Путь немечтательного делания

Путие праведных подобие свету светятся.

Притч. 4, 18

В ночь под 22 июля 1905 года мирно скончалась о Господе великая старица, игумения Арсения (Себрякова), настоятельница Усть-Медведицкого монастыря области войска Донского. Почила она смиренной странницей, далеко от своей родной обители, от близких, горячо любящих ее духовных детей, в благодатном Сарове, под чудным покровом преподобного Серафима, этого великого учителя смирения, к которому она питала особенную веру и любовь. И теперь, возымев горячее желание посетить его обитель, поклониться его мощам, она исполнила свое благочестивое намерение, несмотря на старческие годы, болезнь и предчувствие близкой кончины.

Мало известная шумному свету, игумения Арсения, была одной из редких избранниц Божьих —не от мира сего (Ин. 18, 36)все оставившая и последовавшая Христу. Всю свою 72-летнюю жизнь посвятила она на служение Богу и людям и каксветильник горяй и светяй (Ин. 5, 35)она многих освящала и просвещала своим живым словом, своим примером и дивными подвигами души. Смиренная труженица пустынной обители, она была велика своей живой верой в Бога, своей любовью к Нему, своими подвигами столь высокими, в особенности в наше время, оскудевшее истинными подвижниками. Об этой высокой жизни, о дивных подвигах ее, я решаюсь поведать миру своею слабою неумелою рукою. Я верю, что там, в загробном мире, своею бессмертною душою матушка видит нас. Благослови же, родная, мой труд, направи мои мысли, вдохнови мое сердце!

Не говори с тоской: их нет!

Но с благодарностию: были.

I

3 июля 1833 года в богатой и знатной семье помещика Донской области Михаила Васильевича Себрякова родилась дочь Анна. С самого раннего возраста пользовалась она особенною любовью своих родителей и росла тихим, ласковым ребенком, с чудными, не по летам выразительными глазами и кроткой, чарующей улыбкой. Казалось, благодать Божия с юных лет коснулась ее души. Она проявлялась иногда в ее недетских вопросах, заставлявших ее родителей невольно призадумываться; иногда в непонятной для нее самой тоске и томлении по чему-то прекрасному, иному, чем все окружающее. Один случай из ее раннего детства поразил окружающих и вызвал немало разговоров в семье. Мария Алексеевна, мать ее, благоговейно чтила святителя Митрофана Воронежского, от иконы которого получила дивное исцеление во время тяжкой болезни. С тех пор она ежегодно с Михаилом Васильевичем совершала путешествие в Воронеж. Иногда дети сопровождали их. В одну из таких поездок они взяли с собой маленькую Анету, которой шел тогда третий год. В то время в Воронеже был архиепископом преосвященный Антоний (Смирницкий), многими почитаемый за свою строгую святую жизнь и прозорливость. Михаил Васильевич был давно знаком с ним и глубоко уважал его. По приезде в Воронеж родители Анеты и на этот раз, как всегда, поспешили посетить архиепископа, взяв с собой и ее. И вот как только она увидела святителя, то быстро вырвалась из рук державшей ее няни, побежала к нему и поклонилась в ноги. Прозорливый старец благословил ее и, обращаясь к изумленным родителям, сказал: «Эта — будет великая жена». Слова его сбылись, так как игумения Арсения, поистине, была велика своими подвигами и духовной жизнью.

Анете было шесть лет, когда умерла ее мать. Несмотря на то, что она имела несколько братьев и сестер, Анета стала чувствовать себя очень одинокой. Михаил Васильевич вел строгую, полумонашескую жизнь и, хотя очень любил детей, но не был щедр на ласки. «Бывало, если случалось, что он приласкает кого-нибудь из нас, а это случалось нечасто, — рассказывала матушка игумения, вспоминая свое детство, — то ласка его как-то особенно чувствовалась, и радости не было конца».

Одаренный от природы большим умом, Михаил Васильевич был высокообразованным человеком. Он интересовался астрономией, литературой, естественными науками, душою же был глубоко верующим христианином. После смерти любимой жены, отказавшись от светских удовольствий, он несколько лет прожил безвыездно в своем имении Себрово, углубляясь в созерцательную жизнь, и только в детях находил утешение и как бы некоторую цель мирской жизни. Конечно, такая семейная обстановка, как и личные взгляды Михаила Васильевича на жизнь, не могли не отразиться на воспитании детей. Они любили слушать его, когда он иногда, в час отдыха, заходил к ним в детскую и подолгу беседовал с ними, часто касаясь возвышенных предметов; его сосредоточенный вид внушал им благоговейное чувство: они не только почитали его, как любимого отца, но и видели в нем какой-то высший идеал.

В особенности все это глубоко западало в чуткую, юную душу его младшей любимой дочери Анны.

Позже, когда она уже была монахиней, он говорил ей: «Ты — исполнение моей мечты; все что думал сделать я и не сделал, ты исполнила. Когда тебе было семь лет, однажды я ходил по саду; в душе моей росла решимость оставить все и тайно уйти в монастырь. Грустно было мне, слезы лились из глаз. Вдруг из темной отдаленной аллеи выбегаешь ты, бросаешься ко мне, обвиваешь своими ручками мою шею и с беспокойством спрашиваешь, о чем я плачу? Я принял твое появление за ответ свыше на мои мысли. В душе моей сказалось: «Нет, нет не могу ее оставить, займусь ее воспитанием». С тех пор я оставил мысль о монашестве. Ты точно сказала мне: оставь свои намерения, ты не должен покидать меня, а я их исполню».

В семье в праздничные и воскресные дни был обычай собираться в кабинете Михаила Васильевича, где кто-нибудь из старших детей читал Евангелие или жития святых, а он сам объяснял прочитанное. Чтения эти и беседы производили всегда глубокое впечатление на Анету. «Меня так поражало в детстве,— рассказывала она потом,— дивное, высокое учение Спасителя; а мысль, что мы не исполняем Его святые заповеди, глубоко возмущала мою душу».— «Отчего же мы не делаем того, что велит Господь? — спрашивала она у сестер, после ухода отца.— Отчего мы не раздаем всего и не идем за ним?» Сестры смеялись над подобными ее вопросами, которые она все чаще и чаще повторяла. Для нее это были вопросы всей жизни, а они не могли понять этого, не могли так, как она глубоко, душою чувствовать весь смысл Божественного учения. Им казались слова ее странными, почти неуместными... И она переставала спрашивать их, углубляясь в самое себя, переживая все одна, проводя ночи в слезах, не находя ни в ком сочувствия и ответа на волновавшие ее детскую душу сомнения. Раз ей пришлось слышать рассказ о святой Марии Египетской, дивные подвиги которой пленили ее воображение; ей захотелось тоже спасаться и жить, как жила святая Мария. И вот в одну ночь, когда особенно не спалось ей, она решила уйти в пустыню. Одевшись потихоньку, чтобы не разбудить никого, будущая подвижница подошла к окну и, задумавшись о чем-то, незаметно для самой себя, склонила свою детскую головку на подоконник и заснула мирным младенческим сном. Так проспала она до утра к ужасу и удивлению няни, пришедшей по обыкновению утром одевать ее.

Так, еще с детства, пленяла ее жизнь святых, полная самоотвержения и любви к Богу, их подвиги, подражать которым она старалась и тогда. Но это не мешало ей чутко отзываться на все прекрасное в природе, в людях, во всем окружающем. Чувство поэзии, красоты, росло и крепло в ней с годами. Плеск волн о берег пруда, ветка яблони в цвету, красивое сочетание красок или звуков и даже изящное украшение привлекали ее внимание и возбуждали восторг в ее душе и благодарное удивление премудрости и милости Творца к людям. В самые юные годы она выше всего на земле ценила душу человека, считая унижением человеческого достоинства отягощать себя излишними и не соответствующими своей цели нарядами. «Человек не должен быть рабом своих вещей», — говорила она, завидуя простой одежде крестьянок.

Если старшие сестры не всегда сочувственно относились к ней, то в меньшем брате Васеньке она нашла верного друга, которому решилась поверять свои заветные мысли и которого не переставала глубоко любить всю свою жизнь. Он подходил ей своим сосредоточенным характером и любовью к уединению. Она любила слушать его игру на скрипке и всегда по окончании уроков спешила к нему в сад, где он с нетерпением поджидал ее, наигрывая ее любимые мотивы. Часто любили они вместе качаться на качелях и рассуждать о высоких предметах. Хотя Васенька не всегда мог дать ей ответ на волновавшие ее вопросы, но никогда не смеялся над ней и безгранично любил ее.

«Что избрать целью своей жизни? — спросила она его однажды. — Нужно избрать что-нибудь высокое, прекрасное, вечное, но что?» — «Вечное...— отвечал он, — слава вечна, но как и где искать ее? Быть ли великим полководцем, художником или писателем?» Анета молчала: слова брата не удовлетворяли ее. Она смутно чувствовала, что это не то, чего она искала, но в детской душе ее не могло еще ясно определиться, что именно было то великое, вечное, прекрасное, чему можно было бы отдать всю свою жизнь. Спрашивать у старших сестер она уже не решалась и, не находя ответа на свои недоумения, она стала обращаться с молитвой к Богу, прося Его указать ей тот идеал, служить которому составило бы цель всей жизни. Горячая детская молитва была услышана. Господь постепенно стал открывать ее юному уму, что высший, прекраснейший идеал в мире — Сам Господь Бог. Точно завеса спала с ее глаз, так стало ей ясно, что в Боге покой, счастье и вся жизнь. Желание искать Его, стремиться к Нему, служить Ему, озарило всю ее душу, наполнило все существо неведомой ей дотоле неземной радостию. Она поняла, что только Он, ее Господь и Спаситель, — вечен, совершен, беспределен. Ей было тогда четырнадцать лет. Жизнерадостная и самоотверженная, живая и сосредоточенная, строгая к себе, ласковая и приветливая со всеми, с возвышенной душой и пытливым, глубоким умом, просвещенным благодатью Божией, она была, как прозрачный сосуд, весь озаренный внутренним светом.

О монашестве она еще не думала. Ограничивать местом свое искание Бога ей не хотелось. Впоследствии матушка Арсения рассказывала так о тогдашнем состоянии своей души: «Цель жизни — искание Бога и служение Ему — найдена; вопрос решен, а путь укажет Сам Господь. Мне думалось, что ни место, где я живу, ни круг, в котором вращаюсь, — не удержат меня. Если здесь, в родной семье, не найду я, чего жаждет моя душа, — уйду в монастырь. Если не найду и там, — пойду дальше, оставлю Отечество, даже религию, если не найду истины в христианстве».

Она стала предаваться усиленной молитве, чтению духовных книг и подвигам, которые старательно скрывала от всех. Под обложкой светской книги она держала при себе Евангелие, которое постоянно читала, принимая не одним умом, но и сердцем слово Божие. Никто из окружающих не знал, что творится в юной душе; не знали, что веселая в обращении с другими, беззаботная по наружности, она по ночам, когда другие безмятежно спали, подолгу со слезами молилась и ложилась отдохнуть на голом полу.

Так прошло ее детство и первые годы отрочества. Уже просватались и вышли замуж ее старшие сестры, и Михаил Васильевич стал думать о женихе для своей младшей дочери. В это время они всей семьей жили в Новочеркасске, и отец решил вывозить ее в свет. Анне Михайловне шел тогда шестнадцатый год. Прекрасная собою, умная, образованная, богатая, она пленяла многих. Вся слава мира, казалось, была перед нею, но самое ее никто и ничто не пленяло. Душа ее, уже вкусившая духовных наслаждений, не могла удовлетвориться чем бы то ни было мирским, и только какой-то непонятный для нее самой страх удерживал ее от признания во всем отцу. Может быть, жалела она огорчить его, расстроив все его планы и мечты о ее будущности.

Между молодыми людьми, посещавшими тогда их семью, был один богатый молодой человек привлекательной наружности, нравившийся Михаилу Васильевичу, которому он, кажется, не прочь был отдать свое «сокровище», как иногда называл он любимую дочь. Однажды он спросил ее, нравится ли ей этот молодой человек? «Да, — отвечала она,— это прекрасное Божие создание. Много получил он от своего Создателя. Как благ и щедр Господь!» Удивленный та ким ответом, Михаил Васильевич прямо спросил ее: не любит ли она его? Она отвечала: «Я люблю только Господа; не вы ли сами учили нас любить Его?» И тут только впервые решилась она заговорить с отцом о том, что так давно хранила в сердце. Она просила его благословения оставить мир и посвятить всю свою жизнь Богу. Молча, со слезами на глазах, слушал он ее пылкую речь. Когда же она кончила, он крепко поцеловал ее в голову и растроганно произнес: «Да благословит тебя Господь, дитя мое!».

Но это настроение продолжалось у него недолго. Может быть, он сомневался в твердости ее решения, считая ее слова детским лепетом. Может быть, жалел он отдать ее, такую нежную, так горячо им любимую, на суровый подвиг, который она избирала... Он не заговаривал с ней больше об этом и начал вывозить ее в свет. С болью в сердце покорилась она этому решению. Ничто не могло радовать ее: ни богатые наряды, ни драгоценные вещи, которые сам он, ее любимый батюшка, покупал ей. Оставаясь ко всему равнодушной, она глубоко скорбела, что ее не поняли. Светская жизнь со всей своей пустотой так тяготила ее, что она доходила даже до болезни. Не раз просила она, ссылаясь на головную боль, позволения остаться дома, когда все уже было готово для выезда на вечер. И, наконец, опять повторила отцу свою просьбу, позволить ей оставить светскую жизнь. Но, видно, Господь и тогда уже испытывал ее терпение; долго не соглашался Михаил Васильевич на ее желание, хотя не мешал ей свободно высказаться и даже сам не раз заводил с нею духовную беседу.

Удивляясь в глубине души светлому уму и чистой, живой вере своей дочери, Михаил Васильевич, интересовавшийся сам духовной жизнью, не мог оставаться равнодушным к ее вопросам, которыми она умела так живо заинтересовать его. Он начал понимать, что перед ним не ребенок, наивно мечтавший о каких-то подвигах, а мужественная, юная душа, ищущая Господа, с твердой непоколебимой решимостью все перенесть, но не оставить своей цели. И, помимо воли, он оставлял свои занятия, шел к ней, подолгу откровенно беседуя с нею, и находил все более и более утешения для себя в этих беседах. Однажды речь коснулась будущей загробной жизни. «Я не боюсь геенны, — сказала Анна Михайловна, — с Господом и ад не страшит меня». Эти слова сильно поразили Михаила Васильевича. И он, точно благоговея перед высказанной ею верой и любовью к Богу, дал дочери наконец полную свободу и благословение на такую жизнь, какой жаждала ее душа.

Она боялась, что ему будет не по силам разлука с нею, и поэтому не раз говорила ему: «Я не оставлю вас, батюшка, я постоянно буду служить вам, только позвольте мне не связывать себя никакими светскими узами!».

Отец не стал препятствовать ей ни в чем. Ей отвели отдельную комнату, дали отдельную прислугу и лошадей с экипажем в ее полное распоряжение. Она ежедневно посещала церковные службы, проводя остальное время в молитве, чтении и душеспасительных беседах с отцом. В это время Михаил Васильевич пригласил к ней мастера-иконописца, который давал ей первые уроки иконописной живописи, так пригодившиеся ей впоследствии в монастыре.

Так провела она остальную часть зимы в Новочеркасске. От природы одаренная мягким отзывчивым сердцем, Анна Михайловна не могла видеть горя или нужды, чтобы не поспешить прийти на помощь. Верная ученица Божественного Учителя, она кормила голодных, утешала страждущих, посещала больных и заключенных, причем, не желая быть узнанной, надевала нередко простое платье, покрывалась темным платком и в сопровождении служанки ходила в тюрьмы, где часто выкупала заключенных за долги. И все это она делала просто, не ища себе ни славы, ни благодарности от людей, делала во имя Христа, которому с юных лет отдала свое сердце, все способности своей души, всю свою жизнь.

II

На правом берегу реки Дон, на склоне высокого плоскогорья, живописно расположен Преображенский девичий монастырь. Чудной архитектуры храм во имя Казанской иконы Божией Матери, заново перестроенный храм Преображения с приделом в честь Владимирской иконы Богоматери, ряд чистых просторных келлий, окруженных зеленью, — все это придает теперь монастырю вид благоустроенности. Далеко не таким он был лет шестьдесят тому назад (автор имеет в виду примерно 1840 год. —Ред.).

Некогда здесь был мужской монастырь. Основанный по благословению Святейшего Патриарха Никона игуменом Исаиею, он находился в полуверстеотсюда, назывался Межигорскою пустынью и был первым монастырем в земле донских казаков.

Через сто лет после основания монастырь был завален горою, у подошвы которой стоял, и при игумене Лаврентии перенесен на теперешнее место. В 1785 году по ходатайству благочестивых донских женщин монастырь был преобразован в женский, но через три года упразднен (как все сверхштатные монастыри того времени, к числу которых он принадлежал) и только через десять лет, 1 октября 1798 года, вновь восстановлен высочайшим повелением собственно для призрения вдов и сирот донских казаков.

Любовь к ближним была отличительною добродетелью монахинь обители, перешедшею к ним от странноприимных иноков межигорских. Примером истинного благочестия и строгой жизни сестры обители далеко распространяли вокруг себя полезное влияние. Были случаи, что целые семейства посвящалисебя иноческой жизни в стенах обители, которая, пользуясь общим уважением, постепенно возрастала и укреплялась духовно. Внешнее же благосостояние монастыря далеко не процветало. В конце 40-х годов он представлял собой бедную пустынную обитель с двумя церквами, из которых одна, только что выстроенная, была очень малых размеров. Ряд крошечных, крытых тесом келлий, расположенных на возвышенной стороне монастыря, теснотою и убожеством напоминали собою древние жилища пустынников. Монахини большею частью спали на голых досках, прикрытых войлоком. Вся эта бедная обстановка ясно показывала, как тяжела и сурова была в то время их жизнь. Да и сами они, почти все, простые, необразованные казачки с грубой речью и невежественными взглядами на жизнь, были на вид суровы и убоги.

И в этот пустынный, бедный монастырь 30 декабря 1830 года М. В. Себряков привез на жительство свою любимую дочь, Анну. Она не замечала скудной обстановки обители; ее не устрашала ни грубая пища, ни суровые лица монахинь, которые отныне должны быть ее о Христе сестрами. Прекрасное лицо ее, вдохновленное охватившим ее душу восторгом, сияло неземною радостью и невольно вызывало удивление и благоговейное чувство в сердцах простодушных инокинь. Юная, изящная, красивая собою, Анна Михайловна казалась им ангелом Божиим. Игумения Вирсавия, правившая тогда монастырем уже три года, с радостью приняла Анну Михайловну. Имя Михаила Васильевича было известно всей Донской области, и для игумении поступление его дочери в ее обитель казалось большою честью. Она захотела придать особую торжественность ее вступлению в число сестер обители. Когда через несколько дней Анну Михайловну одели в монастырское платье и она должна была идти, по обычаю, в церковь, игумения велела молодым послушницам сопровождать ее со свеча ми, а Михаил Васильевич сам пожелал вести ее за руку, точно жертву, которую он приносил Господу.

И действительно, это была для него великая жертва. Анна Михайловна шла добровольно, с радостью, а он отдавал все, что оставалось еще дорогого в его жизни. Он знал, на какие лишения шла она, и его горячо любящее сердце не могло без боли переживать это. Смертельная бледность покрывала его строгое, сосредоточенное, полное скорби лицо. «Я заметила это лишь тогда, — вспоминала впоследствии матушка Арсения, — когда после молитвы в церкви подошла к игумении под благословение. Взглянув на батюшку, стоявшего около меня, я поразилась его скорбному виду. Сердце у меня болезненно сжалось. «Для Тебя, Господи, только для Тебя я его оставляю», сказалось у меня в душе. Потом, когда он уезжал через несколько дней из монастыря, все вышли провожать его за ограду обители, — продолжала свои воспоминания матушка, — он простился со всеми и уже отъехал довольно далеко. Я стояла и смотрела вслед ему; вдруг вижу: лошади остановились, и батюшка вышел из экипажа. Я поспешила к нему навстречу, полагая, что он забыл что-нибудь или ему надо что-либо сказать мне. Он взял мою руку, молча прошел рядом со мною несколько шагов, глядя то вниз, то на меня, точно не решаясь расстаться со мною. Та же бледность, что в церкви, покрывала его лицо: видимо, он страшно боролся с собою, потом, крепко сжав мою руку, он разом оставил ее, быстро пошел к экипажу, сел и велел ехать уже без остановки». Эти два случая глубоко врезались в чуткую душу Анны Михайловны. Вернувшись в келлию, она обильно плакала и молилась. «Господи, — молилась она, — не посрами жертву батюшки, она велика для него; я иду по призванию сердца, он же много приносит с болью в сердце... Ради него, Господи, не посрами его жертвы».

