствий к осуществлению Царства Божия: заменабездействия, покоя или субботы,делом, воскрешением (в виде воскрешения Лазаря, и эта замена относится не только к иудейству, но и к буддизму), и падение религииМеча, который должен бытьвложен в ножны, т. е. не употребляться против себе подобных, так как не может быть ключем рая,меч — ключ не рая, но ада.

Таким образом, внутренняя роспись Музея–храма, посвящённого миру и согласию (Пресвятой Троице), представит план соединения церквей, основанный на примирении Империй в деле обезоружения Ислама, план умиротворения степи (кочевья), чрез превращение городской воинской повинности в сельскую, с чем связано и превращение денежного хозяйства в натуральное, т. е.обезоружение евреев.Как у Ислама меч, так у евреев деньги есть орудие их господства, но не отнимать у них это орудие мены, вражды, невежества, а должно заменить его просвещением; это и будет достигнуто соединением церквей, на примирении Империй основанном, на примирении в деле обращения городской воинской повинности в сельскую, т. е. в деле обращения орудия войны в средство спасения от голода — в орудие регуляции; обращение орудия войны (меча) в орудие спасения от смерти и будет обезоружением Ислама, а такое обращение возможно лишь тогда, когдавсебудут обращаемы в познающих ивсё —в предмет знания, т. е. при всеобщем просвещении, которое и в деле обмена устранит необходимость денежных знаков, этого орудия невежества, вносящего вражду и ведущего к господству… Иконописным изображением двойного обезоружения может служить —для первого, повеление Христа «вложить меч в ножны»1114, повеление, заключающее в себе заповедь, обращённую ко всем народам, о всеобщем прекращении войн. Хотя Воскреситель и повелел вложить меч в ножны, хотя христианство и признало войну злом, но прекращение войн не поставило своею задачею, и Папство, считающее себя преемником апостола Петра, к которому именно и было обращено повеление —вложить меч, не считало грехом обнажать его, Магомет же прямо призналмеч ключом рая, и меч остался силою, так что является вопрос, в чем заключается его сила и как она может быть устранена; это и есть один из вопросов практического, деятельного, или так называемого ныне нравственного Богословия, т. е. проекта осуществления Царства Божия в мире. Обезоружение же евреев может быть представлено изгнанием из храма менял1115, банкиров, родоначальников нынешних Ротшильдов, миллионеров и биллиардеров. Низверженные деньги выказали, однако, страшную силу, соблазнив даже одного из ближайших учеников Христа; страдание и смерть Спасителя, т. е. Воскресителя, есть лишь последствие соблазна, произведённого силою денег, а потому и возбуждает вопрос,в чем эта силаи как она может быть устранена; это второй вопрос нравственного практического Богословия. Деньги — замена внутреннего, на взаимном знании основанного общения, соединением внешним, на невежестве или скрытности основанном.

С падением второго Рима вновь восстало язычество, не побеждённое в действительности ни вовне, ни внутри, и вступило в союз с Иудейством и Магометанством; т. е. Запад, обрившись (помолодившись), приняв девизом memento vivere, почувствовал необходимость в деньгах и признал войну благом; а пока будет существовать необходимость в денежных знаках и в оружии, до тех пор будут существовать и Иудейство, и Магометанство. Не прекратится и господство Зевса, Перуна, пока будут метеорические погромы; пока будут господствовать плутонические и нептунические силы, а бритые будут плясать на могилах жертв этих погромов, до тех пор будет существовать, царствовать язычество, паганизм. Это–то язычество, союзное Иудаизму и Исламу, и прикрываясь лишь Христианством, которое признали только догматом, мыслью, а не делом, и сделало С. — Петербург своим орудием. Упадок С. — Петербурга будет восстановлением Москвы и её руководителя преподобного Сергия, т. е. будет восстановлением Москвы как дела: Музей–храм Пресвятой Живоначальной Троицы, вместив в себе, в изображениях, храмы всех стилей, храмы одушевлённые, и иконы всех пошибов, требует внехрамового дела, которое и изображается на наружных стенах храма…

Вникнув, признав силу причин, производящих рознь в религии, и поняв всю трудность устранения их, легко видеть не легкомыслиетолько, а всю фальшь и ложь, прикрытую изумительным самовосхвалением, парламента религий, члены которого в своих комфортабельных путешествиях видят подвиг, а не partie de plaisir1116… Парламент религий в Чикаго — это игра в примирение, комедия примирения религий, явно свидетельствующая о несовершеннолетии; этот парламент не издал ни одного акта, и этимлишьзасвидетельствовал, что в душах членов его не совершенно ещё угасло чувство религии. И почему в этом собрании людей разных (якобы) вер, на короткое время сошедшихся, видят что–то небывалое?.. У нас чуть не в каждом уездном городишке живут вместе и католик–француз, протестант–немец, татарин–магометанин, еврей и калмык–буддист, и живут несравненно мирнее, чем встретились на короткое время собравшиеся в Чикаго; даже в приветствиях при открытии Чикагского парламента религий целое море вражды… Представителям различных религий нужно было илимолчать, или притворяться неслышащими; третьим же исходом представляласьфраза, т. е. много говорить и ничего не сказать… И не нашлось ни одного искреннего человека, который бы показал всю фальшь этого собора, притворяющегося мирным. Если представить всех членов соборапрофессорами сравнительной религии, тогда, конечно, это будет не собор религий, а съезд учёных, это будет отрицание религии, которая есть дело, или вера, в деле общем выражающаяся. А между тем, все эти представители религий, мирясь с различием верований, признают единство в частных делах благочестивой жизни («делаяй правду приятен ему есть». Деян. X, 35). Вот до какого жалкого ничтожества низведена религия. Возражение, что парламент в Чикаго есть сближение не в жизни, а на религиозной почве, не было бы верно, если бы местом собрания был даже храм с каким–либо выражением единства (хотя есть религии, отвергающие храм, отвергающие даже слово для своего выражения), ибо истинная религия должна выражаться во всем без исключения, устраняя все, что не способно для её выражения. От соединенияни в чем, как это есть, до соединенияво всем, как это должно быть, — вот что указывает на пустоту этого парламента.

Парламент религий, или мнимое их примирение, есть полная противоположность плану действительного примирения, плану примирения в общем отеческом деле, который изображён в храме–музее как памятнике мира, — полная противоположность плану примирения, на разрешении вопроса о глубоких причинах небратства и о средствах восстановления братства основанному, так как примирение, которое нашло своё выражение в Чикагском парламенте религий, основано, очевидно, на признаниибеспричинности небратства, и потому в этом парламенте не было примирения даже на словах. Наглядным выражением парламента религий могла бы быть роспись Шенаваром Пантеона (неисполненная)1117, мог бы быть создан этим парламентом и свой пантеон, из рефератов же, присланных в выставки, можно и должно было составить библиотеку; таких рефератов были тысячи, а прочитано из них только 159. В самом названии этого съезда парламентом религий первое слово может считаться верным, потому что в этом съезде ничего, кроме разговоров, не было, да и быть не могло; но присоединение к этому названию слова «религий» совершенно не верно, потому что тут или не было ни одной религии, или же только одна — языческая (т. е. гуманизм с деизмом или гуманизм с атеизмом–буддизмом, парламент представлял философию религий, которая ни одну религию не считает истинною), подобно тому, как в Римской Империи, за исключением Иудейства, а потом и Христианства, была одна религия, религия язычников, которые взаимно признавали всех богов, признали бы Иегову и Христа, если бы только иудеи и христиане согласились со своей стороны служить и их богам.

Благо, в которое верили эти единоверцы из всех религий, т. е. язычники, было то, которое представляла выставка; и все религии оценивались по содействию, которое они оказывали созданию этого блага, блага, выраженного выставкою; т. е. истинность религии оценивалась по тому, по скольку та или другая из них содействовала цивилизации или культуре, высшая ступень которой, ступень, которой она достигла к данному моменту, т. е. к 1893 году, была представлена выставкою (Примечание 1–е).

Если уже выставка есть «ложь», то выставка религий есть верх лжи, венец фальши. (Никогда не произносились так часто словабратствоилюбовь, как в XIX веке, веке наибольшей ненависти.) Комитет выставки приглашал представителей всех религий оказать содействие, чтобы на выставке 1893 годаявитьмирурелигиозное согласие и единение, существующее между людьми(?!), приглашал, следовательно, сыграть комедию примирения религий; и эта комедия есть завершение 4–х векового маскарада (так называемой Новой истории) после десятивекового поста, или аскетизма (так называемой Средней истории), т. е. отрицательного дела… Макс Мюллер, восторгаясь чикагским собором, не находит ему прецедентов во всей всемирной истории: собор Асоки был лишь буддийским, собор Константина исключил даже приверженцев Ария, Великий Могол — Акбар, разубедившись в Исламе, хотел собрать последователей всех религий: отозвались христиане, евреи, отказались брамины и парсы1118… Максу Мюллеру неизвестно, конечно, что подобный же собор предшествовал принятию христианства Владимиром…

На юбилейной выставке XIX–го века необходим второй съезд, или парламент религий, на котором мнимые представители народных религий могли бы прочитать разбор первого парламента и не только признать несостоятельность этого парламента, но и фальшь, и ложь его…

Народы, представителями которых считают себя эти мнимые делегаты,везде и всегда имели одну религию(это культ предков), и потому народы нуждаются нев примирении, а в объединении в одном, общем деле.Но такое объединение не может состояться, пока учёные его представители довольствуются парламентом религий, т. е. примирением лишь на словах. Потому–то чикагский парламент и оставил после себя только сборник речей и никакого вещественного памятника, каковым мог бы быть храм, в котором был бы отведён уголок каждой из религий, представленных на конгрессе, и каждая в своём уголке могла бы поставить алтарь по своему вкусу. Кардинал Джибсон (благодаря отсутствию на конгрессе представителя азиатского папы — Далай–Ламы), конечно, поспешил бы занять первое место, или центральное, в этом храме. Если бы могло осуществиться это предприятие, то оно было бы лишь повторением того, что уже было в конце древнего мира, воздвигшего Пантеон, т. е. храм богам всех народов, вошедших в состав Римской Империи, собранных для противодействия зарождавшемуся христианству; и это, конечно, был бы не храм, а музей в смысле хранилища памятников отживших верований. Но если бы даже между всеми собравшимися в Чикаго мнимыми представителями различных религий установилось полное соглашение, то такое соглашение не было быпримирением религий, а означало бы лишь появление новой секты, и притом очень малой.

Храм–музей как памятник миротворца, посвящённый Пресвятой Троице и служащий наглядным выражением проекта примирения всех религий, есть начало примирения духовного и светского.

Статья о «соборе»1119, написанная задолго до появления самой мысли о «парламенте религий», заключает в себе, однако, не только полное опровержение этой мысли, т. е. мысли о парламенте религий как средстве примирения религий, но даже показывает, что парламент есть самоеполное выражение разложения религий, если бы только устроители его решились быть последовательными, т. е. сделали бы его действительно парламентом, в коем религии (разделённые на партии: центр, правая, левая, крайняя правая и крайняя левая) вступили бы в ожесточённые прения. Запретив прения, парламент осудил себя на бесплодность. Оставив много речей, рефератов, преимущественно англо–американских, парламент не оставил ни одного акта, ни одного решения; для чего он собирался?!.. Парламент без прений то же, что храм без пения, или точнее — без отпевания, т. е. первый будет безжизненным, а второй, храм, не будет оживляющим. Но если парламент без прений безжизнен, то парламент с прениями убийствен… Парламент никогда не занимался вопросом о причинах существования в нем партий,ибо без партий нет парламента, партии — его сущность.Как только парламент войдёт в вопрос о причинах существования различных религий, он перестанет быть парламентом и обратится в собор, собор не догматический или канонический, т. е. частных правил, а одного общего правила для всех, для выработки проекта осуществлениячаемого; или же парламент обратится тогда только в учёный, научный съезд, если ограничится знанием причин и откажется от действия, хотя в знании причин заключается и указание на средства осуществления, если только знание это не искусственное…

Итак, наука о религиях, исследование их, тогда только достигнет полноты, когда будет изучать религию в связи с самим бытом народа. Когда же это положение (о связи религии с бытом) будет признано верным, такое признание будет требованием собора как тех, которые изучают религии, так и тех, которые изучают быт, т. е. всех изучающих человека и общество. А если собор будет иметь в виду не изучение только причин раздора, но и самое примирение, то явится необходимость присутствия на соборе и естествознания. Таким образом, вселенский собор будет собранием представителей всех специальных знаний, науки, будет соединением двух съездов — историко–археологического и естественно–научного, учёных светских и духовных, имея во главестоящего в праотца местодля объединения всех в труде познания слепой силы природы, носящей в себе голод, язвы и смерть, такое объединение со стороны стоящего в отцов и праотца место и будет истинным миротворческим актом, надлежащим памятником царю–миротворцу со стороны его преемников.

Примечания

1. Не признавать верным определение культуры каквымирания и вырожденияможно только по недоразумению и недомыслию. Культура есть произведение эпохи, которая отказалась от бессмертной жизни, следовательно, не признавала зла в умирании личном и в вымирании родовом. Она хотела жить, наслаждаться жизнью, издерживать капитал, а не создавать и не воссоздавать его. Кто хочет утончённой, интенсивной жизни, тот не должен жаловаться на скоротечность; даже вообще, кто не ставит целью жизни труд, и даже именно труд воссозидания, тот не имеет права жаловаться на смерть. Только аристократическая привычкажить даровымможет требовать бессмертия прирождённого, по праву рождения, а не как результат труда.

Если признать культуру вымиранием, то нет основания удивляться, что целью жизни будетспасение от культуры, губительной для жизни человека и для природы внешней, насколько человек имеет на неё влияние. Культурность выражается в самоистреблении, во взаимоистреблении, в истощении силы природы, и прогрессом будет в этом случае такое улучшение, которое вынуждает сперва признать смерть не злом, а потом даже добром, спасением от культуры и прогресса.

Нарушение законов слепой природы есть закон природы человеческой. Слепое повиновение природе есть преступление со стороны человека. Только надо различать противоестественное от сверхъестественного — в материальном, а не мистическом смысле.

Противоречие между человеком и слепой природой исчезнет только тогда, когда человек станет разумом и волей природы.

Самое существование человека есть постоянное нарушение законов нечеловеческой,бесчеловечнойприроды. Вертикальное положение есть нарушение, востание против коренного закона всемирного тяготения. Вся архитектура есть более или менее смелое противодействие мировой силе всеобщего падения (но противодействие не совокупною силою всех людей). Если все знания можно соединить в астрономии, науке о всем мире, не исключая из него и человека, то все искусства можно соединить в архитектуре. В этом всеобъемлющем искусстве проявляетсяневольното, чем человек должен бытьвольно, — быть волею в мире неволи(природы).

Вся медицина есть также постоянная, повсеместная борьба, противодействие разрушительной силе бездушной природы, но противодействие врознь. Нужно все бездушие учёного, чтобы сказать, что чудо есть нарушениепорядкав природе. Если бы эти нравственные тупицы назвали чудомнимым, не действительным восстановлением порядка (ибо воскрешённый Лазарь все же умер, все исцелённые тоже умерли, а следовательно, болели), то такое определение чуда показывало бы, что и в наши дни и даже в учёных не совершенно ещё исчезло человеческое чувство, человеческий смысл.

Храм Спасителя — храм Петербуржцев в Москве, назначенный для перехода от православного (якобы) суеверия к протестантскому свободомыслию, отрицанию, к высшей якобы форме религии, т. е. переход от живого к отвлечённому, мёртвому.

Даже храм Спасителя, а не Спаса1121, как бы сказали в старину, — храм Спасителя, где никогда не было отпевания, вопреки самим строителям этого храма, самим наименованием своим (Спасителя от чего, не от смерти ли?) ясно указывает на кладбищенское своё происхождение, на проявление силы отпевания или воскрешения, в виде неполного оживления, благодаря иконофобии. Галерея, окружающая храм1122, не состоит ли изнадгробных плит, которые из горизонтального положения, лежачего, как мёртвые, повинуясь силе отпевания, приняли,как живые, как воставшие,вертикальное положение.Эти плиты писаны не фигуративным, а фонетическим письмом и как бы взяты с общих могил всех битв, и каждые три плиты осенены животворящим крестом с Голгофою, как необходимою принадлежностью надгробных плит. Таким образом, вся галерея, назначенная для ходов, или представляющая ходы жертв войны, есть синодик, в коем штаб– и обер–офицеры писаны по имени (т. е. по фамилиям, что показывает, конечно, что строители и не думали, не сознавали, что пишут синодик), а нижние чины количественно1123. Но не галерея только, а и самый храм есть синодик, ибо вся нижняя часть храма состоит из двух рядов плит, белых наверху и чёрных внизу, т. е. это тоже надгробные плиты, ещё чистые, ещё не написанные страницы синодика, развёрнутого [пропуск] с цветными обёртками.

Только на высоте, недоступной для выражения почитания целованием, помещены изображения святых. Очевидно, простодушные полу–иконоборствующие строители храма обладали протестантствующим умом и бездушным сердцем. Над плитами, ниже изображения святых в храме Рождества Христова помещены звезды, назначенные учить кланяющихся звёздам (конечно, генеральским) поклоняться Солнцу Правды.

Вместо стенных икон помещены на аналоях отдельные иконы, которые легко вынести, — вероятно, думали протестантствующие строители и иерархи.

Святые по аркам, восходящие на небеса, и Сам Христос из вертепа Рождения восходит на гору Преображения и из вертепа воскрешения — на небо, — воскрешение изображается не нисхождением во ад, а восхождением, завершающимся вознесением1124.

На своде изображён Бог без отцов, с Духом Святым, но без Сына1125; храм — не сынов человеческих, гуманитарный. Безалтарный снаружи, внутри алтарь заменён храмом в храме. Нигде так сильно не выражено гонение на иконы, как в этой замене нескольких рядов икон, поднимающихся до самого свода, архитектурною постройкою с небольшими едва заметными иконками1126.

То, что древняя Русь писала фигуративно, например, Символ Веры, т. е.назначала храм для всех, новая Русь пишет фонетически, лишь для грамотных.

Устроив храм внутри ради протестантствующих, даже магометанствующих, строители не стеснялись снаружи храма ставить статуи и горельефы, конечно, на приличной высоте1127. Что думали художники, рассаживая святых старцев наверху окон, по таким местам, на коих могут сидеть и куда могут забраться лишь шаловливые ребята?!..

(К вопросу о литературной конвенции)1128

Наша самодержавная власть, в видах народного просвещения, сочла своим долгом обложить писателей налогом в двенадцать экземпляров. И этот налог не считается у нас тяжёлым, несмотря на то, что значительно превышает такие же налоги других государств, государств конституционных, и особенно республиканской Франции, где избранники народа, в видах народного просвещения, сочли возможным обложить своих писателей только двумя экземплярами, да и это считается уже тяжёлым налогом, так что — по свидетельству людей компетентных — увеличение налога ещё на один экземпляр ни в каком случае не прошло бы в палатах, в среде которых — значительное число писателей. А наш, можно сказать, беспримерный налог ни в ком из писателей не возбуждает ни жалоб, ни неудовольствия, и можно надеяться получить достаточное количество экземпляров для составления публичных библиотек не в столицах только, но и во многих губернских городах, если к обязательному будет присоединён и добровольный налог. Присоединение к обязательному добровольного налога было бы наилучшим показателем — насколько писатели искренни в своём стремлении к просвещению. Присоединение добровольного налога — необходимое при всяком обязательном налоге — особенно важно в данном случае, в отношении писателей, т. е. людей, которые больше чем кто–либо понимают значение просвещения, — и позволительно думать, что при установлении такого налога количество экземпляров, которые будут добровольно доставляемы писателями, устранит необходимость обязательного, принудительного налога, ибо в принуждении нуждаются умственно несовершеннолетние, несознающие своего долга.

Нет никакого сомнения, что только из глубокого уважения, можно сказать — благоговения, которым пользуются у нас иностранцы вообще и иностранные писатели в особенности, родилась мысль о книжном обмене с Франциею; и при этом было принято во внимание и количественное превосходство французской литературы, — почему, предлагая Франции получать от нас все выходящее, от французов желали получать произведения только учёной литературы, которые и во Франции расходятся в небольшом количестве экземпляров. Если русские писатели способны без ропота жертвовать по 12–ти экземпляров, то что же нужно было ожидать от писателей иностранных вообще, которые к тому же и доход от своих произведений получают гораздо больший, чем писатели русские? Что можно было ожидать особенно от писателей Франции, стоящей во главе просвещённых наций?.. Но, к глубочайшему нашему удивлению, французы встретили наше предложение об обмене сухо и холодно и даже не обратили почти на него внимания, несмотря на то, что предложение было сделано как раз в то время (в 1891 году), когда Франция изыскивала, по–видимому, все способы, какими могла бы выразить своё расположение к России… И в это же именно время со стороны Франции последовало другое предложение, которое, забывая интересы просвещения, имело в виду выгоды только писателей: со стороны Франции предлагалось — воспрещение переводов без согласия авторов, т. е. требовалась плата за переводы. И удивительное дело — наши писатели, которых мы ставили, конечно, гораздо ниже иностранных, оказались глухи к этому голосу из Франции, глухи, следовательно, к своим личным интересам. И таким образом обнаружилось, что нашим писателям недостаёт сознания их авторского права, а французским писателям необходимо было показать авторские обязанности, долг автора. При этом по вопросу об авторских правах оказалась целая обширная и богатая литература, по вопросу же об авторской обязанности никакой специальной литературы, как известно, нет.

Научить нас авторскому праву, так мало понимаемому в России, взялся первый писатель Франции Эмиль Золя. Знаменитый романист, которого достоинство и оригинальность заключаются именно в верном воспроизведении действительности, в открытом письме к русской печати уверяет, что «французский книжный рынок наводнён русскими романами, не только великих, но даже очень скромных авторов»1129. Этим он хочет, конечно, указать на усиливающуюся потребность во Франции в русских романах. И мы верим, конечно, и не можем не верить, что Золя и в этом своём произведении — открытом письме к русской печати, — как и во всех своих романах, остаётся верен действительности. Но именно потому–то, как мы думаем, Россия, ещё так недавно выражавшая свою дружбу французскому народу, и не может воспользоваться своим выгодным положением на книжном рынке и требовать платы за переводы: нужно обладать чудовищным корыстолюбием, чтоб воспользоваться таким великодушием писателя, предлагающего, при таких невыгодных условиях для себя и для Франции и при таких чрезмерных выгодах для нас, заключить конвенцию, чтобы оградить нашу литературу от грабежа, которому она подвергается в его отечестве.

Письмо Золя мы считаем началом нового романа под названием «Литературная конвенция, или что такое литература в действительности с позитивной, реальной точки зрения(единственно, конечно, истинной),и что такое сам литератор или книжник XIX века». Такое произведение могло бы служить завершением всей литературной деятельности Золя, потому что предметом этого произведения был бы он сам. Выводы из этого романа перейдут затем в курсы литературы, войдут в учебники для высших, средних и низших учебных заведений, и в учебнике уже XX века, быть может, будут читать следующее определение, или ответ на вопрос, что такое литература? —Литература есть средство наживать деньги.Что может быть вернее, действительнее, реалистичнее определения литературы средством для наживы одного сословия на счёт других, которые для этого должны быть сделаны грамотными, а потому и самое просвещение, и распространение школ будет средством усиления сбыта книжного товара. За таким определением литературы должен следовать разбор условий распродажи литературных произведений, в видах выяснения причин, усиливающих сбыт их, т. е. будет следовать определение тех свойств, которыми должно обладать литературное произведение, чтобы доставить своему автору наибольший доход. При признании авторского права школы будут открывать возможность новой эксплуатации народа книжками, вообще — обязательное образование будет лишь новым налогом на весь народ в пользу книжников; народ будет принимать участие в литературе только деньгами, а не умом, не душою; он останется при физическом лишь труде и умственном развлечении, которое даётся популяризациею наук, учёные же останутся при одном умственном труде. При признании авторского права народ не будет привлечён к участию в самом знании, как это было бы при осуществлении мысли Каразина, предполагавшего обучение в школах соединить с наблюдением метеорических и других явлений, дабы научные выводы делались из наблюдений, некое–где, кое–когда, кое–кемпроизведённых, а из наблюдений всеобщих и повсеместных, производимых всеми, везде и всегда (см. статью «О памятнике Каразину» — в «Науке и Жизни» 1894 г. № 15–16), учёные же — при признании авторского права — не будут привлечены к труду народа в деле обеспечения средств существования путём регуляции метеорических явлений, как об этом говорилось в той же статье «О памятнике Каразину».

При существовании права литературной собственности, допускающего торговлю произведениями мысли, эти произведения не заслуживают уже названия творений, а должны называться просто товаром и должны быть уравнены во всем с произведениями ремёсел, а самые производители этих товаров должны быть подчинены общему со всеми ремесленниками управлению, т. е. ремесленной управе. Впрочем, такое уравнение людей невинных, как ремесленники, с литераторами, т. е. с людьми, которые не могут быть названы невинными, было бы несправедливо; это было бы такою же величайшею неправдою, как собственность назвать кражею, так как кража есть преступление; а между тем разве могут быть названы преступниками увлекающиеся такими игрушками, как красивые наряды, мебель, экипажи и т. п.? Не указывает ли увлечение всем этим на детский возраст увлекающихся? Если разбогатевший ремесленник или банкир приобретёт себе, например, стол в 10 тысяч или в 100 тысяч франков, окружит себя фантастическою роскошью, то у кого же повернётся язык осудить этих взрослых детей, предающихся таким невинным занятиям? При отсутствии цели и смысла жизни мудрено, конечно, обвинить и Золя за то, что свой словесный товар он меняет на такие же игрушки, как и разбогатевший ремесленник, — но, во всяком случае, между ремесленниками и литераторами есть разница, и разница эта не в пользу писателей. Ремесленники, купцы, как мытари, открыто признают, что нажива составляет цель их занятий; а литераторы, как фарисеи, не обладают такой откровенностью… Право авторское основывается на приравнении произведений ума и души к произведениям рук, к произведениям ремесленным, которые подлежат свободной торговле, имеют меновую, рыночную ценность, — основывается, следовательно, на отрицании в слове священного значения и на признании нравственности толькознанием, ни к чему не обязывающим.

Такой реалистический взгляд на литературное произведение как на средство наживы может не ограничиться тем, что есть в настоящее время, — действительностью, нажива может быть возведена в идеал; такой идеал и представлен в нижеследующей статье «Плата за цитаты, или великая будущность литературной собственности, литературного товара и авторского права». Идеал наживы состоит в том, чтобы ни одного слова нельзя было заимствовать бесплатно; в этом же заключается идеал и литературной собственности, и авторского права, а вместе с тем — это будет полным отрицанием авторского долга, или обязанности, с чем связана утрата смысла и цели жизни, так что вся деятельность человеческая становитсябесцельным трудом, который Золя и рекомендует молодёжи в известной своей речи1130, и потому самое даже «Неделание», когда оно противопоставляетсябесцельному труду, получает некоторое значение, — до тех, конечно, пор, пока нет общего у всех дела… Мы потому и осуждаем литературную алчность, что и России, как мы твёрдо в том уверены, предстоит сказать своё слово; и когда оно, это слово, будет сказано, Россия и тогда не отречётся от осуждения этой алчности. В чем бы ни заключалось этослово, если бы оно было даже одним лишь указанием на дело, было бы призывом лишь к труду,проектом дела, — то и в таком случае оно составит обширную литературу в истинном смысле — литературу как выражение истины и блага, — а такая литература и не может быть предметом корысти. Плата за мысли и слова могла родиться только после полной утраты понимания смысла и значения языка и словесности, которые в начале могли быть лишь выражением родственной взаимности, чем они должны и вновь сделаться, и тогда литература достигнет своей высшей ступени, верха совершенства. Плата за слова есть следствие взаимного отчуждения и враждебности… В сущности, нет человека несчастнее литератора, осуждённого необходимостью продавать произведения своей мысли, своего воображения — души. Словесность начинается первым словом детей, сынов —тятя, мамаи проч., — которые, как известно, во всех языках остались сходными. Продолжением словесности служит последний завет умирающих отцов, исполнение которого — т. е.поминовение, воспроизведение жизни отцов, — и есть высшее выражение словесности. Таковою литература и была бы при правильном ходе. Но забвение сынами отцов, забвение завещания — вызвало литературу блудных сынов (бродяг, не помнящих родства) как выражение вражды сословной, международной; только такая литература и могла стать предметом собственности, торга. Возвращение блудных сынов к отцам, уничтожая вражду между братьями, создаст литературу, или слово сынов об отцах —слово, переходящее в дело, которое не может подлежать торгу. Время блудных сынов есть эпоха утраты смысла и цели, выделение учёных и литераторов в особую касту, сословие, класс. Пока существует разделение на учёных и неучёных, до тех пор неизбежна будет эта безнравственная торговля, — и литература все более и более будет превращаться в промышленность, доставляющую развлечение, не составляющую, следовательно, необходимости, и народ будет видеть в ней лишь скоморошество.