В Усть-Медведицком монастыре жила тогда дальняя родственница Михаила Васильевича, монахиня Леонида Ладыгина, в келлии которой стала жить Анна Михайловна с послушницей Дашей, бывшей крепостной Михаила Васильевича.

По вступлении своем в монастырь Анна Михайловна отдалась подвигам со всем пылом юной, стремящейся к Богу, души. Она проходила почти все послушания и притом самые трудные: то она помогала раскатывать тесто и печь просфоры, то по ночам ходила колотать — будить монахинь на полуночную молитву, то в трапезе подавала обед и мыла полы наравне с простыми девицами, стараясь во всем подражать им. «Что это, Даша, — сказала она однажды своей келлейной, — девицы моют пол в трапезе с босыми ногами, ведь надо и мне так же?» И Даша на другой день с ужасом увидела, как Анна Михайловна бежала из трапезы босиком по сырой земле. В келлии она вела самую строгую жизнь, не гнушаясь никакой черной работой. Так, она помогала другим послушницам колоть дрова, топить печи, мыть и чистить посуду. Спала она всегда в подряснике и кожаном поясе, одевалась крайне просто. Свободное от работы время она проводила в молитве и чтении духовных книг. Она изучала святых отцов не только чрез чтение их творений, но стараясь опытом проходить и усвоивать их правила. В это время она взяла на себя труд выучить наизусть всю Псалтирь, так что, когда занималась каким-нибудь рукоделием, ум ее не оставался праздным, а уста твердили хвалебные Богу псалмы. Телесные подвиги ее доходили до того, что она клала по ночам до тысячи поклонов. Всегда держа в уме молитву Иисусову, она с молодых лет старалась приучить себя к молчанию, положив за правило говорить только самое необходимое. Церковную службу посещала она несколько лет подряд неопустительно, несмотря на то что утреня, по уставу монастыря, начиналась в 3 часа ночи.

«Трудно мне было привыкнуть вставать так рано, — говорила матушка Арсения. — Иной раз сон так одолевал меня, в особенности в зимние темные ночи, что я принуждена была выходить из церкви, чтобы как-нибудь преодолеть его. Обойдешь, бывало, вокруг храма раза три и, про дрогнувши на свежем воздухе, уже бодро достоишь до конца службу».

В промежутке времени между утреней и обедней юная подвижница любила читать Евангелие, которое было для нее не только руководством, но и отрадой и успокоением во время всей жизни. Уже в глубокой старости, обремененная многими заботами по управлению обителью, матушка игумения выражалась так: «Некоторые любят читать акафисты, каноны, я же больше всего люблю Евангелие. При чтении Евангелия какое-то особенное познание открывается душе. Евангелие ведь это Сам Христос. И если случится смутиться душою, если внешние дела и заботы отяготят меня, я спешу, как выпадет свободная минута, раскрыть Евангелие и прочесть хоть слово какое... Сейчас же почувствуешь облегчение, успокоение души, точно омоешь в нем душу от всего, чем она отяготилась!»

«Слово Божие, — еще так говорила она, — есть безбрежное необъятное море. Многие бросают в него свой невод и тот, который пройдет почти по поверхности, извлекается с одной пеной; тот, который проходит на большей глубине, извлекает рыб; тот же, который опускается на дно моря, собирает драгоценные раковины и жемчужины».

Несмотря на разнообразно-трудовую жизнь, которую вела тогда Анна Михайловна, она успевала в свободное от послушания время заниматься живописью. Ее трудами были написаны плащаница и шесть больших икон, а именно: Арсения Великого, Антония и Феодосия Печерских, Пахомия Великого, Иоанна Лествичника, Моисея Угрина и Сергия Радонежского. Все эти иконы помещены теперь в монастырской трапезе. Занимаясь живописью, Анна Михайловна, всегда избегала лишних разговоров. Она или тихо творила молитву Иисусову, или любила напевать ирмосы и другие божественные песнопения, умиляясь всегда душою. Поэтому и лики святых, которых изображала она, имели всегда какой-то духовный отпечаток, умиляли и трогали душу более, чем иное, художественной работы, изображение.

III

В келлии монахини Леониды Анна Михайловна жила не долго. Вскоре игумения взяла ее к себе, в свои покои. Но жизнь в игуменском доме оказалась совсем не по сердцу юной подвижнице. Игумения Вирсавия относилась к ней с большою любовью, предусмотрительностью и нежною заботою, что совсем было не по духу ей. То уединение, то духовное стремление к Богу, которого так жаждала она, было теперь невозможно. Занимая одну комнату с игуменией, она должна была даже сократить свои ночные молитвенные подвиги, а это было нелегко для нее. И вот, несмотря на все уважение, которое она чувствовала к игуменье, ласки и заботы последней стали тяготить ее. Она невольно начала замечать разницу их духовных направлений. Суровые, неодухотворенные внутренним исканием живого Бога, чисто внешние подвиги игумении Вирсавии, казались ей почти бесцельными. Да и вообще жизнь в Усть-Медведицком монастыре складывалась совсем не так, как она желала. Ей хотелось совсем уйти от мира и славы его, а это было невозможно здесь, где все ее знали и не могли не почитать. Все это нарушало внутренний мир ее души. Явилось много невольных сомнений, недоразумений, разрешить которые не находилось человека.

Состояние ее духа тяготило ее и, не находя полного сочувствия своим стремлениям в игумении и окружающих ее, Анна Михайловна стала на стороне искать себе руководителя, который мог бы живым, мудрым словом осветить ее путь, объяснить недоумения, но, к огорчению своему, она скоро убедилась, что те монахини, с которыми ей приходилось сталкиваться, были слишком просты и неискусны в духовном рассуждении. В деле своего спасения они почти исключительно уповали на внешние подвиги, мало обращая внимания на очищение своего сердца, а путь делания евангельских заповедей, на который стремилась стать уже тогда Анна Михайловна, был совершенно чужд, даже не всегда понятен им. И вот жажда духовного слова так сильно охватила ее, что она решила предпринять путешествие по святым местам в надежде встретить в другом месте то, чего так тщетно искала в своей обители. Она стала неоднократно просить игумению отпустить ее в Киев, предполагая совершить путешествие пешком. Игумения, боясь за ее здоровье, долго не склонялась на ее просьбу, и только осенью 1852 года разрешила в виде пробы и испытания своих сил, посетить Кременской мужской монастырь, находящийся в 80 верстах, обещая в следующем году отпустить ее, если она пожелает, и дальше.

Путешествие в Киев, которое совершила Анна Михайловна летом следующего года, было великим подвигом. Пренебрегая, ради Бога, всякими удобствами, которыми так легко и свободно могла бы себя обставить во время путешествия, она пешком, подобно простой страннице, в серой суконной одежде, покрытая грубым платком, с котомкой за плечами, шла по пыльной дороге, стараясь приноровиться к походке своих спутниц. Порою мочило их дождем, сырой ветер пронизывал их в поле, порою солнце жгло невыносимо, часто терпели они и голод и жажду, столь мучительную во время летней жары, но она неутомимо шла вперед, ободряя своих спутниц, шла с Иисусовой молитвой на устах, или громко читала акафисты.

На ночь они останавливались в бедных избах, где впервые столкнулась она с нуждой и горем простого народа. Часто подолгу беседуя с хозяевами, входя в их нужды, Анна Михайловна, совершенно забывала о своей прежней роскошной жизни и, не обращая внимания на неопрятность окружающей обстановки, утомленная непривычной ходьбой, она спокойно ложилась на полу и крепко засыпала, а на другое утро, чуть свет, первая была уж на ногах и торопила своих спутниц идти далее.

До глубокой старости матушка игумения сохранила самое отрадное воспоминание об этом путешествии. Впоследствии ей приходилось ездить в Киев и на лошадях, и по железной дороге, но «никогда, — говорила она, — не испытывала я такого радостного, мирного настроения, как подходя к Киеву пешком, под видом убогой странницы».

Анна Михайловна так не хотела выделяться во время своего путешествия от своих товарок, монастырских послушниц с грубыми загорелыми ликами, что даже скорбела о том, что загорает меньше их, и не раз ложилась отдыхать прямо на припеке солнца. Но лицо ее все-таки почти не загорало, и не могла она ничем изменить своей изящной наружности, которою невольно обращала на себя внимание.

Около Киева их встретила ужасная весть о холере. Многие богомольцы не доходя до Киева, возвращались назад, наводя смущение и ужас на других своими, иногда преувеличенными, рассказами. Смутились спутницы Анны Михайловны и хотели было тоже возвращаться; в особенности напугалась Мария Ивановна, старица, прожившая уже несколько лет в Усть-Медведицком монастыре и отпущенная игуменией сопровождать Анну Михайловну. Долго уговаривала она Анну Михайловну возвратиться домой. Но, уповая на милосердие Божие, всецело предаваясь Его святой воле, Анна Михайловна не желала отступить от намеченной цели и решительно отвечала: «Что Бог даст, а назад теперь уже не возвращаться».

Случалось не раз им по дороге встречать заболевших холерой, причем товарки Анны Михайловны пугались еще больше и спешили скорей уйти, свернуть с дороги, а она с самоотверженной любовью останавливалась около больных, стараясь по мере сил облегчить их страдания, нередко при этом совсем забывая о своих спутницах, ушедших далеко вперед, так что потом ей приходилось бегом догонять их и долго выслушивать укоры от боязливой Марии Ивановны.

Наконец дошли они до Киева и пробыли там два месяца. Ежедневно посещая церковные службы, знакомясь на месте великих русских святых с их духовными подвигами, беседуя со старцами о духовной жизни, Анна Михайловна сама укреплялась духовно.

Побывали они и в женских монастырях. Некоторые из них были богаты и благоустроены, но своей внутренней жизнью не нравились Анне Михайловне. Она поняла, что не может найти другого, более подходящего места для созерцательной жизни, как у себя дома, в тихой пустынной обители, на берегах родного Дона, и навсегда оставила мысль о перемене монастыря.

IV

В 1854 году Анна Михайловна была пострижена в рясофор с именем Арсении. С этого времени она стала жить в отдельной келлии, построенной возле настоятельского дома Михаилом Васильевичем, который ничего не жалел для своей любимой дочери. Он часто навещал ее, сам входил в интересы ее жизни, желая по возможности облегчить ей ее суровый путь. Через пять лет, 11 января 1859 года, мать Арсения была уже пострижена в мантию. В этом же году Господь послал ей великое утешение: она наконец нашла себе духовную наставницу, которую так давно искала.

Между новопостриженными находилась монахиня Алевтина, принявшая схиму с именем Ардалионы. Подвижница, глубоко понимавшая духовную жизнь, дочь бедного священника, Ардалиона с юных лет посвятила себя Богу, проходя подвиг внутреннего делания. Ей-то именно и было суждено стать наставницей Арсении. Мать Арсения давно знала Ардалиону, но общения друг с другом они не имели. Иногда только случалось Ардалионе брать у матери Арсении книги из ее библиотеки. И, возвращая книгу, Ардалиона иной раз высказывала свое мнение о прочитанном, из которого мать Арсения могла убедиться, что понятия у нее духовные. Но дальше знакомство их не шло. Отчасти и сама Арсения избегала этого. Привыкши к деликатности и вежливому обращению, она не могла понять монашеской прямоты и простоты Ардалионы, переходящей подчас в грубость. Однажды мать Арсения высказала ей это. «Ваше слово сильно и правдиво, оно властно действует на меня, но я не люблю вашей грубости: она мне кажется нелюбовью к ближнему», — сказала она. На это Ардалиона ответила добродушным смехом, а потом заметила: «Ну, вот ты деликатная, а сама с сумкой ходишь по монахам с просьбой: «Скажите слово на пользу душе». Будет тебе побираться, имей свое слово, которое бы тебя питало». Эти слова, сказанные в шутливом тоне, запали в душу Арсении, хотя и после этого она все-таки избегала Ардалиону. Когда же после пострига им приходилось подолгу оставаться в церкви между службами и мать Арсения начала обращаться к схимнице с разными вопросами о своих помыслах, то из ответов схимонахини она убедилась, что та глубоко понимала духовную жизнь. Она удивлялась ее ясному определению состояний человеческой души, ее понятию о молитвенном состоянии и других предметах духовных. А схимница с своей стороны, видя у своей слушательницы сильное стремление к возвышенной духовной жизни, охотно пошла ей навстречу. «Ты такие предлагаешь вопросы, — сказала она однажды, — что одним словом отвечать на них нельзя, а в церкви беседовать не всегда удобно. Если игумения благословит, то лучше тебе приходить ко мне в келлию, хотя я никого не принимаю, но тебя приму, не потому, что ты Арсения, а потому, что вижу, ты истинно желаешь спастись».

Так, с благословения игумении, мать Арсения стала ходить в келлию схимницы. Эти посещения, вследствие разных духовных потребностей, скоро стали почти ежедневными.

Убедившись, как благотворно действует на душу учение схимницы, Арсения отдалась ей вполне, как своей духовной наставнице. Немало пришлось ей при этом потерпеть разных оскорблений со стороны сестер и даже самой игумении. Думаю, причиной их была зависть. Как ни смиряла себя мать Арсения, как ни желала она быть никем незамеченной, она все же занимала исключительное положение в монастыре, и среди сестер, вероятно, немало было таких, которые сами искали сближения с нею. Разумеется, им не нравилось, что она не только обратила внимание на схимонахиню Ардалиону, но даже прибегала к ней за советом, как к духовной матери. Не понимая безусловной преданности, которую мать Арсения стала высказывать схимнице, они осуждали последнюю за ту власть, какую она возымела над нею. Некоторым не нравилось еще и то, что мать Арсения, не жалевшая ничего для схимницы, не зная, чем выказать ей свое расположение, взяла всю родную семью Ардалионы на свое попечение, воспитывала ее сирот-племянниц и помогала всем им своими средствами. Сама игумения была тоже недовольна таким сближением Арсении с схимницей, часто укоряла последнюю и не раз выговаривала самой Арсении.

Мать Арсения, ценя больше и выше всего спасение души и, видя для себя несомненную пользу от слов схимонахини, терпеливо переносила все эти неприятности, не изменяя своих отношений к ней. Видя это, игумения сказала ей однажды: «Так как ты часто ходишь к схимнице, то уж лучше возьми ее к себе в келлию». С радостью приняла мать Арсения это слово, и на другой день после обедни, прямо из церкви, с палочкой в руке, старица Ардалиона перешла на жительство в ее келлию. Монашеское нестяжание Ардалионы было так велико, что, кроме двух-трех духовных книг, она ничего не взяла с собою.

С этого дня мать Арсения, не уповая больше на свои собственные подвиги, отдала вполне себя, свою жизнь, свою келлию, как и все, что имела, на волю своей наставницы. «Если я буду плохой послушницей, — говорила она, — то вы можете выгнать меня из келлии». И это были не одни слова. Матушка Арсения, действительно, до самой смерти схимонахини, сохраняла к ней глубокую веру и послушание, почти беспримерное в наше время, а между тем жизнь со схимонахиней была нелегка. «Нас не по легкой дорожке вели, и слово, полное духовной любви, не имело никогда покрова деликатности», — говорила впоследствии матушка.

С молодых лет работая над своим собственным сердцем, схимонахиня Ардалиона имела опытное познание сердца человеческого. Строгая к себе, она требовала безусловного подчинения от своих учениц. «Если делом не хотите исполнить слово, — говорила она некоторым,— зачем его и слушать?» Провидя в матери Арсении высокую избранницу Божией благодати, она неуклонно вела ее по суровому монашескому пути. И надо было иметь особенную веру к слову наставницы, видеть пользу этого слова, чтобы, вполне отрекшись от своей личной воли, подчинить ее руководительнице, как добровольно сделала это мать Арсения.

Два случая ясно показывают взаимные отношения обеих. Желая отучить Арсению от всякой, даже ничтожной, земной привязанности, схимница однажды собственноручно порезала на куски небольшой вышитый коврик, который мать Арсения держала всегда около своей койки и которым она особенно дорожила. Этот поступок, казавшийся со стороны несправедливым, даже жестоким, мать Арсения перенесла с полным смирением и покорностию, видя в нем только заботу наставницы о спасении ее души. Другой раз Арсения, без благословения схимницы, подала нищенке полтинник. Схимница, находя, что такими щедрыми милостынями, без особой нужды, она как бы выделяла себя, возвышала над окружающими, опасаясь, чтоб через это не зародились в ее душе высокоумие или тщеславие, с гневом укорив ее за своеволие, послала разыскать нищую и взять обратно данный ей полтинник. Много и других было случаев мудрого духовного руководства с одной стороны, глубокого смирения и послушания с другой.

Вскоре после того как схимница перешла жить в келлию к матери Арсении, к ней перешли и прежние келлейницы схимонахини: Агафия Прокопьева и мать Рипсимия. Жизнь их текла мирным порядком. «Наша келлия не только монашеская, но и схимническая, — говорила Ардалиона. — Если монаху нужно иметь общение с другими только по крайней нужде, то схимнику и говорить даже, кроме этой потребности, не следует». Так, в уединении, молитве, созерцании и полном повиновении старице жили они пять лет. Из посторонних редко кто приходил к ним. Если же кто из сестер и зайдет бывало, ее приветствуют, спросят о деле, но не угощают и ни о чем постороннем не разговаривают. Даже между собою они редко говорили: все жили безмолвною жизнью схимницы. «Эти годы совершенного духовного подвига и уединения я считаю лучшими годами своей жизни», — говорила впоследствии не раз матушка Арсения.

По вечерам Арсения читала схимнице отеческие книги, причем последняя часто объясняла прочитанное и иногда так воодушевлялась беседой, что, слушая ее, мать Арсения не раз просила позволения позвать и остальных келлейниц. «Мне совестно и прискорбно, — говорила она, — одной слушать такое дорогое слово; мне хотелось бы созвать весь мир, чтобы все, слушая и чувствуя силу этого спасительного слова, видели и наслаждались этим». — «Ну и что же из этого будет? — отвечала ей на это схимница. — Слышали многие мое слово, но не приняли его к сердцу. Они слушают меня, как приятную музыку, а исполнить мое слово не могут; без исполнения же они и не поймут его; ведь только то слово усваивается и понимается, которое исполняется, а иначе оно может быть поругано». Так, действительно, и случилось впоследствии. Вот в каких словах передает сама матушка Арсения об этом в составленном ею жизнеописании схимницы Ардалионы: «Действия страстей самых тонких не могли скрываться от прозорливого ока матушки-схимницы. Указывая на эти страсти, живущие в сердце, она давала приходящим совет выходить из них (то есть из страстей), достигать чистоты сердца, чего единого ищет от нас Господь. Своим словом, как мечом, она действовала на душу ближнего, отсекая ее нечистоту, действовала и делом, ставя иногда в такое положение, что или надо отказаться от собственного самолюбия, или другой какой страсти, или же потерять руководительницу. Не понимая ее высокого слова (высокого по своей духовности) и чувствуя необыкновенную муку сердца при отсечении прирожденных ему страстей, некоторые колебались в вере в руководительницу, считая то, чему она учит, несогласным с учением Церкви. Схимница, не придавая особой важности внешним подвигам, говорила: «Главною целью искания должны быть добродетели. А чтобы приобрести их, надо искоренить страсти и всю плотскую нечистоту: нелегко это — надо трудиться даже до смерти, надо подвизаться добрым подвигом даже до отречения своей души». Слово это было жестоко, а действие по этому слову еще жестче казалось тем, кто не хотел полного отречения от себя. Явилось неверие к самому слову, непонимание его, потом поношение его. Смутившеюся была одна монахиня К., смутившаяся по своей простоте, но смущение она передала всей обители. Горячей вере близких учениц никто не последовал, а смущение все приняли и все поверили ложному толкованию непонятого слова».

Может быть, это общее смущение было причиною того, что игумения Вирсавия запретила сестрам монастыря всякое общение с келлией схимницы Ардалионы. Глубоко скорбела мать Арсения о таком отчуждении сестер. Гораздо позже, в преклонных годах своей жизни, вспоминая об этом, она говорила одной из своих близких учениц: «Многие, слушая слово покойной схимницы и мое, принимали их с радостью, но, когда это живое слово начинало действовать по себе, когда приходилось на опыте, поступая по слову, бороться со страстями, находившимися в сердце, прежде даже не замечаемыми, тогда они бросали все, уходили и говорили: «Это учение еретическое, оно помрачает и отягощает». Они старались придать его забвению, входили в свою обычную жизнь и опять чувствовали себя легко. Скажи мне, можно ли назвать ересью учение, основанное на Евангелии и согласное со всеми отцами Церкви? Путь борьбы против страстей, — продолжая далее беседу, говорила матушка, — путь самый трудный. Он указан Иисусом Христом и Им же назван тесным и прискорбным.

Другой путь более легкий, которым идут многие, это — жизнь по страстям. Ты видишь, многие сестры даже не знают, не понимают существования другого пути, кроме того, которым они идут. Сходила в церковь, прочитала известное правило, отложила известное число поклонов и убеждена, что исполнила все. Они не берутся за труд над своим внутренним человеком, не ищут, не стараются истреблять страсти в корне их. В молодости я много искала, много несла подвигов телесных и душевных, но я не уразумела главного, пока не услышала слова схимницы. Оно открыло мне очи, осветило путь, и потому я всегда отвечала игумении Вирсавии, когда она укоряла схимницу и отдавала мне на обсуждение ее грехи, словами прозревшего евангельского слепца:Не знаю, грешен ли этот человек,или нет, но одно знаю, слепой я была, а теперь вижу».

Не раз с болью в сердце высказывала матушка Арсения своим келлейным, как горько было видеть ей, что такой необыкновенный яркий светильник, как называла она схимницу, стоит под спудом. Утешая ее, схимница говорила: «Ты скорбишь о том, что тебе одной все досталось, а может быть, для тебя-то Господь послал мне благодать уразуметь Его слово. Не знаю, к чему тебя Господь готовит, но вижу, что тебе Он много дает». Сама же схимница благодушно переносила поношения, говоря, что только ими и может спастись.

V

В 1862 году игумения Вирсавия подавала прошение об увольнении ее от должности настоятельницы по старости лет. Вместе с тем сестры монастыря просили преосвященного Иоанна, управлявшего тогда Донской епархией, чтобы он не сменял ее. Владыка оставил ее на игуменстве, назначивши ей помощницей мать Арсению, которую определил на должность казначеи 4 мая 1862 года. Но недолго после этого пришлось жить игумении Вирсавии: она скончалась 21 ноября 1863 года.

После ее кончины почти все сестры обратились к Арсении с просьбой принять на себя начальство над монастырем и быть им матерью и игуменией. Но матушка, не желавшая никакой перемены в своей жизни, просила их отложить избрание начальницы до погребения умершей игумении. Между тем сестры стали одна за другой приходить к схимнице Ардалионе, прося ее убедить Арсению принять настоятельскую должность. Схимница и сама, по своему убеждению, желала этого избрания. Она все время до погребения игумении уговаривала Арсению не отказываться от этой должности. Мать Арсения из-за послушания к схимнице согласилась, говоря, что не только принять игуменство, но даже, по повелению ее, она готова оставить монастырь, чем больше всего дорожила на свете. Так велико было у нее послушание к своей наставнице!

Схимница же, видя, как тяжело ей расставаться с безмолвною жизнью, к которой лежала ее душа, видя ее постоянные слезы, убеждала ее добровольно принять на себя новый подвиг. «Хотя я желаю, — говорила она, — чтобы ты исполнила в этом мою волю, но желаю также, чтоб ты сама убедилась в необходимости ее исполнить, чтобы ты с охотой приняла на себя должность, которую предлагают тебе сестры и к которой призывает тебя Господь; чтобы ты пожелала с усердием послужить обители, воспитавшей тебя в монашеской жизни. И для тебя самой, для твоего спасения, такая деятельность необходима. С самого поступления в монастырь ты жила уединенною жизнью, работала над своим внутренним человеком. Если и проходила ты послушания, то в них ты не вкладывала своего сердца, тебя там не было, до тебя, значит, ничего не касалось. А тебе нужна такая деятельность, в которой приняли бы участие все чувства твоего сердца, все способности твоей души. Ты увидишь, что в сердце твоем живут страсти, тебе самой неведомые. И самолюбие, и гордость, и тщеславие, и гнев — все обнаружится. А для человека, стремящегося выйти из страстей, важно именно то, чтобы их познать в себе, чтобы они обнаружились, иначе он и бороться с ними не может.

Настоящее твое бесстрастие есть только равнодушие ко всему, оттого оно не дает тебе теплоты и полноты внутренней жизни, тогда как истинное бесстрастие есть выход из страстей, дающий свободу духу. Чистота сердца не есть его нечувствие, уничтожающее в нем сочувствие к страстям. Твои отношения к ближним холодны оттого, что они не растворены ни любовью, ни смирением. Ты готова помочь их нужде, отдать все, что имеешь, но в этой помощи нет тебя самой.

Когда настоятельская должность введет тебя в тесное общение с другими жизнями, с другими душами, и они раскроют перед тобою все скорби, все немощи, все страдания человечества, боримого страстями, — человечества, находящегося в слепоте неведения, и ты не только внешней помощью, но и внутренним чувством войдешь в сочувствие к ближнему, удовлетворяя его немощи, а иногда отстаивая чистоту души его, как собственную, ты будешь вызвана не только научить, но обличить, огорчить, наказать. И когда скорби ближнего тебе станут больны, как свои, тогда ты можешь уйти в затвор. Ты понесешь туда с собою любовь к ближнему, и эта любовь будет наполнять собственную твою жизнь, а молитва твоя будет молитвой за весь страждущий род человеческий. Убеждая тебя принять игуменство, я призываю тебя не на честь, а на великий подвиг борьбы и труда над собственною душою и над душами сестер. Если ты откажешься вступить на этот путь, то ты откажешься от данного тебе Господом средства к собственному очищению и пути, ведущего тебя к совершенству. Эти годы уединенного безмолвия, эта жизнь со мною, эти постоянные беседы духовные не были ли посланы тебе, как приготовление к готовящемуся тебе подвигу. И можешь ли ты теперь, имеешь ли право отказаться вступить на новый подвиг труда и борьбы?».

Убежденная такими доводами старицы, матушка Арсения с душою, полною мужества и готовности к новому подвигу, приняла предлагаемую ей должность. 3 января 1864 года, на 31-м году своей жизни она была посвящена в сан игумении архиепископом Иоанном в Новочеркасске.

Несмотря на всю готовность потрудиться в настоятельской должности, для матушки игумении Арсении переход от жизни уединенной к деятельности общественной был очень тяжел. Новые условия жизни предъявляли свои права: она чувствовала, точно поток какой-то увлекает ее в иную жизнь. Она боялась, что он унесет ее далеко и невозвратно от дорогого для нее безмолвия, и потому всеми силами души старалась держаться возле схимницы Ардалионы, которую упросила перейти жить с нею в игуменский дом. Схимница, видя часто ее взволнованной, говорила ей: «Ты не можешь свободно действовать в том мире, где ты видишь, что меня уж нет, потому что боишься отклониться от меня и моей жизни. Я же вижу, что хотя поддерживаю твой дух, но мешаю тебе жить. А что мешает нам на пути, от того надо отрекаться, хотя это будет единодушный друг или даже наставник».

Схимница не могла долго ужиться в игуменском доме и стала просить матушку игумению отпустить ее в затвор. Для этого матушка начала строить ей на средства своей родной сестры Аграфены Михайловны Мержановой небольшую келлию в монастырском саду. Но не успели окончить постройку, как Господь призвал схимницу в иной мир. Сильно, до болезни, скорбела матушка Арсения о потере духовной матери, тем более что умерла она в ее отсутствие, когда матушка ездила навестить отца своего. Казначея монастыря, мать Валерия, распорядилась похоронить схимницу, не дожидаясь возвращения матушки, чем еще более усилила ее скорбь.

Умерла схимница, но жива осталась она в сердце матушки. Вера в свою духовную наставницу поддерживала, укрепляла ее дух. Матушка часто посещала дорогую для нее могилку и там поверяла ей, как живой, все свои скорби, сомнения и получала обильное духовное утешение.

Любила матушка Арсения, даже в последние годы своей жизни, вспоминать беседы схимницы. Действительно, мудро и высоко-духовно было ее слово. Но, вспоминая его, удивляясь ему, в душе невольно восстает теперь другой, более близкий сердцу образ незабвенной матушки Арсении.

«Одно должна знать душа, — говорила схимница в своих беседах, — что только в Боге ее покой и предел исканий. Поэтому она должна выйти в совершенную свободу не только от страстей, но и от своих чувств, в свободу от всего временного и войти в Бога. Такая свобода есть младенчество души, неведение зла. В такой свободе душа присуща всему человеческому, но ничему не подчинена, живет жизнию всего мира, ничем не гнушается, ничего не уничижает, ничего не исключает из общей жизни, как зло, как дурное, но сама ничем не связана, ни в чем не заключена, она точно умерла для своей жизни. Она вышла в свободу из себя самой и заключилась в Боге вечном. И то, что в ней живет, и то, что все объемлет, это — Христос, который стал полнотою ее сердца, руководителем ее ума. К такому состоянию приводит свобода от всего человеческого».

Сказанное схимницей о душе, отреченной от всего человеческого, вполне подходит к состоянию духа матушки Арсении, в особенности в последние годы ее жизни, когда тот высший идеал любви к Богу и ближнему был до того усвоен ею, что она, действительно, как говорила схимница, переживала в сердце своем все скорби ближних, как свои собственные, а неземная любовь к Богу, светилась в ее чудных глазах. Иногда же так воодушевлялась она в духовной беседе, что лик ее менялся, и нельзя было без особого внутреннего волнения слушать ее слово. В такие минуты все

земное точно не существовало для нее — она жила вся в Боге.

VI

Сделавшись игуменией, матушка Арсения, можно сказать, усугубила свои труды и подвиги. Не оставляя свой внутренний, единому Богу ведомый подвиг, она энергично принялась за устроение обители как с внешней стороны, так и с внутренней. И, несмотря на свои молодые годы, она сумела так расположить к себе сестер, что они не только уважали ее, но и благоговели перед нею, хотя, по смирению своему, она никогда не искала этого.

Первою заботою матушки было распространение в монастыре грамотности. Многие, поступая в монастырь, были совершенно безграмотны и лишены возможности поддерживать, укреплять свое благочестивое настроение чтением духовных книг. Игумения велела обучаться всем безграмотным сестрам, чтобы каждая из них могла прочитывать себе положенные молитвы, а в свободное время читать слово Божие и творения святых отцов. С этой же целью, собрав все разрозненные книги, принадлежащие монастырю, она составила библиотеку, дополнив ее творениями древних святоотеческих писаний. Особенно пополнила она недостаток книг отцов, преподающих правило внутреннего делания, приобретением книг: Добротолюбия, творений Варсонофия Великого, Ефрема Сирина и других.

В 1867 году заботами матушки игумении было открыто в монастыре бесплатное четырехклассное женское училище, с преподаванием в нем Закона Божиего, русского и славянского языков, географии, арифметики и русской истории.

Михаил Васильевич Себряков, не оставлявший и ранее монастырь своими пожертвованиями, теперь, когда дочь его стала настоятельницей, принимал живое участие в делах монастыря. Он помогал ему всегда, чем только мог. Конечно, и школу не оставил без внимания. На его средства были устроены небольшая библиотека и вся необходимая школьная мебель.

Первое время преподавала в школе сама матушка игумения, священники монастыря и инспектор Усть-Медведицкой гимназии Юргилевский. Когда же здоровье и силы стали изменять ей, то в училище начали заниматься монахини, воспитанные ею для этой цели. Открытие школы в монастыре встречено было общим сочувствием. Преосвященный Платон, тогдашний Донской архипастырь, по возвращении своем из объезда епархии в 1867 году, прислал матушке игумении свое святительское благословение за благоустройство монастыря и за открытие в нем женского училища.

Надо заметить, что, не знавши еще хорошо матушку Арсению, архиепископ отнесся к ней, когда в первый раз посетил обитель, с большим недоверием, считая ее слишком молодой и неопытной в делах правления монастырем. Уезжая из обители, он высказал свое желание преобразовать монастырь в общежительный, причем половину послушниц предлагал выключить из монастыря. Матушка игумения не согласилась на это и со смирением отвечала ему, что она не имеет права высылать из монастыря тех, кого сама Царица Небесная призвала на служение Себе, и что просит лучше снять с нее самой должность игумении, которую никогда не искала. Эти слова, сказанные молодой игуменией, хотя и со смирением, но с достоинством и твердостью, невольно внушили архиепископу уважение к ней. Он оставил мысль о преобразовании монастыря и в последующее время своего архипастырства на Дону относился уже с полным доверием к ее правлению, сохраняя до самой смерти глубокое чувство расположения к ней.

Кроме занятий по училищу, матушка собирала к себе более способных сестер, много читала и беседовала с ними.

Она желала и стремилась из каждой, вверенной ее заботам послушницы, устроить храм Бога живого, причем немало пришлось ей перестрадать душою в сознании, что слово ее не всегда доступно их пониманию, а заповедь о любви к Богу и ближним совершенно чужда их сердцу.

Должно быть, именно к этому времени относится то состояние духа матушки Арсении, о котором впоследствии она вспоминала в беседе с своими духовными дочерями. «Прежде, — говорила она, — я познания ставила очень высоко, и поэтому стремилась передать другим свои познания. Я тогда много говорила, желала иногда в церкви вслух всем сказать какое-нибудь полезное слово, особенно уяснившееся мне во время службы. Мне хотелось передать другим, если можно, всему миру свои познания. Я готова была взойти на колокольню и оттуда кричать всем: «Спешите, спешите, пока не кончился торг, то есть работайте над душою, пока есть случай, пока обстоятельства дают возможность потрудиться». Теперь же, — продолжала свою беседу матушка игумения, — я чувствую совсем другое. Без благодати Божией, действующей в душе и усовершающей ее, одни познания — ничто.

Потому я все меньше говорю и прихожу к такому состоянию, что не нахожу, что сказать. К этому состоянию влечется моя душа. Я молюсь за ближнего и нахожу, что это большое благо.

Так хорошо чувствуется, когда помолишься о спасении кого-либо и отдашь спасение этого человека в руки Божии».

Но хотя и не всем доступно было высокое слово матушки, не все слушали его охотно, в особенности в начале ее деятельности, но были и такие преданные, близкие ей по духу ученицы, которые не только что слово ее принимали с верою, но и жизнь свою готовы были отдать за нее. И молодая игумения, видя это, не щадила своих сил, не переставая учить и говорить. Горя неземною любо вью к Богу, она всегда старалась внушить и другим эту любовь, старалась пробудить омраченную страстьми и житейскими попечениями душу, возвысить ее, просветить, указать ей тот путь евангельских заповедей, хотя тернистый и прискорбный, но единственно верный для спасения, по которому она сама шла неуклонно с юных лет и который считала главной целью жизни, тем более монашеской.

Она любила собирать к себе сестер для духовных бесед, не пропуская ни одного случая сказать им слово для пользы души. В первые годы своего игуменства она устраивала воскресные чтения и беседы в трапезе, потом, когда силы ее стали слабеть, она в торжественные праздники у себя дома принимала монахинь и беседовала с ними. На праздники же Рождества Христова и Вербное воскресенье, по обычаю, издавна установившемуся в монастыре, после утрени клиросные провожали игумению с пением и зажженными свечами в ее покои. Здесь, после пения тропаря празднику, всегда говорила она им краткое, но глубоко-назидательное слово.

«Я всегда люблю в праздники поделиться с вами словом, какое Господь положит мне на душу, — говорила она однажды. — Вчера во время чтения Евангелия я как-то особенно обратила внимание на то, что Божия Матерь, слушая рассказы пастырей о явлении Ангела, возвестившего им радостную весть о рождении Спасителя мира, слагала все глаголы их в сердце своем. Эти слова Евангелия как-то особенно запали мне в душу. И потом в течение всей земной жизни Христа Господа, думала я, Она все глаголы, свидетельствующие о Его Божестве, слагала в своем сердце. Что же это значит? Значит, они запечатлелись в Ее сердце, остались в нем навсегда, а потому, когда Сын Ее страдал, умер на кресте, когда все оставили Его, даже апостолы, она стояла у креста с одним из учеников, стояла не как растерзанная, убитая горестью мать, не могущая оставить Его только по жалости. Нет, она стояла с верою, с крепкою верою, что Он — Господь, что Он воскреснет и воскресит Собою искупленный им род человеческий. Глаголы, сложенные в сердце, укрепили Ее веру, сохранили от отчаяния. Так нужно стараться и нам воспринять в свои сердца глаголы Господа Иисуса. А мы что делаем? Мы слагаем в свои сердца какие-нибудь неприятные слова, сказанные ссорою, оскорбления, это мы тщательно храним в нашем сердце, и потому сердце, наполненное этим, малодушно, не способно ни к чему хорошему. При малейшей неприятности воскресает все давно прошедшее, потому что оно там хранилось. А если бы в нашем сердце были глаголы Божии, то они дали бы душе мужество, крепость и силу для перенесения искушений, болезней и всего неприятного, что ни встретило бы нас. Постараемся же подражать Царице Небесной, не будем малодушны».

Другой раз матушка говорила им: «Сегодня праздник Рождества Христова. Все мы радуемся явлению Христа на земле и поем в церковной песни, что Он родился в вертепе, чтоАнгелы с пастырьмиЕгославословят и волхвы со звездою путешествуют!Что это за вертеп, где родился Христос? Мрачная, исполненная нечистоты пещера, в которой находились животные и гады, и не прежде только, но и в то самое время, когда он родился; они окружали Его и даже согревали. И Господь не возгнушался этим вертепом, возлег в яслях посреди животных и нечистоты. Не такой же ли вертеп и сердце наше, полное животных страстей и всякой нечистоты? И в нем по Своему милосердию вселяется Христос и наполняет его светом и славою; мрак и нечистота не препятствуют Его благодати и силе... Ангелы с пастырьми славословят: пастыри — все люди, Ангелы — совесть их; она, как Ангел Хранитель, показывает человеку добро и отклоняет от зла. Она охраняет человека, она научает славословить Христа... Волхвы со звездою путешествуют: звезда — обстоятельства жизни, они, подобно звезде, ведут ко Христу. Случайностей нет в жизни, но каждое обстоятельство имеет высший, духовный, смысл, ведет к познанию Бога. Дай Господи, чтобы всех нас наша звезда привела поклониться Господу».

И еще говорила, вспоминая одну песнь из канона накануне Рождества Христова:«Простре земля плещи своя,читали вы вчера,и приемлет Приемлющаго Зиждителя — славу от Ангел, от небес — звезду, от пастырей — хваление, от волхвов — дары и от всего мира — познание.На последнем слове:...от всего мира — познание,особенно остановилось мое внимание. И всегда в церковных песнопениях, но в особенности в великие праздники, как, например, сегодня, когда мы празднуем Рождество Христово, душе, ищущей Господа, открываются великие таинства. Слова служб церковных, церковных песней — это море необъятное! Так вот на этом, говорю, слове остановилось мое внимание.

Господь — Творец всего: Ангелов, неба и земли, и Он принимает дары от всех своих творений. Вы иногда приносите мне, например, дары, но это ваше собственное, а Господу, от Которого мы получили все, что можем мы принесть? Все наше — Его, от Него полученное. Но Господь благоволил принять дары от всех, и в этом видно Его смирение, как бы умаление. Итак, первые принесли славословие Ангелы, потому что они ближе стоят, ближе зрят величие Божие, потом небо, то есть видимое, как бы земное небо — звезду, пастыри в простоте сердечной — хваление; волхвы, как цари и богатые люди, принесли и богатые дары, а все мы, обыкновенные люди, должны принесть познание.

Мы не можем принесть ни славословия с Ангелами, потому что не видим ни тайн, ни судеб Божиих, не можем принесть звезды, то есть чего-либо светлого, просвещающего и других, не можем равняться с волхвами, потому что не имеем богатства даров, ни телесных, ни духовных, не имеем простоты пастырей.

А потому принесем со всем миром познание. Мы должны принести его непременно!»

«Страстная седмица есть приготовление к Пасхе, — сказала однажды матушка клиросным после утрени в Вербное воскресенье.— Святые отцы установили Страстную седмицу перед Пасхой для того, чтобы напомнить нам, что Христос пострадал прежде, а потом воскрес; так каждая душа должна непременно пострадать, должна очиститься страданиями от страстей, выйти из них, должна потерпеть вольные и невольные страдания. Вольные страдания — это внешние подвиги и труд над очищением сердца, а невольные — скорби, поношения и оскорбления. Это и есть тот крест, который, вы поете, нужно взять:И ecu вземши крест свой.