«Декларация прав автора» как начало новой эпохи в литературе и жизни, последняя, высшая ступень индивидуализма. К вопросу о литературной конвенции. (Дружественное предложение одного из ревностных поклонников французских литераторов.)1131

Сочувствуя даже алчности французских писателей, мы из благоговения к великой французской нации не только готовы уплачивать за переводы произведений великодушно–бескорыстного французского гения, но, принимая за великую честь такое предложение, с своей стороны предлагаем — денежную плату за каждую цитату, за каждую выдержку из произведений дружественного нам народа. Мы твёрдо убеждены, что только такая передовая нация, как Франция, способна оценить наше дружественное предложение. Ни Англия, ни Германия не доросли до этой оценки. Для исполнения нашего предложения необходимо, чтобы писатели при издании своих сочинений на полях страниц против каждого периода, каждого предложения, даже всякого нового слова назначали продажную их цену во франках и сантимах, — так, чтоб каждый цитирующий мог знать, что должен он уплатить, и не мог бы отговариваться неведением. За изложение же собственными словами мысли французского писателя должна быть назначена высшая плата, чем за цитаты, чтобы никому не было повадно наносить этим путём ущерб священному праву французских писателей торговать своими мыслями. Последователи, подражатели какого–либо писателя должны быть его данниками, — понятно, какая глубокая взаимная любовь должна водвориться при этом в литературном сословии: только в среде этого сословия может быть осуществлён идеал — «homo homini lupus».

На возражение ретроградов, что плата за цитаты (как естественное логическое следствие допущения барышнических взглядов в литературное дело), ограждая целость сочинения от расхищения его по частям, послужит препятствием распространению мыслей, плодотворному пользованию ими, — вообще просвещению, — на такое возражение друзей литературы и врагов литераторов нужно сказать, что не для распространения мыслей, не для развития знания пишутся в настоящее время многотомные сочинения; и было бы очень не позитивно1132, не научно предполагать такое легкомыслие у столь зрелого, даже вымирающего народа, как французы. Пишутся эти эфемерные произведения для того, чтобы творцы их могли воздвигнуть для своей особы 12–13–ти этажные дворцы, окружить себя всеми игрушками современной и особенно французской промышленности и всеми забавами цивилизации. Нужно быть человеком бескорыстного XIX века, чтобы понять, какие радости ожидают писателя, когда, наконец, несмотря на противодействие ретроградов и отсталых, плата за цитаты будет принята законодательными палатами всех стран, и прежде всего французской, разумеется, представители которой до сих пор не могут простить себе, что позволили обложить своих писателей налогом в два экземпляра для общей пользы всего народа, всего человечества, тогда как не следовало бы давать и одного для таких фикций (народ, человечество!!), как думает Л. Н. Толстой, что признают и французские литераторы, когда дело касается их личных выгод.

Итак, когда «декларация прав автора» будет обнародована во всем мире, т. е. когда нигде, никогда, ни одно слово автора не будет заимствовано без соответствующей платы, под страхом наказания, какое только в состоянии изобрести писательское корыстолюбие, желающее целый мир сделать своим данником, — вот тогда–то наступит золотой век, если не для литературы, то для литераторов… И вместе с тем тогда возникнут новые трибуналы, гражданские — для разрешения тяжб по литературной собственности — и уголовные — по преступлениям против литературной собственности; право гражданское и уголовное по этим вопросам достигнет величайшего совершенства, виртуозности… Тогда великий писатель, сидя в своём роскошном дворце, после каждой написанной им фразы будет назначать продажную ей цену и предвкушать получение рублей, франков, пиастров, долларов и т. д., а под конец страницы подводить итоги; окончив же все сочинение, он может помечтать о том, что и его праправнуки и даже самые дальние потомки, свято храня завет отеческий, не уступят ни одного сантима с назначенной им цены, а может быть, и прибавят, — отчего же не быть прогрессу в этом отношении?!

Для окончательного опровержения всех противников литературной собственности, говорящих, что постыдно выносить на рынок произведения мысли, чувства, души, нужно сказать, что торговли такими произведениями, в которых говорит действительно душа, и быть не может. Литература будущего, купленная такой дорогой ценой, будет несомненно бездушная, бессмысленная, бесчувственная…

Мысль о плате за цитаты — мысль чрезвычайно плодотворная; для обсуждения всех последствий этой благодетельной меры недостаточно целой большой книги. Несмотря на такую плодотворность заключающейся здесь мысли, мы охотно дозволяембесплатноперевести это дружественное предложение на все языки, даже на ирокезский, тасманийский, — если только от этих племён сохранилось, конечно, благодаря европейско–американской гуманности, хотя по одному человеку.

Христианской литературы вовсе не существует1133, потому что она не сделала предметом своей думы ни разбойника благоразумного, ни Варавву, которого заменил Христос: не открыла души и этого разбойника, который не мог не интересоваться судьбою Пострадавшего за него и мог знать слова другого разбойника. Не поняла она в Фоме сомнение, от любви происходящее; не поняла Иуды не Искариота, сокрушавшегося о том, что Христос хочет явиться им, а не всему миру, не поняла женщины, разбившей драгоценный алавастр, не поняла Лазаря притчи и Лазаря воскрешённого и совсем не поняла Христа, потому что ей по плечу Сократ, а не Христос. Искру неудовольствия между Петром и Павлом раздула в непримиримую вражду, желая увековечить католицизм и протестантизм как две непримиримые партии. Имея пред собою такие богатства, литература новая пробавлялась классическим Прометеем, да новыми Фаустом, Мефистофелем, этими искусственно раздутыми типами, да богатыми пустословами Гамлетами. Ни одного великого героя, ни героини нет в этой литературе.

… Народная поэма о Фаусте1135ещё не сказала своего последнего слова, не имеет ещё конца. Но народ доскажет поэму в том преобразовании, которому подвергнется сказание о Фаусте, если только он будет иметь орган для выражения, будет ли этим органом кукольный или балаганный театр. Для народа, т. е. для автора народной поэмы «Фауст», сам Гёте и интеллигенция, созданная по его образу, будет магом, героем поэмы. Что Лессинг и Гёте отнеслись снисходительно к Фаусту, т. е. к самим себе, — это понятно. Но будут ли идеалы Гёте — Елена11361137и эти бездушные отвлечённые «матери» — по душе народу? Допустим, что в Колоссе1138, на котором восседает «богиня победы», изображена нынешняя Империя, а в земле, отвоёванной у океана1139, приобретаемые ныне колонии, но и тогда Фауст, пророчествующий <об империи> и создавший империю и колонии, не станет ещё истинно народным героем, хотя бы он и искал популярности. Если ещё живы предания, то за Империею народ будет искать «отечество», за государством — братство, <а> в земле — прах отцов. Земля для него средство, а не цель.

Но почему во время таких успехов, в среде самой интеллигенции народился пессимизм? Это новое явление должно бы найти своё выражение и в «искусственной», и в народной поэмах. Сама жизнь требует нового акта и в первой, гетевской поэме, тем более, что последняя сцена, сцена спасения Фауста, даже в искусственной поэме поражает своею неестественностью. Дело Фауста не окончено; последний акт, задуманный под влиянием первого появления социализма, требует продолжения. Ex–профессор задумал сделаться народным, и именно сельским учителем, ибо горожан удовлетворить гораздо легче со стороны духовной, наполнив их досуги театральными и другими тому подобными забавами. Гораздо труднее удовлетворить сельских, находящихся в прямой зависимости от естественных сил. Скажет ли этот новый учитель в критическую минуту, грозящую неурожаем, или при появлении чумы, холеры, что у неба нет сердца, способного сочувствовать нужде человека? А он должен или сказать это слово, или сознаться, что мысль Фауста далека от блага, как народная поэма с своим безусловным осуждением далека от истины. В этом пункте две поэмы, искусственная и народная, сходятся и первая могла бы иметь очень естественную трагическую развязку, если бы философ — Фауст настаивал на своём мнении. Но творец Фауста пророчествовал об ином исходе. Он был свидетелем зарождениянового индустриализма, этой последней фазы цивилизации. Могущество индустриализма ему казалось настолько велико, что он не питал сомнений относительно его будущего торжества, астарый мир(особенно земледельческая страна Россия, Скифия) <казался ему> настолько слабым, что он представлялся ему в видехижинки Филимона и Бавкиды и небольшой капеллы1140. Хижина — этокрестьянствовсех стран; капелла — эторелигия, остающаяся только у поселян. А между тем эта маленькая капелла оказала неожиданное противодействие победителю первой военной державы Европы1141. Наконец, уничтожается и этот последний остаток варварства и глупости; сжигается и хижина и капелла. Индустриализм при этом оказывается настолько совестливым, что его беспокоит даже насилие, употреблённое при водворении благоденствия и счастья на земле1142. Гёте, приписывая внушение этого дела Мефистофелю, заставляя Фауста раскаиваться в том, что он вступил в сношение с тёмными силами, с магиею, как будто забывает, что Мефистофель — тоже человек1143, что Фауст даже не нуждается в чужом внушении; что для объяснения этого дела достаточно одной глубокой веры в благотворность индустриализма.

Лучший из толкователей гетевского «Фауста»1144находит, что 2–я часть этой поэмы заключает в себе апологию, даже апофеозу «действия», но он забывает прибавить, что это «действие искусственное», а потому и спасение заключается не в самом этом действии, а является как награда. Целью, Идеалом служит «улучшение», субъективно определённое как улучшениеоколо себяпочвы, природы физической, общественных условий и судьбы людей, или, что ещё труднее, их души и их сердца, но Гёте забывает при этом, что люди не вещи, что улучшение может быть результатом собственной их деятельности, а точнее, эта–то деятельность собственная и есть улучшение. Говоря «я хочу открыть новые пространства миллионам людей», Фауст ошибается, думая, что чрез такое действие или предприятие он возвышается сам и улучшает судьбу других людей, употребляя их орудиями своего предприятия. Последняя сцена, сцена прощения потому только и могла быть создана, что Гёте не даёт полного значения слову «деятельность». Поэма не может быть названа апофеозою действия, истинное её название (2–й части) — «Бескорыстный фабрикант или коммерсант», вообще — предприниматель, который в досужие часы (во 2–м и 3–м акте)1145занимается поэзиею и философиею, но все эти занятия не находятся в тесной связи. Из поэта и философа Фауст для спасения человечества делается промышленным предпринимателем11461147.

В I–м акте Фауст является при дворе, крайне испорченном и преданном увеселениям, удовольствиям. Сознавая близость опасности, переворота, Фауст в качестве знатока театрального дела устраивает маскарад, поучительный и для правящих классов, и для народа, бичует и прессу под видом Зоила–Терсита. Этим маскарадом Фауст, вопреки своему происхождению, старается предупредить секуляризацию власти. Он, отрёкшийся от Бога, старается сохранить в народе веру в божественное происхождение власти, внушая правящим классам, что власть, когда она делается бесполезною, теряет в глазах народа и законность. Но театральное искусство оказалось не настолько сильным, чтобы вразумить власть. Не вняли правящие классы и уроку политической экономии об истинном источнике богатства, который им дал Фауст1148, и окончательно погибли бы, если бы не были спасены тем же Фаустом1149, который в награду за спасение получает землю, где и хочет осуществить на деле свои политико–экономические воззрения.

В интермедии, которая вставлена между 1 и 4 актами, между революцией и реставрацией1150, раскрывается значение искусства и науки. Удовлетворяя пресыщенному вкусу двора, Фауст хочет вызвать Елену и Париса. В этом вызове и открывается смысл искусства, искусства не первобытного, не религиозного, а секуляризованного. Интермедия «Вызов Елены» или «Классическая Суббота» в противоположность христианской чистой и Великой Субботе (до возрождения Древнего искусства Классическая Суббота называлась «шабаш ведьм»), ибо светское искусство, каким и считается классическое, происходит из половой страсти, исключительного культа «женщины», доходящего до оставления <и> забвения отцов. Вызов Елены есть изображение возрождения древней философии и <древнего> искусства, т. е. собирание и изучение памятников, оставшихся от древности, поэтому путешествие Фауста к «матерям» есть путешествие в Музеи и библиотеки античные для изучения греческой философии. Но как изучение есть собственно страдательное восприятие или мысленное только восстановление древнего мира, потому название «матери» очень метко и верно.

Разум активный можно представить в виде мужского, отцовского или сыновнего. Матери видят только «схемы, типы», т. е. общее, а не частное или личное, — значит, разум есть знаниеотвлечённое.Гёте, однако, не совершенно отрицает личное бессмертие, а только ограничивает его теми, «кто создал себе имя на земле», <теми,> которые сделались типами. Те же, которые не выработали в себе ничего оригинального, разлагаются бесследно на первоначальные элементы. Отрицая личность у большинства, Гёте не ставит даже вопроса в виду такого ненормального, безнравственного явления, почему не все могут быть поэтами, учёными? Почему не все могут участвовать в науке и искусстве, ибо только участием в них можно развить в себе личность, а следовательно, по Гёте, и бессмертие. Гёте не замечает, что он и ему подобные могут потому и делаться бессмертными, что большинство, трудящееся на них, лишено бессмертия.

Но бессмертие его только книжное: бессмертен он только своими сочинениями и в читающих его сочинения. «Царство матерей», <таким образом,> находится не в центре земли, а в библиотеках, и если разум человеческий или знание будут подобны деятельности матерей, то действительного бессмертия не будет ни для кого.

* * *

В похвалу Гёте говорят, что он не имел никакой системы. <Но> не иметь никакой системы значит присвоить себе право противоречить самому себе и снять с себя обязанность приводить к единству, <синтезировать свои мысли.> Пользуясь этим правом и надеясь на свою счастливую натуру, он говорил все, что приходило ему в голову: он думал, но никогда не обдумывал, придавал ценность лишь рождённому, а не трудовому. При такой свободе и не стесняя себя последовательностью, он даёт полную волю противоречиям и не помышляет дать единство своим мыслям. <Его> производительность, громадная по объёму, вовсе не так разнообразна, как бы того следовало ожидать при тех льготах, которые он себе присвоил. Либеральный к самому себе, Гёте отличается самою узкою нетерпимостью к мнениям других. Аристотель, Кювье, французский материализм («трупный», как он назвал его), христианство, Шеллинг, Гегель… все это стоит вне всеобъемлющей, эклектической мысли Гёте. Частные же мысли он заимствует у всех; в том и состоит его оригинальность, что у него нет ни одной своей мысли. Назвав его эклектиком, только подтверждают, что в нем все — заимствованное.

Обоготворение «Мыслей» было его религией. Деятельность мысли, по его верованию, давала ему право, в числе немногих, на бессмертие. Души вульгарные, т. е. крестьянские, точнее — «подлые», будут отданы в рабство к учёным, поэтам, художникам и т. п. При выходе из этой жизни монады последних завладеют монадами первых. Как это будет по выходе, мы не знаем, но в этой жизни так это именно делается, как он сказал. Гёте мог мечтать всю жизнь, потому что «подлые» люди также всю жизнь должны были на него работать. Но точно ли жизнь «подлых» людей так подла, а жизнь поэтов, мыслящих только, так высока, как думал Гёте? Что выше: народная ли поэма «Фауст» или Гетевская? Литературный немецкий язык или созданный народом?.. Что выше: мысль или дело? Мысль — будет ли она высока или низка, широка или узка, — от этого в внешнем мире ничего не изменится. Но и дело, дело жизненное, сельское, без знания не освободит человека от бедствий.

Для народной поэмы сам Гёте мог бы быть Фаустом, как полнейший представитель секуляризации Науки и Искусства1151. Но этот Фауст, хотя и отрёкся от Бога, но в договор со злым духом не вступал. Для Гёте его собственный Фауст не представляет идеального существа, а выставляется даже грешником настолько, насколько он выходит за пределы Спинозовской морали, как понимает её сам Гёте. Спинозовское же самоотречение, покорность воле слепой природы автор Фауста понимает как отречение от всего вышеземного, потому что стремление освободитья от слепых сил земли мешает полному наслаждению всеми земными благами. <А между тем>весь вопрос, <вся> цель человеческого рода состоит в соединении небесного, Божественного с земным, человеческим, ибо земное без небесного есть скотское, а небесное без земного, телесного есть безжизненное, мёртвое.

Второй грех Фауста1152—выход за пределы, начертанные Кантом человеческому разуму, ибо в обуздании человеческого любопытства Гёте видит самую главную заслугу Канта. Впрочем, хотя Фауст и вошёл в договор со злым духом, но силами его пользовался не для нарушения заповедей господина Гёте, а скорее для исполнения их, да и сам Мефистофель не позволяет себе нарушать этих заповедей.

Везде, где было язычество, где были жрецы или ведуны, волхвы, кудесники, маги, там были и элементы для поэмы о Фаусте, ибостарые богисталибесами, праздники их шабашами, субботами, днями торжества и победы злых сил над кроткими светлыми существами. В таком смысле эта поэма была уже у зендов, когда Девасы, боги, общие им прежде с индусами, стали бесами. В таком смысле была бы и у нас эта поэма, ибо были <и у нас> шабаши или собрания ведьм <и> Лысая Гора <высилась> в противоположность Красной Горке. Настоящая же легенда о Фаусте у нас хотя и начинала зарождаться в лице Брюса, Сухаревой башни1153, но не получила большого развития. Слаба ли была наша интеллигенция, чтобы вызвать в воображении народном о себе пространное сказание, или разделение между ними (дворянами и народом) не было так велико, чтобы народ мог видеть в них бесовскую силу. Не было <у нас> народной поэмы «Фауст», не было ни одной и искусственной поэмы о нем, хотя нашего Фауста мы можем видеть и в Онегине, и <в> Печорине, Рудине, Базарове, в коихотдельныефаустовские черты не соединились в один образ Фауста. Но так ли же относится наша интеллигенция к своим изображениям, к самой себе, как Лессинг и Гёте к Фаусту? По–видимому, у нас интеллигенция, дворянство совсем иначе относится к себе, чем немецкая. Ходячая пословица о гнилых столбах и крепком заборе1154, — такое мнение имеет не народ о своей интеллигенции, а интеллигенция о самой себе.

Гёте представляет не начало нового мира, а конец старого: поклонник Спинозы, он заключает в себе последнюю стадию «анимизма» (но не патрофикации). Ончувствует себя не сыном отцов человеческих, а сыном Земли, в ограниченном, тесном смысле этого слова, даже не сыном всех земель, т. е. небесных миров или звёзд. <Про него хотя и было сказано, что> «одною жизнию с природою он жил», <однако это> ещё не достоинство. <Достаточно сказать, что> «чувствуя трав прозябение»1155, он должен был <бы> чувствовать и смерти наступление; <но мы не видим, чтобы это ощущение, если оно в нем только было, приводило его к сознанию долга, отсюда вытекающего. В его отношении к олицетворению силы природы, к Духу Земли, сказывается нечто совершенно иное.> В призывании «духа земли» выражается предпочтение, отдаваемое земному пред небесным, протест против небесного. «Кровь начинает играть» у Фауста при приближении духа земли, тем не менее Гёте не изменил истине и заставил Фауста испытывать ужас при самом явлении духа земли. «Явись!» — взывает он к духу земли (не в отцах олицетворённому, а в рождении проявляющемуся), «Я весь тебе готов отдаться» — и ожидает от него получить все блага, все наслаждения земные. Нельзя не обратить особого внимания на слова: «я весь готов тебе отдаться», т. е. подчиниться, сделаться орудием слепой силы земного фетиша, принимаемого им за силу разумную, т. е. бороться за своё существование, как сказали бы в настоящее время, изведать и счастье и горе, любить и ненавидеть.

Поместив в начале трагедии известный Пролог, по логической последовательности и согласно действительности, Гёте должен был дать иной ход драме. Убегая от предметов гробовых, от животных остовов немых, от груд костей человеческих, дух земли мог перенести Фауста на поле, но не бесконечное, каких и нет на земле, а на то полное костей человеческих, какие найдутся на всяком поле, <в виде> убитых тем же духом земли, полное всем тем, чего он избегал. Дух же земли должен хорошо знать все эти поля и все кости и весь прах, покрывающий их, ибо все это — дело его рук. Понятно, что дух земли производит ужас в сынах Земли, ибо что такое Земля <в этом олицетворении, в этом смысле, как не> сила рождающая и умерщвляющая, творящая и разрушающая, сила слепая? Истинная трагедия началась бы тогда, когда он, Фауст, назвавший себя сыном Земли, а не сыном человеческим, услышал бы голос <не> от Господа Пролога1156, а от Бога отцов человеческих: «Сыне человечь! прорцы на кости!»1157Вести иначе драму значило бы поступать вопреки всех законов Божеских, человеческих и естественных. Бог не был бы Богом всех отцов человеческих, если бы от Него не было этого гласа: «прорцы на кости!..», и сын человеческий не был бы сыном человеческим, если бы не внял этому голосу, и природа была бы не верна своей слепой силе, если бы не усеяла поля костями. Дух земли, чтобы вполне обрисоваться, стать ясным, как того требуют законы художественных произведений, должен бы был показать и страдания земные, составляющие принадлежность земли, условие смерти. Увидев все это, Фауст пришёл бы к тому великому открытию, что он не один на Земле и <что> желать блага для себя только значит не признавать этой очевидной истины. Человек, сознающий себя смертным, сознающий, следовательно, своё единство со всеми умершими, может смотреть на природу как на средство воскрешения, тогда как Фауст и ему подобные, признающие только себя одного, составляют полнейшую противоположность <только> что сказанному воззрению.

Конечно, нет вопросов, нет повелений, которые бы могли более смутить Фауста и немецкое племя, если оно считает эту поэму своим самым глубоким выражением, как те, которым внимал Иезекииль, принимая их не в метафорическом смысле. Фауст считает себя бессмертным по праву рождения, по своему существу или сущности, надеетсябез трудаполучить господство над природою, в которой все ужеприготовленобез всякого усилия с его стороны для его наслаждения, притом исключительно для него лично с исключением других людей, существование которых он едва замечает, считая себя стоящим бесконечно выше их всех.

В понятии о природе у Гёте господствуетутончённый«анимизм», а в понятии о человеке —шаманизм1158, конечно, не без некоторых сомнений относительно волшебной силы личности человеческой.

Гёте, в первой части своей поэмы, возмущённый <в лице своего героя> гробовыми предметами, окружающими его, усиливается скрыть от себя существование этих же предметов в живой природе и, отдаваясь наслаждениям, старается заглушить в себе голос, который не может не говорить при виде костей и праха (оживут ли эти кости?) об оживлении их, во 2–й части занимается вызовом теней и при этом не сожалеет, что мёртвые тени не делаются живыми людьми, хотя, как классик, <он> не мог не разделять чувства Ахилла, предпочитавшего земное рабство царствованию над тенями1159.

Относительно назначения человека, судя по «Прологу» поэмы «Фауст», на небе так же ничего нельзя узнать, как на земле1160, ибо стремление неопределённое, бесплодное, бесцельное, словом, — слепое ничего не разъясняет. Поэма «Фауст» представляет одно из проявлений вопроса о судьбе человека. Гёте мог остановить ход поэмы, заставив Фауста произнести «остановись, <мгновение!>». В жизни, в Истории «остановись» произнесено было гораздо позже, произнесено пессимистическою философиею. Гартман — это умирающий Фауст, который родился вместе с Новою Историею, с эпохою возрождения, с реформациею. Отцами Фауста должно признать и Лютера, и Эразма, и Рейхлина1161. Принятая в таком смысле, поэма выражает взгляд народа на свою интеллигенцию. Фауст отрекается от Бога и от народа и погружается в отвлечённое и промышленное знание. Но народ не признает раскаявшейся и ту интеллигенцию, которая по примеру Гетевского Фауста будет заботиться о народе.

«Фауст» — изображение тех, которые отделились от общего хода Великой Субботы1162и воссоединение которых необходимо для того, чтобы решение вопроса Великой Субботы стало возможным. Такую цель и должно было иметь народное сказание о Фаусте, ибо в народном сказании осуждается в лице Фауста «возрождение наук и искусств», насколько оно было отречением от христианства, осуждается интеллигенция, которая, усвоив древнее образование <(античную образованность) >, выделилась из народа.

Новая история Европы собственно есть распадение Европы на протестантизм и католицизм и распадение её на интеллигенцию и народ. Последнее событие изображается Историею очень односторонне: много говорится о возрождении гуманизма, но мало обращается внимания на народную реакцию против возрождения древнего язычества. Эта реакция и выразилась в легенде о Фаусте. Сказание о Фаусте есть осуждение отделения, под которым кроется желание соединения. Появлению этой легенды нужно в Истории придавать даже большее значение, чем явлению протестантизма и гуманизма. Легенда есть выражение народного взгляда на это последнее событие. Это явление <(т. е. явление легенды)> доказывает, что и на западе есть и староверство, или старообрядство. Легенда идёт по следам возрождения классицизма, этого отречения от христианства и возвращения к тем богам, которых народ признал бесами и демонами, переводится на французский, английский, датский языки, распространяется в лубочных картинах, переделывается в кукольную комедию.

Народ и секуляризацию, светскую жизнь понимает как особую религию, именно языческую, но не народноязыческую. В легенде «Фауст» выражается и вообще взгляд народа на секуляризацию, а секуляризация составляет характерную черту Новой Истории. Секуляризация есть и в самом протестантизме. Для народа же, оставшегося верным Богу отцов, секуляризация не могла не казаться отступлением от Бога. Сказание о Фаусте именно доказывает, что народ, собственно народ, никогда не принимал протестантизма или реформы (хотя и <был> враждебен католицизму, злоупотреблявшему поминами, как видно и из самой легенды), не переставал, полагаем, молиться за умерших, совершая какие–нибудь обряды, преследуемые бездушным протестантизмом. И только непониманием народом истинного учения реформаторов можно объяснить, почему легенда самого Лютера не поставила на место Фауста.

Но в народном сказании о Фаусте есть что–то пророческое. Оно изображает не Лютера, а его позднейших последователей, не самый протестантизм, а его дальние следствия. Недаром легенда приурочивает главные события жизни Фауста к Виттенбергу1163: в Виттенберге он учится, в лесу близ этого же города он заключает договор с сатаною, бросает Священное Писание под лавку, даёт волю своим страстям и желаниям, что все было последствием протестантизма. В Виттенберге же происходит окончательная развязка. По народной легенде Фауст погибает.

Иначе отнеслась интеллигенция в лице Лессинга и Гёте к Фаусту — этому изображению интеллигентного класса. Сами отпавшие, наиболее секуляризовавшиеся признали очищением то, что народ признавал отпадением. Само отпадение для народа представлялось таким грехом, для которого нет прощения, спасения.