У каждого человека свой крест, и он должен взять его, а не отрекаться от него. У нас же, живущих в монастыре, главный крест: повиновение, отсечение своей воли, послушание.

И мы должны взять его с любовию. Дай, Господи, всем нам поднять свой крест, чтобы воскреснуть душою!»

Своим более близким духовным ученицам матушка говорила в день Рождества Христова: «Рассказывайте мне, рады ли вы празднику, или у кого-нибудь, может, душа скорбит? Душа может радоваться празднику и может скорбеть; может скорбеть как-то безотчетно, может скорбеть оттого, что не получает желаемых утешений (пошел бы туда, куда тянет, да нельзя; а то, пожалуй, так одинока, что вовсе некуда и пойти), может скорбеть и оттого, что щи нехороши в праздник, и прочее. Кто ищет таких утешений, о которых я сейчас сказала, тот далеко уклонился от истинных утешений; он не получит их никогда, потому что ищет их не там, где нужно, он ищет не того, чего нужно. То, чего он ищет, никогда не наполнит пустоты душевной. Значит, для того, чтобы радоваться празднику, нужно уметь приготовить свою душу к принятию благодати Божией, которая подается в праздники достойным и которая есть истинное утешение души. Как же приготовить душу к этому? Нужно отрекаться земных утешений, трудиться над своим сердцем, отсекать желание этих утешений, стремиться к Господу: в Нем едином искать утешений, Его единого желать. Такая душа, душа истинно ищущая Господа, непременно ощутит в себе Его благодать и возрадуется о Господе в день праздника. Скажу вам в пример: те из пас, которые ходят ко мне с искренним желанием одной душевной пользы, ища именно пищи душе, те и обретают ее, они настолько воспринимают слово мое, что оно мгновенно врачует, укрепляет, окрыляет их. Сам даже чувствуешь какую-то силу, переходящую в слушающего. Те, которые ищут не спасения души, а моего покровительства, защиты от послушания и прочее, те не оживляются моим словом, а, напротив, приобретают какую-то тяжесть в душу, потому что эта душа не того ищет, что подается ей. Если мое слово так сильно и действенно в сердцах верующих, то насколько же сильнее и действеннее благодать, изливаемая Господом в сердца, ищущие Его единого! Как же Он не утешит и не возвеселит душу, отвергшую все земные утешения и к Нему единому стремящуюся!..

Арсений Великий так проводил праздники: став на колени, еще накануне при закате солнца и воздев руки к небу, он простаивал так опять до заката солнца; он забывал, что нужно поесть или отдохнуть ради праздника. Такое обилие благодати было ему ниспосылаемо; но это слишком высокий для нас пример. Вот другой, более подходящий к нам: это вифлеемские пастыри. Они сподобились видеть Ангела, возвестившего им Рождение Господа за то, что бдели, берегли свои стада, будем же и мы, подобно им, бдеть, трудиться, нести возложенное на нас, и Господь не оставит утешать нас, и наши сердца возрадуются истинною радостию».

И еще говорила так: «Я думаю, все вы пришли затем, чтобы услышать какое-нибудь слово назидания. Нужно, когда мы бываем в церкви и в особенности в праздники, брать себе в сердце особенно какое-нибудь слово. Все слова, все песни церковные очень поучительны, потому что написаны святыми отцами. Они в эти праздники молились Господу, размышляли о делах Божиих, и Дух Святой внушал им высокие духовные познания. Вы сейчас пели о волхвах, что они пришли поклониться Христу и их привела звезда. Как только они увидели ее, то пошли за нею и не близко им было идти, и не без трудности они шли, нужно было многое перенести, многому учиться, им нужно было учиться некоторым языкам: сирскому и другим, потом были они и у Ирода, коварного и лживого царя, но они нигде не останавливались, и звезда довела их до Христа, и они поклонились Ему. Так каждый человек должен идти ко Христу, и у каждого человека есть звезда, непременно есть: это — его стремление, стремление души. Только не все стараются принять правильное внушение этой звезды. Иной направляет свое стремление к исканию богатства; он ищет его, лишая часто себя покоя, подвергаясь опасностям, закупает товар, предпринимает плавания по морю с кораблями; иной засевает хлеб и трудится, не щадя себя, и это все он делает для обогащения себя; другой стремится к приобретению чести и славы и тоже подвергается опасности. Но это, я говорю, люди, которые неправильно поняли внушение своей звезды и попали на ложный путь. Звезда каждого человека ведет к Господу, потому что душа каждого человека создана по образу Божию и по подобию. Он ее единственное благо и утешение, к Нему единому и должна она стремиться. Не думайте, что только избранные души имеют это стремление, нет, но сами мы заглушаем это стремление и стараемся удовлетворить душу чем-то другим. Звезда, которую видели волхвы, была видна всеми, всем она светила, всем предвозвещала Христа, но не все пошли кланяться Ему, потому что не хотели понять, что она возвещает Христа, принимали ее, как знамение какого-нибудь собственного благополучия или счастья земного. Иные называли ее «звезда своего счастия», иные — знамением, что родится у кого-нибудь сын или какой сильный земной царь. И, кроме этих трех человек, никто не вознесся выше земных понятий — так все оземленили свои сердца. Будем же мы внимательнее к своей звезде, а то она у нас то блеснет, то опять затмится, будем очищать от страстей свое сердце, и она воссияет нам ярко и поведет нас ко Христу, как привела волхвов Вифлеемская звезда! Дай, Господи, сего всем нам!»

На Пасху собравшимся к ней сестрам матушка говорила: «Я очень любила, еще с детства, малый пасхальный крестный ход, с которым ходила всегда, несмотря ни на какую погоду. А теперь, недавно я узнала, что этот крестный ход установлен церковию в память жен-мироносиц, ходивших рано к Гробу Христову. Теперь он меня умиляет еще более. Вся жизнь мироносиц есть путь для всякой души. Каждая душа должна последовать Христу, как следовали за ним мироносицы. В молодости я думала, и вы, вероятно, иногда думаете и говорите: «Вот, если бы Спаситель жил в наше время, мы бы последовали Ему, как мироносицы». Но Христос ведь всегда с нами и даже в нас. Он Сам сказал:Се Аз с вами есть до скончания века! —а апостол Павел говорит:Или вы не знаете, что Христос живет в сердцах ваших?Значит, и теперь можем мы и должны последовать Христу, подражать мироносицам. Они, несмотря на то, что были женщины, каждая имела семью, оставляли все и ходили за Господом. Страна была знойная, безводная, приходилось терпеть и жажду, и лишения, но они шли. И как Господь и ученики Его ничего с собой не носили, то эти жены служили им от имений своих, как сказано в Евангелии. Они носили для них одежды; Божия Матерь иногда посылала с ними нужное для Господа. Почему же они шли за Господом? Потому, что они дорожили каждым Его словом, потому что некоторые из них получили от него исцеление. И мы, каждая душа, должны дорожить каждым словом Господа, искать Господа в Евангелии. Ведь там каждое слово, каждая строчка есть свет, есть путь, правило жизни для души. Как-то у меня было много дела, много разговоров и я отяготилась ими и взяла скорее Евангелие, чтобы хоть одно какое слово прочесть, просветить душу. Раскрываю Евангелие и как раз ни одного слова учения, но все исцеления и исцеления. Как Господь исцелил слепорожденного, как от водяной болезни, как расслабленного; я сначала искала слово учения, а потом сказалось в моей душе, что и все исцеления есть тоже учение для моей души. Если Господь исцелил прокаженного, исцелит и мою душу прокаженную, исцелит меня, слепую, и как от водяной болезни исцелил страждущего, так исцелит мою душу, через которую проходят целые потоки страстей. Итак, каждое слово, каждое дело Евангелия воображает в нас Христа. С каким самоотвержением мы должны последовать этому слову. Начиная с первой беседы от Матфея:Блаженны нищие духом, блаженны кроткие!Господь учит нас, какою должна быть душа, призывает на этот путь! Далее Он учит любить врагов, положить за други своя душу свою! — Всему этому учению мы и должны последовать с самоотвержением. Почему же мы не последуем ему? Потому, что любим свои страсти, услаждаемся ими, или просто находимся в разленении, омрачении и не хотим выйти из них. Не хотим последовать слову Христову потому, что оно жестоко, оно — меч обоюдоострый для наших сердец, полных страстей. Но необходим труд и самоотречение, тольконуждницы восхищают Царствие,нужно востягнуть (взнуздать. —Ред.)себя. И в каком бы мраке душа не находилась, искать выхода по слову Христову, искать Христа, как искали Его мироносицы. Они искали Его во мраке ночи, мертвого, и нашли живого Бога. И в нашей душе есть Христос, но Он — жив в Евангелии, и оно светит нам, показует нам Его образ во свете. Востягнем себя, восприимем труд, оставим разленение, последуем мироносицам; дай, Господи, нам всем этого! Мы не следуем Христу потому, что любим страсти, соуслаждаемся ими и как бы не знаем, что последование Христу, всякое малейшее исполнение делом Его слова, приносит душе величайшее благо, что благо последования по пути, указанному в Евангелии, есть несравненно выше и лучше всех благ мира!»

О значении поста матушка однажды сказала: «Многие ученые нашего века говорят, что пост и все чиноположения церковные есть пустая обрядность, внешность, ни к чему не ведущая. А я, чем больше живу, тем более убеждаюсь, что все законоположения, установленные святыми отцами по внушению Святого Духа, есть величайшее благо, данное нам Господом, что все они необычайно спасительны по благодати, присутствующей в них. Ученые говорят: «Все это пустяки, важны только истины евангельские». — Я же скажу, что прямо постигнуть, стать на евангельские истины невозможно, обходя и пренебрегая уставами Церкви. Они, только они ведут нас к высочайшим истинам учения Христова. — Теперь мы говорим о посте, то есть о воздержании от многоядения и от излишеств, вообще для того, чтобы сделать тело наше более легким и тонким, более способным для духовных ощущений. И Господь Иисус Христос освятил это установление Церкви сорокадневным постом, и пост стал спасительным для нас, хотя мы по немощи нашей проводим его совсем не так, как должно бы. Но мы должны веровать, что наше естество чрез сорокадневный пост Господа Иисуса Христа очищено и сделано способным к духовным ощущениям. Мы должны веровать, что пост спасает нас не за наши подвиги, а благодатию, присущей ему, как установлению церковному. Один церковный звон подает нам спасение, напоминая нам своим погребальным тоном о смертности всего земного. Воздержание от пищи учит нас воздержанию от помыслов и чувствований страстных. Воздержание есть первый шаг во всех добродетелях... Господь Иисус Христос говорит:Возлюби врагов своих,то есть злословящих тебя и укоряющих. — Как же это сделать ? Он злословит тебя в лицо, не можешь же ты вдруг возлюбить его сейчас? Во-первых, воздержись, чтобы не ответить тебе тоже бранью. Далее воздержи свой помысл от дурной мысли об этом человеке и так дальше. Значит, первый шаг к любви — воздержание. Оно же приводит и к помощи Божией. А помощь Божия тогда сделается для тебя необходимой, когда ты станешь на воздержание от чего бы то ни было. Тут ты увидишь, что твоих собственных сил слишком мало, что тебе необходима помощь Божия, и станешь просить ее всем существом своим. Так приобретается истинная молитва. Потом, во время поста наше обычное говенье, исповедание грехов и причащение Святых Таин, кроме тех даров благодати, которые подаются нам при исполнении всего этого, напоминают и подвигают нас к тому величайшему покаянию, к которому мы должны прийти жизнью. Напоминают о том исповедании, которое должен принести человек непосредственно Господу, в глубочайшем познании своего падения и величайшей греховности своего естества, за которым должно последовать вечное соединение с Господом Иисусом Христом. Вот блага, которые происходят от поста. Не станем бояться его и того, что проведем его не так, а станем радоваться, что он так спасителен!»

Так всегда, при всяком удобном случае, учила матушка игумения своим живым словом, учила еще более примером своей жизни, своей безграничной любовью и верой в Бога, своим состраданием к людям. Слово ее никогда не было резким, обличительным; наоборот, в нем всегда видна была нелицемерная любовь и сострадание к людям, к их немощам и даже порокам. Не осуждая никого, она лишь глубоко скорбела о падении человека, которому спешила подать руку помощи. Оттого-то, может быть, слово ее и производило такое глубокое впечатление. «Не раз случалось, пока дойдешь от матушки до своей келлии, столько прольешь невыразимо сладких слез, чувствуешь, точно вся душа изольется в слезах, так сильно действовало живое слово матушки», — говорила одна из ее учениц.

Рассказывают так об одном трогательном случае, бывшем в первые годы ее игуменства: в монастыре находилась тогда одна монахиня А., уже немолодая, но, к несчастью, одержимая страстью пьянства.

Много терпела обитель из-за нее неприятностей и укоризн, но ни уговоры других сестер, ни насмешки посторонних, ни даже наказание не могли подействовать на нее. Находясь почти всегда в пьяном виде, она потеряла даже и образ человеческий и была в презрении у всех. Раз в таком нетрезвом виде отправилась она в соседнюю станицу, откуда была доставлена домой почти без памяти. Об этом доложили игумении. Дня через два, когда она немного отрезвилась, матушка зовет ее к себе. Со страхом, едва дерзая поднять глаза, почти с отчаянием в душе, переступает виновница порог настоятельского дома в ожидании наказания от молодой, строгой, как говорили, начальницы. И что же? Матушка Арсения зовет ее в свою комнату и там, как родная мать, долго с любовию увещевает ее, стараясь дать понять, как огорчает она своим непотребным поведением Господа, которому обещала служить, поступая в монастырь. Давно не слыша ни от кого ласкового слова, А. упала в ноги к матушке, со слезами и чистосердечным раскаянием прося прощения и обещая никогда не пить более. «Я не требую от тебя этого, — сказала ей игумения, провидя, что она не в состоянии совершенно отстать от своей страсти, слишком вкоренившейся в ней, — только об одном прошу: не срами монашества, не выходи из стен обители в таком виде. Если же у тебя явится искушение и ты не в состоянии будешь его побороть, приходи ко мне: я буду давать тебе выпить, сколько надо». Долго беседовала с нею матушка игумения и, отпуская, обещала молиться за нее. Совсем умиротворенная, точно перерожденная, вышла А. из игуменского дома и с тех пор возымела особенную любовь и веру к своей начальнице. Хотя и случалось ей еще иногда выпивать, но поведение свое она исправила и стала опять человеком.

Между тем матушке Арсении случилось быть в Себрове, куда она ездила почти каждый год навещать отца. И вот однажды, во время разговора с своей келлейной монахиней Агнией, сопровождавшей ее, матушке было такое видение: «Я увидела себя, — рассказывала она,— что я стою в монастыре в церкви на своем месте. Монахиня А. подходит ко мне, вся в слезах, бросается в ноги, а я поспешно покрываю ее своей мантией и... прихожу в себя». Хотя это было почти одно мгновение, но Агния не могла не заметить перемены в лице матушки и стала спрашивать, что с нею. Матушка рассказала, прибавив, что, вероятно, случилось что-нибудь особенное с А., и велела записать число и час. Вернувшись чрез некоторое время в монастырь, они узнали, что именно в этот день и час А. скончалась. Чтобы спасти человеческую душу от погибели, матушка Арсения не щадила себя и свое самолюбие. Многие в монастыре не понимали ее, осуждали за то снисхождение, которое оказала она монахине А. Им казалось, что начальница должна была строго наказать провинившуюся. В особенности многих смутило то, что игумения даже велела ей приходить к себе в дом, когда ей придет надобность выпить. Разумеется, матушка Арсения не могла не слышать все эти разговоры, но, пренебрегая людским мнением, она все покрыла любовью. Она понимала, что угнетенное состояние духа монахини А. не вынесло бы не только наказания, но даже простого выговора и, Бог знает, чем покончила бы А., поступи с нею игумения строго.

Из учениц, близких по духу матушке Арсении, находились и такие подвижницы, как Рипсимия, впоследствии схимонахиня Пафнутия, о которой нельзя не сказать здесь хоть несколько слов. Жизнь ее протекала в полном самоотвержении и подчинении сначала схимонахине Ардалионе, а потом матушке игумении. Находясь в духовном повиновении у схимницы Ардалионы, Рипсимия говаривала: «Жив, мертв — надо исполнить слово наставницы!» Иногда же борьба была так велика, что Рипсимия заболевала. «Двадцать семь горячек перенесла я, — говорила она, — стараясь не отпасть от слов матушки-схимницы». По смерти же схимницы Рипсимия всю веру свою перенесла на матушку игумению, в словах которой находила утешение и поддержку, сильно скорбя о потере горячо любимой наставницы. В 1865 году была окончена в саду маленькая келлия, готовившаяся для затвора схимницы Ардалионы. Сюда уходила иногда матушка Арсения, отягощенная своим послушанием и желая собраться с духовными силами, и всегда брала с собою Рипсимию. Здесь они проводили суток двое в молитве, чтении, духовной беседе и, подкрепленные духовно, опять возвращались в игуменские покои. Особенно как-то любила матушка эту уединенную келлию, которую называла своей «немощью», говоря: «Если б в молитве нашей было бы меньше чувственности, то все пополняло бы ее, а то иногда мешают ей и каноны, и богослужение, и нужны нам для собранности внимания темные келлии, как моя в саду». После принятия схимы с именем Пафнутии и подвига совершенного молчания, которым она подвизалась целый год, Рипсимия стала просить матушку игумению отпустить ее в затвор, в садовую келлию, где и жила в совершенном уединении, посте и молитве. Пищу ей приносили по ее просьбе через день из игуменской кухни самую постную. Иногда же случалось, что келлейные игумении забывали о ней, и она проводила по нескольку дней совершенно без пищи за все благодаря Бога. Видя ее духовную жизнь, матушка игумения благословила ее принимать у себя сестер обители, желавших слушать духовное слово. Безропотно повиновалась она этому, хотя это послушание часто тяготило ее, тем более что сама, привыкшая всегда повиноваться наставнице, она не видела в других послушания ее слову. Однажды, уже удрученная годами и ослабевшая от усиленного подвига, она стала говорить матушке игумении, что не может больше принимать к себе сестер, что не видит в них никакого труда над собою, а себе одно смущение и расстройство души. «Да, — отвечала матушка Арсения, — чтобы послужить ближним делом и словом, мало одной любви к ним, нужно еще считать их лучше себя». Это слово глубоко запало в душу схимницы. Когда в следующий раз пришла к ней матушка, то увидела эту верную послушницу принятого слова всю сокрушенную, всю умиротворенную тишиною духовного смирения. Она мирно скончалась в 1878 году, окруженная единодушными ей сестрами, через несколько часов после принятия Святых Таин, во время чтения акафиста Успению Божией Матери.

За год до ее смерти, во время своего ревизионного объезда по епархии, преосвященный епископ Никанор, Донской викарий, посетил Усть-Медведицкий монастырь. Посещая келлии сестер, он зашел и в пустынную келлию схимницы Пафнутии. Видя старицу, всю иссохшую от поста и подвигов, он в беседе с нею уговаривал ее поберечь своего ветхого человека, чтобы не прекратилась прежде времени земная жизнь, не прервался бы подвиг духовный. Когда владыка вышел из ее келлии, то, обратясь к сопровождавшей его матушке игумении, сказал, что схимонахиня произвела на него весьма приятное впечатление.

Преосвященный Никанор не раз после этого бывал в Усть-Медведицком монастыре, заезжал и в Себрово, и всегда находил особенное удовольствие беседовать с матушкой игуменией. Он и после выезда из его епархии не прекращал этих бесед с нею в письмах и до самой смерти своей, можно сказать, благоговел перед матушкой. Когда при нем в бытность его архиепископом в Одессе в тамошнем женском монастыре умерла игумения, он просил матушку Арсению переехать к нему в епархию. Но, привыкшая к своему пустынному монастырю, матушка не согласилась на его предложение и послала по его просьбе из своей обители на игуменство в Одесский монастырь монахиню Миропию. Но и потом их

духовные сношения не прекращались, и незадолго до своей кончины он прислал ей пять томов нового издания своих проповедей с надписью: «Широкой натуре, глубокому сердцу, высокому уму, развитому христианскому чувству игумении Арсении разнообразно-благодарный недостойнейший Никанор, архиепископ Херсонский и Одесский, умирающий, просящий молитв».

Матушка Арсения тоже высоко ценила ум и необыкновенный дар слова этого знаменитого проповедника, и смерть его, можно сказать преждевременная, глубоко опечалила ее.