В произведении Гёте изображается новейшая история интеллигенции Европейской. Фауст писан Гёте 60 лет, но тем не менее конца в нем нет, или, по крайней мере, его окончание нельзя считать действительным концом. История интеллигентного класса ещё не кончилась. Соединится ли он, увлечённый величием общего праотеческого дела, <с народом,> или же будет по–прежнему жить одною жизнию с природою, а не с родом человеческим, <будет продолжать>считать себя Сыном земли, а не сыном человеческим? В городе, конечно, очень легко жить одною жизнию с природою, не чувствуя зависимости от неё. Горожанину Гётевсе крестьянствопредставляется под видомхижинки(Филимона и Бавкиды) скапеллою, изображающею суеверие. Социалисты же совсем не замечают 5–го сословия за 4–м. Поэма потому и окончена, что для Гёте победа города над селом не подлежит сомнению: орлиные очи поэта города ничего за городом не видят. Мир для него кончается за городом, городскою заставою, так же как индустриализмом завершается история. <Не понимают «живущие одною жизнью с природою» горожане того, что такое природа:> нужно Лиссабонское землетрясение, чтобы напомнить городу о существовании неродственной силы, считаемой нежною матерью.

Когда сонм живущих (народ) с изображениями умерших выходит к праху последних и идёт среди их могил в раннее весеннее утро Великой Субботы, бодрствует и одинокий, не чувствующий ещё истинного одиночества Фауст в своей готической башне, в своём музее, среди костей и старых книг.., а Вагнер, другой профессор, беседует с предками, углубляясь в старые пергаменты. В таком сопоставлении мы видим не просто университетский вопрос, [поставленный как] вопрос о науке, но [и] вопрос этот по отношению к религии. Если ход <народа> идёт среди могил, то и кругом Фауста

…предметы гробовые,

Животных остовы немые

Да груды человеческих костей.

Перевод этого места не отличается точностью, но, неверный букве, он лучше подлинника выражает характер Фауста1164. Фауст вовсе не сознаёт, что та же жизнь была и в этих грудах костей, какая есть ещё и в нем. Мало того, кости эти ничего не говорят и его уму, хотя они не были немы для самого творца Фауста, автора многих сочинений по остеологии1165. И всякий шаг, который знание будет делать на этом пути, открытом Гёте, не послужит к возвышению героя его трагедии. Хотя наука и не считает своею целью внести жизнь в сухие кости, но для Фауста истинно человеческое, чувствуемое большинством, вовсе чуждо. Совсем иные чувства волнуют его душу или скорее тело. Под влиянием весенней поры, избытка чувственных сил, ощущаемого им в природе, он вовсе не замечает тления, видит только отрадное и, вызывая духа земли, просит перенести его от этих сухих костей в раздолье полей, конечно, не Иенских, которые доставили Гёте столько препаратов для его остеологических занятий, и не в то время, удобное для анатомических занятий, когда, по словам Кнебеля1166, все поля усеяны были препаратами. <Впрочем,> в природе нет недостатка в костях во всякое время и нет <такого полевого раздолья>, которое было бы лишено этих <могильных> предметов.

Фауст,как сын земли, гуманист, обращается не к Богу, пред Которым живы все, Которыйживит, а не умерщвляет, а к духу земли, рождающему и убивающему.Кровь начинает играть <у Фауста> при приближении духа земли, т. е. чувственность начинает брать верх над разумом, а при самом появлении лика духа земли Фауст впадает в ужас. Впечатление, произведённое духом земли, показывает — Гёте, верный действительности, не мог скрыть этого, — что это дух не благий и не чистый, а олицетворение слепой силы. <Тем не менее> профессор оставляет университет, покидает науки, находя их мёртвыми, <но> сам не о том заботится, чтобы сделать науку животворною; нет, он обращается к неразумной силе, которую называет духом земли. Вопреки просьбе Фауста перенести его в раздолье полей бесконечных и удалить его от предметов гробовых, которых так много в этих полях, дух земли, употребляя своим орудием Мефистофеля, вместо полей направляет его в погребок, а вместо сел в кухню ведьм. Пред Фаустом открывались два пути поправить истощённые силы, — прибегнуть или к естественной гигиене сел, или к искусственной медицине, к кухне ведьм, и Фауст, под руководством Мефистофеля, который, по определению Гёте, всегда зла желает, а творит добро, предпочитает последнее первой.

И средь скотов (т. е. крестьян) скитаясь, не гнушайся

Ты нивы, где ты жил, навозом удобрять,

Вот средство верное опять

На тридцать лет моложе стать.

А бедный Фауст и в этом случае выказывает обычную свою непонятливость и узость. «Нет, узкая мне жизнь не суждена!» — говорит он с комическою важностью, и в следующей сцене проявляет свою ширь в деле с Маргаритою. В противоположность народным сказаниям, в дураках остаётся не злой дух, а профессор.

В произведении немецкого поэта затронут Университетский вопрос, но не сделано ни малейшей попытки решить его, хотя решение напрашивалось само собой. Оставить Университет для погребка, для Маргариты, конечно, не значит решить Университетский вопрос. Другое дело, если бы Фауст, вопреки соблазнам Мефистофеля, направил бы путь в село и «этих скотов» научил бы, как новый Прометей, пользоваться небесным, грозовым огнём и взглянул бы несколько поглубже на этот прах, персть, то <тогда> он в этой сельской природе нашёл бы те живые силы, которые и сухим костям могут возвратить жизнь.

Смысл фантастической поэмы «Фауст» — это постановка Университетского вопроса. Делая изех–профессора, из недовольного университетскою наукою профессора — героя, а из самодовольного Вагнера, другого профессора, комическое лицо, чтó другое делает поэма, как не поднимает университетский вопрос? А между тем Фауст и Вагнер не представляют противоположности: оба профессора ищут не блага, а истины, как цели, тогда как истина есть только средство к благу. Наивность ex–профессора, при всем его неверии, просто поразительна. Фауст ищет истины, потому что благо будто бы само собою существует, что оно родится, а не делается, он разражается гневом, потому что не может пожинать там, где не сеял.

Делая Вагнера педантом, Гёте не даёт всей полноты Университетскому вопросу, ибо заставляет предполагать, что могут быть учёные и не педанты. Ни один учёный не скажет, как доктор Крупов, что те только могут понять всю радость (какую он чувствовал, когда ему весь род человеческий представлялся сумасшедшим), которые сами делали открытия, и такую радость несомненно чувствовал и Ломброзо и ему подобные пошляки [далее несколько слов неразб.].

Утверждать, что в поэме не заключается университетский вопрос, значит лишить это произведение всякого серьёзного значения. Те вовсе не понимают всей важности и широты университетского вопроса, которые решаются сказать, что смысл поэмы шире университетского вопроса. Университет отделён от жизни и деятельности, деятельность не управляется знанием, а этоотделение знания или науки от жизни и деятельностии составляетуниверситетский вопрос.

В 1–й части Фауст отрекается от Бога, отрекается и от знания, оставляет кости как научный предмет, как Музей, палеонтологический и антропологический, ради женщины, ради Маргариты, чтобы изведать все наслаждения жизни. В нем действует весенняя природа. Воскресение заменяется языческим возрождением. Ночь Субботы <для него> — суббота отчаяния, отчаяния в знании и возрождении.

Во 2–й части Маргарита заменена Еленою. Путешествие к Матерям — это классическая философская Суббота. Нисхождение в ад для возвращения Елены — это классическая художественная Суббота. В первой части Фауст испытывает радости и невзгоды частной жизни, во второй вступает в общественную жизнь. Будучи сам порождением Реформации, он противодействует революции, которая в практической, общественной жизни была последним выражением секуляризации, началом которой была реформация. А между тем в мире науки и искусства Фауст представляет такое же крайнее выражение освобождения от религии, такой же переворот, каким в общественной жизни была известная французская революция. В этом случае Гёте был верен истории. Германия, достигшая полной секуляризации во внутренней жизни, а во внешней сохранившая средневековые порядки, содействует и во Франции восстановлению дореволюционного режима. Чем же кончился опыт? Трагическая развязка первой части показывает, что не в частной жизни нужно искать спасения. Но и общественная жизнь, служение интересам народа не заключает в себе спасительной силы, ибо Фауст спасается не делом, которое он исполняет, а только намерение вменяется ему в оправдание, и спасение приходит извне, как показывает последняя сцена. Та деятельность, апологию, даже апофеозу которой, по выражению Каро, представил Гёте в своей <2–й> части поэмы, не спасла Фауста, но это самое спасает поэму, делая её завершением Европейской жизни, делает переходным звеном к будущей Истории человеческого рода.

Разбирая поэму, мы сопоставим «фаустовскую Субботу» — тот переворот, который происходит в нем в эту ночь, — с Великою, чистою Субботою — с тем вопросом, который она ставит человеческому роду, <и этим> мы не только не унизим немецкой поэмы, но откроем в ней, как нам кажется, новую, ещё неведомую глубину. Если из сопоставления немецкого и славянского воззрений то и другое воззрение выигрывают в глубине и выразительности, то этому можно только радоваться, хотя бы мы, по нашей племенной, или просто личной слабости, приступали к этому разбору и не с таким чистым намерением.

* * *

Когда мы, сонм живущих, выходим с изображениями умерших к праху сих последних и идём среди их могил в раннее весеннее утро, бодрствует в то время иодинокий, но не чувствующий своего одиночества Фауст в своей готической башне, среди «предметов гробовых», в своём Музее, а Вагнер беседует с предками, углубляясь в старые пергаменты. Ноет грудь и у нас, идущих среди могил, «и хочет жизнь прерваться в ней порой», как и у Фауста, живущего одною жизнию с природою и не живущего одним чувством и одною мыслию со своим родом, с нами. И потому ноет сердце, что, несмотря на наше «множество», у нас нет ещёполноты, ибо ещё большее множество живёт в нас лишь мыслию или в изображениях, а вне нас остаётся прахом. И нам не чужда природа, и мы, составляющие один ход, чувствуем возрождающую силу природы благодатной, «где дышит (но увы, не все) жизнию отрадной». Но «ход» не спросит: «Зачем средь тления себе ты избрал путь?» и не скажет: «Вокруг тебя предметы гробовые, животных остовы немые, да груды человеческих костей», не скажет, хотя и находится среди действительных могил и не может даже сказать: «Туда, туда в раздолье, на свободу, в пространство бесконечное полей», — ибо хотя он и находится среди <этого> раздолья, но свободу чувствует связанною, а бесконечных полей на земле не признает, потому что бесконечных полей и нет на Земле.

Кратко: Фауст, чуждый живым и тем более умершим, не чувствовал своей зависимости от природы. Мы же, чувствуя единство со всеми живущими и умершими, сознаём господство слепой силы природы и в смерти и разъединении, которую она вносит в среду нас. Чувства разъединения для Фауста не существовало, ибо он жаждал господства над подобными себе. Жало смерти в других,чуждыхсебе, он чувствовать не мог, а в себе ощущать его (жало смерти) и нельзя. Чтобы господствовать над разумными существами, он готов был <сам> подчиниться неразумной силе. И вот он вызывает неразумную силу, силу в тесном смысле земную, и с помощью этой силы подчиняет себе бедную Маргариту, и подчиняет, конечно, тем, что, возбуждая в ней чувственность, даёт этой слепой чувственности господство над разумною природою. Это самое ясное и простое объяснение «Фауста». Профессор оставляет науку, находя её мёртвою, но не думает её сделать животворною, нет, он обращается к неразумной силе, которую называет духом земли.

Не случайно, конечно, Гёте помещает переворот, происшедший в душе Фауста, в ночь Субботы, хотя, быть может, и не сознаёт вполне необходимость такого совпадения1167. За Субботою Отчаяния наступает для Фауста день не Воскресения, а день возрождения. Переворот совершился. Фауст делается язычником, бросается в разгул светской жизни.

Для творца Фауста кости не были немы. Правда, он видит в них лишь «типы» (из позвонка развивался череп…), но даже и в мысли не облекались <у него> эти кости плотью, не входил в них дух жизни, не проявлялись родственные черты. Гёте, однако, не оставлял костей, а продолжал выпытывать от них тайны жизни; Фауст же, для которого эти кости были немы, бежал от них. Издав своё сочинение об остеологии, Гёте тем самым осудил Фауста, который ничего в костях не открыл. Всякий шаг, который знание будет делать на этом пути, послужит осуждению Фауста, хотя знание и не считает своею целью внести жизнь в сухие кости.

Вопрос Великой Субботы, т. е. вопрос о костях, о прахе и о избытке сил, решён Фаустом, Гёте и всем верхним слоем Европы не в смысле Великой Субботы. Избыток сил, для которого нет исхода, ибо в Музее Фауста нет орудий для направления слепой силы природы, земли, как и в нынешних физических музеях есть только намёки на них. Этот избыток силы слепой и мешает Фаусту видеть в себе сына человеческого и низводит его до сына земли. Как сын земли Фауст обращается не к Богу, пред Которым живы все, Который живит, а не умерщвляет, — а к «духу земли», рождающему и убивающему.

Во 2–й части открывается более обширное поприще для приложения профессорских знаний. Мефистофель и Фауст, являясь в качестве шутов при императорском дворе, устраивают маскарад, очень поучительно не оказывающий надлежащего действия, не спасающий от переворота. Народ перестаёт верить вбожественное происхождение власти, т. е. <начинает думать>, что Император поставлен не от Бога отцов, не мёртвых, а живых, и не в отцов место поставлен не для дела Божьего, ивообщеБожественное, религиозное исчезает из этого мира и приобретение богатства становится единственною целью жизни. Пользуясь этим настроением, Мефистофель наделяет страну богатством, но когда наваждение проходит, вместо богатства в руках оказывается простая бумага. Это хорошо, но недостаточно: можно было бы и золотом наделить страну во время голода и эпидемий, так что народ умирал бы на грудах золота, среди множества предметов роскоши, собранных со всех стран света, точно на выставку, только без хлеба, и эти притом товары пусть окажутся заражёнными, и вынуждены будут поклонники индустриализма или богатства <жечь их>, жечь то, чему поклонялись, т. е. здесь наглядно было бы представлено преимущество вопроса о жизни и смерти пред вопросом о богатстве и скудости.

В следующих сценах Мефистофель с Фаустом дают по желанию Императора и двора театральное зрелище — этосекуляризация науки и искусства, т. е. наука низводится дослужанки фабрики и торга, так что практический разум ограничивается вопросом о богатстве и бедности, вообще вопросом общественным и вообще вопросом нынешней узкой нравственности, тогда как для теоретического разума остаётся вопрос о жизни и смерти или о человеке, мире и Боге, но философы с редким единодушием (и Кант, и Конт, и Шопенгауэр, и Милль) объявляют эти предметы непознаваемыми и этим оказывают несомненную услугу купцам–фабрикантам, вообще индустриализму и милитаризму. Вопрос о двух разумах.

Сравнение с Великою Субботою даёт истинный смысл Классической Субботе. Великая Суббота — схождение во ад и освобождение праотцев и пророков. В классической Субботе пророки заменены философами, а праотцы — матерями. Но ни философы, ни матери не выводятся из ада, ибо философия есть только выработка отвлечённого разума с абстрактными принципами, и этот отвлечённый разум и есть «матери», которые не видят ничего живого, личного, а созерцают только типы. Освобождаются из ада только два главных типа: тип мужеский Париса и тип Елены, ибо светское искусство есть эмансипация чувственной любви, которую Средние века признавали греховным делом. Герои средневековых сказаний, святые, аскеты, заменяются чувственными людьми, полными такой жизни, живущими <только> для настоящего.

По народной легенде вызов есть дьявольское наваждение. Елена в объятиях Фауста превращается в змею. По Гетевской поэме вызов Елены — это культ, культ женщины. Первый <вызов у Гёте> — придворный, это французский псевдо–классицизм; второй — немецкий, учёный, профессорский. Сначала начинается вызов наукою, завершается искусством.

…В народном сказании о Фаусте и его книжной обработке есть что–то пророческое. В эпоху второй реформации в неоконченной переработке легенды о Фаусте Лессингом1168есть также пророческие черты: народная легенда пророчествует о судьбе религии, легенда Лессинга — о судьбе литературы и философии. По этой новой легенде Фауст имеет один только недостаток: чрезмерную любовь к знанию, страстную преданность истине, то естьк истине, отвлечённойот Блага.В этом отделении истины от блага, знания от действия заключается причина падения. Следуя этим путём, можно было прийти к признанию мира мечтою, галлюцинациею, кошмаром, человека — животным и пожелать уничтожения как счастия. Даже не было надобности в дьяволе, — достаточно забыть Бога как бессмертное существо и человека, т. е. других людей как равных себе смертных, и не общую судьбу всех не сделать предметом заботы, чтобы уклониться от пути спасения. По Лессингу, Фауст, терзаемый сомнениями, обращается к дьяволу за решением вопросов, как того и ожидал последний. Но голос свыше говорит: «Вы не победите». (Но спасение, нельзя не заметить, является и у Лессинга, и у Гёте, как Deus ex machina.)

В поэме обex–профессореФаусте, написанной директором театра1169, можно прочесть, напротив, осуждение науке или знанию бездейственному, мёртвому. Фауст ищет не одного знания, он не исключительно предан истине; он ищет жизни, блага, но блага не всеобщего, не для всех. Он и на небе искал бы тех же сильных личных ощущений, как искал их на земле и в подземном мире, откуда вызывает испорченный классицизм, псевдоклассицизм. Этот–то эгоизм, который хочет господствовать и вне Земли, и называется «возвышенным» стремлением. Если сравнить начало поэмы с её концом, то легко увидеть, что возвышенные стремления значительно сократились к концу поэмы. Вопросы, мучившие Фауста в первых сценах, никакого решения не получили в сценах последних. Свободный народ на свободной земле1170—ещё не ответ на вопрос, вызываемый грудами костей человеческих. Впрочем, справедливость требует сказать, что и в первой сцене Фауста тяготит не участь тех, которые легли, пали костьми, а только беспокойство, которое причиняют эти кости жаждущему жизни и наслаждения Фаусту.

И если торжество демона не было полным, а Фауст не был окончательно побеждён, то только потому, что в последней сцене он отказывается от всей своей деятельности, которою наполнена поэма. Он понял, что существуют кроме него другие люди, что узнать о существовании их можно не по противодействию, которое встречаем в них, а и по содействию, что есть общее благо. <К сожалению,> общее благо понято Фаустом в таком ограниченном смысле, что «Остановись, мгновение», если оно не выражает усталости, является совершенно неуместным, ибо и то общество, которое он оставляет по себе, как след, который… не сметут столетия.., не заключает в себе условий победы. Распространение всеобщего блага определяет момент, когда «Остановись» было бы кстати, ибо «Остановись» относитсяне к времени, а к злу.Нужно поразить наголову зло, «не быть побеждённым им» — ещё не важно, <это ещё не вся победа.>

Фауст кончает тем, чем нужно было начать. Под самый конец он делает великое открытие, что он на светене один, что есть емуподобные(а отделять себя в мысли и чувстве от всех подобных себе, хотя и на короткое время, есть уже падение и разврат, — до этой мысли Фауст не доходит). Скрыть от людей эту истину было величайшим торжеством духа зла. Как должен презирать дух зла Фауста, который не догадывается пожелать что–либо — не исключительно для себя! Презирает дух тьмы не тех горемычных, которых никакими мучениями, каким он подвергал их от начала мира, не вынудил к забвению о существовании общем со всеми.

«…Мне жаль людей, и мучить ихне хочется, ей–ей!» — говоритдух лжи.А Дух Истины, когда говорит о рабе своём, то разумеет не одного Фауста, а вообще людей.

Во всем прологе люди понимаются как существа, взятые в отдельности, братство между ними не предполагается, так что закон о братстве, о любви к ближнему идёт не от того Бога, которого исповедует Гёте. Фауста поклонники Гёте делают представителем или типом человечества, тогда как он представитель только людей, выделившихся, забывших о своём родстве со всеми другими.

Точно так же «Искушение» может быть считаемо только временною педагогическою мерою, имеющей целью привести людей к сознанию необходимости единства. Для людей же, взятых в их совокупности,ИскушениезаменяетсяОпытом.Опыт же совокупного человечества, действующий на условия, порождающие искушения, делает невозможным вторичное падение. В Иове Нового Завета Пролог имел бы иной характер, ибо в этом прологе вопрос был бы не о попущении искушения, а о средствах искупления.

Фауст, поставя себя выше попов, профессоров и уже, конечно, несравненно выше крестьян, «скотов», или мещан, в то же время сам себя презирает, что совершенно понятно, ибо, поставив себя выше всех, он выделил себя от всех и потому стал ничтожнее всех, ибо люди имеют смысл, значение и силу только в единстве, а не в розни. В молитве к Духу земли Фауст благодарит его за то, что тот научает находить собратьев в воздухе, в водах и в тихих рощах и не иметь братьев в людях. Последние слова <он> произносит про себя, а первое возглашает вслух.

«…Животных остовы немые,

Да груды человеческих костей».

Но кости ли немы, или Фауст не умеет читать в них? Сам же Гёте говорил, что прежде чем сказать, что в книге туман, нужно спросить, не в голове ли он?

Фауст создаёт, как новый Прометей, новое поколение людей, для которых все человеческие дела, должности кажутся низкими, мелкими, скучными, а между тем эти должности и делаются таковыми по недостатку желания (и это главное) и отсюда и уменья оживить, сделать плодотворною должность или какое–либо дело.

«Он возмечтал об орлиных крыльях — хотел изведать все тайны и цели Неба и Земли». Таким искателем приключений, авантюристом является Фауст в народных сказаниях. Между Фаустом и Прометеем нет никакого родства. Прометей наделил народ огнём, а что сделал Фауст для народа? Только под конец поэмы, в конце 20–х годов, под влиянием начавшихся лицемерных забот социалистов о благе народном, Гёте заставляет Фауста подумать о народе, заняться осушением болота. Смерть, непосредственно следующая за этим делом, смерть Фауста доказывает, что он изменил сам себе, пожелал, по–видимому, отказаться от роли авантюриста.

<Поэма «Фауст»> — следовательно,не общее предприятие, которое составляет предмет Илиады; это неОдиссея, ибо хотя Одиссей и подвергается приключениям, но ищет не их, а отечества, он бывший участник общего предприятия. Предприятие Данта — не общее предприятие, но цель его странствования — очищение от 2–х главных грехов Европы: светского папства и духовного императорства. Илья Муромец, бывший громовник, по нужде, а не по охоте оставляет землю и выступает на защиту её, и по очищении степи, когда кочевники возвратятся к земледелию, т. е. кончится схизма, раскол в труде человеческого рода, тогда станет возможным истинно общее предприятие.

Если мы примем во внимание, что только Всеобщее предприятие с целью всеобщего блага есть истинно нравственное дело, тогда только можем оценить значение так называемых «возвышенных» стремлений Фауста.

Предмет поэмы «Фауст» — не великое, мировое дело, если только под мировым делом не признавать всеобщее <взаимное> отчуждение, отречение от отечества и братства, подчинение слепой силе (духу земли). Фауст не оплакивает раздор, а вызывает Елену, как источник вражды. Поэма согласно с духом Европы не осуждает уже раздора, а возводит свободу, независимость друг от друга в великий идеал, в самом соединении видит лишь средство отстаивать взаимное отчуждение, свободу.

Как–то само собою случилось1172, что предметом моего внимания или даже предметом особого рода ненависти сделались произведения Профессора Кенигсбергского Университета (Университета как учреждения, ныне уже отживающего, что, может быть, и началось с Кантом) Канта и произведения Директора Веймарского Театра (учреждение, процветание коего всегда связано с упадком) — Гёте. И именно трагедия «Фауст» может быть названа «Университетским вопросом» иливопросом о сухих костях —что возбуждается самимместом действия, Музеем,этим недозревшим учреждением, и вопросом о избытке сил — что возбуждается временем действия —весноюи притомВеликою Субботою.Так же начинает и Толстой своё «Воскресение» — только он в весне видит жизнь и не видит, что эта жизнь есть похоть и смерть.

Фауст жаждет живой науки, не отдавая себе отчёта о том, что такое это живое?

* * *

Должны ли сыны, соединясьв одногоСына человеческого1173, быть орудием волиБога об отцах («Сыне человечь, прорцы на кости сия!»)1174или <же быть> противниками Его воли, сознавая себя «сынами земли», а не сынами отцов человеческих и творя волю «Духа земли», силы рождающей и умерщвляющей, <того духа,> с приближением коего «кровь начинает играть у Фауста» и испытывает он невыразимый ужас; духа сладострастия и смерти, подчиняясь которому происходит половое соединение или подчинение и взаимное истребление (борьба и взаимное убиение и в том и другом случае). «Насилуй и истребляй!» — заповедь Духа земли.

Поэма или Трагедия начинается внедозревшем Музеепри отживающем университете, который служит Духу земли и образует, создаёт сынов земли и не ставит даже вопроса, оживут ли кости, собранные в Музей (в чем упрекает его митрополит Филарет1175), хотя этот вопрос напрашивался сам собою, потому что действие начиналось в Великую Субботу, накануне Воскресения.

ЗаВопросом Академическим, или вопросом об учёных как сословии, следуетвопрос Университетский, или вопрос о живой и мёртвой науке1176. Трагедия «Фауст» показывает в Вагнере мёртвую науку и ещё лучше показывает, что нет живой науки в Фаусте, нет не тогда только, когда, как в 1–ой части, он таскается по кабакам и волочится за мещанками, но и тогда, когда он является финансистом, хотя бы его советы не были так губительны, генералом, хотя бы он спасал республику или наоборот, ни в директоре театра, вызывающем Елену, но не такую, какою её знает Гёте, поэт не эротический, как и не витальный; меньше же всего он служит живой науке и является губителем её тогда, когда делается землевладельцем и фабрикантом и сжигает хижинку Филимона и Бавкиды, изображающую все крестьянство, и капеллу, изображающую крестьянское и сельское суеверие или религию. Вагнер не живёт одною жизнию ни с природою, ни с людьми, а Фауст живёт одною жизнию с природою, но замечая в ней лишь силу рождающую, а не смертоносную, а с людьми не живёт одною [жизнию], потому что, не замечая существенного сходства, смертности, он видит лишь небольшое несходство, которое принимает за превосходство, а потому объединения в общем деле оживления, в чем и состоит живая наука, он даже не предполагает.

* * *

Фауст одною жизнию живёт с природою1177и не живёт одною жизнию с себе подобными, потому что не замечает подобия <своего> с другими и видит только несходство, которое ему кажется превосходством, хотя последнее очень незначительно сравнительно с первым. Смертность есть общее, пред коим уничтожается всякое превосходство. Но сознание смертности есть принадлежность Средних Веков, а между тем развенчание и уничтожение средневекового жизневоззрения и составляет специальное назначение поэмы «Фауст».

Лермонтова раздражает спокойствие, с коим другие люди относятся к разладу, который он замечает одинаково и в них и в себе. Он презирает людей, но и к себе не питает уважения. Лермонтов, как и Фауст, предаётся оргиям, но знает, что сделался своим собственнымшутом, тогда как Фауст этого, по–видимому, не понимает; а потому и жизнь должна Лермонтову казаться «шуткою» идаже неумною.Фауст же до самого конца, когда он делается фабрикантом, эксплоататором земли, не замечает, что мануфактурная промышленность (а не кустарная и не земледельческая) есть также «глупая шутка», а фабрикант–землевладелец есть шут, который старается лишь наполнить забавами пустоту, оставляемую смертью.

* * *

В легенде о Фаусте выражается взгляд народа на так называемую Новую Историю1178. Отличительная же черта Новой Истории — секуляризация. Для народа, оставшегося верным Богу отцов, секуляризация могла казаться отступлением от Бога. Сказание о Фаусте именно доказывает, что народ никогда не принимал реформатского учения, не переставал молиться за умерших. И только непониманием народом истинного учения реформаторов можно объяснить, почему легенда самого Лютера не поставила на место Фауста. Понятно также, почему сами отпавшие, наиболее секуляризовавшиеся призналиочищениемто, что народ признавалотпадением.Самое отпадение для народа представлялось таким грехом, для которого нет прощения, спасения.

Взгляд народа на Новое время как на возвращение язычества, т. е. поклонение демонам, выраженвызовом из ада Елены — этого источника вражды.Сам же великий язычник Гёте сделал этот вызов основою 2–ой части своей поэмы. Гёте ограничился вызовом классических теней в то время, когда европейская наука круг ведения своего не ограничивала пределами классического мира, и странно, что он, Гёте, который так искренне сожалел, что крылья души никогда не делаются телесными крыльями, не пожалел, что тени, вызванные им, не делаются живыми людьми.

* * *

Наиболее противоположным поэме «Цена жизни» является немецкое произведение «Фауст»1179, которое также может быть названо «Цена жизни» или «Самая ложная оценка жизни», ибо ни альтруизм даже в самом широком смысле, ни труд в узком смысле («Лишь тот достоин жизни и свободы, кто должен каждый день их добывать»),ни борьба с океаном, хотя бы она ине была борьбою лишь с болотом, не могут дать цену жизни.

Учёная Германия избирает героем поэмыпрофессора, но который не остаётся профессором, а делаетсяавантюристом(проходимцем), хочет испытать жизнь, чтобы определить её ценность. Как искусный проходимец, он пролез в Министерство, конечно финансов1180, потом сделался Директором театра, <а> кончил фабрикантом, завидуя пролетариям, подёнщикам. Ещё раньше, тотчас по оставлении профессуры, испытывая жизнь, он таскался по погребкам и волочился за мещанками. Народный Фауст возмечтал об орлиных крыльях, хотел изведать все тайны неба; Гетевский не был так величав.

Истинную оценку немецкой поэмы можно было сделать лишь по появлении русской поэмы, избравшей героем своего произведения примирителя Востока и Запада, самодержца, перенёсшего господство над чувствующими, разумными существами и борьбу с ними на бесчувственную и неразумную силу вселенной.

В «Фаусте» не мировое дело составляет содержание поэмы, если под мировым не признавать всеобщее взаимное отчуждение, отрицание братства и отечества.

Гетевский Фауст не представляет полного разъяснения этого типа и его положения, в высшей степени трагического, но имеющего значение временного, а не вечного противоречия…

Поэтому появились новые попытки разъяснения этого положения. <Фауст Ленау — одна из таковых.>

Фауст Ленау <уже> не живёт одною жизнию ни с природою, ни с людьми: он сознаёт и глухоту и слепоту природы: «Молитесь, кляните, плачьте, — никто вас не услышит!» Фауст вообще и Фауст Ленау в особенности составляют оторванные ветви от генеалогического древа человеческого рода, а потому и знание их, не соединённых на общем корне рода, не может быть древом жизни. <Общего труда и Фауст Ленау не признает и не понимает, потому что цели его, общего дела, не знает.>

В «Фаусте» Ленау есть вопрос и о братском союзе, конечно, не в смысле труда, а только знания. <Но с какими результатами?> «Толпа бессмысленна и немощна и не может обладать мудростью, в которой отказано отдельному человеку». «Разве Божество ждёт многочисленного собрания, чтобы пропеть свою песнь?» — возражает этот индивидуалист, солипсист.

Беспокойство и искание чего–то мы видим и у Музы, но это искание разрешается открытием могилы предка, и как только эта могила найдена, все наполняется для неё надеждою и ожиданием.

В противоположность Гетевскому «Фауст» Ленау от природы, которая не только надежды, а даже успокоения ему не дала, переходит в анатомический театр. Здесь он анатомирует, исследует труп отца или брата — каким этот труп был бы, если бы для Фауста вообще существовало родство. Но не в надежде возвращения жизни он исследует труп. Нет, он тело умершего употребляет как средство для разрешения своих сомнений, просто для любопытства. Если же бы он имел сыновнее чувство, он знал бы, для чего он наделён духовными силами, и назначение их было бы ему понятно. Мефистофель уличает Фауста в пустом любопытстве, а вместе с тем лестью хочет отвратить его от дела…

1–я часть «Фауста» и первые две песни «Чайльд–Гарольда»; 2–я часть «Фауста» и последние две песни «Чайльд–Гарольда» и особенно «Дон–Жуан»

1–я часть Фауста: профессор оставляет кафедру, таскается по погребкам и волочится за мещанками. 1 и 2 песни Чайльд–Гарольда: Лорд оставляет скамью оппозицию и волочится за испанками, гречанками, — подвергается лишениям и опасностям в горах Албании, переплывает Геллеспонт, и все это — неизвестно для чего, бесцельно.

Во 2–й части Фауст спасает то самое, против чего протестуется в Чайльд–Гарольде и Дон–Жуане, но Фауст сожигает хижину (и капеллу) Филимона и Бавкиды, чего никак не сделал бы Дон–Жуан.

Бог Байрона и Бог Гёте.

Бог Байрона не тот, который творит миры за мирами, чтобы наполнить пустоту существования, и всё–таки остаётсяодиноки потому высшим блаженством для него было бы уничтожиться. Но тот же Байрон находил, [что Священный союз походил] на Троицу Нераздельную, сколько обезьяна походила на человека. Изгнанный из отечества скиталец, глубоко чувствовавший одиночество, не мог бы не признать Бога единого, но не одинокого, если бы только враги не присвоили Его себе, не понимая, однако, Его.

Гёте же — то деист, <то пантеист> («как поэт, — говорит Гёте, — я политеист; как натуралист, я пантеист; как существо нравственное (etre morale), я деист. Я имею нужду во всех этих формах, чтобы выразить моё чувство»).

Гёте тесно сближается с природою, сливается с нею,подчиняетсяей (потому он пантеист), но зато резко отделяет себя от себе подобных и,считая себя выше их, видит в них только множество, рознь (потому он политеист); единство же в видегосподстваон признает, вменяя себе такое признание в добродетель (потому он деист).

Байрон же слепой силе не подчиняется, Шелли не поддаётся, Спинозу — едва ли знает, потому он —не пантеист; он не на стороне сурового могучего богадеизма, а на стороне осуждённых на смерть людей. В Иафете он желает лучше погибнуть со всеми в водах потопа, чем спастись с немногими; он не боготворитпоэзию, дело, хотя и не общее ещё, считает выше слова, под конец освобождается от полигамии, поэтому ине политеист.Видя рознь в людях, он принимает сторону слабых против сильных, не замечая общей их слабости (смертности).

Одною жизнию с природою он жил… и до такой степени, что, изучая мир растительный, входя в него, он забывает о человечестве, он перестаёт быть человеком, перестаёт быть головою, чувствующею мыслию природы. Шиллер не столько с природою, сколько с человечеством одною жизнию дышал, но и его сочувствие ограничивалось не всеми, а лишь немногими общественными бедствиями человека;он вздыхал о тех, которые теряли свободу, но не о тех, которые теряли жизнь, испускали последний вздох.Шиллер, так же как и Гёте, не замечал общего сходства (смертности), не замечал существенного. Гёте и Шиллер, и соединившись, не составили ещё истинного человека. Они слышали дыхание человека и природы, но не слышали вздохов всей твари; они не знали, в чем смысл человеческого существования, хотя один из них был реалист, а другой идеалист, один натуралист, а другой — историк, объективист и субъективист.

Привести все растительное царство к одному типу, к семенодоле, к листку и корешку — это не значит ещё открыть мировой смысл растения1184. Сознание человеческое имеет свои права в целом. Сознание себя смертным, сознание утрат даёт смысл растительной жизни. Не отрицают же у человека право обращать растения в искусственные покровы, в одежду; не естественнее ли обращать растение в естественные [покровы], в тело тех, которым принадлежал прах и воздух, которые растение вновь соединяет. Для существа, сознающего утраты, недостаточно привести весь растительный мир к позвонку или к нервному узлу, заключённому в нем, нужно ещёотыскать связь, переход между семенодолею и позвонком, чтобы воспроизвести из последнего череп и головной мозг.

Кости, немые для Фауста, говорили Гёте о своём сходстве1185, другим они говорили о своём различии, но ни синтез, ни анализ не составляют конечной цели, восстановление <жившего, но умершего> лишь может быть ею.

Бог, вселившийся в плоть человеческую, перечувствовавший его страдания, смерть, и человек, не желавший жить в человеческой коже, даже слышать не желавший о смерти, составляют, конечно, противоположности. Только последний мог удовлетвориться, усмотрев в мёртвых костях общий (отвлечённый) тип. Но если бы он во всех телах, организмах прозрел метаморфозу нервного узла, от остеологического типа перешёл к физиологическому, то и тогда не была бы понятна самая возможность удовлетвориться отвлечёнными представлениями. За такое открытие Гёте заслуживал докторского диплома. Фауст <же> не заслужил и степени доктора, так как для него кости были совершенно немы, но звания человека и тем паче сына человеческого не достоин был ни тот, ни другой. Для сына же человеческого кости не были бы немы, а сказали бы о том, что они некогда жили, утратили жизнь, и спросили бы, оживут ли они, т. е. такую мысль пробудили бы они в человеческом существе, и если бы это существо стало доктором естественных наук, то метаморфоза для него стала бы реморфозою, т. е. восстановлением прежнего образа, патроморфозою.

* * *

Живя одною жизнию с природою1186, Гёте не только был чужд людям, но принимал все меры, чтобы достигнуть наибольшего отчуждения, отрешиться от всякого сострадания, чтобы не нарушить ясности своей мысли, ясности, приобретавшейся на счёт величия и глубины, если только миражам и иллюзиям отвлечённой мысли не придавать значения глубины и величия, так как в них ничего, кроме мнимости, нет и быть не может. Таковы и есть все его типы: типы растений, животных, Фауста. Это отчуждение — не естественный только эгоизм, а искусственный, даже вычитанный. У Спинозы эта мысль была естественная, врождённая, наследственная, ибо у евреев любовь к Богу давала право ненавидеть людей. У Спинозы и у его последователя Гёте любовь к природе давала такое же право относительно себе подобных, хотя последний и не признавал этого подобия, или же очень ограничивал его. «Тот, кто любит Бога совершенно, тот не должен требовать, чтобы и Бог его также любил». Эта заповедь, конечно, не от Бога идущая, не от Моисея, уже само собой разумеется, не от Христа; она от того исходит, кто Бога живого заменил Богом мёртвым1187.

Но любить Бога, не способного к любви, — значит ли любить совершенство?Самый последний из людей, в ком сохранилась хотя бы одна капля чувства, выше этого бесчувственного Бога. Бог, который не умеет создать и одно существо, не разрушая других, заслуживает ли любви? Мало того, этот бог дал чувство существам, которые служат для него материалом для новых творений, — и этого недостаточно: он внушает людям чрез своих пророков, подобных Спинозе, что они, люди, должны забыть себе подобных и отдаться ему, признать величие в этом ненасытном пожирании. Можно подумать, что он, этот мишурный Хронос, облечённый в мнимое величие, опасается, чтобы люди не низложили его, и потому и старается разделить людей и руками одних убивает других.

* * *

И спрашиваешь ты: зачем душа1188

Истерзана? Зачем так ноет грудь

И хочет жизнь прерваться в ней порою?

Зачем средьтлениясебе ты избрал путь?1189

Взаменприроды благодатной1190—

Где дышит жизньювсе отрадной,

Что создал Бог для счастия людей1191—

Вокруг тебя предметы гробовые,

Животных остовы немые

Да груды человеческих костей1192.

Туда! Туда! (Куда? где собраны эти предметы гробовые, животных остовы немые, да груды человеческих костей)

в раздолье (где нет, конечно, тленья?!)

на свободу (не бог знает какую!)

В пространство бесконечное полей, — и в этом небесконечном пространстве полей он найдёт поле, полное костей и всего того, от чего он бежал.

Это обличениеискусственности, которая столько же может относиться к мрачным и суровым средневековым алхимическим лабораториям, как и к новейшим химическим… если они не сознают своего переходного назначения.

Гёте, очевидно, не признавал такого назначения, когда говорил:

Хочу я магии предаться,

Хочу с духами сочетаться

Я их на помощь призову, — (а не отечественную науку)

Быть может, тайны бытия

Тогда от них услышу я

* * *

Узнаю тайное начало

Причину тайную миров (а не причину разрушения и смерти), —

т. е. возвращается канимизму, иначе называемому натурализму, который исповедовали и Шлейермахер, и новейшие протестантские богословы. В этом же осуждении искусственности и возвращении к первобытной естественности и заключается начало новому толкованию, данному немецкою наукою происхождению религии, языка и государства.

Автор <Беллами>, изображая общество ХХ–го века1194, отождествляет богатство (комфорт) и университетское образование с общественным благом и, очевидно, вовсе не знает о бедствиях, общих богатым и бедным, образованным и необразованным; а при изображении общественных пороков XIX века руководится не сочувствием к бедным, а завистью к богатым, иначе он не смешивал бы богатства с счастием, не придавал бы ненадлежащего значения и университетскому образованию, — производящему людей, занятых собственным анализом, если «нужда» не заставит их отказаться от этого главного плода университетского образования. Не только зависть к богатым, но и сочувствие к бедным не должно быть точкою исхода. Бедствия, общие и богатым и бедным, невеждам и образованным, т. е. бессознательному невежеству и сознательным невеждам (получившим университетское, т. е. философское, образование), должно быть поставлено в основу общего дела. Только страждущие завистью к богатству могут поставить целью — объединение во имя комфорта, во имя хлеба и зрелищ, при минимуме труда и максимуме комфорта, игнорируя при этом смерть, т. е. общее бедствие.

Беллами хочет нынешнюю сословную науку, знание, не переходящеевсев дело, хочет сделать достояниемвсех, он хочет людям дела привить мысль, не имеющую прямого отношения к делу, обращается с проповедью не о Царствии Божием, сельском, крестьянском, а о царствии мещанском, городском. Все до последнего рабочего стануткультурными людьми, т. е. на всех будет печатьмысли без дела; мускульная система будет принесена в жертву нервной, хотя механическая, бессмысленная работа будет сохранена во всей полноте даже на всю 24–летнюю службу1195.

Главная ошибка Беллами в том, что он не знает «общего дела». Наука и искусство составляют у него особые области. Он не допускает для науки и искусства самого естественного прогресса, который состоит в том, чтобы все делались знающими и чтобы все делалось предметом знания, а искусство бы состояло в приложении этого всеобъемлющего знания всеми живущими (сынами) к возвращению жизни всем умершим. Сам автор (Беллами) признает, что труд ради комфорта есть тягость, от коей освобождаются — одни после трехлетней службы, переходя в учёные и художники, а все другие — после 24–летней службы1196. Признавая, что только занятия учёного и художника делают из досуга благо жизни, он лишает блага жизни большинство. Но очевидно, что нет блага ни в знании бесцельном, ни в безжизненном искусстве, как нет его и «в наслаждении всем тем хорошим (комфортом), в созидании чего они (все не учёные и не художники) участвовали»1197, <скажем мы, придерживаясь выражений самого Беллами.> Поэтому 45–летний возраст, возраст исключительного пользования комфортом, так же мало может быть назван возрастом зрелости1198, как и возраст, в который производятся мануфактурные игрушки, доставляющие комфорт. (Во всякого рода играх отставные работники принимают большее участие, чем молодые, стр.785.) Едва ли может быть названо благом и право выбирать вместе с учёными и художниками опекуна, а также и быть судьями по назначению этого опекуна (Президента), хотя бы выбор Президента и делался не для себя, как освобождённых от контроля, но освобождённых лишь потому, что прожили 45 лет, оказавшись, однако, неспособными к освобождению путём знания и искусства, оказавшись, следовательно, —недорослями1199.

В этом общественном строе себялюбие (эгоизм) заменено самолюбием, которое так же разрушительно для братства, как и себялюбие. Оставив, даже усиливая самолюбие, славолюбие, властолюбие, карьеру1200—странно думать, что устранены все поводы к преступлениям: индивидуализм в форме самолюбия будет ещё разрушительнее индивидуализма в виде эгоизма. А между тем все преступления в этом обществе называются атавизмом; следовательно, пока все, что остаётся в настоящем поколении от предков, пока все это не исчезнет, останутся и преступления. Таким образом, порок «прогресса», т. е. превозношение младших над старшими, последующих над предыдущими, будет доведён до высшей степени1201. Исключительная ответственность пред будущим, забвение и пренебрежение прошедшим создаст или будет создавать постоянно для менее даровитых, менее красивых положение париев.

Беллами в своём романе представляет как верх блаженства и совершенства общество, пирующее на могилах отцов. Но большинство этого идеального общества, как и сам автор, за постоянными развлечениями (135 с.) не замечает, что трапезою для этого пира служат могилы предков1202, а меньшинство, которое благо жизни видит в мышлении, в художественных занятиях (с. 183 по изд. 1901 года), превращает действительность в отвлечённое или художественное бессмертие. Общество, пирующее на могилах отцов, конечно, не может быть братством сынов и будет именно обществом бродяг, забывших о своём сыновстве, а следовательно, и о братстве. Для такого общества возвращение к жизни одного из прежних поколений есть не предмет желания, а дело случая, и оно относится к нему, к воскрешению, с сожалением, с любопытством (стр. 275 и 276–я; стр.217–я). Анализ положения человека, попавшего в чуждое ему общество XX века, доказывает неестественность одноличного воскрешения. Человечество потому и не стало ещё христианством, т. е. истинным братством, что воскрешение не стало проектом, даже не признано таковым. Роман Беллами, встреченный с чрезвычайным сочувствием, есть изображение лжебратства, потому что воскрешение служит для него лишь фабулою, притом это воскрешение одноличное, для коего не требуется ни знания, ни искусства, ибо знание и искусство заменены тут гипнотизмом, т. е. колдовством (стр. 16–я; по изд. 1901 г. стр.19–я). Картинка на заглавном листе изображает, — трудно решить, — шарлатана ли XIX века (16), усыпляющего, или же его собрата по колдовству — доктора XX века, пробуждающего героя этого романа1203.

Фабула, придуманная Беллами для показания идеального общества, служит лишь к обличению этого общества. Автор, сам того не замечая, указывает на бессилие науки XX века, когда считает её неспособною воскресить <даже> не умершего человека, даже молодого (т. е. в котором не начиналось ещё умирание), а прибегает для этого к колдовству, т. е. гипнотизму; тогда как наука XIX века признавала (отчасти хотя) возможность даже омолаживания <способ Броун–Секара>. Фабула, принятая автором романа, но не им, впрочем, изобретённая, служит к обличению не в невежестве лишь изображённого им общества, но и в безнравственности: это общество — не братство, потому что оно равнодушно к отцам. Воскрешение же служит мерилом знания и нравственности, ибо воскрешение всех умерших возможно только при знании всеми всего, и притом ещё требует любви сыновней и братской в самой высшей степени, т. е. любви беспредельной, всемирной, требует, чтобы человечество стало христианством. Для автора романа религия есть дело личное каждого (<т. е.> фантазия, <о которой не спорят>); и это значит, что у человечества по истечении ста лет не оказывается ни одной истины, достойной общего почитания, культа. Религия оказывается только мнением, а не делом, и притом личным, а не общим, общее же дело состоит в доставлении комфорта всем, развлечений большинству, а меньшинству — досуга для праздного размышления и художественного самообольщения.

Вернее было бы, отнесясь критически к эпикурейскому обществу, — к обществу, в коем народ превращён в интеллигенцию, т. е. к обществу XX века, обратить его в поучительную фабулу, а фабулу одноличного, произведённого колдовством воскрешения — в проект всеобщего, всеми (всеми сынами) производимого воскрешения. Не зная истинного смысла братства, Беллами не видит всего объёма небратства. Вопрос об Авеле для него имеет лишь метафорический, а не буквальный смысл (стр. 304–я по изд. 1901 г.). Авель не убит Каином, а лишён им состояния, удалён от наследства1204. В романе Беллами народ уничтожен, все общество превращено в интеллигенцию, в нем нет народа, а одна интеллигенция, т. е. эпикурейское стадо.

* * *

Промышленная армия —это вопиющее противоречие: армия — это совокупность сынов, жертвующих жизнью за отечество, хотя бы только за его существование; а тут (в промышленной армии) — соединение чужих людей, жертвующих личными выгодами ради промышленности, ради роскоши: можно ли требовать бескорыстного служения ради замены бумажного платья шёлковым?!.. Слияние промышленных, т. е. корыстных, предприятий из мелких в крупные может ли привести к соединению в одно предприятие, которое, однако, не может уже быть корыстным, т. е. промышленным, а может и должно быть бескорыстным, т. е. относиться к тому, что есть общего у всех людей, или сынов человеческих; общее же у всех людей, у всех смертных сынов человеческих, есть смерть, а потому и общим предприятием, если бы люди не были сынами, может и должно быть дело бессмертия, для сынов же общим предприятием будет воскрешение. Воскрешение есть не искусственное подражание, а проявление сознательной силы в самой природе, тогда как промышленное предприятие есть подражание естественному, подделка под естественное, фальсификация по сущности.

«Эта великая метаморфоза (превращение частных промышленных предприятий в единый синдикат) совершитсявполне спокойно, безвсяких насилий, в силу естественных законов эволюции», — говорит Гронленд; на предыдущей же странице (562–й) было сказано: «Но пока происходит этот процесс слияния (т. е. слияния в единый синдикат), онболезненно отражаетсяи чувствуется вовсемнародном организме»1205. Вполне спокойно, без всяких насилий, а между тем болезненно, притом во всем организме?!.. Чем же отличается эволюция от революции? Как болезнь от смерти? Как смерть от пыток?

* * *

Существенный, коренной недостаток системы Гронленда и романа Беллами заключается в том, что они признают лишь экономические реформы, а не технические, не думают о замене истребительных орудий регулятором слепой силы природы. Техническая же реформа требует реформы психической, т. е. обращения учёного (только мыслящего) сословия в комиссию, т. е. действующих и чувствующих. Прежде всего нужно морализовать, так сказать, изобретения. Правда, они <Гронленд и Беллами> ожидают в будущем чрезвычайных открытий; но все эти открытия, подобно нынешним, будут лишь подражаниями в малом виде природе, т. е. игрушками, как предметом ссоры, и орудиями, которые знание даёт в руки ссорящихся отдельных лиц и особенно целых сословий и народов. Но одно признание игрушечного характера за промышленностью есть уже переход от несовершеннолетнего возраста, лучшим выражением для которого (переходною ступенью от детства к совершеннолетию) может служить не случайное, а вызванное главною потребностью настоящего времени создание орудия, или оружия, двоякого употребления <т. е. как для защиты от себе подобных, так и для действия на слепые силы природы>.

Второй недостаток заключается в том, что ни Беллами, ни Гронленд, ни вообще социалисты не знают другого дела, кроме производства и распределения предметов комфорта, дела же высшего, всеобъемлющего, превращения трансцендентного, внемирного в имманентное не признают. А при таком деле теряет всякое значение поземельная рента, прибыль, проценты… Что может значить доход владеющего землёю, если под владением будет разуметься не правовое, а обладание, даваемое действительным произведением, т. е. обращением слепого процесса самой природы в управляемый совокупным трудом. Доход, который должна дать земля, насколько она есть прах отцов, состоит в возвращении его <праха> тем, кому он принадлежал последовательно, т. е. в восстановлении тел отцов, в возвращении им жизни. Если земля, как наследственная собственность, заключает в себе кладбище, как это должно быть [оторвано.]

Третий недостаток заключается в том, что, обещая дать всем университетское образование, они <Гронленд и Беллами> не делают из этого образования общего руководства для определения всех общественных отношений. Выбор дела, должности, вступление в брак ивдругие союзы, — все это предоставляется личному выбору, а не исключительно знанию, для коего не существует минутного увлечения и которое, достигнув некоторой высоты, не может впадать в ошибки, свойственные [оторвано.]

«Новая фантазия на старую тему» — трактат Гронленда и роман Эдв. Беллами1206, — к сожалению, и не очень уж нова, и не составляет исключительной фантазии этих двух лиц, ибо на Парижском конгрессе было заявлено требование организации промышленной и земледельческой армий. В настоящее время, когда «город» хочет воспользоваться воинскою повинностью для обращения 3–го и 4–го сословий в промышленную, а 5–го сословия в земледельческую армию,чрезвычайноважно отличить сельскую воинскую повинность, которая имеет целью переход или перевод городского сословия в сельское в видах регуляции естественных явлений, <в видах> превращения смертоносной слепой силы в живоносную. Хотя задача сельской воинской повинности весьма естественна, но для испорченных искусственною жизнью города может казаться гораздо более фантастичною, чем фантазия вышеозначенных социалистов, и может даже казаться фантазиею на тему совершенно новую, тогда как в действительности сельская воинская повинность имеет в виду — не разрушая фантастического представления сельского хоровода о себе как силе, правящей временами года, — поставить учёному сословию в задачу, как необходимое следствие знания, замену орудий разрушения орудиями регуляции естественной силы, или замену орудий разрушения орудиями двоякого употребления, <а вместе имеет в виду поставить учёному сословию в задачу> и объединение всех для этой цели в сельской жизни. Сельская воинская повинность ставит себе целью — достижение совершеннолетия; власть при этом имеет значение временного наместника, соединяющего в себе знание и воспитание, т. е. душеприказчика и учителя; эта власть необходимо кончается вместе с исполнением долга, т. е. с воскрешением, с полным взаимознанием, т. е. родством.

При промышленной же повинности власть ради улучшения комфорта получает значение вечного опекуна или попечителя, а не временного наместника, ибо промышленность, как и искусство, есть только подделка под живое (игрушки), потому–то в промышленной повинности, или долге, и не может заключаться требования воскрешения. Только при сопоставлении промышленной повинности с сельскою — первая получает надлежащую оценку. При этом сравнении промышленная повинность не только умаляется, но лжебратство её становится очевидным, ибо нет братства, пока остаются юридические и экономические отношения.

Как религия есть культ предков, культ смертных, ставящих себе целью бессмертие, так знание и искусство есть знание предков, доказываемое искусством обращения смертоносной силы в живоносную. Как отрицание или искажение религии есть культ женщин и детей, так и наука, как прикладная, как искусство, находит своё выражение во всемирной выставке, а в чистом виде — в метафизике, которые скрывают в отвлечённом виде тот же культ предков, тот же вопрос о смертности, о конечном и бесконечном и т. п. Государство есть душеприказчество, а искажение его — комфорт жён и детей, т. е. светское государство.

Автор этого романа сокрушается об отсутствии идеалов у нашего времени (т. е. после торжества немцев над французами, уже давно отказавшимися от идеалов), тогда как следует сокрушаться о том, во–первых, что есть идеалы, а не идеал, что их много, а не один, а во–вторых, нужен не идеал, т. е. мысль, отделённая от дела, а проект. Не имея одного общего проекта, партия, сохранившая идеалы, может ограничиваться лишь отрицательным делом, т. е. опровержением, борьбою с теми, которые свои частные идеалы превратили в проекты. Это те, которые считаюттруд — добродетелью ослов, признавши при этом иумеренность добродетелью баранов, <те, которые> хотят жить мыслью, спекуляциею на чужие труды.

<При> противоположности между двумя партиями (Рива, Випер — редактор реформы неопределённой и его сотрудник Андор — с одной стороны, и Плант в соучастии высокопоставленных лиц — с другой) — культ женщин есть общий культ у тех и у других, Валерия есть высшая богиня, хотя одни чтут в ней только красоту, а другие, кроме красоты (как Андор), ещё талант актрисы. Сам автор обличает лишь крайности культа, например обожание перчатки с руки Валерии.