VII

Устроив в монастыре школу, матушка игумения приступила к осуществлению другой давнишней своей мечты, а именно к постройке в монастыре обширного храма во имя Казанской иконы Божией Матери, каковая благоговейно чтится в обители и окрестностях. В 1871 году, с согласия всех сестер, матушка игумения обратилась с прошением к архиепископу Платону о разрешении строить храм и, получив благословение, 23 июня 1873 года приступила к закладке его. Немало скорбей, трудов и бессонных ночей стоила матушке игумении постройка этого храма. Часто во время успешного хода дел вдруг являлось какое-нибудь препятствие, которое, казалось, должно было надолго остановить работу, но тут же являлась и неожиданная помощь, которая, как особенная милость Царицы Небесной, покровительствовавшей своей избраннице, укрепляла бодрость ее духа. Не раз бывало, когда матушка, истратив все последние деньги, с тоской и болью в сердце думала, чем придется расплачиваться завтра с рабочими, вдруг, на другой же день, совсем неожиданно, является какой-нибудь благодетель или с почтой получается пожертвование на святое дело, в количестве именно той суммы, которая требовалась для расплаты.

Проект храма был составлен академиком Горностаевым, который за отдаленностью монастыря от столицы не мог сам руководить работами. За него руководила ими лично сама игумения. Ничто не предпринималось без ее указаний. Входя в самые мельчайшие подробности постройки, она посвятила все свои силы этому делу, не щадя ни своего здоровья, ни покоя. С самого раннего утра можно было видеть ее, с палочкой в руке, на постройке, где она часто проводила почти весь день, отрываясь только по каким-нибудь другим, требующим ее присутствия монастырским делам.

С Божией помощью постройка подвигалась вперед. Уже к началу 1877 года каменные и кирпичные кладки стен были окончены и сведен главный свод купола. После чего были поставлены белые мраморные колонны в части притвора, пожертвованные неизвестным благодетелем через Петра Александровича Брянчанинова.

Еще до начала постройки храма, матушка познакомилась с духовной семьей недавно почившего епископа Игнатия Брянчанинова — аскета и выдающегося проповедника. В конце 60-х годов, появились в печати в первый раз собранные его аскетические проповеди и биография, составленная его учениками. Матушка игумения, всегда интересовавшаяся духовной литературой, при чтении их была поражена не только высоким словом его проповедей, но, главное, тем, что учение его было поразительно схоже с учением схимницы Ардалионы. Узнавши, что родной брат его, Петр Александрович, живет в Николо-Бабаевском монастыре Костромской губернии (место покоя и кончины епископа) и что настоятелем там архимандрит Иустин, ближайший его ученик, матушка Арсения, бывши в Москве, проехала туда, чтобы поклониться праху великого проповедника и познакомиться с его учениками. Как родная, была встречена она архимандритом и Петром Александровичем, который потом стал одним из почитателей матушки и принимал постоянное деятельное участие в построении храма, помогая своими средствами, советами, и не раз, несмотря на свои преклонные годы, по просьбе ее ездил даже в Петербург и Москву по делам постройки. Всесторонне образованный человек, понимавший глубоко духовную жизнь, Петр Александрович также не мог не заметить в словах и духовных понятиях матушки Арсении много общего с дорогим для него словом покойного брата, и это обстоятельство, быть может, еще больше сблизило его с матушкой Арсенией, которой он стал выказывать преданность, безграничное доверие и почтительную сыновнюю любовь. После его смерти остался целый том матушкиных писем к нему, выдержки из которых будут помещены в конце книги.

Почти пятнадцать лет продолжался труд игумении Арсении по постройке храма, прежде чем она могла видеть его вполне оконченным и насладиться его красотою.

Этот храм — чудный образ духовной борьбы, Подвиг инока в деле спасения.

Он созданье твоей задушевной мечты, Он всей жизни твоей воплощение. Пред величием дела бессильны слова, Им не надо речей громогласных:

Они сами, родная, поют за тебя,

Поют гимн твоей жизни прекрасной.

Величает тебя и живая душа,

Величает и камень безгласный.

Так выразил в обращении к матушке игумении один молодой поэт, случайно посетивший пустынную обитель на берегах Дона, свой восторг пред величием дивного храма и благоговейное чувство перед смиренной труженицей, строительницей его, не щадившей ничего для созидания на земле храма Тому, Кому с юных лет посвятила всю свою жизнь, Кому и в душе своей, чистой и светлой, уготовила храмину большую, устланную, убранную, всю озаренною кротким сиянием света Христова.

Да, невольно приходит на мысль: если с течением времени люди забудут имя игумении Арсении, то памятники, которые она оставила после себя, те «камни безгласные», будут стоять века, напоминая собою о ней!

«Храм, созданный на скудные монастырские средства, трудами настоятельницы и инокинь, без сомнения, составляет украшение всей Донской земли», — пишет Д. Н. Правдин в своем очерке Усть-Медведицкого монастыря. И действительно, величественный храм этот приводит в восхищение всякого образованного человека и вызывает слезы умиления у людей простых сердцем. Редко можно встретить столько изящества, столько вкуса, столько простора и света, как в нем. Начиная с иконостаса, сияющего тонкой золоченой резьбой, с чудной живописью работы иеромонаха Троице-Сергиевой Лавры отца Симеона, поддерживаемого шестью мраморными колоннами в части притвора, с дивным куполом, в котором изображена Святая Троица, окруженная Архангелами и Ангелами, и кончая самыми мельчайшими деталями, он весь воплощение красоты и изящества!

Под сводами его внизу, почти в земле, находится еще один храм, с алтарем, освященным во имя преподобного Арсения Великого. Он сооружен на средства сестры матушки игумении, монахини Марии. Здесь нет ни блеска, ни света, ни ярких красок, но своей своеобразной красотой, таинственным полумраком он как-то особенно действует на душу, располагая к молитве и созерцанию. Молясь в нем, невольно переносишься мыслью к первым векам христианства, когда верные должны были совершать службу, возносить свои молитвы Господу в подземных катакомбах. Иконостас же напоминает другое время — время процветания монашества, пустынножительства. Рядом с местными иконами, с одной стороны изображен первый пустынник — Иоанн Креститель, с другой — Арсений Великий и, наконец, Мария Египетская. Сколько примера, живой веры, чудных подвигов, великого самоотречения! Этот храм теперь особенно дорог сестрам монастыря: под сводами его покоится прах так горячо любимой ими, незабвенной для них, игумении Арсении и сестры ее — монахини Марии. Сколько слез, сколько вздохов, сколько молитв возносится теперь там, при слабом мерцании лампад над их могилами.

В части же притвора (или трапезной) взор невольно останавливается на тех изречениях об иночестве, которые написаны на каменных столбах, поддерживающих своды храма. Много можно передумать, перечувствовать, пережить душою, читая эти мудрые слова святых отцов. «Инок есть бездна смирения, — читаешь на первом из них и дальше. — Инок есть страж чувств — души безмолвие — молитвенник за мир — высота преподобия». — «Преподобия, или уподобления Христу», — как объясняла матушка Арсения. Каждое изречение — это целый путь труда над собою для тех, кто решится стать на него! И в этом дивном, полном света и простора храме, возвышающемся над землею своими главами и крестами, и в полумраке нижней церкви, и в этих глубокомысленных изречениях, начертанных на столбах, видна одна и та же мысль, одно и то же стремление, один и тот же молитвенный порыв к небу, к Престолу Царя царей, которыми была переполнена душа строительницы.

VIII

Игумении Арсении было недостаточно тех трудов, которые несла она при постройке храма. 10 июля 1874 года, в день памяти святого Антония Печерского, смиренная подвижница приступила еще к новому дивному подвигу. Проводя весь день в заботах о постройке храма и других делах по управлению обителью, она по ночам начала рыть пещеры. Что заставило ее взять на себя столь великий труд, неизвестно. Чувствовала ли она необходимость смирять свою плоть физическим трудом, или сердце ее, переполненное любовью к Богу, не знало, чем выразить эту любовь? Про то ведала ее душа, да сердцеведец Господь. Но пещеры эти воочию показывают нам как чрезмерный труд ее подвига, так и то, что, действительно, сила Божия в немощи совершается. Невозможно подумать, чтобы слабыми женскими силами могли быть вырыты те пещеры, которые существуют в монастыре, да притом вырыты руками, непривыкшими к физическому труду. Понятно, что и тут действовала особая сила Божией благодати.

Пламенная любовь ее к Богу, казалось, не знала пределов, ей хотелось прославить Его святое имя не только на земле, где воздвигла она Ему алтари, но и глубоко под землею желала она изобразить то, над чем чаще всего останавливался ее ум, чем всегда было переполнено ее сердце.Даждь ми, да сердце мое не судит то что ведати, точию Тебе распята, —сказано в акафисте Страстям Христовым. Не этой ли мыслью, не этим ли святым желанием горело сердце подвижницы, когда она бралась за свой подвиг?

Посвящая Богу все свои труды, каждую свою мысль, игумения Арсения возымела желание изобразить в недрах земли последние дни земной жизни Господа Иисуса Христа, Его страдания и крестную смерть, а также ублажить там страдания Божией Матери во время распятия Ее Божественного Сына. Пред этими страданиями Богоматери матушка Арсения особенно благоговела. Она всегда желала составить особый акафист, где бы выразить благоговение и сострадание христианской души к материнской скорби Божией Матери. По этому поводу она даже обращалась письменно к одному священнику.

«Вы имеете дар от Бога прославлять акафистным пением Господа и Его угодников, — писала она ему. — Думаю, вы могли бы, при помощи Божией, исполнить одно давнее желание моей души, составить один акафист, который я духом возношу, обношу в сердце, но словом выразить не могу, не дано мне этого дара. Еще с самых молодых лет я любила читать акафист Христовым Страстям, поклонение им в стихах, составленных святителем Димитрием Ростовским. Знала я их наизусть, занимаясь иконописанием, читала и пела их на гласы, умиляясь душою, сокрушаясь сердцем. При этом я вспоминала то страдание, которое претерпела Пресвятая Дева, Матерь Божия, при страдании Своего Божественного Сына. Как поразила Ее весть о предании Господа Его учеником, как мучилась Она во время суда над Иисусом, во время Его поругания и все дни до Воскресения Христова. Мне всегда хотелось ублажить эти великие страдания Пречистой Девы, я желала, чтобы Царица Небесная подала кому-нибудь из православных мысль и усердие ублажить Ее страдание, подала бы дар составить акафист Ее страданию с того времени, как Она после сорока дней пришла в храм с Предвечным Младенцем и надеялась слышать о нем пророчества, предвещающие Его славу, а вместо того святой Симеон Богоприимец пророчествовал Ей, что оружие пройдет душу Ее. Потом страдание, когда в Иерусалиме Она потеряла Господа Иисуса и искала Егоболящетри дня. Так идет воспоминание через всю жизнь Богоматери. Недавно я вспомнила о вас, и с тех пор ежедневно моя мысль обращается к вам и мое чувство говорит мне, что Царица Небесная поможет вам ублажить Ее страдания и согреет ваш дух, чтобы составить умилительное пение в честь Ее скорбей. При этом я позволю себе высказать несколько своих желаний. Из всех акафистов, составленных в честь Богоматери, один акафист Благовещению (отчасти еще Успению) производит на душу такое действие, что представляет ей Самую Богородицу Царицу Неба и земли, Виновницу нашего спасения. Другие акафисты, составленные в последнейшее время, имеют земной отпечаток. В них составлены умилительные моления, но все больше прошения земных благ или излияния земных скорбей! В акафисте же Благовещению изображены, сколько возможно уму человеческому, самые свойства Богоматери. Так бы желала моя душа, чтобы в акафисте страстям Богоматери не были изображены Ее скорби и терзания — эти чувства Ее уже изображены в плаче Пресвятой Богородицы о распятии Господнем. Мне хотелось, чтобы всякое событие, каждое воспоминание о пережитых Ее страданиях, говорило об Ее твердой вере, об Ее неуклонной надежде, об Ее безмерной любви к Господу Сыну своему. Чтобы эти духовные Ее дарования являлись в ней выше Ее материнских чувств. Ее любовь к человечеству, которое пришел Господь спасти и ради которого Он страдал, была бы ясна в Ней, стояла бы выше личных Ее чувств и показывала бы Ее высокое самоотвержение. Самое уничижение Господа, не приводящее Ее в отчаяние, являет в Ней Ее глубокое смирение. Ее отвержение мира, презрение Ею чести и славы ради великих целей, которые Она прозревала Своей пречистой душою. Она желала вместе с своим Божественным Сыном этого великого жертвоприношения и, умирая вместе с Ним, неуклонно веровала, что это бессмертное Семя, бросаемое в землю, принесет плоды жизни вечной для всего человечества.

В акафисте Страстям Христовым, столько величества, Божества... Изобразите нам великий образ Его Пречистой Матери, изнемогающей под тяжестью страданий Ее Предвечного Сына и предстоящей Ему неуклонной верою и любовию вполне самоотверженною. Я не прошу вас написать его сейчас или вскоре. Пусть это будет труд многих лет, произведение не ума, а умиленного сердца, слова не умышленные, но из сердца вылитые во время молитвы. Я уповаю, что Господь поможет вам ублажить страдание Богоматери и тем утешить мой дух и многих верующих».

Неизвестно, что ответил матушке Арсении священник и был ли написан им желаемый ею акафист, но письмо это, как живое слово самой матушки, ясно изображает то высокое состояние ее духа, ту горячую любовь к Господу Иисусу Христу и Его Пречистой Матери, те святые чувства, которыми было переполнено всегда ее сердце, и тем более в то время, когда бралась она за свой новый труд.

Ход в пещеры — из притвора Арсениевской церкви. Пред входом — маленькая комната, где раздают богомольцам свечи. В этой комнате над дверьми, ведущими в пещеры, — изображение Страшного суда; пройдя из них узким коридором несколько шагов, встречаются другие двери с иконой над ними — Вход Господень в Иерусалим. Отсюда начинается спуск в пещеры, которые имеют направление в гору на юг, на расстояние 77 сажен (примерно 165 м. —Ред.).Устройством своим они напоминают пещеры Киево-Печерской Лавры, стены, потолки грунтовые цементированы, пол кирпичный тоже залит цементом. Главный ход пещер назван матушкой Арсенией «Крестным путем Спасителя», здесь по стенам висят иконы с изображением последних дней жизни Иисуса Христа, начиная с моления Спасителя о чаше в Гефсиманском саду и кончая Голгофой, где в углублении стены крест с распятым Спасителем во весь рост и предстоящими Божией Матерью и любимым Его учеником. Другую часть пещер матушка назвала «Страстным путем Божией Матери», в память страдания Царицы Небесной, которое испытывала Она, спеша к месту казни Своего Божественного Сына. Напротив того места, где изображено падение Спасителя под крестом, находится икона Божией Матери, именуемая «Семистрельною», или «Симеоново проречение». Это место изображает собою тот момент, когда Пресвятая Дева, спеша к Своему возлюбленному Сыну и увидя Его падшим под тяжестью креста, почувствовала, что оружие прошло ее душу.

Рыла пещеры матушка Арсения не одна. В этом помогали ей некоторые из ее близких духовных дочерей и келлейные: монахини Никодима, Агния и Викторина (впоследствии — схимонахиня Тихона), особенно преданная своей игумении. Ей в последние годы своей жизни матушка Арсения не раз открывала просветленное состояние своего духа и, видя ее смирение, кротость и сосредоточенную жизнь, пожелала еще при своей жизни постричь ее в схиму.

«Работая в пещерах, — рассказывали они потом, — матушка все время или творила молитву Иисусову, или читала акафист Страстям Христовым, да семнадцатую кафизму Псалтыря, которую знала наизусть и нам велела выучить. Лишние разговоры, кроме самого необходимого, матушка строго запрещала. Скажет, бывало, то, что нужно, и опять за молитву. Утомившись же, вместо отдыха пламенно, долго молилась у Распятия и с обыкновенным бодрым духом опять принималась за работу». Нередко случалось во время работы, что большие глыбы земли падали на пещерниц, но матушкиными молитвами никакого несчастного случая с ними не было. Однажды огромный камень вместе с землей свалился сверху и чуть было не убил саму матушку Арсению. По счастью, стоявшая позади келлейница вовремя заметила в своде большую трещину и, не потеряв присутствия духа, успела столкнуть матушку с места, так что упавший камень лишь слегка задел ее за спину, не причинив ей никакого вреда.

В конце пещер матушка Арсения предполагала устроить церковь и даже вырыла для этого место. Но осуществить это желание не хватило у нее ни здоровья, ни сил, окончательно подорванных чрезмерными трудами. Пещеры были окончены ко дню освящения Арсеньевской церкви и теперь часто посещаются богомольцами, в особенности из простого народа, всегда с любовию и вниманием слушающих рассказ монахинь о том, как трудилась матушка игумения, сама роя пещеры.

Но, несмотря на все свои великие подвиги и труды, матушка игумения не оставляла своих близких учениц и духовных детей без слова назидания и утешения. Кроме казначеи Леониды, дворянки Московской губернии, поступившей в Усть-Медведицкий монастырь в 70-м году и особенно расположенной к матушке, матушка Арсения приблизила к себе еще двух молодых послушниц, из которых одна была племянница покойной схимонахини Ардалионы и всегда пользовалась особым попечением и заботами матушки. Другая же, Екатерина Михайловна Веденина, впоследствии монахиня Святослава, отличалась выдающимися духовными понятиями, даром слова и даже поэтическим настроением. Она писала стихи, большею частью посвященные матушке игумении Арсении, в которых трогательно изображала свою благоговейную любовь к духовной наставнице. С ними матушка игумения часто делила время, много читала святоотеческих книг и говорила, желая вложить в их душу те понятия, которые открывал ей Господь. Некоторые слова ее, записанные монахиней Святославой, так поучительны и так ясно характеризуют светлую личность матушки, ее понятия и взгляды на жизнь, что нельзя не привести их здесь. «По прошествии сорока дней после моего пострижения в рясофор, — вспоминает мать Святослава, — я с другими сестрами была у матушки игумении, она говорила: «Вот, сестры, прошло уже сорок дней с тех пор, как вы произнесли обет посвятить Господу свою жизнь, нареклись невестами Христа, и в течение этих дней вы старались нести подвиги, какие кто мог: воздерживались от пищи, от сна, переносили с терпением оскорбления, одним словом, старались охранять себя от греха во всех его видах. Не думайте же, что теперь по окончании сорокоуста все кончено, можно покончить и с подвигами. Не покончить, а усугубить нужно теперь ваш подвиг. В эти дни вы только, так сказать, приучая себя к подвигам, делали первые уроки, теперь нужно идти далее. Я сказала, и вы сами знаете это, что вы получили название невест Христовых. Как же мы должны вести себя, чтобы быть достойными этого названия? Возьмем в пример невесту, обрученную земному жениху. Какая ее главная забота? Она постоянно занята мыслью о своем женихе, постоянно заботится о своем туалете, чтобы все на ней было чистенькое, хорошенькое, идущее к ее лицу, чтобы, когда он придет, то полюбовался бы на нее. Что же возбуждает в ней такую заботу? Конечно, любовь! Итак, если невеста, обрученная земному, равному ей человеку, так заботится о своей красоте, то какова же должна быть забота ваша, забота невест, обрученных нетленному, вечному, прекраснейшему Жениху? Во-первых, нужно приучать свои мысли не носиться туда и сюда, не заниматься мелким, ничтожным, а постоянно иметь в уме Его — Жениха. Нужно постоянно, ежечасно, каждую минуту возносить к Нему свою мысль. Ему мы обещали всецело свое сердце. Он — наша жизнь, Он — цель нашей жизни, Он — наш свет. Что выше, что прекраснее Его? К чему будем стремиться? Что искать, кроме Его? Постараемся же украсить добродетелями нашу душу для вечного Божественного Жениха...

Если же нет такой горячности, любви (что очень может быть вследствие прежней рассеянной жизни), то поставьте себя в положение должника. Когда вы должны кому-нибудь, то долг тяготит нас; вы заботитесь о скорейшей уплате, во многом откажете себе, говоря: «Нет, уж лучше я обойдусь как-нибудь без этой вещи, лучше употреблю эти деньги на уплату долга!» Иногда откажете себе в покое и сне, думая: «Что же? Я просплю, и время пропало; лучше посижу лишний час за работою, за которую получу плату, развяжусь с долгом». Так же и в пище, и во многом другом. Как же велик наш долг пред Господом? От него мы получили жизнь; земля, на которой мы живем, — дело рук Его, воздух, которым дышим, все, чем питаемся, и одеваемся мы получили от Него. Мало этого, мы избраны Им из суетного мятежного мира и приведены в это тихое пристанище. Не по дорожим же ради Господа нашим покоем. Отделим час или кто сколько может от времени, определенного на сон, и употребим его на молитву, чтобы, отрешившись от всех забот, всеми силами ума и души поблагодарить Пекущегося о нас постоянно. Откажем иногда себе в пище, чтобы что-нибудь потерпеть ради Господа, считая этот свой ничтожный труд платою за неисчислимые благодеяния Божии».