Честность стала героизмом для нашего века. Автор заставляет находить удовлетворение, исход своим силам в борьбе или, лучше, просто в осуждении общественного порока, но может ли большой талант удовлетвориться таким отрицательным, бесплодным делом? Валерии, чтобы сделаться честною женщиною, нужно было отказаться от таланта, и она не отказалась; но если бы Валерия отказалась от сцены, а Андор от редакции, то такое отречение не только не было бы решением вопроса вообще, а даже и в частности для них самих. Вопрос о том, что нужно делать, вопрос о противоречии между семейным и общественным остался бы во всей силе. Андор и Плант — единоверцы, т. е. остаются верны культу женщин, как и сам автор другого культа не знает! «Итак, они расстались навсегда. Следующий день был днём поминовения усопших» (т. е. не усопших, которых можно разбудить, а умерших, коих нужно воскресить). Автор ведёт своего героя (честного человека) на кладбище, к могиле матери, приводит его в негодование от оргий, в которые превращаются поминовения. Но эти оргии гораздо менее возмутительны, чем рассуждения героя — честного человека, —рассуждения на кладбищео любви, красоте, чести, правде и свободе. Предающиеся оргии стараются заглушить в себе печаль–тоску. Тогда как Андору и графу нет нужды заглушать чувства, которых в них нет. Все их рассуждения на кладбище основаны на полнейшем забвении смерти и кладбищ, мысль их блуждала далеко от кладбища, а потому кладбище для них не было тем полем мира, в котором сокрыто сокровище.

Христианство заменяет языческий культ умерших культом оживающих, культом оживления —Воскресением.

В романе Эдуарда Рода «На высоте»1209, где открывается превращение Альпийской деревушки во что–то вроде города, в дачное место, упоминается местный обычай, обряд: «Благословение могил, которое происходилов каждый Воскресный день, после обедни» (1 ч. III гл.стр. 48 рус. пёр.). Художник Жорж Кроасси написал большую картину этой трогательной церемонии (там же). «В этот день, как и вкаждое Воскресение, служба начиналасьблагословением могил» (3–я ч. XIII гл.стр. 174). Священник «в сопровождении причетника, нёсшего Крест» совершил обход могил, по окончании которого «раздался, по обычаю, ружейный залп». Действие происходит в швейцарском кантоне Валлис, «в одной из долин, спускающихся от высот Альпов к Роне», в Валланше. С превращением деревушки в город этот <обряд> исчезнет, да и самое кладбище будет выброшено, что там уже и началось (стр. 122)1210.

Конечно, такой обычай не был исключительною принадлежностью Валланша, а был во всей Швейцарии, во всей Западной Европе, пока она оставалась деревней. Если этот обряд совершался каждое Воскресение, то он совершался и на Пасху, надо полагать, и даже, вероятно, с большею торжественностью.

(К Супраморализму как наибольшей и завершительной заповеди собирания (Заповеди Пасхальной))

За Супраморализмом необходимо должны следоватьСверхнаукаиСверхискусство1212. Наука, разрушавшая религию (ничего на её место не ставившая) и ничего не созидавшая, могла привести в своё оправдание, что она ничего не обещала — что было [бы] хуже всякого самообвинения. Процесс несостоятельности искусства нашёл своё выражение в литературе, т. е. в самом искусстве, и особенно в Ибсене.

Ибсен изобразил банкротство миллионеров, порождаемых индустриализмом, вг. Г. Боркмане1213. Изображение банкротства в Боркмане видит такой критик, как Лихтенберже1214. Но для действительного банкротства героев промышленно–торгового века не нужно было прибегать к доносу, который повёл к банкротству Боркмана, ноне миллионерства, биллионаризма — болезнь нашего века, ещё не получившая названия. Чтобы доказать несостоятельность, болезненность, патологичность этого выдающегося явления нашего времени, нужно было взять его в наилучшем его проявлении, например, Карнеджи (если не найдётся лучшего), который желает санкционировать наживу и санктифицировать миллионеров. Очевидно, Ибсен и сам не свободен от болезни нашего века. Если в словах жены Боркмана «Ты никогда не любил никого…» выражается мнение самого Ибсена, то он плохой ницшеанец. Если же Ибсен понимает значение слов «Счастие всех чрез всех», то что значит: «Он пожертвовалсчастием, которое мог бы найти в любви, жизнию женщины, которую он любил»? Жертвовать жизнию кого бы то ни было он права не имел, но найти счастие в любви женщины — это уже значит счастие одного при несчастии всех. Но Лихтенберже не уверен, что для Ибсена и Наполеон был нечто большее, чем счастливый Боркман. Одна уже эта неясность показывает, что Ибсен, да и Лихтенберже, не стал выше своего века, не имеющего даже малейшего понятия о цели жизни.

Проблема«ценности»Искусстваособенно, по словам Лихтенберже, резко выставлена в Строителе Сольнесе и Арнольде Рубеке1215. «И у того и у другого Ибсен выставляет весь бессознательный эгоизм…» Очевидно, что ни Ибсен, ни ещё менее Лихтенберже не догадываются, что и альтруизм также бессилен поднять ценность искусства. Сольнес, как архитектор, отказался от религии смирения и самопожертвования, конечно, её не понимая, как это сейчас видно будет. Он решился не строить большеЦерквей, а строить только «очагидля людей», что, конечно, значит обоготворение розни и эгоизма (очаги) и отрицание единства и любви (Церкви). Здесь отрицание не Бога только, но и природы, которой Храм есть идеальный образ, [когда будет] устранено из неё зло, смерть. Следующее преглупое место заслуживает быть выписанным вполне. Вот описание этих очагов взамен храмов: «Светлые жилища, где такхорошо себя чувствуешь, гдеотрадно жить, гдеотец, мать, детипроводятсвоё существованиев радостной уверенности, что действительно хорошо жить, а в особенности принадлежать друг другу… и в малом и большом»… Стоит только дать смысл этой бессмыслице, чтобы весь этот призрак счастия рассеялся! Исветлыежилища не в небе имеют свет, а получают его или прямо от солнца, когда этому слепому светилу будет угодно дать его, или же выкапывая его из рудников, проклиная своё существование. Об этом забыли и Сольнес, и Ибсен, и забывают вообще все знающие только один вопрос, вопрос о бедности и богатстве. Забыли они также, что и в этих светлых жилищах отец и мать сутьотживающие, а сыны —недозревшие.Это значит — что очевидно неизвестно герою драмы, ни автору её, ни критику, — что в светлых жилищах живёттёмная сила, которая уже разрушает жизнь отцов, а в сынах живёт такжетёмная сила —похоть, которая не даёт имдозреть.Это одна и та же тёмная сила, которая так легко может доказать, что и отцы не принадлежат детям, ни дети отцам. Об этой–то постоянно живущей во всех очагах хозяйке и забывают Ибсены. Они знают её, как наш великий писатель не–русской земли, в последнем лишь акте. В вышеописанном счастии очагов видят эти дальновидные люди пошлое, низменное благополучие, совсем не понимая, что если бы это низменное благополучие было у них действительно, то уже [1 слово неразб.] в болезнях, которые были бы лишьсимволами, притом толькостремления, не было бы нужды, ибо это низменное благополучие требует, чтобы слепая сила, проявляющаяся в падении миров вселенной, вынуждающая сынов вытеснять отцов, была бы управляема совокупною силою всех умов в этом деле и могущею объединять. «Но Сольнес, — продолжает наш критик, — не обладает ни сверхчеловеческим гением, ни, главное, благородным самоотречением, которые необходимы для осуществления этого идеала», т. е. светлые жилища и превысокие башни, — все это слова, которых даже значения не знают употребляющие их. Очевидно, что ни сверхчеловеческого гения, ни самоотречения не нужно, а нужно узнать лишь значение слов, которые они употребляют, т. е. нужно Ибсенам, Сольнесам пройти детскую школу.

Казалось бы, что ниже элементарной школы пасть нельзя, но Ибсен Сольнеса, т. е. слепец слепца, ведёт далее. Создание фантастического замка, даже на самой высокой горе, было бы повторением строения башни. Это искусственное, одноличное противодействие силе тяготения оканчивается торжеством слепой силы над сверхчеловеком, над себе подобными. Подобно тому как Гёте заставляет своего сверхчеловека бороться с болотом, видя в этом что–то очень великое.

В драме «Когда мы восстанем из мёртвых»1216ставится вопрос о ценности Искусства1217и вопрос о ценности Жизни, в половой любви полагаемой, в рождении, и является, по–видимому, антиномия «Искусство и любовь —две соперничествующие силы,исключающиедруг друга».

В этой драме художник задаётся целью «создать дивную статую, которая изображала быдень воскресения из мёртвых» в чертах молодой женщины, пробуждающейся от сна смерти, идеальнойдевственницы, воплощающей в себе, говорит критик, «все благородство, всю гордость, всю чистоту, какие есть на земле». Статуя появляется на свет как плоддевственнойлюбви художника Рубека и Ирены — «наше дитя», — как называет Ирена статую воскресения. С созданием этого [1 слово неразб.], в которое они вложили всю душу свою, Ирена и Рубек расстаются1218, не найдя удовлетворения, с пустотой в душе, как бы лишившиеся самой жизни. Эту–то утрату души художник изображает в виде статуи, которую называет «Сожаление о погибшей жизни»; [он ей] придал свои черты и поставил на первый план, отдалив статую воскресения на второй план. Раскаяние в том, что он променял Жизнь на Искусство, поставил рядом схудожественнымподобием, художественным воскрешением жизни. Создание этого произведения и стало несчастием всей его жизни. Художник утратил самую способность [творчества].

И Толстой пишет о недействительном воскресении, или о возрождении к добродетельной жизни, которая по справедливости лишена всякой ценности, потому что только действительное воскресение имеет ценность вечную, которая упасть не может и есть истинное добро, а все прочее лишь мнимое. И Ибсен пишет о художественном воскресении как символическом подобии действительного воскрешения. Это художественное произведение есть плод чистой, девственной любви, как со стороны натурщицы, вдохновляющей художника, так и со стороны художника, осуществляющего мысль, вызванную в нем девственной красотою натурщицы. Вложив всю свою душу в статую, они сами лишились души, а статую не оживили. Художник испытывает «раскаяние в [том], что ставил бездушную глину выше жизни, выше счастия, выше любви».

Но если бы девственная любовь заменилась плотскою, то художественного произведения не было бы, а [оно] заменилось бы рождением живого существа, — но можно ли было бы это живое существо назвать бессмертным произведением? Дух времени ставит вопрос о ценности искусства, дух времени создаёт Трагедию Искусства. Но авторы не решают этого вопроса. Что значит синтез жизни и искусства, который не кажется невозможным, по–видимому, для Ибсена, по словам Лихтенберже? Но почему Ибсен предметом художественного произведения избрал статую, которая изображала бы «День воскресения из мёртвых» для решения вопроса о жизни или смерти искусства, о том, быть или не быть Искусству, и почему драма, или, точнее, эпилог драмы назван: «Когда мы восстанем из мёртвых»? Конечно, Ибсен слишком учёный человек, погрязший в отвлечённости, чтобы решить этот вопрос жизненно, а не метафорически, и даже и не подозревает, в чем заключается истинно живое, не мистическое, аматериально живое, т. е. превращение, как истинная задача разумной природы, превращение всего, что односторонне называется природою, т. е.рождаемое, под которым кроетсяумирающее, в воссозидаемое и оживляемое, ибо только чрез воскрешение все миры нам станут осязательно доступны и чрез воскрешение только всех прошедших поколений глубокое чувство родства распространится до неведомых границ вселенной.

Если же не произойдёт воссоздания, то мы не будем и созданием, Божиим творением, а тварью, креатурою слепой силы рождения, прикрытою маскою культуры. При всех поправках, производимых культурою, мы остаёмся креатурою. Нужно не улучшение, которое ведёт к вырождению и вымиранию, а полное воссоздание, рекреатура, воспроизведение в том виде, в каком мы вышли из рук не слепой силы, которую мы допустили господствовать над собою, а из рук Творца, ни смерти, ни болезни, никакого зла не создавшего. Воссоздание или воскрешение есть действительное возвращение [1 слово неразб.] жизни, а не мнимое, кажущееся (белилы и румяны). Искусственные ткани не заменят естественных тканей, из которых мы сложены, которые изучает гистология и которая не должна ограничиваться исправлением этих тканей, т. е. гистотерапиею, заменою истощённых, больных внесением в организм здоровых и неистощенных. Нужно радикальное лечение всех и во всех органах, т. е. нужно полное воссоздание.

По замечанию, очень верному, нашего известного философа B. C. Соловьёва, Русская Светская поэзия начинается стихотворением Жуковского «Сельское кладбище». Это стихотворение — перевод элегии Грея — было помещено в самом начале XIX–го века в «Вестнике Европы», издателем которого был творец нашей светской прозы1219. Стихотворение «Сельское кладбище» не только вполне светское — в нем, кажется, нет даже слова «Бог», — но и ненародное, городское, а не Сельское. Какое вопиющее противоречие представляет «Сельское кладбище» — произведение Городской Англии — нашим народным причитаниям, плачам, заплачкам — порождению Сельских кладбищ деревенской Руси!1220В причитаниях народ — сыны человеческие — приказывают земле расступиться и умоляют отцов подняться, взглянуть на своих детушек. За этот один стих можно отдать всю нашу светскую литературу. Можно ли сравнить эту мощь, повелевающую слепой силе, и эту глубину и нежность чувства с унижением высшего, отделившегося от народа класса — этих блудных сынов, — пред бесчувственною силою и ступою <их> вероюв её умерщвляющее всемогущество и в слабость силы воскрешающей, так что ни крик петуха, ни даже ласточки щебетанье, ни дыхание юного дня не могут вызвать умерших. И наконец, легкомысленное, но твёрдое неверие этого класса в силу Высшего Благого Существа и в проявление этой благой силы в нашей деятельности, потому что ни гул рогов, ни похвальные речи, как бы они ни гремели, не пробудят умерших наших отцов, предков, — а иной деятельности поэт и не допускает.

Наконец, лицемерная хвала поселянам, труду умерших крестьян, земледелию, в котором, однако, при большом физическом труде, плод есть не произведение этого труда, а случая, каприза природы. Насколько искренни эти хвалы, показывает сожаление британского поэта, вполне усвоенное русским его переводчиком, о угасших талантах, которые могли бы создать такое словесное произведение, как «Потерянный Рай», но не возвратить его, как слово вообще бессильно возвратить жизнь. К чему это сожаление, когда нет достойного дела, нет цели для их [талантов] применения!

Наша интеллигенция, оставшаяся совершенно равнодушною к нынешнему <(1898–99)> голоду, ставшему хроническим, ничем не отзывается на предсказываемый Кайгородовым1222полный неурожай в наступившем году. Холодно она отнеслась на призыв к миру и ещё холоднее — ко всеобщему вооружению, последовавшему в ответ на этот призыв. Не пробудит нашей мёртвой интеллигенции и грозящая нам война всего ближнего и дальнего Запада в союзе со всем ближним и дальним Востоком!..122312241225Ни мир всего мира, ни война всего мира против нас не вызвала к себе внимания! Не было для того ни широты в уме, ни в чувстве глубины. На приглашение же к юбилею Пушкина отозвались наши празднолюбцы и, не имеябудущности, вся интеллигенция ушлав воспоминание.В 40–х годах верили у нас в молодость России, говорили, что Россия —вся в будущем, ждали «нового слова»; в настоящем <же> году мы, по–видимому, окончательно убедились, что Пушкин и есть последнее слово, что ждать в будущем нечего, жизнь России кончена.

В прошлом году, восхваляя посредственного критика1226, для которого изображение пошлости составляло верх искусства, представители интеллигенции, живой только в злобе, казнили Гоголя, которому хотелось отдохнуть на изображении чего–либо не пошлого. Почему, <однако,> — нужно бы спросить обожателей Белинского, — Пушкин, выслушавши «Мёртвые души», впал в глубокую печаль, а Белинский был в упоении от произведения Гоголя. <Не потому ли, что> Пушкин был выше, а не ниже поэзии и словесности?!.. И можно опасаться, что мёртвая интеллигенция похоронит живого человека, похоронит то, что было в поэте живого, — вопрос о цели и смысле жизни.

И в столетнюю годовщину рождения, конечно, напомнят, что поэт очень сожалел, что ему суждено было родиться в России1227, что климат севера ему вреден1228, что на юг посылали его воевать с саранчею, что пожаловали в придворные юнкера, <что> собирался он бежать и никогда в проклятую Русь не вернуться (в письме к Вяземскому)1229и т. п., а о великом вопросе о жизни, вопросе всех стран и народов, конечно, забудут. Не скажут, что только поэт, видевший в молодом поколении вытеснителей старшего («Хожу ль вдоль улиц шумных, вхожу ль в многолюдный храм»)1230, только поэт, открывший под сиянием вечной красы все бездушие, всю бесчувственность умерщвляющей слепой силы природы1231, только такой поэт, после уже того, как он написал «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», мог задать вопрос: «Жизнь, зачем ты мне дана?»1232, <задать этот вопрос> для того, чтобы призвать всех к решению вопроса:зачем нам всем она дана? Чем наполнить сердце? Какое дело дать праздному уму? Очевидно, поэзия не скрывала от него жизненного горя или зла, и если для поэта дело заменяется словом, то потому и поставлен им вопрос о жизни1233.

По впечатлению, которое произвело это самое радикальное стихотворение Пушкина1234, можно судить о самих людях, о силе их понимания и глубине чувства. Митрополит Филарет, зорко следивший за русскою литературою, обратил особенное, исключительное, можно сказать, внимание на стихотворение1235, коснувшееся вопроса самого существенного, вопроса о цели жизни. Белинский, тоже своего рода митрополит среди западников, до такой степени увлекавшийся изображением уродства, что облаял писателя, желавшего отдохнуть на изображении не уродства, здоровья1236, этот критик слов, конечно, не мог понять страшный смысл этого вопроса <(о цели жизни)> и видел в нем выражение лишь случайного, минутного настроения поэта. Клюшников1237, почти неизвестный поэт, мало писавший и много думавший, очевидно принадлежит не к тем, которых считают дюжинами, а к тем, которых считают миллионами и для которых утратить цель существования было бы ужасным. Клюшников был, очевидно, напуган, когда пред ним открылось, что наша жизнь не имеет цели и самая цель жизни стала вопросом. Немногими стихами Пушкин отнял у человека решительно все: случай поставил его началом, жизнь и душу, сердце и ум подчинил враждебной силе и человека оставил с пустым сердцем, праздным умом и ненужною жизнию.

Филарет, производя жизнь от Бога, конечно, Благого, зла не создавшего, допуская внемирный источник блага, признает, однако, человека существом казнимым, мучимым (распинаемым, так сказать), правда, не по воле благого существа, но и не без Его воли (не без воли Бога тайной), т. е., как говорят, Господу попущающу, а человеку, как оказывается, действующу, точнее — злодействующу. Человек сам вызвал зло, мраком наполнил ум и нечистым желанием сердце, т. е. Филарет, признавая внемирный источник блага, не допускает внемирного источника зла, не допускает, по–видимому, дьявола. Сам человек — виновник зла внешнего и внутреннего, он удалился от Бога, забыл Его, сам осудил себя на казнь. Если бы казнь была изволением воли Божией, то освобождение от неё было бы противлением Его воле. Но тайна воли Божией в том и заключается, чтобы сам человек принял участие в освобождении от казни, т. е. чтобы Господу содействующу он стал благодействующим. Если же, согласно Филарету, человек вспомнит Забытого, то из ума исчезнет мрак, из сердца нечистота (ум будет светел, сердце чисто). Эти три строфы, этот трипеснец вмещает в себе все Богословие. Но тем не менее ответ неполон, зло внешнее осталось, осталась смерть, утраты, осталась в сердце печаль, тоска, грусть, горе, и не может не остаться у сирот, и даже чем чище сердце, тем глубже и сильнее печаль. Ум, приняв участие в печали сердца, поймёт, на что нужно употребить свои знания, узнает цель. Так было бы, впрочем, у сынов человеческих. Пушкин же — представитель блудных сынов, у которых сердце пусто, празден ум и цели нет, т. е. дела нет. Только все утраты, от века понесённые, могут наполнить пустоту сердца у сынов человеческих. Только оживление всех бездушных миров вселенной возвращёнными к жизни отцами даст дело праздному уму и избавит от томления однообразием, <заменит однообразие> неизречённою полнотою жизни.

Оптимист Клюшников признает, что все в мире Божием прекрасно, но признает это лишь сердцем, соглашаясь, что в мире Бог сокрыт и открыт в чувстве, т. е. в предчувствии, в мире, выражающем предчувствие, в уме, представляющем, что должно быть. Познавать же Бога в творении тогда лишь будет возможно, когда зло будет уничтожено, а назначение наше жить в Боге тогда только будет осуществлено, когда не только исчезнет порок, но будет царить благо и любовь.

Как объяснить народу смысл Юбилея? Народ юбилейное чествование назвал быПанихидою.Если бы интеллигенция дала себе труд подумать, что они делают, празднуя юбилеи, творя поминки, ставя памятники, устрояя музеи, — скорбят или радуются о рождении более шестидесяти лет уже умершего человека? Конечно, во всем этом выражается любовь. Но могут ли эти мёртвые памятники удовлетворить сердце, дать дело праздному уму всех людей, хотя бы и памятники воздвигнуты были всем? Ограничиваться мысленным воспроизведением или словесным и другими нынешними способами значит не иметь ещё достаточной силы, а забыть Историю, т. е. отцов, — как учит Ницше, — это значит возвращаться к животности. Если же художественное изображение есть историческое, то воскрешение есть сверхисторическое.

За памятником Пушкину, Суворову предлагают основать для русских великих людей Пантеон, приурочивая это предложение к юбилею Пушкина (предлагается лицеистом Миллером1238). В Москве предлагают создать новый Музей — «Чертог славы»1239, так что нынешний год приходится назвать годом не пушкинским, а годом Поминовения вообще великих людей России. Конечно, даже и в этом более обширном смысле, чем пушкинский, поминовение остаётся лишь частною мыслию <в отношении> той <мысли>, которая требует, чтобы Музеи были всюду, где есть умирающие, как школы — везде, где есть рождающиеся. Такие повсеместные музеи при храмах говорят о жизни, тогда как Пантеоны, чертоги славы говорят о смерти или о замене действительной жизни жизнию в мысли, в памяти, на словах, в неодушевлённом камне, <на> полотне и т. д. Хуже всего, что эти чертоги славы показывают, что Россия не в будущем, а уже в прошедшем. Признавая высочайшим человека 20–х и 30–х годов кончающегося века, не признаем ли мы себя, людей 90–х годов, не только низшими, но и не достойными людей начала века, т. е. признаем себя декадентами.

<Однако> в прошлом году мы встретили стихотворение1240, которое, по–видимому, хочет сказать, что если жизнь, вся История, все, что мы делали и делаем, есть взаимное истребление — даже когда поминаем, и тогда кого–нибудь убиваем, — то как цель наша жизнь должна быть объединением для возвращения жизни, но не в виде лишь мёртвых памятников, подобий <лишь> живым. Не поразительно ли, что убиваем действительно, а оживляем только мнимо… В истинной Истории, т. е. Истории как действии, общем деле, не может быть антагонизма поколений, ибо настоящее, сыны делаются возвращающими жизнь отцов. История будет не изображением прошедшего, а егоВоскрешением, следовательно, и не может быть излишества истории <(которого опасается Ницше)>, оскудения пластической силы, ослабления личностей, ибо, воспроизводя отцов, сыны делаются бессмертными. Воскрешение есть произведение избытка сил, который теперь тратится на рождение и чрез то ослабляется, умирает <сам рождающий>.

Обожатели Пушкина желают начать юбилейное празднование с 3–ей или 4–ой недели Великого поста. Театры, музеи, чтения, живые картины, словом, все искусства будут призваны к прославлению поэта — будут Пушкинские торжественные вечера, Пушкинские целые дни (про ночи ничего не сказано). Сравните пятитысячное пожертвование Москвы на голодающих после примера, поданного Государем Императором, с пожертвованием ста тысяч на праздник Пушкина! Предложение сделано духовенству всех городов помолиться о Пушкине, а предложение <помолиться> об успешности Конференции даже напечатать никто не хотел. (Мир всего мира или Пушкин?) Духовным предлагается молиться о Пушкине, а театралам обоготворить (апофеоза) Пушкина. Кроме апофеозы, есть ещё катастеризация: поместить Пушкина между созвездий, назвать, например, Большую или Малую <Медведицу> (конечно, Большую) Пушкинским созвездием.

Мы же, хотя и не принадлежим к обожателям <Пушкина>, желаем начать <его юбилейное> празднование гораздо ранее, с недель приготовительных к посту (7 февраля)1241, с недели Мытаря и Фарисея, так чтобы получилась пушкинская триодь. Начиная с недели Мытаря и Фарисея, мы глубже можем оценить произведения нашего поэта, мы должны будем спросить, какую нравственность проповедует Пушкин, фарисейскую или мытарскую, т. е. сознание своего достоинства или недостоинства полагает в основу своей этики? Нельзя, однако, безусловно причислять его к нравственности фарисейской, ибо в его стихотворениях есть молитва Ефрема Сирина, молитва о смиренномудрии1242. Мысль какого из сынов выражается в его поэзии, старшего или младшего? Можно было бы ответить, что ни того, ни другого, что он знает гуманизм и не признает сыновства; но не трудно доказать, что отречение от сыновства и забвение отцов и открывает бесконечное поприще для блуждания. Пушкин же пережил эти блуждания, когда задал вопрос: «Жизнь, зачем ты мне дана?» Следовательно, Пушкин не удовлетворился неопределённым гуманизмом, к которому причисляют Пушкина его поклонники.

Отживающая интеллигенция, признающая себя за весь русский народ — за исключением Пустопорожних волостей, сел Гореловых, Неёловых, Неурожайкиных, деревень Терпигоревых1243и т. п., — собирается праздновать память Пушкина, который был, как очевидно уже теперь,не зачатоктого, что в расцвете полном явить нам суждено, а самыйпоследний, полный конец1244, потому что сказанный народ русский (интеллигенция) был и есть лишь обожатель, а не продолжатель Пушкина; чем он был <при Пушкине>, тем остался и по сейчас1245. (О нынешних Онегиных можно сказать:Читал он Маркса и был великий социалист1246.) Этот «народ», для которого нет будущего,весь ушёл в воспоминаниесвоего не очень далёкого прошлого, которое и началось Пушкиным, и кончилось им же. Этот «народ», знающий лишь Пушкина, до такой степени устарел, что для него не только нет будущего, а даже и настоящего12471248…

Нынешнее увлечение Пушкиным <надо бы> употребить на раскрытие цели жизни, как это выражено в стихотворении под таким названием, <надо бы подумать и> о «временах грядущих, когда народы, распри позабыв, в великую семью соединятся».

Под именем Пушкина прославлялись все отживающие принципы, начала, низменные идеалы и прежде всего 1. «Свобода», которая, по определению одного крайнего либерала, значит думать как хочешь1250, жить по своему вкусу, не вредя только другим; т. е. под свободою разумеется отрицание всего общепризнанного, истины, блага, обречение человеческого рода на бессилие, благодаря разъединению; 2.Терпимостьк мормонам, скопцам, самосожигателям, к притязаниям на непогрешимость вместо Печалования о жертвах розни и гнёта; 3.Альтруизм, требующий увековечения Тирании и Господства слепой силы на место того, чтобы жить не для себя и не для других, а со всеми и для всех; 4. Замена величия дела величиемМысли, т. е. мнимого вместо действительного; 5. Прославление гражданской скорби о бедных, под коею кроется ненависть к богатым; предпочтение гражданственности, узаконяющей вражду, пред родственностью, значение коей им и неизвестно (громя милитаризм, не подозревают, что гражданственность — тот же милитаризм, только гораздо более злой); 6. Человек, общечеловек, всечеловек, гуманный человек, т. е. человечный человек, — заезженное слово, ничего определённого в себе не заключающее, заменившее живое слово: сын человеческий; 7. Идеалы [не дописано.]

* * *

О Пушкине, как первом иностранце, пишущем о России. Предшественники Пушкина также иностранцы, описывавшие под русскими именами иностранцев. От Пушкина идут изучавшие Россию Даль, Киреевские… В Пушкине прототипы всех типов Русской литературы, как это признают в настоящее время, видя в Станционном Смотрителе — отца всех униженных и оскорблённых.

Туран, Иран и Пушкин или Белинский и Добролюбов?!.. Асхабад у Паропомиза, ставящий памятник Пушкину, и Мерв, называющий свою единственную улицу именем Белинского или Добролюбова. Какое несоответствие — Зороастр и Пушкин или Белинский.

Афросиаб, Тимур, <им> можно ещё противопоставить Скобелева и Черняева…

Искандер — Ду–Шах (двурогий).

Новая, секулярная Русь не может понять величия Ирана и Турана.1251

(Заметки)

Как возможно внутреннее счастие для кого–либо, когда несчастие кругом?

Человек, который так глубоко сознавал одиночество, не мог верить в еврейского одинокого Бога.

Он ищет не смысла жизни… он ждёт вестника избавления, который откроет жизни назначенье, цель упований и страстей.

Скучно (потому что дела нет) и грустно от одиночества, следовательно, нужно дело, но дело не одиночное, а совокупное.

Скука, грусть и тоска.Скука от бездействия, грусть от одиночества (от розни), тоска — чувство смертности.

Не найдя сочувствия у существ чувствующих, он обращается к бесчувственной природе и путём одушевления, мифологизации он обращает природу в храм (показывая тем всю глубину своей религиозности), в котором наверху на небе «торжественно и чудно»; там и «звезда с звездою говорит» и даже «пустыня внемлет Богу», хотя он «от жизни не ждёт ничего», но желает в этом храме сохранить дыхание жизни, желает вместо отпевания слышать песнь о любви1253.

* * *

Возьмём «сынов человеческих» и поставим их между умирающими отцами и расцветающими «дщерями человеческими», а потом можно поставить «дщерей человеческих» также между умирающими отцами и расцветающими сынами. Откуда берёт начало идеализм: от увлечения ли расцветающими и забвения умирающих или же от служения умирающим не увлекающихся минутным цветением, так как любить на время не стоит, хотя бы платонически. Что идеальнее: платоническая ли любовь или же любовь, которая, несмотря на смрад гниения, несмотря на разрушение, по–видимому, полное, употребляет все силы на то, чтобы день, в который отцы перестали говорить «я»1254, не был вечным? Служить ли отцам и потому оставаться братьями или же служить жёнам и забыть о братстве?

С «Мёртвыми душами» русская литература начинает делаться самостоятельною, т. е. Россия начинает узнавать дорогу, путь, по которому она должна следовать, начинает понимать, что ей или ему (русскому народу) нужно делать. Говорим «начинает», потому что «Мёртвые души» — произведение неоконченное. Открытие пути, познание того, что нужно делать, и есть точное определение литературы. Подражательная литература тоже указывает путь, только не свой, а чужой. Самостоятельная же литература есть не истина лишь, но и путь к благу, не просто слово всего народа, а слово об общем отеческом деле… В этом случае разумеем объединение устной и письменной, народной и интеллигентной литератур.

Всякая литературапроективна.В Дон–Кихоте заключается переход не Испании, а Европы от рыцарского к меркантильному. Испания не послушалась Сервантеса и осталась Дон–Кихотом, не сделалась меркантильною. Подобно тому как христианство не удержалось на Востоке, буддизм не удержался в Индии, так и Испания отвергла Сервантеса, честь не променяла на богатство, не усвоила ни меркантилизма, ни индустриализма. В глазах Франции Испания — падшая страна, но победить её не могли французы, а англичане, под видом помощи, разоряли, жгли фабрики, помогали остаться ей бедной. Падение заключается не в том, что не усвоили индустриализма, а в том, <что> пренебрегли земледелием. Западная Европа, согласно с Сервантесом, поставила себе задачей эксплуатацию целого мира.

Если в каждом одиночном произведении участвуютмногие, хотя оно кажется сочинениемодногоавтора, так и во многих произведениях, хотя они кажутся сочинениями враждебных даже авторов, — есть общее, т. е. один автор… Литература направляет, ведёт народ или интеллигенцию, но ведёт путём борьбы.Критикаже открывает, приводит к сознанию план пути, проект общего движения.

Сервантес вёл от села к городу. Гоголь привёл горожан, или должен был привести, к сознанию своей вины пред селом, <пред> живыми и мёртвыми душами, которыми торговал город. Самостоятельная литература не просто слововсего народа, а слово об общем отеческом деле. В этом случае разумеем объединение устной и письменной <традиции>, народа и интеллигенции.

Понимая под самостоятельною литературою открытие истинного пути, по которому должен следовать народ1256, мы видим в истории литературы — со времени выступления её на самостоятельный путь — одно произведение; различные же направления в литературе суть только уклонения при искании этого пути. Это единственное, ещё неоконченное произведение, состоящее из трёх частей, суть «Мёртвые души»1257.

В первой части дворянство и все интеллигентное сословие, как сообщники дворян, сознают себя торгующими живыми и мёртвыми душами. Этот торг сынов одного сословия отцами или душами отцов другого сословия и есть высшая степень небратства. Торг душами как вещами есть высшее преступление, высшая степень неродственности. Продажа заменила убийство, но была ли эта замена улучшением?!..

Мёртвые души, души отцов был самый живой, глубокий, захватывающий душу предмет для России, для народа и совершенно ничтожный, или мёртвый, для дворянства, ставшего чуждым для народа.

Екатерина II была действительною матерью дворянства, то есть матерью маниловых, собакевичей, плюшкиных — порождений грамоты вольностей дворянства. Если просвещение имеет целью освобождение от предрассудков, то и Чичиков, и Собакевич, Ноздревы и Коробочки — люди высоко просвещённые, которые не боятся торговать мёртвыми душами. Очевидно, что <труды> великих Петра и Екатерины не были бесплодны, если они создали таких людей, лишённых предрассудков. Дети же этих «просвещённых» отцов — Базаровы, Кирсановы, Рахметовы.

Открывая Университет в Москве, имели в виду, между прочим, не отлучать детей от родителей. Так было при Елисавете. Екатерининское же воспитание считало важнейшим средством отлучение детей от самых близких сродников, чтобы произвести новую породу (людей) или новых отцов и матерей (нового Адама и Еву?), людей «третьего чина». (В настоящее время у нас сожалеют о несуществовании людей четвёртого чина.) Создать новых отцов и забыть старых. Чтобы понять происхождение этого воззрения, которое и теперь господствует (а теперь составляют планы искусственных общин, что превосходит в нелепости создание новой породы людей), не нужно забывать, что у блудных сыновей, отрешившихся от рода, признавших, что «благополучным быть есть предмет каждого человека», мир представляется в совершенно другом свете.

Благодаря Екатерине, вне Университета, заведовавшего тогда просвещением, появилось в самой Москве учреждение для воспитания новой породы людей, потому что — по словам составителя «доклада о воспитании юношества обоего пола» и «плана Воспитательного дома для приносных младенцев», — «существительных плодов от них (от старых училищ) собрано мало, буде не совсем ничего»1258. Затем учреждена опять помимо Университета Училищная Комиссия1259, Екатерина гораздо радикальнее уничтожала дела Елисаветы, чем Павел своей матери. Зло заключалось в том, что Екатерина не ограничивалась внешними реформами, а хотела дать нам новую душу, по словам же поэтов тогдашних, она дала нам новую душу, т. е. вынула настоящую душу.

[И вот] является сословие, искусственно созданное, освобождённое от всякого рода тягостей, наделённое всяческими вольностями, в котором мог происходить торг мёртвыми душами, не вызывая ни малейшего угрызения совести. В них осуществилась новая порода людей, о которой мечтала Екатерина II–я. Какое же могло быть поминовение у торговавших мёртвыми душами! Да и как говорить о поминовении в том сословии, среди которого возможен был такой торг, и без малейшего при этом угрызения совести. Этого угрызения не чувствовали ни читатели, ни критики, может быть, и сам автор «Мёртвых душ» не сознавал всей глубины падения изображённых им лиц; потому что <все они, читатели и критики,> были свободны от предрассудков. И только при свете долга воскрешения, возникающего из глубокой скорби об отшедших, можно понять все нечестие этого святокупства и святопродавства, как самое полное отрицание религии, нравственности, всего человеческого, не говоря уже — сыновнего. Это единоживотность и иночеловечность.

Евгений Онегины, Печорины, Бельтовы — порождения грамоты о вольности дворянства, притом с большим наделом крестьянскими душами, — грамоты, освобождавшей их не только от службы всемирно–историческому делу России, но вместе с философиею XVIII века освободившей их <и> от всяких обязанностей к отцам и Самому Богу Отцов1260.

Печорин не вполне воспользовался вольностями дворянства. Он является представителем не всеобщей воинской повинности, а представителем военного сословия. Изображая пороки военного сословия, он отрицает войну, не заменяя её ничем.

Я думал: жалкий человек!

Чего он хочет?.. Небо ясно,

Под небом места много всем (?!)

Но беспрестанно и напрасно

Один враждует он… Зачем?1261

Подобно тому как XVIII век отрицал наследственность, хотя и знал, что корова никогда не производила на свет жеребёнка, и Руссо, хотя и видел детей, тем не менее верил, что люди рождаются свободными, <так> и Лермонтов, хотя и знал и волков, и шакалов, и гиен, однако говорил, что враждует один человек. Да, он, <человек,> жалок, потому что должен довольствоваться лишь снами и только лишь в душе…12621263

Чичиков же, Собакевич и им подобные, также произведение грамоты «разоружения», грамоты вольностей, но с небольшим наделом живыми душами, <и> зато с полным освобождением от всяких мифических и метафизических предрассудков, умственных и нравственных, и притом позитивизм Чичикова (о котором, как <об> особой философской системе, он и не слыхал) не допускал противоречия теоретического и практического <разума>, как Кант и Конт1264. Альтруизма на практике он <Чичиков> не знал, потому что для него не было оснований в его теоретических воззрениях, вполне отрицательных. Произведением такого последовательного позитивизма и был проект скупки мёртвых душ.

Поражая пошлость, Гоголь не указывает выхода из этой пошлости, т. е. не указывает общего, великого дела, и это тем удивительнее, что стоило бы только понять, почему преступно торговать мёртвыми душами, душами отцов, — в этом полное отрицание всякой религии и нравственности, — чтобы понять, что общее великое дело должно состоять в полном выражении любви ко всем отцам, как к одному, т. е. во всеобщем Воскрешении.

Могла ли поэма Гоголя — «Похождения Чичикова» — <иметь> другую цель, а не скупки мёртвых душ? Когда Чичиков называет мёртвую душумечтою, он отвергает воскрешение, как великое общее дело сынов человеческих, сам того, конечно, не сознавая. Сам Гоголь не знал всей отрицательной силы, которая заключалась в этом слове, а между тем в незнании, в отсутствии этого дела и заключается вся пустота и пошлость, безделие и Манилова, и Собакевича, так же как и сына Собакевича — Базарова, и сына Манилова — Кирсанова, <и> Ноздрева, этого гения лжи, <и> Плюшкина.

У Гоголя есть ещё смутное представление чего–то греховного в торге мёртвыми душами, т. е. остаток религии, хотя и дворянской1265. У Чернышевского нет и следа религии. Менее всего понимал «Мёртвые души» Белинский — «Роман, почему–то названный поэмою», — говорит этот пошляк1266.

Если Пушкин из «Мёртвых Душ» хотел создать комическую поэму, а Гоголь — Божественную комедию, Белинский же видел в «Мёртвых Душах» лишь роман, то кто из троих глубже и вернее смотрел на жизнь общества, произведшего Чичикова? Для нынешних читателей «Мёртвых Душ», т. е. когда уже Император Александр II–й своею кровью освободил крестьян от ига дворян, а вольности дворян заменил службою, бывшею для крестьян наказанием, — эта поэма нуждается вбольших комментариях, чем Божественная Комедия, ибо легенда и поэма были произведениемне одного закрепощениякрестьян иполного освобождениядворян, произведшего таких пошлых, пустых людей, как герои поэмы, но и ревизских сказок для податных сословий, принадлежать к которым считалось позором, ибо подати были штрафами, а отдача в солдаты — наказанием и начиналась арестом, заковыванием в кандалы и бритьём головы и бороды, как арестантам.

Точно так же Царствование Николая I–го, рассматриваемое с внешней стороны, вовсе непонятно, ибо то, что оно признавало и поддерживалоявно, т. е. закрепощение крестьян и вольности дворян, то отвергалосекретно1267. Явное поддержание этихдвухзол (закрепощение крестьян и вольности дворян) было искажением самодержавия. (Истинный Самодержец есть главнокомандующий всенародной армии в борьбе с слепой силой.) — Истинное Самодержавие, Народное и Православное, было лишь идеалом, осуществления коего надеялись достигнуть секретными комиссиями. Самодержавие, опирающееся на дворянство и духовенство, подчинённое дворянству, не может быть народным и православным.

Если бы первая часть «Мёртвых душ» имела не искусственный, а естественный конец, т. е. кончалась бы 19 февраля 1861 года, оставившим скупщика мёртвых душ с синодиком, вместо богатств, о которых он мечтал, так что не души оказались <бы> «мечтою» и «фу–фу», а богатство, деньги, которые надеялся получить он, заложив души, — если бы такую развязку имела поэма «Мёртвые души»1268, то она приводила бы все интеллигентное сословие к сознанию преступности торга, как отрицания религии (как культа мёртвых) и нравственности, т. е. отечества и братства. И вторая часть была бы не хождением в народ, апаломничеством, раскаянием в святокупстве и святопродавстве, т. е. чтением пред народом преступных, или несчастных, похождений Чичикова, или первой <части> «Мёртвых душ», части неблагочестивой или [не дописано.]

Третья часть была бы искуплением или восстановлением братства и отечества (воскрешением)1269.

Частные попытки хождения в народ, опрощения, потому и должны считаться донкихотством, что должно быть общее нисхождение в село интеллигентно–учёного сословия с целью объединения всего народа в деле изучения и регуляции той слепою силою, которая производит голод, язву и смерть. «Если бы с такою энергиею да пошёл он (Чичиков) по доброму пути», — со вздохом говорит Муразов1270и очень ошибается, потому что одиночные действия бесплодны. Вторая часть должна быть неизображением идеальныхлиц разных званий, асатироюна одиночные иликружковыепопытки. Все попытки идеализирования бесплодны. Генерал–губернатор, на коленях умоляющий чиновников сделаться честными, — сделается смешнее губернатора, вышивающего по тюлю1271. Точно так же требование «ума» у несравненного Александра Петровича превращается из «нерассуждай» — в умничание1272. <Создавая> же добродетельного откупщика–помещика, <Гоголь> создаёт идеал, под которымвиденсмех, как ни старается автор скрыть его, обманывая сам себя. Недовольство Гоголя второю частью показывает, что в нем не все исчезло русское. Если же вторая часть идеал, то третью часть нужно было покрыть непроницаемым мраком мистицизма, то есть признать её несуществующею.

Гоголь, по собственному его признанию, описывал лишьпредместье, лачужки, а описание города — было делом будущего, так же как и хождение в народ, которое он предначертывал, заставляя Муразова отправить Хлобуева в народ1273. Таким образом,предместьем оказалась интеллигенция, агородом — село1274, но не столько в отдельных личностях, сколько в коллективном их отстаивании своих заветных святынь, которое, кажется, никто ещё не изобразил и которое сделается или должно сделаться в будущем постоянным, а не будет лишь проявляться редкими моментами.

Содержание второй части поэмы «Мёртвые души» могло дать только время после Крымской войны1275или с 19 февраля 1861 года, когда появились несравненные Александры Петровичи, требовавшие ума, и старое «нерассуждай» превратилось в умничание. Появились Муразовы, готовые содействовать Хлобуевым, идущим в народ (только после уроков чудесного Александра Петровича) собирать не на церковь, а на школы. Л. Толстой может считаться учителем этого времени1276; но второй части, т. е. сатиры или сарказма на созидателей интеллигентной деревни, ещё не появилось. «Недосмотр», по которому можно было закладывать мёртвые души, был уничтожен Положением 19 февраля 1861 года. Закладывать, продавать мёртвые души стало невозможно, когда был запрещён торг живыми. Самым естественным наказанием для покупщика мёртвых душ был <бы> именно Манифест 19 февраля 1861 года, который оставил бы его обладателем мнимого богатства и лишил бы его двух живых душ: Селифана и Петрушки. Конечно, не по вине Гоголя первая часть его поэмы не получила естественного конца, когда жить и наживаться закладом живых или мёртвых душ стало невозможно. Время второй части можно определить годами 1861–1891, т. е. <временем> от освобождения крестьян до голода 1891 года. Этот период требует не сатиры, а бичевания, когда не только злые, но и добрые намерения ничего, кроме зла, не производили; это время, когда не только одиночные, но и усилия многих ничего не могли сделать и только общие усилия могли бы спасти1277. Страшно богатый, ноживущий«как мужик» Муразов и Иван Потапыч «усаживаются в рогоженную кибитку, спеша на помощь голодающим крестьянам», — что могут они сделать при тех размерах, какие принимает голод? Очевидно, что Гоголь в сороковых уже годах видел происходившее в 80–х годах, провидел Толстого1278

В этом периоде (1861–1891 гг.) не в романтической поэме, а в действительности под любовью к освобождённым скрывалась ненависть к освободителю. Представителем этого направления является Л. Толстой, автор трехаршинного надела землёю, автор буддийского Евангелия, Крейцеровой сонаты, где, издеваясь над человеком, он во имя уничтожения требует воздержания, т. е. требует воздержания во имя блага, признавая за благоничто, т. е. совершенно отрицая его, — и никто не видит в этом насмешки. Когда даже он требует делать добровчера, и тогда поклонники слушают его, не замечая издевательства. Чувство, воображение он считает принадлежностью сытых; сытость же есть для него порок, а голод добродетель,и этого добра он желает всем.Корова, которая помычит об отнятом телёнке итотчасзабудет о нем, ставится образцом человеку.

По собственным его словам, Толстой признает только того, кого видит пред собою, <и знать не хочет> не только отшедших (умерших), но и отсутствующих. Когда он говорит: «не воюй», «не судись» и особенно ехидное — «не клянись», — он хочет уничтожить государство, ничем его не заменяя.

Как проповедовать народу «не клянись», когда народ (крепостной) так долго добивался присяги Государю, видя в ней освобождение от власти помещика? Как проповедовать «не воюй», когда на тебя нападают, «не противься», когда помещики пожелают опять закабалить, торговать живыми и мёртвыми душами? «Брось оружие», которое может быть употреблено и не для борьбы с себе подобными, <а на избавление от неурожаев, от голода.>

«Искреннее влечение к реализму и правде» у Гоголя стало в наше время у Золя и ему подобных злоупотреблением правдою, высшею неправдою, художеством. Между исканием правды и достижением высшей неправды, после коего и должен наступить переход, лежит целый период, как от России столбовых дорог, брички, быстронесущейся тройки до России железных дорог, вагонов, собирающих разнообразный материал для наблюдения и паровозов, не допускающих длинных остановок «по милости ямщиков, кузнецов и других дорожных подлецов». В этот период совершилосьвымирание Маниловых и чрезвычайное размножение Собакевичей —кулаков. Иначе это и быть не могло, когда и в железнодорожной сети строились тольковетви, а оглавнойсоединяющей их все Европейско–азиатской дороге только спорили — это эпоха господства частных интересов, общий же интерес занимал только очень молодых и бездарных.

Реализм приводит к положительности, уменьшает требования от человека. Ни Пушкин, ни Гоголь торг мыслью не считали преступлением, а обогащение, наживу считали благом.

Между тем у Гоголя во второй части начинается возвращение к романтизму. — «Очищающим началом должна явиться любовь… Это не культ только женщины, но и стремление всего себя отдать на служение людям–братьям»; это значит дать участие всем в комфорте, а не объединение в труде обращения голодоносной силы <в силу живоносную, воскрешающую. Тентетников и Уленька половой порыв принимают за желание всем делатьдобро1279…Хлобуев, Чичиков, Констанжогло <также> принимают минутный порыв за что–то прочное…

Под влиянием того же романтизма сам Гоголь совершает паломничество в Иерусалим, а поэму свою <силится> превратить в Божественную Комедию. В Иерусалиме нашёл он мерзость запустения, а в России не нашёл расположения к покаянию в торге живыми душами, хотя в сороковых годах едва не совершилось запрещение торговать не только мёртвыми, но и живыми душами.

Во второй части — «хождение в народ» — открывались два пути: первый путь — хождение с целью изучения народа, записывание народных сказаний и просвещение; второй путь — хождение с целью возмущения, как мщение за лишение права торговать живыми и мёртвыми душами, прикрываемое желанием дать всем равное участие в комфорте, — промышленная вера.

По первому пути Чичикову достаточно было рассказать народу свои похождения у помещиков для купли мёртвых душ, т. е. прочитать первую часть поэмы Гоголя, чтобы вызвать в самом народе суждение об этой первой части, что и было бы созданием второй части, потому что надругательство над их умершими отцами вызвало бы великий гнев народа и дало бы место в аду и покупщику, и продавцам крестьянских душ. Чтение первой части «Мёртвых душ» можно отождествить с просвещением, потому именно, что такое чтение не может не пробудить народной мысли в свойственной ему (народу) форме загробной казни антисоциальных, противородственных и <противо>религиозных пороков. Следовательно, чтение наилучшего произведения интеллигентного сословия, в котором оно выставлено в самом наихудшем свете, есть необходимое дополнение к школе1280. Для изучения же народа записывание созидающейся воочию поэмы гораздо важнее записывания старинных, хотя бы всегда живых, былин. Для интеллигенции, идущей в народ, это чтение будет раскаянием, отречением от вольностей дворянства, принятием на себя податей и повинностей, как священного права, что и превращает ад в чистилище, лишает его вечности, ведёт к большему и большему примирению.

Что же касается второго пути — хождение с целью возмущения, в котором и сам народ видит лишь мщение освободителю, — <народ> легко поймёт, что и «не противься злу» значит «обратись в товар», не бойся, что будешь голоден, ибо и рабочую лошадь кормят.

Третья часть «Мёртвых душ» начинается обращением науки в орудие спасения от голода и соединением народа и интеллигенции для этого великого дела, а оканчивается возвращением жизни мёртвым душам, как искупление за грехи торга ими.

Вместо «Носа» Гоголь мог поставить «Горло», конечно широкое, и явился бы «Горлан» и все узнали бы в этих горланах наши газеты. «Нос» — это только отрывок из поэмы нашего времени, в котором отдельные органы получили самостоятельное, независимое существование. Отдельное существование ума без воли, знания без действия никого не удивляет, когда даже «память» может обособиться и стать если не «особою», то «особию», правда безгласною, мёртвою. Протестантский ум, пересаженный в Москву в виде Университета, отнёсся к её прошлому отрицательно, с пренебрежением, с ненавистью; вспоминать для него, за небольшими исключениями, значилопроклинать.Это и есть Московский Университет. Нет для этого Университета ничего постыднее, как название себя русским и особенноМосковским.Понять своё значение какУниверситета 3–го Рима, конечно, потруднее, чем признавать себя зависимым отпервого(как для Соловьёва и других католиков) или просто отвергнуть всякий смысл. Музей без ума, без голоса, тогда как у Университета был и голос — «Русские Ведомости»1282, — Это «Профессорское горло». Впрочем, то и другое учреждение одинаково слепы и бессознательны, и даже не считают нужным знать, в чем заключается «смысл их существования», в чем их задача, для чего они нужны, и нужны ли ещё?!..

«Бедная старушка, — говорит не богатый любовью Гоголь, — она в это время (когда почувствовала приближение неминуемой смерти) не думала ни о той великой минуте, котораяеёожидает, ни о душесвоей, ни о будущейсвоейжизни. Она думала только об Афанасии Ивановиче, в котором был для неё весь мир»… Заклинала будущею жизнию ключницу ухаживать добросовестно за Афанасием Ивановичем. Она несомненно спасла свою душу, забыв о ней, — это истинное Евангельское дитя, она много любила, была богата любовью. Гоголю следовало бы о себе пожалеть, а не о Пульхерии Ивановне, забывшей свою душу, свою будущую жизнь ради другого человека. Новосветский помещик не понял, что он, бедный любовью, гораздо более достоин сожаления, чем богатая любовью Старосветская помещица.

(Посвящается Н. Ф. Фёдорову)

Брат, проснись! Зарёю ясной

Засиял восток:

К жизни вечной речью страстной

Нас зовёт пророк.

Ночь неведенья минула,

Знанья день встаёт;

Все, что замерло, заснуло

В жизнь Любовь зовёт, —

В жизнь — на подвиг неустанный

Общего труда,

Чтоб настал нам день желанный,

Светлый день, когда

Знаньем движимые силы

И всеобщий труд

Спящим в сумраке могилы

Жизнь воссоздадут,

И, встряхнув оковы тленья

С праха мертвецов,

Возвратит день воскресенья

Сыновьям отцов.

В. А. Кожевников

Автор этого нигде ещё не напечатанного стихотворения — тот же В. А. Кожевников, который написал большую книгу — «Философия чувства и веры» — и, приняв расходы по напечатанию на себя, всю с неё выручку пожертвовал воронежскому губернскому музею; книга эта, как мы слышали, уже разошлась. Тот же В. А. Кожевников написал разбор взглядов на труд Эмиля Золя, Александра Дюма и графа Л. Н. Толстого под заглавием «Бесцельный труд, «неделание» или дело», и доход и с этого своего произведения В. А. Кожевников пожертвовал Качимской школе Городищенского уезда Пензенской губернии, к сожалению, малоизвестной, но замечательной тем, что в постройке её принимали участие сами дети–ученики и их отцы, и постройка её напоминает построение наших древних обыденных храмов. В этом последнем сочинении, выдержавшем два издания, язык которого профессор Моск<овской> дух<овной> академии Введенский назвал колоритным, а «Вестник Европы» удостоил язвительной рецензии1285, в этом сочинении В. А. Кожевников, оспаривая мнение Золя и гр. Л. Н. Толстого, из которых первый в известной речи к парижским студентам призывал молодёжь к труду, но бесцельному, а второй выступил с проповедью «не–делания», оспаривая взгляды этих писателей на труд, В. А. Кожевников старался определить, в чем заключается настоящее дело, но это определение, по нашему мнению, далеко уступает в ясности определению дела, заключающемуся в вышенапечатанном стихотворении, а также и в стихотворении того же автора «Да приидет царствие Твоё», напечатанном в № 11 «Русского Вестника» за прошлый 1897 год. Тому же В. А. Кожевникову принадлежит статья — «Стены Кремля, что они есть и чем должны быть». Это сочинение, по нашему мнению, весьма удачно разрешает роковой вопрос для памятников, коих поправки — лишают древности, а оставление без поправок подвергает разрушению; автор предлагает способ показать стены Кремля не только такими, каковы они ныне есть, но и такими, какими они были в самые древние времена; в настоящее время Кремль, этот алтарь России, по выражению Александра III, где вскоре будет открыт новый памятник Царю–Освободителю, из опасения нарушить древность оставлен, можно сказать, своей судьбе, т. е. естественному разрушению. Свою статью о стенах Кремля автору следовало бы назвать «Плачем Кремля», как он уже назвал одну из своих статей — «Плач московских церквей», и плач этот был услышан особою, которая не только имеет сердце, способное внять слезам, но и возможность утешить плачущих. Тому же автору принадлежит статья «Международная благодарность», т. е. благодарность, которую воздал прусский король Кремлю и Москве, принесённым в жертву за спасение Европы, — преклонив колена на вышке нынешнего московского Румянцевского музея, стоящего на второй Поклонной горе пред Кремлём, т. е. пред алтарём России, как назвал его Александр III. Мы не будем исчислять здесь все произведения В. А. Кожевникова, предоставляя библиографам составить полный список всех его сочинений, напомним лишь, что первое его сочинение было напечатано, если мы не ошибаемся, в 1874 году1286, так что в будущем 1899 году исполнится двадцатипятилетие литературной деятельности В. А. Кожевникова.