Желая внушить своей духовной дочери памятование о смерти, столь необходимое для монаха, матушка однажды сказала ей: «Монах должен иметь три помысла, говорят святые отцы: о смерти, о суде и о воздаянии. Я стала приобретать памятование смерти, когда стала игуменией. Принявши дела и попечения об обители, я ужаснулась тому, что эти попечения поглотили мой ум. У меня не оставалось времени подумать о душе. И вот я стала памятованием о смерти заниматься в церкви. Я говорила себе: ну, что если Господь вот сейчас, сию минуту, призовет меня, ведь останутся же эти мои дела, оставлю же я их. Входя в церковь, я говорила себе, что я умираю, чтобы не врывались в мой ум заботы и попечения, хотя они и законны по земному... Над приобретением памяти о смерти нужно потрудиться, как вообще над каким бы то ни было приобретением, — ничто не приходит само. Памятование о смерти приведет к помыслу о суде... Страшен час смерти, но все же и после исхода из тела, душа продолжает жить в мире, созданном для нее. Но что же будет с душою, когда весь этот мир, в котором она жила, с которым соединена неразрывными узами, весь этот вещественный мир уничтожится, сгорит, перестанет существовать? Уничтожиться, умереть вместе с ним она не может, но и к жизни другой, высшей, она не имеет в себе способности. Вот к каким помышлениям приводит память смертная. Нужно ее приобрести. Поставь же себе за правило: час в сутки размышлять о смерти».

О молитве же она учила так: «Молиться нужно со страхом и трепетом, сознавая свое падение и ничтожество, пред величием Бога. Если же нет этого, то хотя со вниманием к словам молитвы, если же нет и внимания, то с самоукорением. Что приобретается молитвой Иисусовой? Во-первых, вера к имени Иисуса Христа, вера, что оно свято и сильно, что Иисус Христос — жизнь для души, что без Него душа мертва, что в Нем едином — спасение. К Нему душа обращается, как к живому. Потом приобретается и зрение своего падения, своей греховности».

Однажды на замечание, высказанное матерью Святославой, что она не слышит вовремя голоса совести, чтобы удержаться от греха, матушка сказала: «Человеку при сотворении дан был внутренний закон, и он не нуждался в писанном законе. По падении тот же самый человек, получивший свое бытие от Творца, пользующийся всеми благами от Него же, настолько отдалился от Господа, что совершенно забыл о Нем, утратил понятие о Боге и об отношениях к Нему и ближним, так что нужно было сказать: «Аз есмь Господь Бог твой. Соблюди такие-то отношения ко мне и такие-то к ближним». Вследствие общего падения и отпадения от Бога, голос совести слаб вообще у всех. Но, кроме этой общей причины, у каждого человека есть и другие, его личные недостатки, заглушающие внутренний голос. Самоуверенность и довольство своими поступками происходит от совершенного неведения своей души, что очень вредно, потому что ведет к законничеству. Человек, удовлетворяющийся своими поступками, не сознающий всю недостаточность своих действий, не пойдет далеко. Человек, ищущий только справедливости или земной правды, скоро закончит свой путь, тогда как стремление к уразумению, или познанию, правды Небесного Бога — бесконечно, как бесконечен Господь — цель этих стремлений. Если человек действует по правде земной, то значит он не признает Небесную правду, потому что они совершенно различны. На земле Небесная правда пригвождена к кресту». В другой раз, уча ее снисходительно относиться к немощам ближних и покрывать их любовью, матушка говорила: «Ты образ и подобие Божие, значит, нужно очистить, просветить в себе этот образ, который потемней страстьми. Страсти живут в душе человеческой, и мы их не всегда видим в себе и понимаем. Вот и живет человек как будто тихо и спокойно до времени, потом вдруг представляется какой-нибудь случай, и страсти сильно обнаруживаются. Вот тогда этот случай не нужно упускать — он послан Богом для того, чтобы человек познал свои страсти. Ты чувствуешь в настоящее время зависть и нелюбовь к ближним, увидела в своем сердце как бы нарыв какой. Как же теперь лечить его? Не нужно стараться заживлять его только сверху, потому что, если сверху ранка затянется, то гной останется все-таки там и может заразить всю кровь. Нужно разрезать, расковырять этот струп, выдавить из него все, тогда заживлять. Нужно не бороться с помыслом, осуждающим ближнего, говоря себе: «Эта сестра вовсе не такая, это только мне так кажется; это искушение», и прочее, нет, надо узнать ее немощи ближе, не отвращать от них взора, приблизиться к ним, прочувствовать болезненно, сердцем, всю тяжесть их, не видеть их чужими, потому что они — сестры, но общими человеческими, своими собственными, переболеть их, перестрадать и потом простить их всем своим братьям, потому что они уже искуплены, прощены Христом. Или так — это еще понятней: когда ты кого-нибудь страстно любишь, например своих родных, то как ты страдаешь их страданиями, несешь вместе с ними их тяжести, бережешь их от всякого зла в своем уме. Это да послужит тебе уроком, что так должна ты любить каждого ближнего. Конечно, это не вдруг, не в один день и не в один месяц, нужны годы для этого, нужно не оставлять труда и с помощью Божиею достигнуть желаемого. У нас так бывает: вчера враги — сегодня примирились — друзья, но нужно шире обхватывать духовным оком жизненные случаи, глубже понимать их. Все обстоятельства жизненные для того и посылаются Богом, чтобы человек учился в них, извлекал для себя из них духовные уроки. Они все пройдут, когда повернется колесо жизни, но с чем останется душа?»

И еще так говорила она: «Самоотречение есть как бы покров для монаха, единственный покров, в котором мы успокаиваемся. Отвергни свой ум, свои взгляды, свои суждения, предоставь дела всех в волю Божию и в их самих, а тебе ничего не нужно, кроме Господа, в котором твое спасение.Проклята земля в делах твоих, —сказал Господь Адаму, —тернии и волчцы произрастит она тебе.И далее:В поте лица твоего снеси хлеб твой, дондеже возвратишься в землю из нее же взят (Быт. 3, 18-19). Верно слово Господа, и произращает земля нашего сердца терн и волчцы, то есть страсти и грехи до тех пор, пока не возвращается наш ветхий человек Адам в землю. И только в поте лица, в великих трудах духовных вкушает он хлеба — духовных дарований. Страсти и грехи не перестают возрастать в сердце нашем до смерти, но все же они перестают так властительски обладать сердцем с тех пор, как оно вкусит молитвенных духовных состояний. С тех пор они уже теряют свою сладость, сердце познало другое, высшее наслаждение, и это наслаждение как бы дает ему силу отвращаться от грехов и страстей. Душа там найдет Господа, где потеряет себя. Старайся сохранять мир душевный во всяких случаях».

«Цель жизни монашеской (говорила матушка Арсения в своих беседах) — чистота сердца.Блажени чистии сердцем, ибо они Бога узрят,а чистота сердца приобретается жительством по заповедям Божиим. Только заповеди очищают сердце. Поэтому постоянным трудом должно быть направление своего сердца поступать по заповедям Божиим. Во-первых, возлюби ближнего, как самого себя, — это первая степень, а дальше — люби врагов и положи душу за други своя. Потом заповедь о прощении: простить ближнего во всем, чем он тебя обидел, кажется, одно дело, а сколько в нем очищения для сердца, при прощении — и самоотвержение, и смирение. Закон страстей, закон гражданский, уничтожается законом духовным; прости не потому, что заслужил человек прощение, но потому, что Христос простил распинателей и молился за них. Нужно направлять свое сердце к хождению по заповедям Божиим. Нужно стараться усвоить свое сердце Христу уподоблением Ему. Апостол говорит:Подобии мне бывайте, яко же и аз Христу (Кор. 11, 1), а Господь говорит:Аще заповеди моя соблюдете, пребудете в любви Моей, якоже и Аз заповеди Отца Моего соблюдох и пребываю в любви Его (Ин. 15, 10). Значит, любовь Христову и уподобление Ему можно приобрести неуклонным исполнением Его заповедей. Мы же не только не исполняем заповедей, мы не знаем их, они чужды нашему сердцу. Христос есть Бог — необъятное, беспредельное, совершенное Существо. Херувимы, бесплотные силы с светлым умом и чистой волей, стремятся несколько тысячелетий к познанию Его и еще целую вечность будут стремиться. А мы слабые, падшие человеки, с умом, помраченным грехом, с извращенной волей, но с желанием уподобления Христу, не находим себе дела. Успокаиваемся, когда несколько соберется наш ум, когда можем немного помолиться в мире сердечном, точно это предел искания. Будто далее идти некуда...Тецыте, тецыте, да постигнете,значит, спешите, не растеряйте дорогого времени; жизнь так коротка для такой великой цели, какова наша — уподобление Христу! Нужно отсечь плотские страсти (что сопряжено с болезнями телесными), потом сердечные, далее помыслы — но разве это все? Мне все хочется представить вам, как обширно поприще труда над собою. Мне кажется, что в глазах ваших почему-то узок горизонт, мал круг деятельности в жизни духовной. Всегда, при всяком случае надо искать указания, как поступить по заповедям Божиим и легко будет на душе...»

«Мы жестоко ошибаемся, ища на земле совершенного блаженства (еще так говорила она). Полнота души — Господь. Он есть высшее совершенное блаженство, и пока Он не вселился в душе, жизнь ее — томление и скорбь. Если случится увлечься кем-либо, то это временное утешение оскверняет сердце, делает его более неспособным к принятию Господа, одним словом, отодвигает его от цели. Но и увлечение не есть погибель. И эту свою немощь надо понести, нужно под нее подклониться, убедивши себя, что все страстное и плотское, в чем я живу, и есть мое достояние, а остальное все Божие. И не проходи мы через острые, сильные страсти, мы не увидим мелких, в которых все погрязли. Итак, не смущайтесь, не малодушествуйте, если когда и борют страсти. Я помню себя в молодых летах и еще одну сестру. Мы скорбели, что нам не с чем бороться, что нет возможности приобретать венцы, нечем доказать любовь к Господу и желание пострадать ради этой любви».

«Если мучит тебя зависть по отношению к ближнему (говорила матушка), не осуди его, уступи ближнему, сочти себя хуже его, пожелай ближнему всяких благ, помолись за него. Зависть умаляет, представляет узким Господа, подателя всяких обильных благ. Зачем только мне одной блага, а другим не надо? У Господа так много их. Он щедро изливает их не только на достойных, но и на грешных, даже на неверных, изливает на все творения, на каждую былинку. А мы мучаемся этим, хотим сосредоточить только в себе всю милость, все блага Творца. Да разве это возможно?»

В другой раз матушка сказала: «Не скорби, что не видишь в себе ничего доброго, даже не ищи добра в себе. Человеческое добро мерзость есть пред Господом. Радуйся своей немощи, своему бессилию. Истинное добро есть Господь, Он разум, Он и сила. Молись, чтобы Он наполнил твое сердце, чтобы Он, как истинный свет, просветлил твой разум, чтобы Он был силою, в тебе действующею, чтобы Он царствовал в тебе. Твое же все навсегда останется немощным и бессильным. Молись так: «Да будет во мне Твоя воля, Господи, да будет во мне Твоя сила, все побеждающая, все устрояющая». Вся жизнь твоя да будет стремлением к Господу. Во время всяких искушений, во время болезни, одним словом, — в каком бы состоянии ни находилась твоя душа, направляй твои мысли к Господу. Нужно пройти через все немощи естества и всегда стремиться к Господу. Ты ведь монах, а монашеский чин потому и называется ангельским, что монах, как ангел, должен стремиться к Единому». Матушка говорила, и было видно, что она знает по опыту, что в неочищенное сердце не может вселиться Христос, какой бы способ кто ни употреблял. Утверждала необходимость борьбы, необходимость уничтожения ветхого человека и обновления нового. Делила она всю жизнь человека на три части. Первая — жизнь по страстям, когда человек живет по всем хотениям плоти. Потом жизнь по заповедям, когда человек борется со страстями, старается поступить по заповедям, хотя это очень ему тяжело. Он то побеждает, то побеждается. Эта жизнь борьбы с миром, когда мир, то есть люди, восстанут на него, видя, что он есть что-то другое от них, не таков, как они. Переживши этот период, человек (говорила матушка) достигает состояния бесстрастия. Тогда он любит врагов, терпит поношения и прочее уже без боли в сердце, без труда, а естественно».

IX

Не с одними только близкими по духу проводила время матушка игумения. Она старалась найти слово утешения и другим, стоявшим далеко от нее. Часто и подолгу беседовала она и с простым народом, входя в его нужды, горести. Все спешили к ней с своими скорбями, нестроениями и даже страстями. Любвеобильная душа ее не хотела допустить в сердце человека преобладания зла над добром, потому и на преступников она смотрела, как на несчастных людей и по мере возможности старалась облегчить их участь. Слово ее глубоко западало в душу слушательниц. Часто случалось, что те из монахинь, которые приходили к ней ожесточенными, с жалобой на своих келлейниц или соседок, уходили умиротворенными, готовыми простить ближнему всякую обиду. Любила она иногда беседовать и с светскими людьми, нередко посещавшими обитель и всегда находившими радушный прием в келлии настоятельницы, помощь и поддержку в трудные минуты жизни. Всесторонне образованная, она не оставляла и теперь светскую литературу, в особенности читала с удовольствием великих русских писателей, находя глубокую психологию в произведениях Достоевского и других; с интересом следила за текущими событиями общественной жизни, смело высказывала свои взгляды, иногда резко противоречившие общепринятым понятиям, и невольно раскрывая перед своими собеседниками всю глубину своего светлого ума и возвышенной души, она так увлекала их своей беседой, что они всегда с сожалением покидали ее.

Летом и в конце весны, когда Дон еще находился в разливе, что придавало своеобразную красоту окрестностям монастыря, матушку игумению нередко навещали ее родственницы Себряковы и Ладыгины. Чтобы доставить развлечение молодым девушкам (своим племянницам), она устраивала поездки на другой берег Дона, где в лесу находится монастырский хутор. Иногда в более молодые годы, матушка любила сопровождать их и сама, при пении клиросными псалмов или других песен духовного содержания. В особенности во время

сенокоса матушка Арсения старалась всегда посетить сама и доставить какое-нибудь утешение своим трудящимся послушницам, иногда привозя с собою для них угощения, иногда устраивая чай на лугу. А они, с своей стороны, с нетерпением ожидали дня, когда приедет матушка, и не зная чем выразить ей свою преданность, они устраивали для нее из зелени и цветов кресло, пели ее любимые ирмосы, оглашая воздух своими веселыми оживленными голосами.

«Ваша матушка — поэзия монастыря», — выразилась однажды о ней одна из ее светских посетительниц. Это своеобразное выражение светского человека живо характеризует личность матушки игумении. Она, действительно, была жизнью монастыря. Она умела внести мир и довольство, умела оживить суровую монастырскую жизнь, придать силу и энергию проходящим ее. Скажет ласковое слово, взглянет милостиво, и точно солнце согреет землю, станет тепло и светло всем окружающим. А случится какая-нибудь скорбь, матушка игумения всегда находила слова утешения, знала, чем успокоить скорбящего. И не одни монастырские, но и мирские люди часто обращались к матушке за помощью. И скольким, скольким помогала она, лишая себя часто и самого необходимого... Скольких выводила на дорогу, оказав своевременную помощь, поддержку или давши полезный совет. Если же заболеет кто из монахинь, матушка Арсения, даже в последние годы своей жизни, несмотря на чрезмерную слабость, спешила навестить болящую, часто принося облегчение одним своим приходом. Многих стариц пришлось ей напутствовать своими молитвами в иную, вечную жизнь. Казалось, смерть не так страшила их, им было отраднее умереть в присутствии своей игумении. Бывали и такие случаи, что болящие, имея особую веру к матушке, получали исцеление по ее молитвам. Так, между прочим, у старшей ее сестры, Наталии Михайловны Грековой, умирала восьмилетняя дочь от воспаления мозга. Мать была в отчаянии, и матушка Арсения, видя такое горе сестры, с усердием стала читать молитвы, акафист Божией Матери у кровати больной, которую посоветовала приобщить; находясь почти без памяти, девочка чувствовала по временам, как что-то черное, громадное надвигалось на нее; после принятия Святых Таин, она разом почувствовала себя лучше и вскоре поправилась. Также по ее молитвам поправился мальчик, племянник ее келлейной, страдавший припадками.

Иногда целый день случалось матушке Арсении проводить с посетителями. То с делом кто придет, то с душевными скорбями, то просто побеседовать с матушкой. По слову:Грядущаго ко Мне не измену вон (Ин. 6, 37), она всех принимала, успокаивала, утешала и лишь вечером, оставаясь наедине сама с собой, она уходила в свою молитвенную комнату, пристроенную к ее келлии, и там в горячей пламенной молитве изливала перед Богом свою душу, молясь за всех страдающих, обремененных; или же уходила она по ночам в пещеры и предавалась там усиленному труду и молитве.

Никто из монастырских не знал, как проводит ночи их настоятельница-подвижница. Лишь по временам слабо мерцавший огонек под сводами храма выдавал там чье-то присутствие и наполнял суеверным страхом сердца простых инокинь, они часто недоумевали, откуда берется около строющейся церкви так много выкопанной земли, не замеченной ими накануне. А на другое утро, подкрепившись часом или двумя сна, игумения, бодрая по-прежнему, спешила к обедне, где в слове Божием черпала силу на предстоящий день труда и подвига.

Многие инокини в монастыре не понимали своей игумении. Им были чужды те духовные взгляды, которые она высказывала, непонятна та любовь, которую она имела к ближним. Они считали слабостью, когда, глубоко жалея в сердце чем-нибудь провинившуюся сестру и видя в ней искреннее раскаяние и желание исправиться, она любовью покрывала ее немощи. Когда же, ревнуя о каком-нибудь упущении монашеского правила, или негодуя на дерзкий поступок послушницы, матушка игумения строго взыскивала или даже наказывала провинившихся, ее опять осуждали, называли взыскательной и гордой... Еще менее понятно было для них то возвышенное, просветленное состояние ума и духа, которого она все более и более достигала. Внутренняя жизнь ее, которою она жила, была скрыта даже для близко стоящих к ней... А между тем как много различных, ей одной ведомых духовных состояний переживала она в последние годы своей жизни. Случалось не раз, читая святоотеческую книгу и вдруг уяснив себе какое-нибудь особенное духовное понятие, матушка скажет своей келлейнице: «Митрофания! у меня точно завеса спала с глаз, такое понятие открыл мне сейчас Господь!» Или в другой раз говорит: «Точно дверь еще закрыта предо мной». Та же, чуждая переживаниям матушки, но любившая ее беззаветно, всегда добродушно ворчала в таких случаях: «Ну вот, вчера завеса, нынче дверь, что-то и не разберешь ничего».

С юных лет посещая церковь, матушка Арсения прекрасно изучила богослужение и притом не поверхностно только, но глубоко душою проникая в значение каждой песни, каждого слова. Часто видели ее в церкви обильно плачущею, особенно во время службы Страстной седмицы, которую она особенно любила, никогда не стояла она, не проливая благодатных слез умиления. «Скажите клиросным, чтобы они не спешили петь, — прикажет бывало она, когда поют стихиры Кресту, — ведь это такие чудные стихиры!», — а слезы при этом так и текут у нее по лицу. «Смолоду, — говорила она, — я так любила церковную службу, и думала, что если бы я была настоятельницей, то хоть один день в неделю посвящала бы исключительно молитве, чтобы двери храма не закрывались весь день». Сколько находила она утешения в церкви, сколько понятий Господь открывал ей во время службы, сколько переживала она просветленного состояния, про то ведала лишь ее чистая душа, открытая пред Богом, не затемненная никакими мирскими излишними пристрастиями. «Иногда бывает, — говорила она, — стоишь в церкви с душою, омраченной какой-либо страстью или смущением, и вдруг слово Божие, как луч какой, войдет в душу, проникнет в самую ее глубину, разгонит находящийся там мрак, всю ее просветит, укрепит».