Потомство не может не подивиться и не осудить автора «Призыва», если он это, изумительно богатое содержанием, стихотворение променяет на что–либо другое1287. Ссылка на слабость своих сил не может быть уважена, потому что богатство содержания и немощное уврачает и оскудевающее восполнит и сделает могучим. Оно само будет говорить его устами, если только он мысль, заключающуюся в этом стихотворении, не изгонит из ума и сердца. «Призыв» уже и доказывает призвание, доказывает, что помазание принято им, не осталось бесплодным и в этом стихотворении проявило первый признак жизни. А время благоприятно для того, чтобы зерно истины и блага, заключающееся в «Призыве», принесло и цвет, и плод.

«Призыв» говорит, что день желанный тогда только настанет, когда ночь неведения обратится в день просвещения и всеобщего знания, а день покоя в день всеобщего труда. Но разъяснение «Призыва» и должно положить почин такому превращению. Во всяком христианском мире есть одна только страна, гдепризванный служить общему благуне ограничен представителями илизащитниками личных интересов или благ, прав жить для наживыили вообщежить каждому для себя.Нужно только, чтобы призванный служить общему благу познал, в чем состоит это благо. День разъяснения этого блага <и есть> день венчания, на Царство, конечно, Божие, а не на Царство мира сего, ибо венчаемый призывается обратить последнее в первое, <т. е. царство мира сего в Царство Божие>. Воздадите Божие Богови, а не Кесареви Кесарево — относится к невенчанным царям, <к царям> не помазанным, к языческим1288. Тот же, у кого крест на венце, крест на скипетре, крест на державе1289, становится истинным служителем Бога отцов, который должен ночь неведения, требовавшего крёстной казни самой Истины, того неведения, которое прежде сынов приносило в жертву отцам, а теперь вместе со слепою силою природы отдало отцов в жертву сынам, — <должен> эту–то ночь неведения превратить в день просвещения и знания, а день покоя в день всеобщего труда, чтобы силы слепые, умерщвляющие, движимые знанием и любовью, стали оживляющими, а мир падения, разрушения (мир падающих звёзд) обратился в мир воссоздания.

Разъяснение смысла, значения, цели венчания было бы не льстивою одою, а раскрытием, указанием на то, что нужно делать. Разъяснение цели и смысла венчания могло бы произвести «религиозный подъём», подобный не ревивалям ближнего и особенно дальнего Запада, а нашим старым подъёмам, строившим по единогласному решению и единодушному труду в одну ночь храмы.

То место Свящ. Писания (Поcл. Павла к Тимофею <1–ое, гл.II, ст. 1–4>), читаемого на Царские молебны, где узаконяется молитва завсехлюдей, т. е. за Царя и подвластных ему, становится совершенно ясным, когда мы признаем Царя христианского за орудие всеобщего спасения. Апостол Павел, сказав, кого он разумеет под всеми людьми, прибавляет, что Бог хочет,чтобы все люди спаслись, все в разум истины пришли.

Только тот поймёт начало этого глубокого стихотворения («Брат проснись»), кто постигнет его конец. Лишь в день Воскрешения, как день возвращения сынам отцов, мы от всей души рцем:Братья!1290Ибо день полного от грехов, от всякой вражды очищения и есть день Воскрешения. Этот день желанный вызовет подвиг неустанный. Воспоминанием об отцах братство начинается; соединением в деле отеческом раскрывается; возвращением сынам отцов братство завершается.

Тайна братства скрывается в отцах. Похоронив отцов, мы схоронили братство. Все попытки восстановить братство, которым история потеряла счёт, останутся бесплодными, пока восстановление жизни отцов не будет поставлено целью всей жизни всех сынов человеческих.

Имени Дубровицкому стихотворению ещё не дано. Упрёк ли это за забвение прошлого; угроза ли забвением настоящему? Наконец, напоминанье Страшной кары общего забвения, гибели, смерти и тления для всех отцов и сынов?

Или же утешение о наступлении иного времени, пророчество о царстве долга?

Начинается оно у подошвы Памира, священной горы, или у истока райской реки братоубийством. Луна видела это убийство, первую смерть на земле, и образ этого страшного дела, первое нарушение закона Божия, отпечатлелся на ней, на той именно стороне, которая всегда обращена к земле, напоминая постоянно, но бесплодно о начале зла.

Пожелаем же, чтобы поэзии сила прорицания обратилась в исполнение, чтобы иное время стало нашим временем, чтобы солнце дня сознания долга уже поднялось, чтобы хотя приближающийся век XX стал [не дописано.]

«…Кара ль общая забвеньяСынами блудными отцовПогибель всех и смерть и тленьеИ для отцов, и для сынов».

или

«Трудом всеобщим, знанья силой,Любовью смерть остановить,

И прах отеческий, всем милый,

К бессмертной жизни возвратить».

Заглавие: Общая гибель или всеобщее воскрешение?

Пиры, игры, забавы или Труд воскрешения?

* * *

Имя Дубровицкому стихотворению дано и стало оно горячею мольбою вновь востающего, поднимающегося христианства, новым «Отче Наш» для человечества, забывшего было христианство, <забывшего было,> о чем оно должно молиться и для какого дела трудиться.

Пробуждающееся от долгого сна христианство припоминает в кратких, но сильных стихах всю свою жизнь от падения, от начала смерти. Забытая, заглушённая смертность восстановляется пред ним, то в виде бурной, цивилизованно–культурной смены поколений, то тихим, ни на минуту не престающим торжеством смерти над жизнью. Но и из–за густого мрака смерти, лишавшего жизнь смысла, в самом уничтожении смерти открывается цель жизни, воскрешением предков наполняется и освещается пустота души и всей нашей жизни. Что–то новое слышится в этом стихотворении, напоминающем глубокую [1 слово неразб.]. После стольких прославлений сын слышит напоминание об отцах. Изумительная смелость в лицо кончающемуся отцененавистнику XIX веку!

Напоминание смерти привыкшим слышать о «memento vivere» будет новою эпохою, будет вести не к «memento mori», а к воскрешению.

Что может быть равноценно жизни? Жизнь лишь жизни равна, то есть возвращению жизни.

В духе времени заключается зародыш новой поэмы неслыханного величия, которая открывает цель нашей жизни, призывает всех к великому делу. В предчувствии все–земного поземельного кризиса, все царства земные охвачены лихорадкою или даже горячкою земельных приобретений, которая выражается в колониальной политике, в военном империализме. Великие поэмы, как и великие религии, рождаются в эпохи великих кризисов, переходов от старого к совершенно новому. «Все явления нашего времени, — говорит философ ещё первой четверти XIX века, — показывают, что в старой жизни нет больше удовлетворения». Часть земного шара, ещё нуждающаяся в заселении, слишком мала, чтобы принять избыток населения перенаселённых стран. Раздел всей Земли почти окончен. По–видимому, [осталось] только молиться суровому Аллаху или развратному Юпитеру, чтобы, для выхода из такого затруднения, он послал или немецко–мусульманский меч, или французский разврат, так как устранение слабых и больных оказывается ещё недостаточным для сокращения голодных ртов.

Новая поэма и должна указать иной исход, не только мирный, идиллический, но и открывающий безграничное поприще для дела совокупного, для которого потребуется ибесконечноемножество не одних рук, но и голов. Цена жизни упала до самого крайнего минимума, тогда каквещь(золото, богатство) получила наивысшую ценность, и недалёко то время, когда вся литература превратится в панегирики, в оды вещам. Для старых богов уже наступили сумерки; боги вещей, боги противоестественного разврата займут высшее место в новоязычном Олимпе. На этом новом небе будут радоваться гибели грешников, уменьшению числа слагаемых. Упадок сознания и мысли, как естественное следствие погони за приобретением вещей, лишает людей самой возможности понимать причины, источники зол или отдавать <себе> отчёт в мотивах собственных действий.

Новая поэма должна произвести самую коренную и, можно сказать, последнюю переоценку: прах умерших поставить бесконечно выше золота,Офиру1293предпочестьПамир, городу, поклоняющемуся золоту, предпочесть Кремль, хранящий прах отцов и взывающий к их оживлению, — мысль, чувство, душу поставить вышевещей.

И Офир, и Памир представляются двусторонними, как по внешности, так и по внутреннему содержанию и значению. Под Офиром посюсторонним разумеется золото, вещь вообще, вся культура; а под Офиром потусторонним — ад. Под Памиром посюсторонним разумеется не только прах, но и совокупление его в тело, а под потусторонним — рай, но не тень, а <как> самая жизнь.Скифия1294же — континент, материк, чтущий отцов, — центр, естественными частями коего являются страны прибрежные, полуострова и острова. Это — Третий Рим, объединитель, обращающий нынешние средства сообщения из стратегических и коммерческих в орудия знания и управления неразумною силою природы.

О заглавии поэмы «Цена жизни» — «Александрия»

1. Цена жизни?

Какая же цена жизни? ниже ли она всякой стоимости или выше всякой стоимости? и чторавноценно жизни?.. Жизнь, обращающаяся в прах (а в прах обращается вся вселенная, как состоящая из атомов и молекул, из которых слагается и на которые разлагается всякое живое существо), — цена такой жизни, конечно, ниже всякой стоимости. Но жизнь, обратившаяся в прах и воссозданная из праха самими его же сынами, из разрушителей ставших созидателями, — такая жизнь, как и вселенная, созданная Богом из ничего, уже бесконечно выше всякой стоимости, <ибо это —> жизнь, трудом приобретённая, жизнь неотъемлемая, бессмертная.

Но словами «Цена жизни» нельзя ограничивать заглавия. Сама поэма естественно делится на три части: Памир, Офир и Скифия: Памир — прах, Офир —мнимоебогатство, Скифия — истинная мудрость. Нужно иметь большое поэтическое чутьё, чтобы заменить Индию Офиром, с которым слилось представление о золоте, а Россию — Скифиею, с которою у древних связано было представление окакой–то особоймудрости, и присоединить эти два слова к Памиру или Меру, с которым связано понятие о центральности и о могиле предков, — чтобы таким образом получить три основных термина для решения вопроса о цели существования и о цене жизни. С Памиром и Офиром так естественно соединять двоякое значение, то есть с Офиром — значение золота и ада, иначе — великого зла, происходящего от золота; а с Памиром столь же естественно соединять значение праха и рая, по крайней мере в смысле местопребывания теней умерших. Так что можно сказать, что изображение мира по–сю и по–ту–стороннего вынуждается этими одними двумя словами. Если для одних рай есть лишь по ту сторону, а он есть для них лишь в представлении, в мысли, — то для мудрой Скифии по–ту–стороннее станет по–сю–сторонним, когда мысль станет делом. Мудрость Скифии в том и состоит, что она, не увлекаясь блеском золота, предпочитает оживление праха золоту, приводящему к борьбе и истреблению.

А если так, то полным заглавием сказания могло бы быть следующее: «Цена жизни:Памир —прах;Офир —золото, обращающее жизнь в прах; Скифия — самопознание и самоосуждение», т. е. мудрость, возвращающая праху жизнь.

Далее поэма называет себя восточным сказанием об Александре Великом, примирителе Востока и Запада, созидателе сторожевых линий на Яксарте, Эвфрате против кочевников1295. Эта новая «Александрия» превращает средневекового Александра из странствователя по сю и по ту сторону Памира и Офира и созерцателя ада и рая в разрушителя первого и в созидателя второго1296. Античного же Александра из повелителя и победителя людей она превращает в победителя и повелителя слепой силы природы, то есть обращает орудие истребления в орудие спасения. Новый Гомер воспевает не того Ахилла, гнев которого низвёл стольких героев в Аид1297, а того, который стал разрушителем ада и созидателем рая.

Поэма, из восточных сказаний взятая, но для Запада назначенных, есть поэма всемирно–русская; а Россия — не Восток, не Запад, как и не Европа и не Азия, да и не особая часть света, то есть не обособляющаяся от других частей, а составляющая с ними одно целое.

Посвящается она тому Царству, которое завоёвывает безлюдные пустыни, мёртвые степи. Когда эта страна говорит: «Владивосток», «Владизапад», «Владимир», то власть разумеется здесь не над народами, не над людьми, а над слепою силою природы. Царство это и есть Скифия, страна мудрости.

Но чтобы точнее определить мудрость Скифии, нужно сказать: почему череп оказывается тяжелее не золота только, но и всякого оружия, тяжелее всех произведений человеческого знания и искусства, и почему достаточно было горстки праха, чтобы придать надлежащую тяжесть <в противовес> всему, что было на весах, — установить равновесие?1298

Череп праотца — представитель всех черепов его умерших потомков1299, лишённый тела, жизни, мысли, чувства, лишённый всего, а потому и долг к нему всех живущих столь велик, что нужно соединить все способности всех людей, чтобы долг был уплачен, то есть, <чтобы была> возвращена жизнь.

Итак: то, что праху, утратившему жизнь, может возвратить её, то и равноценно жизни, — то есть труд воскрешения. Иными словами:жизниравна может бытьтолько жизнь.

Если череп <на весах в поэме> есть представитель всех умерших, то шапка Мономаха, то есть властелина Третьего Рима, за которым «Четвёртому не быть», есть представительницавсех живущих, и не случайность поэтому надо видеть в том, что именно преемник Мономаха, царь Третьего Рима, то есть окончательного объединения всех людей, обратился ко всем царствам Мира с призывом к миру всего мира! (Циркуляр 12 августа.)

Мудрость Скифии состоит, следовательно, в том открытии, что жизнь равноценна лишь жизни. Возвращая жизнь лишившимся её, мы возвращаем им то, что они имели, с тою разницею, что эта жизнь, трудом и знанием приобретённая, будет уже собственностью неотъемлемою, непреходящею. Говоря, что жизнь равна жизни, мы только утверждаем, что не дважды два = четыре, а что 4 = 4, что А = А, то есть высказываем истину несомненную.

Цену жизни даёт дело, дело общее или труд возвращения праху безжизненному жизни бессмертной.

«Цена жизни» — всемирно–историческая поэма1300—должна дать ответы на все вопросы нашего времени. Это истинная переоценка всех ценностей. Это «восточное сказание», обращённое к Западу или ему посвящённое,примиряющееЗапад с Востоком. Это поэма русская, то естьрусско–всемирная; а Россия — не Восток и не Запад, не Европа и не Азия и не особая часть света, а объединение всех частей света.Объединение в решениивопроса о жизни и смерти.

Поэма решает вопрос оцели существования, полагая его нево всеобщем обогащении, аво всеобщем возвращении жизни, жизни бессмертной.Для того, чтобы она была всемирно–русскою, нужно присоединить к заглавию: «Прах и Золото. — Памир и Офир и весы между ними, на которых надпись: мани, факел, фарес»1301, <— весы,> на которых взвешивается золото (индустриализм, меркантилизм) и оружие (милитаризм) и скипетр, в смысле империализма, военного, а не мирного. Все это помещается на одной чаше весов, а на другой — один только иссохший череп.

Но что это за череп? чей он? Не череп ли праотца человеческого рода, тот череп, который мы видим в храмах изображённым под Распятием на «Горе черепов», потомков праотца, «первого Адама», на горе, орошаемой кровью «второго Адама»?..

Когда завоеватель приближается к весам, он видит одну чашку их опустившеюся до земли с черепом1302. Здесь «Memento mori!» обращается с запросом к «Memento vivere!» Этот череп, представитель всех умерших, есть итог совокупных грехов всего мира, грехов всех живущих против всех умерших. Весы — это вопрос о смерти и жизни, а вместе с тем и о бедности и богатстве, иными словами: вопрос о том, что нужно для того, чтобы череп поднялся, то есть ожил?..

Когда к золоту и оружию и порфире мы прибавляем горстку праха, то чаша с черепом поднимается. Вопрос: почему такую силу, такую вескость получил прах, так, что одну чашу весов притянул к самой земле, а другую поднял к небесам? Потому ли, что этот прах некогдажил? или потому, что он «имеет востати»? (и в таком случае на чаше весов с порфирою, скипетром, короною горстка праха будет «акакиею» <т. е. тою, что обретается> в руках императора в день венчания его на царство и в день Пасхи) или, наконец, потому что прахудолжна быть возвращена жизнь? И тогда все, лежащее на чаше с горсткою праха, получит смысл и цель, кроме разве золота, хотя, быть может, даже и оно получит в своё время какой–либо смысл, хотя бы и небольшой.

Что касается эпиграфа к поэме, то можно бы в качестве него поставить следующий вопрос: Что ценнее — золото ли, отец войны и жизни губитель? или же прах, творец искусства и знания, жизни воскреситель, как объединитель сынов в чувстве и разуме?1303

И самое место действия поэмы, истинный центр мира — Памир — есть именно царство праха, тогда как Офир — царство и золота, и голода1304.

<Памир и Офир> или же Россия и Индия (часть Британии европейской, союзницы Британии американской, Британии американизованной), или, наконец, —Третий Рим и Третий Карфаген1305.

Содержание же поэмы заключает в себе главное стремление всей всемирной истории. Памир и Офир — центр, к которому направлялись движения всех народов. Что влекло аргонавтов на Восток, на общую, первобытную родину: Золотое ли Руно или Гора Пропятия их предка, Прометея, первого «Кресителя» (= огонь как жизни разрушитель и как её же воскреситель)?1306Что влекло ахейцев к Трое, матери первого Рима: мщение ли за умычку женщины или взятие передовой твердыни на пути к Памиру и Офиру? Второй Ахилл (Александр) был завершителем троянских и персидских походов греков. Что же влекло второго Ахилла на Восток; Меру (Памир) или Офир? Что влечёт предков будущего создателя золотой интернационалки, Израиля: земля ли, текущая мёдом и млеком, или же могилы Авраама и Исаака? Что побуждает Рим, победивший Карфаген, стоящий на африканском пути в Индию, как Троя на азиатском, к борьбе с Персиею, союзницею Карфагена — вратарницею Памира и Офира? Не уничтожив Карфагена, они и не могли бы обратиться к Востоку.

<Но и дальше мы видим> продолжение борьбы ближнего Запада с ближним Востоком на пути к Дальнему Востоку, начавшемся мирным пелеринажем. Что такое Крестовые походы на Восток: вооружённое ли паломничество к могиле первого и второго Адама?1307или же вооружённая торговая кампания, война за обладаниестраною, лежащею между двумя старыми дорогами в Офир, египетскою и сирийскою, птоломеевскою и селевкидскою? <Далее —> новые Крестовые походы Ближнего Запада к Дальнему Востоку кружною дорогою в тыл Исламу, религии войны, действительному обладателю Памира и Офира. Наконец, наше сухопутное движение к Офиру должно пройти по праху памирскому к золоту офирскому. Но уже и Памир лежитмежду двумя ветвямитрансконтинентальной дороги от Мурмана, на рубеже двух океанов, Западного и Северного, идущей, раздвояясь, к двум же океанам — Великому и Индийскому. В этой–то дельте, между двумя названными ветвями, и заключён весь Дальний Восток1308.

* * *

Не повторяя сказанного ранее о первых двух частях поэмы, Памире и Офире, мы переходим сразу к третьей части, к Скифии. Здесь, при самом входе, на околице сельской страны Скифии1309, на стороже мы встречаем весы1310. Они–то и должны показать, кому служили все исчисленные выше народы, начиная от Аргонавтов греческих и зендов до аргонавтов западноевропейских, открывших путь к Офиру с Запада и Юга и нашедших золотое руно на пути своих морских хождений, и до продолжателей войн южного Ирана с Тураном — северян.

Весы же могут иметь двоякое употребление: или сам народ может подвергнуть себя самоосуждению, или же пророческие угрозы будут исполнены, и дела всех этих народов будут взвешены и осуждены судом не–человеческим («мэне, мэне, текел, упарсин!»1311). Настанет день гнева (Dies irae) не для одного, может быть, народа, но и для всего рода человеческого. На картине Страшного Суда весы занимают центральное место. Изображены там и четыре погибельные царства, лежащие на путях в Офир и превзошедшие Тир и Сидон, Содом и Гоморру нечестием, и даже все народы, не исполнившие закона, обвинителем коих является Моисей («Аз дах вам закон, а вы не приясте его»1312).

Затем, <в изображении Суда,> Правда поражает Кривду1313; то есть, после взвешивания исполняется Правдою приговор правильного мерила весов. Торжество же Правды выражается в осуждении одних народов на вечное страдание, а других — на созерцание этих страданий.

В поэме же «Цена жизни» весы имеют иное, противоположное значение. Принимая Страшный Суд за угрозу гнева Божия, имеющую целью привести к самоосуждению, перейти от трансцендентного суда к имманентному, блудные сыны сами себя осуждают. Местом самоосуждения и является Скифия, та страна, которая всегда говорила: «все народы исполняют свой закон, только мы одне не исполняем своего!» Этот народ можно уподобитьмытарю, который так глубоко сознавал свою греховность, что это сознание сделало его образцом святости1314. Этот народ заранее ставит себя ошуюю, хотя очень ошибается, когда, в мнимую противоположность себе, считает Запад агнцем, невинным.

Из восточных сказаний. Александрия.

ПамириОфир.Посю– и потусторонний Памир и Офир, потусторонний Памир — рай — тени, потусторонний Офир — ад.

Весы, т. е. СтрашныйСуд или Самоосуждение.

Скифия, или Искупление, Воскрешение.

Александр как примиритель Востока и Запада.

Хождение по мытарствам, т. е. в потусторонний Памир и Офир. Скиф может войти в Офир чрез Памир, чрез могилу праотца.

Для верующих «Мир» — блаженство лишь вне мира. Для неверующих нет мира ни в мире, ни вне мира, а лишь в мысли. Только для признающих веру как дело признаваемое вне мира, или в мысли, осуществляется в мире.

Деломоцениваетсяжизнь.Только возвращением праху жизни [жизнь] выполняет своё назначение.

Посю– и потусторонний Памир (прах) и Офир (золото) и есть мнимый рай и действительный ад. Такое признание мнимости, мысленности лишь рая и действительности ада и естьсамоосуждениечеловеческим родом самого себя, вместе —Страшный суд, выражаемый весами с надписью «мани, факел, фарес».На этих весах взвешиваются все погибельные Царства или мытарства: Царства тимократические, милитарные; Царство знания без дела1315и царство искусства как подобия, или <царство> идео– и идоло–латрические. На одной чашке весов череп, представитель всех черепов, — кость, требующая своего тела, в прах превратившегося, и тем обличающая лишивших её тела, жизни.

Золото должно отказаться от эксплуатации, оружие — от истребления, лишения жизни, знание — стать делом, искусство — действительным <восстановлением (а не творением подобий)>, чтобы прах стал телом и ожил1316.

Осуждение самого себя за обращение мира в ад чрез свою рознь и усобицы приводит человеческий род к признанию за собой долга обратить мир из ада (Офира) в действительный рай (Памир), потусторонний Памир, или трансцендентное воскресение, в имманентное воскрешение.

Такая поэма находит своё адекватнейшее полнейшее выражение в Александрии, т. е. превращает всемирную Историю во всемирную поэму — венец всех поэм, начиная от Гомера, оплакивающего сходящих, или, точнее, низводимых в Аид раздорами Востока и Запада, до Данта, изображающего потусторонний ад, и Шекспира, переносящего его в посюсторонний ад. В Истории, представляемой как одна битва с постепенно расширяющимся полем сражения и обнимающим, наконец, всю землю,Александр —преемник Ахилла, в лице коего Запад ополчился на Восток, — и может стать героем этой поэмы. Александр, соединяющий в себе дело и знание, как ученик Аристотеля, переносит западное знание в страну веры, на Восток. Поход Александра был и учёною экспедициею, создавшею Александрийский музей1317, чрез которыйучения Востокастали известны Западу1318.

Все завоеватели: Цезарь, мечтавший о завоевании Востока и возвращавшийся чрез Север или Скифию, преемник Цезаря, первого императора, Карл Великий, которого легенда делает первым крестоносцем, Наполеон — не могли не считать себяпродолжателями Александра, что и даёт нам право в лице Александра соединить всех полководцев. Александру, действительному завоевателю Востока, историки приписывают планы завоевания Запада (как Цезарю — план завоевания Востока). Цезарь, завоевавши Восток, сделал бы столицею не первый, а второй Рим, а Александр, если бы завоевал Запад, столицу перенёс <бы> из Александрии <тоже> во второй Рим. Скифия же, или третий Рим, мог быть создан примирителем Востока и Запада после самоосуждения, посредством весов сделавшим истинную оценку и праху, и золоту, понявшимЦенувещей илиСмысл и цельжизни.

Кратко — «Цена жизни» раскрывается чрез прохождение двойного — того и сего–бочного Памира и Офира и обращение их, чрез взвешивание их, т. е. чрез Страшный Суд или самоосуждение, — Памира, представляемого черепом, и Офира —всеми средствамикультуры. АкакияЦарская и народнаяоткрывает смысл жизни чрез сравнение или взвешивание.

Весы при входе в Скифию; поле с курганами — могильниками, из коих выходят отцы (каменные бабы)1320. Строение обыденного храма или переход от научения к искуплению. Кремль третьего Рима1321. Поставление <самодержца> в Праотца место, главу коего видим на весах при входе. Венчание на царство и Пасха.

Забывая о разделении на части света (Европу и Азию) и окидывая одним взглядом великую материковую равнину (поле, вытесняющеелес), мы видим не сухими костьми усеянное поле, а покрытое могильниками, жальниками, курганами, из коих выходят те, что были скрыты под ними (каменные бабы (отцы)). Вот что видит, вступая в Скифию, примиритель Запада и Востока, грядущий из Царьграда, Нового Рима к Третьему.

Весыпри самом входе в это Царство,как врата в него.Нужно сделать последнюю переоценку всех ценностей, чтобы вступить туда. Иссохший череп на одной чашке весов, череп, лишённый тела и жизни, как укор совести от всех умерших ко всем живущим. На другой чашке — все золото Офира, меч Первого Рима, художественные изваянияЭллады, музыкальные произведения Италии и Германии, гильотина филантропической Франции, тиара папская, короны раздробившегося западного императорства, суровые жезлы Москвы и в особенности Петербурга, — все это оказалось легче черепа. Только горстка праха подняла череп, потому что эта горстка и есть тот прах, который народы, рассеявшиеся по лицу всей земли, переносили с могил отцов на новые селитбища; это тот прах, который властелины–собиратели влагали в свою державу1322, как императоры Римские; это есть и та акакия, которую при венчании на Царство <вручают императору>, — прах, который некогда жил, который «имеет востати» и которому должна быть возвращена жизнь. Последний есть принадлежность Третьего Рима, потому что 4–му не быть. Это тот прах, которым должны посыпать главу блудные сыны, горожане, граждане, возвращающиеся к могилам отцов и к праху праотца.

В этой горстке праха разрушившееся тело черепа. И сам человек представляет «весы», когда в одной руке держит горсткупраха, а в другой —золото, и если бросит прах на могилу умершего и, взявши золото, удалится от могилы, то будет блудным сыном, «человеком» или гражданином нашего времени; или же, оставив золото, сделает прах предметом исследования или познания того, чем он был, доказывая восстановлением того, чем он был, истину восстановления.

«Поэма весов» — всечеловечна, взывая к каждому, сознающему себя <на то> призванным, взвесить: прах ли сделать предметом знания и искусства или же золотом, то есть богатством, наделить всех?..

Даже манна, хлеб не труда, а чуда, который ели в пустыне евреи и умерли, но ни еврейское чудо, ни эллинская мудрость, ни римская власть [текст обрывается.]

Смысл содержания «Скифии», последней части поэмы «Цена жизни», если бы этойпоследнейчасти дано былопервенствопо подробности развития и изложения, мог бы быть выражен и при помощи другого искусства, чем поэзия, —живописью, в ряде картин, приблизительно такого содержания.

Взвешиваниеили сознание своей вины, иллюстрируемое каменными бабами <(фигурами отцов)>, выходящими из покрывавших их курганов и остающимися скрытыми под ними, — составляет первые две картины. Судя по характеру народа, защищающего великую равнину, нельзя не признать, что этот народ, знаменем, гербом которого нужно признать «Весы»с черепом, представляющимвину сынов–потомков пред своими отцами и самим праотцем, при самом вступлении <в неё (в великую равнину)>,взвеся свою вину, подверг себя неумытному суду, суду страшному, сам поставил себя ошуюю, поставил себя ниже всех народов, доходил в самоосуждении до самооплевания, стал народом–мытарем, создал нравственность не сознания своего достоинства, а именно сознания своего недостоинства. Такое сознание и сделало его способным к объединению.