Строго придерживаясь постановлений и обрядов Православной Церкви, матушка Арсения в особенности благоговела пред Таинствами исповеди и святой евхаристии. Говея, по уставу монастыря, во все посты, она, по свидетельству ее духовника, часто прибегала к исповеди и не в обычное время. Бывало, отягощенная заботами, постройкой храма, она, чуть почувствует, что совесть ее обременилась греховными чувствами и помыслами, спешила звать духовника и исповедовалась ему, вполне веря чудодейственной силе этого Таинства и желая поскорей освободиться от тяжести греха. Свои, с юных лет укоренившиеся взгляды на истину веры, она твердо высказывала, не боясь противоречий и всегда горячо отстаивала свои убеждения. «Я хочу сказать о веровании моей души, — писала она однажды одному молодому искателю истины, но, к сожалению, шедшему ложным путем. — Я верую так, как изложено в нашем православном Символе веры. Верую во Единую Святую Соборную Апостольскую Церковь. В моей душе эта вера — не простая привычка детства, но разумный выбор моей души. С самых молодых лет моя душа начала стремиться к Господу. Несмотря на впечатлительность моей натуры, душа моя ни на чем конечном не могла остановиться, ничем удовлетвориться, стремление к вечному, неизменяемому, непреходящему указало мне цель — вечного Бога. Все, что вне Его, даже монашество, даже Церковь со всеми ее обрядами и все остальное, все высокое и святое, все для меня было только путь к Нему, средство к познанию Его. Теперь, когда жизнь моя склоняется к западу, когда я могу подвесть итоги многому пережитому на земле, я скажу: я исповедую, что то, к чему меня привела Церковь, для меня священно, дорого, как вечное достояние души. Поэтому Церковь со всем ее учением, со всеми ее Таинствами, обрядами, преданиями, настолько же дорога и священна, как то, к чему она руководит. И моя душа настолько верует ей, что готова жизнь положить за каждую букву ее учения, не говоря уже об остальном. Да, я готова не пощадить земной жизни за жизнь вечную, к которой она приводит. Мне понятно, что те люди, которые хранили чистоту веры, не жалели ни своего положения, ни имущества, ни даже жизни за хранение того учения, которое они признали истинным. Не служили миру те, кто жизнь свою полагал за слово Божие. Далеко от земных целей был их ум и сердце, далеко от земли жило стремление их духа. Современное нам православное духовенство я чту за то, что оно неизменно хранит учение Церкви, не убавляя, не прибавляя к нему ничего. Велика в этом его заслуга. Так как всякое убавление церковного учения я считаю огромным ущербом для душ, стремящихся прийти к Богу. Сами себя лишают они надежды опоры, верных средств, руководящих на этом пути».

20 декабря 1882 года Господь послал матушке Арсении великую скорбь: умер горячо любимый ею ее батюшка Михаил Васильевич Себряков, на 84-м году своей жизни, окруженный всеми детьми. Матушка за неделю до смерти приехала к нему и до самой кончины не отходила от его постели, служила ему днем, а ночи проводила с ним в молитве и беседе. Она благодарила Бога, что умирал он в памяти и полном сознании, что перед смертью его она могла насладиться его беседой, но горе разлуки с ним она глубоко переживала. «Хотя кончина его была самая мирная, но для меня она была так тяжела, точно я сама умирала», — говорила она своим по возвращении из Себрово. Но скорбь эта, переживаемая ею в душе, не мешала матушке продолжать свою обычную жизнь; она все так же занималась делами по управлению монастыря, все так же принимала посетителей, только еще более усугубила свой молитвенный подвиг, да чаще призывала к себе монахинь, предлагая им обильную трапезу на помин батюшки. Она велела даже рассыпать у себя на балконе зерна и хлебные крошки для птиц, говоря: «Пусть и они поминают батюшку».

X

Между тем постройка собора подходила к концу и, наконец, наступил тот давно желанный день, когда матушка игумения увидела совсем оконченным свое великое святое дело. Летом 1885 года храм был вполне закончен, и на 8 сентября назначено его освящение, которое совершил преосвященный Митрофан, нарочито приехавший для этого из Новочеркасска с дьяконами, певчими и свитой. Всех же священнослужителей, участвовавших в богослужении, было более пятидесяти человек, что, конечно, придавало особую торжественность службе.

Освящение собора надолго осталось в памяти не только в монастыре, но и между окрестными жителями. Богомольцы за неделю собрались к этому дню целыми толпами, а в самый день торжества народу было до пятнадцати тысяч. Особенно торжественна и трогательна была всенощная накануне освящения. Когда же многочисленный собор духовенства в белых облачениях с возженными свечами громогласно запел величание Богоматери, нельзя было не проникнуться чувством глубокого умиления и благодарности к Царице Небесной. За обедом, предложенным гостям после освящения в монастырской трапезе, много было прочитано поздравлений на имя матушки игумении, которую все величали, как виновницу торжества, много было сказано речей, в которых восхваляли ее за ее труды и подвиги. С благодарностью и со смирением принимала она все эти вполне заслуженные ею похвалы. В чистом сердце ее не было места для тщеславия. Она от души радовалась и благодарила Бога, что он помог ей кончить дело, которому посвятила столько труда и сил. А дивный храм сиял какой-то особенной красотой, умиляя всех молящихся в нем.

Незадолго до освящения храма сильно заболела монахиня Аркадия, вследствие чего не могла быть в храме во время освящения его, о чем сильно скорбела, но Господь утешил болящую: в сонном видении видит она, что стоит в новоосвященном храме и в удивлении смотрит, что все стены его покрыты как бы узкими золотыми полосками, она подходит к стене и видит, что это не полоски, а надписи — золотыми буквами написаны имена строителей, благотворителей, жертвователей и трудившихся при построении храма. Вскоре после сего видения она скончалась. Этот случай не показывает ли нам особую милость Царицы Небесной ко всем прославляющим Ее святое имя?

15 сентября того же года был освящен и придел в новом храме в честь апостолов Петра и Павла. На этот раз торжество имело более семейный характер. Освящал придел архимандрит Иустин, прибывший из Николо-Бабаевского монастыря с П. А. Брянчаниновым и своими послушниками. Гармонический необыкновенно приятный голос отца архимандрита, редкое умение владеть им, а также хорошие голоса его послушников умилили присутствовавших в храме. После литургии все гости были приглашены в покои настоятельницы, где монахинями была поднесена ей икона Казанской Божией Матери в богатой ризе, приобретенная на наличные средства сестер. Затем гостям была предложена трапеза, длившаяся долго, так как многие говорили речи, провозглашали тосты. У всех присутствовавших замечалась особенная теплота чувств, которые каждый по-своему спешил выразить матушке игумении. Между прочим, монахиней Святославой было прочитано стихотворение, посвященное матушке, а учитель Усть-Медведицкой гимназии Д. Н. Правдин, сделав в начале своей обширной речи краткий исторический очерк монастыря, коснулся потом светлой личности матушки Арсении и в живых, ярких чертах изобразил ее духовную жизнь, ее благотворную деятельность, распространенную далеко за стенами монастыря. «Есть и другой храм, — говорил он, — мыслию о котором прилично закончить наше слово, храм еще более величественный, более прекрасный, более ценный перед очами Того, Кому возвышают эти видимые храмы. Мы говорим о храме души человеческой, над созданием, устроением и украшением которого уже много лет трудится высокочтимая строительница сего храма. Мы не говорим уже о том, что духом ее живут инокини, что этот дух витает в обители, укрепляет, направляет и возвышает их в подвигах и трудах иноческого делания, но сколько других лиц обязаны направлением своей жизни, своим душевным просветлением и умиротворением ее мудрому совету, ее слову, всегда глубоко западающему в сердце слушателя, всегда основанному на Евангелии и отеческих писаниях. Сколько людей, обуреваемых сомнениями, истомленных внутреннею борьбою, измученных противоречиями, нередко колеблющихся в самых святых верованиях, иногда с разбитым сердцем, сколько несчастных приходило в ее келлию и выходило из нее утешенными, умиротворенными, успокоенными, с обновленной душою, с просветленным душевным взглядом, с любовью к жизни и с верою в добро, в истину, с верою в Бога, по крайней мере, с сознанием необходимости ее и с твердым намерением приобрести ее. Со всеми почитающими высокопреподобную игумению, как присутствующими здесь, так и находящимися вдали, я позволю себе высказать пожелание: да продлится жизнь ее и деятельность, столь необходимая, столь благотворная, столь богатая плодами духовной опытности, да продлится она во славу Бога, Которого она возлюбилапаче красных мира сего,во благо обители и окружающего общества, во благо и просвещение многочисленных почитателей ее на берегах тихого Дона на многая, многая лета!»

Окончив постройку храма, матушка игумения приступила ко внешнему благоустройству обители. Вместо малых, тесных и к тому же ветхих келлий, она выстроила просторные, двухэтажные, крытые железом корпуса и обновила трапезу. Выстроила она и прекрасные дома священнослужителей, а затем обновила и некоторые экономические постройки, пришедшие в ветхость, но этим не ограничилась ее деятельность. За последние 15 лет своей жизни ею было устроено: монастырское подворье в станице Урюпинской с церковью во имя Приснодевы — в память спасения Царской семьи 17 октября 1888 года. Обновлен и богато украшен монастырский теплый храм с вновь сооруженным иконостасом из белого мрамора, изящной работы, и основан скит в имении сестры ее Аграфены Михайловны Мержановой. Похоронив мужа, Аграфена Михайловна не пожелала остаться в миру и просила у сестры — игумении благословения жить возле монастыря, на что, конечно, та с любовью согласилась. За оградой монастыря Аграфена Михайловна выстроила на свои средства большой двухэтажный дом, в котором жила 20 лет, пользуясь всеобщей любовью за свой приветливый характер и безмерную доброту. Впоследствии она приняла монашество с именем Марии и скончалась 19 января 1905 года, за полгода до смерти матушки игумении, на ее руках. Усадьбу свою с землею Аграфена Михайловна пожертвовала монастырю, где, по общему желанию обеих сестер, был основан скит и выстроена домовая церковь во имя святой Марии Египетской и святой равноапостольной Марии Магдалины. Красивая, уединенная местность усадьбы, расположенной на берегу реки Медведицы (приток Дона), старинный барский дом, окруженный террасой и большими деревьями, чрезвычайно нравились матушке игумении. Она любила летом бывать там, наслаждаться воздухом, тишиною и не раз в последние годы своей жизни говорила, что желала бы оставить настоятельскую должность, принять схиму и жить в затворе в скиту. К сожалению, вскоре после кончины ее, скит был упразднен и дом вместе с церковью продан Анне Васильевне Чарныш. Дочь покойного брата игумении Арсении, Василия Михайловича, Анна

Васильевна, глубоко почитая память матушки Арсении, не пожелала, чтобы такая дорогая память о ней, как скитская церковь, была продана в чужие руки, как предполагала сделать это преемница матушки Арсении; она упросила игумению Леониду уступить ей дом с церковью за 5000 рублей. Анне Васильевне давно уже хотелось выстроить в своем родовом имении церковь над могилами родителей. Господь благословил ее благочестивое желание, и 17 августа 1910 года была освящена небольшая, красивой архитектуры церковь. Впервые раздался в этот радостный день церковный благовест над дорогими, родными для нее могилами...

Исполнилось желание и самой матушки игумении, которая глубоко скорбела, что любимый брат ее был похоронен далеко от Божьего храма. По словам некоторых монахинь, бывших на торжестве освящения церкви, чувствовалось, что точно душа покойной матушки Арсении присутствовала здесь, в храме, разделяя общую радость.

XI

Все эти чрезмерные труды игумении Арсении, эти непосильные подвиги, эти бессонные ночи, проведенные в сыром, холодном воздухе пещер, этот постоянный внутренний труд борьбы над очищением своего сердца и, наконец, вся тяжесть настоятельской должности, которую она несла более 40 лет, все это окончательно расстроило слабое и без того здоровье матушки. Зиму 1904-1905 года она проболела почти всю. К тому же печальные события этого года не могли не отразиться на ее здоровье. Патриотка душою, она далеко неравнодушно переживала неудачи и потери родины. С каким нетерпением ожидала она известия о военных действиях нашей армии, как воодушевлялась она, читая подвиги наших героев и сильно скорбела об утратах и потерях. А взятие Порт-Артура глубоко поразило ее. «Порт-Артур взят, — с сокрушением и со слезами на глазах говорила она собравшимся у нее сестрам в день Рождества Христова. — Вот какой нерадостный для нас сегодня праздник». Даже за несколько дней до смерти жаловалась она доктору, лечившему ее, как тяжело переживала она это скорбное событие. «Я чувствую, что эта потеря отняла у меня несколько лет жизни», — говорила она.

Весною 1904 года умер горячо любимый ею брат, Василий Михайлович, после непродолжительной болезни. Глубоко потрясла матушку Арсению эта кончина: обильно плакала она, собираясь на его похороны и, отдав ему последний долг, измученная, больная вернулась домой. И, хотя, отдохнув, опять принялась за монастырские дела, опять по видимому стала жить для других, но от близко стоящих к ней учениц, от домашних не могла укрыться перемена, происшедшая с нею. Она точно жила через силу. В особенности же стала плохо себя чувствовать матушка Арсения по ночам. Сильные ревматические боли во всем теле не давали ей заснуть, а если и случалось ей забыться, то, проснувшись, она несколько времени была не в состоянии произнести слова от крайнего изнеможения. Только сильная вера и любовь к Богу поддерживали ее дух. «Проснешься иногда, — говорила она сама, — и чувствуешь такую сильную боль в руках и ногах, что с трудом начинаешь одной рукой передвигать другую, едва-едва перекрестишься, потом достанешь с полки (которая находилась у самой кровати) книгу — Псалтирь, прочтешь несколько слов и точно вдохнешь в себя что-то освежающее, потом встанешь, сделаешь несколько поклонов и милостию Божией почувствуешь в себе достаточно силы даже для того, чтобы пойти в церковь; а ночью думали мы с Митрофанией, что не доживем до утра. Так-то сильно слово Божие, и так дух может преобладать над плотию...» — добавляла матушка. Вероятно, она стала предчувствовать свою близкую кончину, потому что не раз заводила речь о смерти. «Надо привыкать к мысли, что меня не будет с вами, — говорила она одной молодой, преданной ей послушнице, — и учиться жить без матушки». Часто вспоминала она покойную схимницу Ардалиону, ее предсмертные беседы и говорила, вспоминая, что схимница умерла без нее: «Да, монаху хорошо умирать одному. Я желала бы, чтобы никто не присутствовал при моей смерти». Что, действительно, и случилось. Многое и другим говорила она, точно приготовляя всех к своей кончине. «Не будет меня, вспомните все мои слова», — сказала она однажды.

В ее доброй, ласковой улыбке, в особенном блеске ее чудных глаз, во всей старческой фигуре лежал отпечаток чего-то уже неземного. Какое-то особенное смирение и кротость замечались в обращении с другими. «Разве наша матушка была прежде такою», — говорили в монастыре, вспоминая свою прежнюю, молодую, полную жизни и иногда строгую, не для всех доступную игумению. «Слаба становится, видно через силу ходит, а, кажется, готова всех принять, со всеми говорить».

Митрофания же (старшая келлейница матушки), всегда оберегавшая свою горячо любимую игумению от излишней усталости, сильно недолюбливала «всех этих посетителей», как выражалась она. Добродушное ее лицо принимало строгое, суровое выражение, когда, бывало, войдя в приемную, почти всегда переполненную народом, на вопрос ее: «Что пришли?» — получала обычный ответ: «К матушке, по делу».

«Нет, уж мне эти посетители!» — сердито скажет она и со вздохом пойдет докладывать матушке, зная по опыту, как не любила матушка игумения заставлять себя ждать. «Давай им непременно матушку, — добавляет она вернувшись, — а того и не знают, как нынче матушка ночь-то провела». А ночь провела матушка Арсения всю без сна, страдая сильнейшей болью во всех суставах. Иногда же случалось и так, что сама Митрофания, помещавшаяся в смежной комнате, проболеет всю ночь, и матушка игумения, забывая свою болезнь, по целым часам простаивает у кровати своей верной послушницы.

В феврале месяце матушку Арсению постигла новая скорбь. Скончалась ее невестка Анастасия Михайловна Себрякова, вдова ее любимого брата, проболевшая лишь несколько часов. Эта внезапная смерть особенно почему-то поразила матушку и она не раз говорила окружающим: «Теперь уже настала моя очередь умирать; мне кажется, что смерть точно преследует меня, точно витает надо мной, и я чувствую ее дыхание». Это ощущение настолько было сильно и так встревожило ее, что она пожелала даже в необычное время приобщиться Святых Таин. Она заказала накануне всенощную, во время которой усердно, со слезами, молилась, а на другой день, исповедавшись и причастившись, она стала чувствовать себя спокойней и тверже.

За свое с лишком сорокалетнее управление Усть-Медведицким монастырем, игумения Арсения неоднократно получала благословение Святейшего Синода, имела наперсный крест и крест с драгоценными украшениями, пожалованный ей из Кабинета Его Величества, Государя Императора, знак Красного Креста за войну 1877—1878 годов, медаль в память царствования Императора Александра III и в 1905 году была награждена Библией, выдаваемой из Синода, за монастырское училище. Библия эта была получена в монастыре уже по кончине матушки. Кроме того, она имела наперсный крест с драгоценными украшениями, поднесенный ей сестрами обители с разрешения высшего начальства в день тридцатипятилетнего юбилея управления монастырем.

25 июня 1905 года сестры Усть-Медведицкого монастыря проводили в Саров свою любимую настоятельницу. Матушка игумения, несмотря на нездоровье и сильную слабость, пожелала непременно исполнить свое обещание, побывать в Сарове и поклониться мощам дивного старца Серафима, к которому имела теплую веру. Она любила иногда побывать в святых местах, где находила отдых от своих многочисленных забот. Частые ревматические боли, иногда продолжавшиеся у нее по месяцам, также принуждали ее заняться лечением, так что она два года ездила в Крым и в Одессу на морские купания. Но никогда не провожали ее сестры с таким тяжелым чувством, как теперь, видя ее такою слабою, изнеможенною. Сама она так же точно жалела расставаться с ними. Особенно ласково, приветливо обошлась она с монахинями, пришедшими провожать ее, может быть, предчувствуя, что видит их в последний раз. Накануне отъезда она пожелала отслужить панихиду на могиле своей духовной наставницы, схимонахини Ардалионы, во время которой горячо, со слезами, молилась, а по окончании службы подозвала к себе ризничную монахиню Веронику и показала ей место, где желала бы, чтобы ее похоронили, приказав сказать об этом казначее монастыря после своего отъезда.

Видя матушку такой слабой, многие высказывали свое желание сопровождать ее, но она пожелала взять с собою лишь одну, преданную келлейную Агнию, жившую с ней более сорока лет. «Я еду с радостным чувством, — говорила она некоторым, — так хочется мне побывать в Сарове, поклониться мощам преподобного».

В Москве матушка игумения заболела и принуждена была пробыть недели две у своей родственницы Софии Александровны Ладыгиной, так что в Саров она прибыла только 12 июля.

Трогательными словами описывает она свои первые впечатления о Сарове в письме к казначее Леониде, полученном в монастыре на третий день по ее кончине. «Приехала я сюда такая радостная, довольная, — писала она. — В первый же день по приезде, после поздней обедни, служила преподобному Серафиму молебен с акафистом, поминала о здравии всех вас, сестер обители, и наших духовных отцов. Потом, напившись чаю, поехала в обе пустыньки батюшки отца Серафима. Самый путь туда лесом я проехала с восторгом, а дальняя пустынь меня привела в умиление и много мне доставила утешения духовного; точно отец Серафим живет еще там, следы его подвигов и теперь живы и говорят об нем так ясно, точно видишь его. Келлия его с внутренним, тайным ходом в тесную пещеру, где он укрывался от людей, когда безмолвствовал 13 лет, место, где он кормил медведя, место, где он молился на камне 1000 дней, место, где был почти до смерти бит разбойниками, все это говорит об его трудах, о его невыразимых подвигах. И я, недостойная, ходила с духовным восторгом по этим местам, собирая в лесу сосновые шишки, и мне чувствовалось, что сам он, живой, присутствует там. Потом, в ближней пустыне, я купалась в источнике. И так я была счастлива и довольна. После вечерни я заболела. Два раза я переносила эту болезнь за дорогу, но здесь с меньшими удобствами, чем в Москве. Если поправлюсь, думаю никуда не заезжать, даже в Дивеев. За один день здесь я столько получила духовной отрады, что благодарю Господа за Его милость. Думаю прямо ехать домой, где и болеть не страшно, и умереть желаю».