<Вторая картина,> видение выходящих из могильников каменных баб, то есть отцов, указывало <бы> на тех, которые были вытеснены, указывало <бы> на вину пред праотцами <их потомков>. Немые просьбы каменных изваяний не были <бы здесь> бесплодны, были услышаны.

Строение кое–где и кое–когда храмов обыденных, как соединениешколы сознания виныво грехе, как причины смерти, и храма искупления от этого греха, т. е. от смерти, искупление таинственное, — составляет тему третьей картины. Строение храмов, особенно обыденных, было прямымответомсынов раскаявшихся на просьбу отцов, выраженную во второй картине; ибо всякий храм есть и школа раскаяния в грехе, который произвёл смерть, и храм объединения в очищении от этого греха умерщвления Евхаристиею, благодарностью, равноценною греху умерщвления, т. е. возвращением жизни, которое может быть произведено этими храмами не в отдельности, а в совокупности.

Кремль в Пасхальную Ночь и в День Коронации, Кремль как центр, в Эдема или могилы праотца место стоящий, Кремль, превращающий строение обыденных или в возможно краткий срок воздвигаемых храмовв повсеместное строение и постоянное расширение и возвышение их, т. е. дело повсеместного построения храмов, производимого по мании Самодержца, — таково содержание четвёртой картины. Кремль, стоящий в Эдема, Памира место, соединив в себе все учреждения знания и искусства под покровом храма соборного, — несмотря на противостоящий ему в Офира место стоящий, вносящий ещё рознь, город, — может бытьпредставлен в день юбилея открытия мощей преподобного Сергияпроизведением, вызывающимповсеместнуюв один деньпостройку Школ–Храмовво имя Пресвятой Троицы как образца такой многоединой работы. Кремль, соединяя в себе все учреждения науки и искусств, освобождая их от служения индустриализму и милитаризму, обращает в градобитные орудия человекобитные, то есть начинает служитьне городу, а сельскому делуи из крепости, защищавшей прах отцов от себе подобных, <превращается> в крепость, воинствующую против силы умерщвляющей. Подобно Кремлю и все города, утратившие Кремли или острожки, обращают кладбища в крепости для борьбы с тучами и вообще со смертоносною силою, т. е. <обращают>города в села1324.

Кремль как крепость обращается в регулятора слепой силы природы, заменяя власть над себе подобными и войну <между ними> властью над бесчувственною силою, — <это> 5–я картина.

6–я картина. Кремль как крепость, защищающая могилы отцов, соединяя в себе все учреждения знания и искусства, обращает все кладбища в подобные себе Кремли, следовательно, превращает города в села, т. е. горожане возвращаются к праху отцов. Сыны, прах ещё живущий, становятся против праха отцов уже умерших, управляя силою, их (отцов) умертвившею.

В 7–й картине мы имеем картинное выражение для грозовой силы; но нужен ещё образ для картинного выражения солнечной силы, чтобы ясно было, как человек из мнимого солнцевода стал действительным землеводцем, как Александр из полководца стал громовником, из громовника землеводцем, который правит земным кораблём, почерпая силу из солнца.

Нужно, наконец, картинное выражение для регуляции внутренней, обращающей [силу] деторождающую в воссозидающую отцов силу. Завершением же всего цикла будет самая величайшая картина — картина объединения внешней и внутренней регуляции во всеобщем воскрешении. Из сынов и дочерей выступают образы отцов и матерей.

Скифия — кладбище для двадесяти народов Запада1325и стольких же или даже большего числа орд Востока, т. е. Скифия — всемирное кладбище, а Кремль — Музей разоружения.

Народ, который вписывал в свои синодики убиенных и от своих братьев, крещённых, который понимал убийство в смысле евангельском, такой народ должен был признатьИсторию как факт взаимным истреблением, признать себя виновниками и деятелями такой Истории, — этот народ не мог приходить в негодование при виде пирамид черепов, воздвигнутых восточными деспотами, ибо гора черепов,Голгофа, созданная Историею человеческого рода, конечно, была бы выше самых высоких пиков Памира и Гималаев.Москва, конечно, не в оправдание себя, назвала площадь междуКремлём, в Памира место стоящим, и «Городом», в Офира (золота) <место стоящим>,Красною, с Лобным местомна ней. Такой народ «Весы с черепом», как представляющие вину сынов–потомков пред своими отцами и самим праотцем, должен был сделать своим гербом и написать на своём знамени, стяге, с коими должны <сыны> совершать свои походы против смертоносной силы.

К «Александрии» или «Цене жизни», в которой всемирная История стала всемирною поэмою,Илиадаесть лишь введение1326. В ней Аиду действительному соответствует Элизей мнимый, где пребывают лишь тени, так, что предтеча Александра Ахилл желал лучше быть рабом на земле, чем царём в этом раю.

Потусторонний ад Данта и посюсторонний ад Шекспира представляют полное выражение, один — католицизма, другой — протестантизма. <Оба они> стоят на пути бесстрашного героя. Безвыходный ад — произведение преждевременного языческого пессимизма, и рай Данта, в которыйперенесены все порокиземли, считающие себя добродетелями, есть недостойное зрелище для раскаявшихся сынов. Шекспир же знает лишь посюсторонний ад и не ведает ни по сю, ни по ту сторону рая, не ведает его (рай) ни в настоящем, ни в будущем. Рай протестантский пытался создать <и> Мильтон, но о его потерянном рае едва ли стоит сокрушаться, так же как и радоваться о <его> возвращённом рае.

«Генриада» — хвала розни. «Мессиада» — мнимое искупление, иллюзия спасения1327.

Высокий ум Александра понял это произведение Данта, т. е. Нерона, который, не имея власти сего последнего, мог казнить лишь в воображении своих врагов и не очень ревностных друзей. Произведение злого воображения Данта и холодного рассудка англичанина <Шекспира>, знающего только рознь или иго, несовершеннолетие принимающего за вечное состояние, не могли <бы> удовлетворить Александра. Человек дела и разума, широко знавший по опыту и Запад, и Восток, не был обольщён золотом Офира, ни приведён в отчаяние прахом Памира. Одно мышление не уничтожит <и> не создаст рая.

Памир и Офир, прах и золото, рай и ад существуют в каждом месте, повсюду; потому–то <и> поэма о цене жизни всемирна, как <всемирны> мысль и дело. Весы в самом храме. Кладбище — Памир и всякое селение — Офир, если кладбище не в центре селения, а вне его, как в городах, которые суть истинные Офиры, и тем больше, чем беднее в них бедные и богаче богатые и чем резче в них выражены два разума или два невежества. Школа при храме будет толковательницею поэмы о Памире и Офире (и их примирении чрез взвешивание, чрез истинную оценку вещей или самоосуждение), как Илиада была у греков.

В ряду поэм «Новая Александрия» или «Цена жизни» составляет их искупление,объединение и завершение.Илиада есть введение. «Освобождённый Иерусалим» и «Порабощённый Константинополь»1328есть повторение Илиады, не оплакивающее рознь Западной Европы, как Новой Эллады или розни, а казнящее её. Дантов «Ад» есть осуждение европейской розни, <но> это — вовсе не плач, а суровое осуждение. «Рай» же Данта есть хвала мнимому единству. Это — второе введение, ко 2–й части «Александрии», морской или океанической, <введение> в «Новую Аргонавтику», куда входит «Луизиада» и ещё не написанные «Ибериада» и «Британиада»1329, хотя Британия и перешла <уже> за <пределы> Эльдорадо и Офира к Памиру и написала <пером Шекспира> посюсторонний ад, в строении которого участвуют Офир и Эльдорадо.

Поэма же разрушения посюстороннего ада и созидания посюстороннего рая и есть завершение и объединение всех мировых поэм.

Она отвечает Ницше новою переоценкою ценностей; она прямо отвечает Толстому, будто бы пылающему (любовью) к «Курноске» (к Смерти)1330; отвечает и Вл. Соловьёву, делающему из бессмертия привилегию (одних) сверхчеловеков.

Илиада —это плач о раздоре, эллинской розни1331, которая десять лет держала греков у входа в Азию. Нужен был целый десяток годов, чтобы отворить только ворота Азии. Но и в отворённые воротасемь или восемь сотен летне могли греки войти, по причинетой же розни. «Александрия» — это торжество, можно сказать, единства: в десять лет Александр, этот Ахилл без Агамемнона или Агамемнон без Ахилла, прошёл всю Переднюю Азию до самого центра, до Памира, до Офира. Если Илиада — от Илиона, то Александрию нужно назвать Памириада, Офириада или Индиада.Весы есть и в Илиаде, как ив Александрии.Но весы в руках Зевса, слепой силе пока покорного, решают вопрос смерти двух героев, притом только — кому из них прежде сойти в Аид. Гектора жребий, т. е. осуждённого умереть, оказался тяжким, к Аиду упал…1332Весы <же> в Александрии не на Олимпе, нев руках роковой, фатальной силы, не о двух героях; а [здесь], на земле разумная сила ставит вопрос о жизни и смерти. Луизиада <(уже написанная)> и Ибериада или Британиада, ещё не написанные, должны составить вторую часть Александрии. Сама Британия уже перешла за Офир (Эльдорадо) к Памиру.

Новая «Александрия», поэма «Цена жизни» не ограничивается обращением кремлёвского вооружения в орудие регуляции и создания тел живущих, но, вместе, обращает это вооружение и в орудие воссозидания умерших. В противоположность Илиаде, кончающейся погребением самого великого героя троянцев, убитого самым великим героем ахейцев, <Александрия> должна оканчиваться воскрешением, возвращением жизни как высшего блага. Поэма плача о низведённых в Аид превращается в <поэму> радости вывода из Аида, радости воскрешения.

Александрия не оплакивает, как Илиада, падших в борьбе Запада с Востоком, но она и не ограничивается погребением противников Александра.

Луизиадаи ещё не существующаяИбериада, искавшие Офира и Эльдорадо, а также земного рая и освобождения земного Иерусалима, могут быть названыМорскими или Океаническими Александриями.

Храм Св. Троицы при Румянцевском Музее

«Чтобы довершить действие помилования, избавления и спасения, Пророк, по наставлению Ангела, побудил Давида поставить Господеви алтарь… Хотя ни ангел, ни Пророк не приходил побудить нас к созданию благоприятного Богу, а для нас благодатного алтаря: но благодарение Богу, христолюбивое усердие не престает созидать алтари и храмы; и на одной неделе не один алтарь освящён, и не один ещё готовится к освящению…»

Митрополит Филарет, слово CXXXIX, в холеру 1830 г.

«Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятыя Троицы? Вошёл бы я в него на всенощное бдение…»

Митрополит Филарет, слово CCXLIV.

Когда незадолго до кончины святителя Филарета Московский Румянцевский Музей избрал его своим почётным членом, владыка смиренно недоумевал, может ли он чем оказать услугу Музею. Не в ответ ли на этот смиренный вопрос вспомнилось ныне некоторым лицам, любящим Музей, слово святителя, поставленное нами вторым эпиграфом предлежащей статьи? Пишущему эти строки сообщена была благочестивая мысль этих лиц: воссоздать, в единение с музейским храмом Св. Сергия, малый деревянный храм Св. Троицы, точное по возможности подобие первого Сергиева Храма Троицы. Видя в другом слове владыки (см. первый эпиграф) как бы указание на правильность и благовременность этой мысли, мы решаемся сообщить о ней другим друзьям Музея и звать их на осуществление благого дела.

* * *

Московский Общественный (Публичный) Музей есть «орган памяти» Москвы, и великое дело объединения России вокруг Москвы должно являться главным предметом этой памяти. Не случайно учреждение при музее В. А. Дашковым Этнографического Музея России1334.

Великие облики таких деятелей объединения, как святители Пётр и Алексий и Преподобный Сергий, должны занимать первое место в исторической памяти Москвы. Для первых двух есть в Москве свои, созданные ими «музеи»: Успенский собор и Чудов монастырь. Румянцевскому Музею как бы завещано хранить особую память о Преподобном Сергии, святом и столь дивном и полном выразителе русского духа, — завещано храмом Сергия, при котором состоит Музей1335.

Но храм во имя Преподобного Сергия без храма во имя Св. Троицы — не полон. А тот, кому первому принадлежит предлагаемая этою статьёй мысль, указал нам и на благовременность совершить дополнение придела ныне.

Когда Св. Сергий, до рождения, как верит предание, и всю свою жизнь нарочито чтивший Св. Троицу, созидал храм Св. Троицы — первый в Московском государстве храм во имя Св. Троицы, — тогда в созидании этом святый Подвижник давал выражение жизни своего духа и вместе выражение своего времени и своего русского дела. Во имя внутреннего объединения, во время освобождения из–под ига мусульманской орды, он подымал знамя Св. Троицы…

* * *

Мы представляем себе создание Троицкого храма при Музее в таком виде: по мере возможности точное подобие того деревянного храма, который своими руками, с помощью брата Стефана, соорудил Св. Сергий, когда они с братом ещё одни были в пустыне, — храм, послуживший началом исторической Лавре. Тип этого храма восстановляется легко и с весьма большою достоверностью по рисункам малых церковок того времени, и учёное содействие в этом направлении уже не только обещано, но и оказано известным Московским знатоком древней архитектуры1336. Деревянный храм указанного им типа, взятый не в самом малом размере, но в увеличении, незаметном для нынешнего глаза и необходимом по нынешним обстоятельствам, вмещал бы тридцать молящихся и стоил бы до 1000 рублей. Несомненно, среди москвичей нашлось бы достаточно любителей просвещения и чтителей Преподобного Сергия, чтобы покрыть эти издержки.

Но нам подносится идеал, по мере возможности, и не платной работы, и работы во всяком случае единительной, сообразно мысли храма, куда внесли бы дружно, сообща и любовно свою лепту и священнослужитель — молитвой, и учёный зодчий — археологическим трудом и строением, и живописец — кистью, и владелец леса — материалом, и рабочий — трудом одной ночи. Одной ночи, ибо нам мыслитсяобыденное(то есть однодневное) построение этого малого храма.

В древней Руси, в годины бед или радости и благодарения, воздвигались по обету храмы в один день; с полночи закладывались, в ночь строились, до полудня освящались и оглашались первою литургией. (Если, по теперешней отвычке, мало времени от полуночи до полудня, то можно начать с вечерен.)

У нас теперь и радость: память Преподобного Сергия, и благодарение: за избавление от голода и бедствия — губительного поветрия1337, при котором, как указывал митрополит Филарет, столь благовременно создание новых алтарей.

При построении этого малого исторического храма какой редкий случай для воспоминания древнего обычаяобыденныхпостроений, для святого, подымающего дух, общего подвига!

Мне представляется эта оживлённая, набожная работа среди тишины ночи, под звёздным небом, при чередующихся молитвенных службах (при закладке храма, при воздвижении креста, при поднятии колокола, по уставу); в промежутках между службами, при продолжающейся работе, пение молебнов, ибо, несомненно, многие из московского духовенства пожелали бы принять участие и в этом церковном празднике, и в этом выражении единения науки с верой.

* * *

Для храма нужны были бы только стены; древние иконы, священные сосуды и книги нашлись бы в хранилищах Музея, и хранение их в Музее получило бы тогда значение живое и вполне соответствующее православному благочестию. Да и весь отдел христианских древностей Музея получил бы удовлетворительное дляхристианскогочувства значение, значениеризницыпри храмах Музея, теснее, значительнее слившихся с жизнию Музея.

Воссозданием Троицкой церковки в дополнение к Сергиевой церкви Музея благодарные ученики и друзья Музея дали бы ему случай жизненно и в особенно соответствующей ему форме участвовать в заветном церковном и историческом празднике Московской Руси.

При сём препровождаю на восстановление при Московском Публичном Музее Сергиева храма Св. Троицы имеющиеся в моем распоряжении двадцать рублей.

Н. Ф. Фёдоров, В. А. Кожевников

Что такое стены Кремля в их нынешнем виде? Драгоценный памятник старины, не ремонтируемый, следовательно, клонящийся постепенно к разрушению (обветшанию) и возбуждающий к себе сожаление. Чем они могли бы быть? Могучею образовательною силою, способною произвести высокий нравственный и умственный подъём. Таков ответ на важный вопрос, касающийся не стен только, но и самой жизни, вопрос, по смыслу которого всякая поддержка и поправка есть неизбежнонарушениестарины, а отказ от такого нарушения означает отдачу стариныразрушению.В таком вопросе нет места обличению. Вопрос касается всех людей без исключения, без различия званий, партий. Обличение было бы профанацией великого вопроса. Поэтому в нынешнем, возбуждающем жалость состоянии стен Кремлёвских мы видели лишь опасение хранителей их, страх, и даже основательный, выразить простою побелкою неуважение к старине.

Каково же было наше удивление, когда мы встретили заявление со стороны лица «близко знакомого с системою и приёмами ремонтов, производимых в Кремле», что «при ремонтах этих всегда придерживаются правила по возможности сохранять внешний вид (памятников старины) в первоначальном ихстиле, отнюдь не вдаваясь ни в какие фантазии». Действительно, никаких «фантазий» не видно, но не видно и заботы о сохранении стен, тем более о сохранении их в первоначальном их виде, так как очевидно не могли же стены Кремля выйти из рук строителей в том виде, в каком они находятся в настоящее время!

Не придавая, следовательно, объяснению гр. О. Д–ва значения совершенно ненужного оправдания настоящего печального положения Кремлёвских стен, мы продолжаем верить, что только благоговейный страх произвольно коснуться памятника старины был причиною этого положения. Но тогда указанная выше необходимость выбирать между нарушением и разрушением старины остаётся в полной силе. Предлагаемая нами, исключительно любовью и почтением к родной старине вызванная исторически–художественная роспись Кремлёвских стен должна освободить от справедливого страха, если только нам не будут приписывать то, чего мы не говорили в нашей статье. «Фантазиею» такая роспись быть не может, потому что, исполненная так, как мы указываем, «т. е. с сыновним почтением к прошлому, с любовью к родному, с правдивостью, не нуждающеюся в прикрасе, с художественностью исполнения… с благоговейным отношением к делу, с почтением к старине и к родине и с любовью»1339—исполненная так роспись Кремля была бы в истинном смысле слова отечественною работою, совершаемою с отцом отечества, Царём, во главе, совокупным трудом лучших учёных и художественных сил отечественных, соединённых сил археологов, историков, архитекторов и живописцев. Такая роспись была бы не произвольной фантазией, аединственно возможным и совершенно реальным, трезвым воспроизведением родной старины, то есть воображением бывшей действительности на стенах, что будет не «пёстрым нарядом» их, а облечением их в истину и правду, которая не может не быть поучительна.

Предложение исторической, верной правде, росписи, а не приписываемой нам без основания «раскраски», предложение художественной живописи, а не «пестроты», именно и показывает, что в священных стенах этих мы чтим не камни лишь, а тех устроителей блага России, которые созидали и защищали их. Кремль для нас не простое собрание зданий светских и храмов, а историческое воплощение родины и Церкви, одушевляющих и освящающих и светские здания, и храмы!.. Кремлёвские стены для нас не только каменная крепость, но и воплощение всего священного сонма строителей и защитников её от начала создания государства Московского. Поминая строителей и защитников, живопись не забывает и стен. Она не заменяет собою бывшей живописи, — так как её нет и не было! — не нарушает ни размеров, ни форм стен существующих. Она только пользуется пустым, свободным, как бы с давних пор призывающим её пространством. Но для чего <все это? Только для восстановления и сохранения того, чего иначе никак сохранить и восстановить в этих стенах нельзя, — действительности, Прошлого, правды, а не фантазии. Только одна живопись может на нынешних стенах представить все степени развития, которые они проходили в действительности, т. е. и первоначальный деревянный острожек князя Даниила, и дубовые стены Калиты, и первые каменные Донского и т. д. Не напрасно Господь дал человеку воображение, которое не может при виде разрушения не восстановлять разрушенного или разрушающегося, не может не представлять себе умершее или умирающее ещё живущим; не напрасно дан нам свет знания, восстановляющий Прошлое не фантастически и не произвольно, а реально и благоговейно; не напрасно, наконец, даны нам и художественные силы, это наиболее живое средство воскрешать, по указаниям знания, прошлое, для того чтобы, ничего не разрушая, ничего не подменяя, воспользоваться местом, оставленным свободным самим Прошлым, <— воспользоваться этим местом> для поучения сынов родины её истории, для возбуждения в них чувства почтения и любви к родине. Можно говорить о трудностях, технических и художественных, исполнения мысли, высказанной мною, но находить в ней «искажение исторической древности» можно только по недоразумению.

И. А. Борисов

«В астрономии мы уже видим пользу от постоянных и связных наблюдений. Нельзя не желать, чтобы подобные же наблюдения были уделом и метеорологии. И какая страна представляет столько, как наше отечество, средств к тому?»

(Из доклада В. Н. Каразина московскому обществу естествоиспытателей, сделанного в 1810 году.)

С абсолютной точки зрения все науки имеют одинаковую ценность и значение, как части одного органического целого —познаваемого.Нельзя сказать того же, приняв во внимание более или менее тесную связь их с жизнью. Раз известная научная отрасль возникла, мы имеем полную возможность обсуждать значение её для человечества, её, если можно так выразиться, связь с его, т. е. человечества, грядущими судьбами: чем более глубокие и общие жизненные условия затрагиваются и разрабатываются данной наукой, тем более почётное место должно отвести ей человечество и поставить разрешение её вопросовна первую очередь.

К сожалению, подобная правильная оценка совершается не сразу и лишь медленно проникает в сознание общества.

Если бы мне надо было привести наиболее поразительный пример человеческой беспечности, то я указал бы на отношение к изучению наиболее общих внешних условий нашего существования, — на отношение к явлениям, происходящим в воздушном океане, на дне которого живёт человек; короче — я указал бы на положение метеорологии в ряду других человеческих знаний. Правда, за последние десятилетия дело это прогрессивно развивается, но и теперь ещё постановка его далеко не соответствует его значению. Очевидно, что для земледельческой страны, какова Россия, изучение атмосферных явлений представляется делом чрезвычайной важности, но кроме того, на России в этом отношении лежит общечеловеческая миссия.

В. Н. Каразин ещё в 1810 году писал, что Россия представляет самую удобную арену для метеорологических наблюдений, а за последнее время, с опубликованием работ инженера Савельева по наблюдению солнечной постоянной1341, это мнение стало ходячей монетой.

Что же сделано нами для разработки метеорологии? По выражению Воейкова, «ещё в начале 19–го столетия изучение метеорологии не составляло в России общепризнанной необходимости»1342. В период 1820–1835 г. наблюдение велось на 30 станциях и преимущественно частными лицами. Основанное Гумбольдтом в 1828 Magnetische Verein13431344нашло отголосок и в России, где было основано 8 станций для наблюдения магнитного электричества. Впоследствии круг их деятельности был расширен в смысле включения в их программу метеорологических наблюдений. В 1849 году была основана Главная Физическая Обсерватория, но, по свидетельству Воейкова1345, ещё в 1874 году даже в Петербурге не все знали об её существовании. С 1850 года в деле организации метеорологических наблюдений принимает участие Императорское Русское географическое общество. В настоящее время всех метеорологических станций, находящихся в заведывании или под руководством Главной физической обсерватории, считается около 524.

В Москве и её окрестностях регулярные наблюдения ведутся в Петровской Земледельческой Академии, в Константиновском Межевом Институте и в Университете. Последняя станция, на днях вступающая во второй год своего существования, в материальном отношении поставлена хуже других, хотя бы уже потому, что наблюдения ведутся в двух довольно удалённых друг от друга местах и, к тому же, психрометрическая будка помещена на застроенном со всех сторон дворике старого здания1346.

Вот почему сообщение «Русских Ведомостей» о возбуждении ходатайства относительно перенесения обсерватории в бельведер Румянцевского Музея должно было заинтересовать всех лиц, близко принимающих к сердцу судьбы русской метеорологии. К сожалению, надеждам, высказанным газетой, не суждено было оправдаться, так как вопрос этот вскоре окончательно заглох. Хотелось бы верить, однако, что новое ходатайство, обращённоепомимо канцелярийнепосредственно к тем, от кого зависит разрешение этого вопроса, должно привести к благоприятному концу. В самом деле: в пользу упомянутого проекта говорит целый ряд доводов.

Великолепное здание Музея занимает одно из наиболее возвышенных мест города, а его купол положительно господствует над окрестностью; прибавим сюда огромное собрание книг, находящихся в том же здании, и выгоды предлагаемого перемещения станут сами собою очевидны.

Если причиною неудачи первого ходатайства была мысль, что соединение обсерватории с музеем вообще недопустимо, что таким образом деятельность учреждения, посвящённого главным образом истории, была бы затруднена союзом с наукою естественною, то мы должны признать здесь наличность недоразумения.

Музей есть по преимуществу книжное хранилище. Но что же такое книга, как не запись наблюдений? Это определение остаётся верным, будет ли содержание книги биография, техническое руководство или метеорологический бюллетень. Притом, всякая книга есть не более как пособие к дальнейшему изучению познаваемого, к той великой, ещё не напечатанной книге, изучение которой должно составить задачу человечества.

Не говоря уже о том, что такая оторванность наблюдателей от книжного хранилища лишает последнее жизненности и превращает из пособия в немую могилу, не говоря уже об этом, мы должны признать, что самое деление наук на исторические и естественно–математические крайне искусственно. Это не два отдела, а две взаимно пополняющие друг друга точки зрения.

Все имеет прошлое, т. е. свою историю, а с другой стороны, вся совокупность явлений на нашей планете происходила в небесном пространстве и управлялась законами астрономическими.

С этой объективной, космической или астрономической, точки зрения, человек является небожителем, а жизнь его — частью мировой истории. Не будем, однако, обольщаться мыслью, что такое правильное и целостное понимание науки представляется делом новым. Вот что читаем мы в книге Оленина1347, посвящённой вопросу об устройстве петербургской публичной библиотеки: «Намерение Государыни (Екатерины II) было, как сказывают, соединить сие здание с Аничковским дворцом посредством великолепного сада и тёплых крытых зданий, в коих предполагалось развести разные деревья; сверх того, намерение было поместить в сих зданиях все части, касающиеся до наук и художеств, а на доме определено было поставить обсерваторию, как то значится в чертеже первоначального плана» (стр. 11).

Таким образом, приведя план относительно обсерватории в исполнение, мы только осуществим правильную мысль, завещанную нам предками, а назвав эту обсерваторию «Каразинской», мы соблюдём самые элементарные правила исторической справедливости, восстановив славупервого метеоролога с широкими научными стремлениями.Включением в программу подробных и всесторонних наблюдений над атмосферным электричеством, что составляло излюбленный предмет Каразина, мы соорудим ему достойный памятник.

Но этого мало: неужели ту «мерзость запустения», которая царит в саду музея, нельзя променять на научное пособие первостепенной важности? Почему бы на горе сада не воспроизвести модель геологического разреза России по наибольшему её протяжению, т. е. от Мурманского берега, на границе двух океанов, по направлению великой сибирской дороги до океана Великого?1348Данных для такого грандиозного плана ещё недостаточно, но подобная работа, производясь постепенно и служа наглядным отчётом успехов геологии, теперь особенно уместна и желательна. Таким образом со временем мы имели бы у подножия исторического музея доисторический.

Быть может, в саду нашлось бы место и для опытной станции, великолепный проект которой, созданной проф. Тимирязевым, до сих пор остаётся без исполнения.

Вообще, чем разностороннее будут научные задачи музея, тем более он будет терять значение кладбища, вызывающего лишь редкое и случайное паломничество, и тем более он будет осуществлять свою идеальную задачу — служить образовательным орудием в широком смысле.