По приезде в Саров, рассказывала Агния, матушка игумения пожелала пользоваться кушаньем из монастырской трапезы. Пища оказалась грубой и тяжелой, в особенности на больной желудок. На другой же день она опять заболела желудком и так сильно ослабела, что дня четыре пролежала почти без движения. Пришлось обратиться к доктору, который несколько облегчил болезнь, так что 19 июля, в день празднования открытия мощей преподобного Серафима, матушка, хотя и через силу, но могла быть в церкви. Во время обнесения мощей преподобного, она с Агнией стояла на высокой паперти теплого храма «Живоносного источника», откуда хорошо был виден крестный ход. Со слезами умиления молилась матушка, вспоминая, вероятно, в эту торжественную минуту свою родную обитель, а может быть, душа ее, переполненная духовными утешениями, отрешившись от всего земного, готовилась к переходу в иной мир. Ничего особенного не говорила матушка Арсения об этом своей послушнице, так что Агния, видя ее бодро стоящей, далека была от мысли, что матушка доживает последние дни. Только в этот день вечером она встревожила ее, сделав ей следующий вопрос: «Агния, а в случае, если я умру, куда ты денешься?» — «Я вас не оставлю тут», — невольно как-то вырвалось у нее в ответ. «В таком случае надо сейчас металлический гроб заказывать», — сказала матушка. Вспоминая после эти слова, Агния разочла, что если бы тогда же был выписан гроб, то он как раз получился бы ко дню кончины матушки.

На другой день, чувствуя, что силы у нее не возобновляются, матушка решила остаться еще в Сарове и начала готовиться к говению, предполагая приобщиться Святых Таин 21 июля. В монастырь она послала депешу, что по болезни не может вернуться к 22-му, как хотела. Несмотря на слабость, она стала посещать ежедневно церковь, и Господь помогал ей, с великим подвигом, как сама она сказала, выстаивать службы, чему немало удивлялась Агния. Последние дни, по словам ее, матушка проводила почти все в молитве. И ходя, и сидя, и лежа в номере на кровати, она напевала ирмосы:Ты моя крепость, Господи, Ты моя и сила, Ты мой Бог, Ты мое радование, не оставль недра Отча и нашу нищету посетив, тем с пророком Аввакумом зову Ти, силе Твоей слава человеколюбце!и другой:Услышах, Господи, смотрения Твоего таинство, разумех дела Твоя и прославих Твое Божество!

Возвращаясь из церкви 20-го, матушка встретила рясофорную монахиню своего монастыря Лию, приехавшую в Сэров на поклонение. Обрадовавшись ей, матушка Арсения велела переходить ей к ним в номер. Лия не ожидала видеть матушку игумению такой слабой, больной и с радостью осталась около нее, желая чем-нибудь послужить ей. Утром 21-го, готовясь приобщиться, матушка Арсения сказала своим послушницам: «Так как вы одни тут со мною из всех сестер обители, то я прощаюсь в лице вашем со всеми сестрами». Затем, чувствуя, вероятно, особенную слабость, обратясь к Агнии, прибавила: «Может быть, в церкви со мною сделается дурно, будет обморок, но ты не пугайся». Так до последней минуты заботилась она о покое других.

Пешком в церковь матушка не могла уже идти и велела нанять извозчика. Приехав в церковь преподобного Серафима, где всегда служат раннюю обедню, матушка пожелала прежде приложиться к мантии преподобного, а потом пошла на левый клирос, где монахи приготовили ей место. Приобщалась матушка на ногах, но силы почти совсем изменили ей, так что и в гостиницу она не могла идти пешком. При выходе из храма матушка особенно щедро подавала милостыню и велела Агнии подавать, не жалея денег. Тут же встретила она сестер Самарского монастыря и их обильно оделила деньгами, прося молиться за нее.

Слабая телом, но радостная, бодрая духом, вернулась матушка из церкви и, подкрепившись немного пищею, пожелала проехаться — подышать свежим воздухом. Агния наняла экипаж. Поехали сначала на почту, а потом к источнику, где она умылась. По дороге, встречая калек и нищих, матушка игумения и тут много раздавала милостыню.

К вечерне и всенощной она не могла уже идти. Слабая до крайности, она под вечер стала чувствовать какую-то тоску, вспоминала свою обитель, близких сестер и говорила, что душа ее тоскует, что хотя смерть не страшит ее, но что она желала бы умереть в родной обители. Желая подышать свежим воздухом, она села возле открытого окна. Уже темнело. Вдруг у нее вырвался какой-то необыкновенный, протяжный вздох, сильно встревоживший Агнию. Заметив перемену в лице матушки, Агния стала настойчиво просить позволения позвать доктора, на что матушка с неохотою, но все же согласилась. Доктор успокоил Агнию, сказав, что не находит ничего опасного, посоветовал поставить горчичник на грудь и прописал лекарство. По его уходе Агния хотела помочь матушке лечь, но вдруг она сама быстро легла на спину. Глаза ее стали большие, блестящие и радостные. Видно было, что она созерцает что-то для нее необыкновенно радостное. Медленно, молча, вздохнула еще раза два, и лицо ее делалось все светлее и радостнее. Потом еще один последний вздох — и душа ее мирно отлетела к Господу, без стона, без мучений, а глаза остались открытыми, точно продолжала она видеть ими. Агния сама уже закрыла их, удивляясь такой мирной, безболезненной кончине.

Был одиннадцатый час ночи. Глубоко потрясенная и растерявшаяся, Агния не могла сама убирать тело почившей. Одевала ее Лия с помощью дивеевских монахинь, которых матушка видела утром в церкви. Уважаемая всеми при жизни, известная даже высокопоставленным лицам, так горячо любимая в своей родной обители, матушка игумения Арсения умерла одинокой странницей, и чужие люди убирали ее тело. Даже монашеской мантии не было с нею, и настоятель Саровской пустыни прислал свою, кожаный пояс дала Лия, а парамант (принадлежность монашеского облачения. —Ред.) для покрытия лица почившей, по уставу монашескому, привезли из Дивеева. Услышали о кончине матушки Арсении и самарские монахини и тотчас же поспешили прийти, предлагая читать Псалтирь у ее тела, помня, как обласкала их матушка. На другой день прах почившей положили в гроб, покрыли мухояром и перенесли, при пении самарскими монахинямиСвятый Боже,в кладбищенскую церковь, где она и находилась до отпевания. К сожалению, в церкви не позволили читать Псалтирь, его читали в номере. 26 июля был привезен из Москвы матушкиной родственницей Ладыгиной металлический гроб, в который и опустили деревянный гроб с прахом матушка Арсении, после панихиды, совершенной четырьмя иеромонахами.

XII

Между тем в Усть-Медведицком монастыре сестры ожидали возвращения своей игумении. 16 июля казначея послала за ней лошадей на станцию Себряково. Хотя полученная потом депеша, что матушка по нездоровью не может вернуться к 22-му, и опечалила многих, но особенно никто не встревожился.

Только самые близкие, преданные ученицы чувствовали в душе тоску и тягостное предчувствие чего-то страшного. И страшное совершилось!..

22 июля в 2 часа дня казначея получила роковую депешу от Агнии с известием о кончине матушки игумении. С быстротою молнии разнеслась эта весть по монастырю и ужасом наполнила сердца сестер. Стоны и плач поднялись невообразимые. Казалось, вся обитель слилась в один скорбный вопль... Кто спешил бежать к казначее узнавать подробности, кто, более крепкий духом, успокаивал малодушных. Некоторые, не обращая внимания на других, плакали навзрыд, как осиротелые малые дети. Скорбь близких, келлейных и духовных дочерей невозможно было описать.

В 3 часа первый заунывный удар колокола раздался над монастырем и медленно, удар за ударом, понесся заупокойный звон, созывая осиротевших сестер в храм на первую панихиду по дорогой, горько оплакиваемой ими, настоятельнице. Тяжело вспомнить, что это была за панихида! Плакали все, начиная со священнослужителей и кончая мирским народом окрестных хуторов, успевшим узнать о кончине всеми почитаемой, всеми любимой матушки игумении. Монахини, послушницы, монастырские ученицы, все спешили в храм, одни выплакать свою, казалось, непосильную скорбь, другие помолиться за упокой души дорогой для всех, незаменимой в эту минуту, матери. Действительно, она была незаменима для них!

Казалось, со смертью ее монастырь лишился всего. Она была и наставница, и мудрая руководительница, и любящая мать, и тот возвышенный идеал самоотверженной, созерцательной жизни, подражать которому каждая стремилась по мере своих сил. При ней им жилось легко, беззаботно. «Как матушка благословит; про это матушка знает», — говорили они, отдавая, как дети, все свои заботы и поступки на ее решение. Случилось ли испытать какое сомнение, спешили к ней, и она нередко одним мудрым словом разрешала вопрос, над которым продумывалось несколько дней. Скорбь ли какая постигнет кого, матушка умела утешить ласковым взглядом, иногда одним каким-нибудь добрым словом, улыбкой... Ужасно было теперь сознавать им, что все кончено, что они не увидят ее больше, не услышат ее голоса, что они осиротели, остались беспомощными, а она, их горячо любимая мать, умерла далеко-далеко от них, в одиночестве, может быть, в сильных страданиях. И только мысль, что она своей праведной жизнью заслужила награду у Господа, Которого возлюбила всем сердцем, всей душою, ради Которого несла непосильные подвиги, мысль, что она своей бессмертною душою видит и чувствует их скорбь и там, у Престола Царя Славы, возносит свои молитвы за них, — как отрадный луч солнца, разгоняла мрак уныния и тоски, давая возможность сказать:Да будет воля Твоя!

Тут только, после ее смерти, узнали сестры и стали передавать друг другу еще об одном подвиге своей настоятельницы. Оказалось, что матушка игумения, несмотря на свое слабое здоровье, подражая древним подвижникам, носила на своем изможденном трудами и болезнью теле тяжелые железные вериги. Теперь они вместе с другими вещами матушки находятся в стеклянном шкафе в ризнице, и сестры, с умилением глядя на них, удивляются великим самоотверженным подвигам их блаженной игумении.

Между тем казначея Леонида немедленно распорядилась послать депешу преосвященному Афанасию, Донскому архиепископу. Сообщая ему о кончине матушки игумении, она просила разрешения перевезти ее прах в родной монастырь. С тревогой ожидали монахини ответа на эту просьбу. Мысль, что могут не разрешить перевезти прах матушки, ужасом наполняла их сердца. Но Богу угодно было хотя немного утешить их. Дня через два был получен ответ от архиепископа.

Высказывая свое сочувствие о кончине матушки Арсении, владыка сообщал, что, по его просьбе, архиерей и губернатор Тамбовские разрешили перевезти тело почившей в родную обитель. Все вздохнули облегченно и стали готовиться для подобающей встречи матушкиного праха. По желанию казначеи, в Саров за матушкой поехал ее духовник отец Феодор Прокопиев в сопровождении нескольких монахинь, а в монастыре начали готовить склеп в нижней церкви преподобного Арсения, где ежедневно служили теперь заупокойные обедни и панихиды. Только в молитве находили сестры утешение и облегчение своему горю. С нетерпением ждали они встретить у себя дорогой для них прах матушки Арсении. Поклониться ему, поплакать у гроба, рассказать ей, как живой, свое горе, казалось для них большим облегчением. И вот, наконец, получили известие из Сарова, что гроб с прахом матушки должен прибыть на станцию Себряково в ночь под 30 июля.

Взволновались сестры: всем хотелось поскорей встретить дорогой прах, и некоторым удалось выпросить у казначеи разрешение выехать для встречи на станцию. В числе их, была и я, грешная! Что это была за поразительная ночь! Кажется, во всю жизнь не забыть ее нам. Еще с вечера вокзал был переполнен народом. Кроме монахинь, тут собрались жители из села Михайловки и Себрово большею частью, дети и внуки крепостных крестьян Михаила Васильевича. Все они знали матушку игумению, некоторые слышали про ее подвиги, другие же не раз были в монастыре, воочию видели ее богоугодные дела, и многим при жизни своей она успела оказать какую-либо помощь, дать добрый совет, поддержать в трудную минуту. Все они спешили теперь встретить ее прах, поклониться ему и отдать последний христианский долг. Приехала так же и племянница матушки Арсении, Александра Васильевна Комлева, а за час до прихода поезда прибыло и духовенство из села Михайловки, пожелав встретить тело почившей и отслужить панихиду. Ожидая с напряженным вниманием прихода поезда, народ расположился группами на платформе; часто слышались в толпе или подавленное рыдание, или молитвенный вздох, или сдержанный шепот голосов. Говорили вполголоса про матушку игумению, вспоминали случаи из ее жизни, расспрашивали монахинь о поездке ее в Саров, о письмах, полученных в монастыре уже после ее смерти.

Но вот, наконец, показался вдали поезд. Трудно описать тот потрясающий душу момент, когда под неудержимое рыдание сестер поезд, замедляя ход, подошел к станции. Не выдержали сестры и с громкими рыданиями бросились навстречу вагону, в котором находился прах, оплакиваемой ими игумении. Но и тут их ждало испытание. Железно дорожное начальство не хотело открывать вагон до утра, только слезы и их неотступные просьбы смягчили сердце начальника станции и он разрешил открыть вагон.

И вот гроб с телом матушки на платформе! С благоговейным чувством, окружили его все присутствовавшие... Кто плакал, кто молился, кто прикладывался к нему, выливая в слезах свою скорбь. Тут же на платформе приготовили все, что нужно для службы, и вскоре началась соборная панихида. Что это была за служба! Шел третий час ночи. Тишина какая-то особенная, торжественная, ни звука кругом, точно все замерло, внимая святому песнопению, только изредка слышалось чье-то сдержанное рыдание, шепот молитвы и на миг прерванное заупокойное пение снова неслось к небу, усеянному мириадами звезд. Внизу же, кругом гроба, масса народу с зажженными свечами, возносили вместе с кадильным фимиамом свои молитвы Творцу вселенной о упокоении новопреставленной. Было так тихо, что ни одна свеча не погасла, точно свидетельствуя, что жизнь усопшей, подобно огню, всегда горела любовью к Богу.

Странно. В эту трогательную минуту, когда, казалось, скорбь дошла до крайних пределов и слезы неудержимо текли по лицу молящихся, вдруг какое-то сладкое, отрадное чувство наполнило душу, заглушило горе, вливая мир в сердце. Отчего же это случилось? Подействовало ли так успокоительно на окружающих тихое церковное пение, тишина ли ночи утишала бурю душевной скорби, небо ли звездное ниспослало с высоты мирный привет? Кто может объяснить? Жив Господь и жива душа праведных. Думается мне, и чувствовалось тогда всем переполненным скорбью до глубины сердца существом, что в этот миг, праведная душа самой матушки Арсении покинула блаженные селения, чтобы присутствовать тут, около своего праха, утешая неземным утешением скорбный дух ее осиротевших духовных детей, собравшихся встретить ее. И не я одна чувствовала это, даже многие мирские говорили, что испытывали во время панихиды по матушке Арсении неземное, блаженное успокоение. «Несомненно, — говорил епископ Игнатий в одном из своих поучений, — что почивший находится под милостию Божиею, если при погребении тела его, печаль окружающих растворена какой-то непостижимой отрадой».

Да, несомненно, что душа матушки игумении Арсении наслаждается там, в загробном мире, райским блаженством, уготованным Господом для любящих Его. Доказательством этого не служит ли вся ее долгая жизнь, представлявшая собой целый ряд подвигов, дивного самоотречения и беспредельной святой любви. И, если Господь обещал дать награду за чашу воды, поданной одному из малых сих, то тем более получит ее та, которая с юных лет отдала всю себя на служение Богу и ближним...

Солнце уже взошло, когда процессия с гробом матушки, поставленным в деревянном ящике на приготовленные заранее дроги, двинулась от станции Себряково через село Михайловку, где возле церкви, по желанию местного духовенства, была отслужена лития и сказано соответствующее событию слово священником Иоанном Минервиным... При пении монахинямиСвятый Божемедленно двигалась процессия по улицам села в сопровождении множества народа, желавшего проводить прах матушки до усадьбы Василия Михайловича Себрякова, находящейся в восьми верстах от станции, где предполагали сделать остановку. Усадьба была в это время пуста, так как владелица ее, младшая дочь Василия Михайловича, Анна Васильевна Чарныш, проживала с больным мужем в Одессе и не могла присутствовать на похоронах матушки Арсении. За садом, невдалеке от барского дома, где возвышался крест над фамильным склепом Себряковых, остановились теперь с прахом матушки игумении и снова, по усердию михайловского духовенства, была отслужена панихида. Много было здесь пролито слез теми, кто знал семейство Себряковых. Живо вспомнилось, с какою любовью и почетом встречал всегда Василий Михайлович свою любимую сестру, игумению, когда она приезжала к нему погостить, отдохнуть от монастырских забот среди родной семьи. Горячо любимая всеми родными, она своим приездом вносила всегда радость в их семью. В особенности в последние годы, когда они с женой состарились, часто болели и оба имели нужду в духовном утешении. Теперь же все было так чуждо и пусто кругом. Только преданные дворовые высказывали свое сожаление и сочувствие. Отсюда процессия двинулась через станицу Ардачинскую, Кепинскую, хутор Зимник и Подольховский, куда прибыли поздно ночью и где решили ночевать. С благодарностью и теплым чувством вспоминается теперь та любовь и ласки, которые оказывали простые жители станиц сопровождавшим прах монахиням. Около селений их встречала целая толпа народа, с благоговением присоединявшаяся к процессии и сопровождавшая матушкин гроб далеко за хутора. Женщины выносили хлеб, дыни и арбузы; останавливая экипажи, они простосердечно угощали, чем Бог послал, стараясь ласковым словом утешить скорбных. Когда же клиросные монахини пелиСвятый Боже,все усердно молились, даже со слезами. В Подольховском хуторе женщины-казачки просили разрешения положить на гроб матушки игумении венок из цветов и зелени. Они приносили на руках детей прикладываться к гробу и особенно заботились, чем только возможно, успокоить монахинь. Так трогательно было видеть эту неподдельную любовь простых людей к памяти покойной матушки игумении.

Наконец настал день, когда сестры Усть-Медведицкого монастыря встретили у себя прах горько оплакиваемой ими игумении Арсении. С самого раннего утра 31 июля большая часть из них отправилась в станицу Усть-Медведицкую, жители которой просили разрешения принять у себя прах матушки игумении. В ограде Воскресенской церкви гроб вынули из ящика, и сестры сами внесли его в церковь, где шестью священниками при громадном стечении народа была отслужена панихида, а настоятель церкви отец Митрофан Петров в нескольких трогательных словах выразил всеобщую скорбь о кончине глубоко-почитаемой и искренно любимой всеми игумении Арсении.

После панихиды гроб был поднят и на руках монахинь пронесен чрез всю станицу при заупокойном перезвоне и погребальном пении. Сестры желали нести его и до монастыря, но силы изменили им, пришлось снова поставить гроб в ящик и на дрогах довезти его до горы Пирамиды, откуда виден монастырь. Здесь процессия была встречена всеми монахинями и послушницами во главе с отцом Феодором Прокопьевым, прибывшим в монастырь накануне вечером.

Казначея монастыря Леонида с другим монастырским священником Петром, гостившим в это время в монастыре у своей родственницы и еще двумя священниками, отцом Поликарпом, иеромонахом Петром, приехавшим к погребению, а также со всеми монахинями, которые по старости лет или по болезни не могли прийти к Пирамиде, встретили с почетом, подобающим игумении, тело почившей матушки у святых ворот.

При трогательном пенииСвятый Боже,в сопровождении тысячной толпы, гроб внесли в собор, где поставили его среди церкви, и вслед за тем отец Феодор сказал несколько трогательных слов, выражающих свою и общую скорбь монастыря, а отец Поликарп произнес следующее слово, надолго оставшееся в памяти сестер обители.

«Достоблаженная приснопамятная мати наша, игумения Арсения! Окончен твой благочестивый подвиг, подъятый ради Бога; окончилось твое паломничество в обитель преподобного Серафима Саровского и, увы, окончен вместе с тем и подвиг земной жизни. Вот ты в родной своей обители, в созданном тобою храме, сестры обители, духовные твои чада и знавшие тебя окружают, ожидая утешения и привета. Взгляни на них своими глубокими любвеобильными очами. Промолви им слово любви! Поделись с ними теми духовными восторгами, теми чувствами, которыми переполнена была душа твоя в местах великих подвигов и трудов преподобного. Но, увы, очи твои, всегда светившие любовию, лаской, доброжеланием, навеки померкли и сокрыты во гробе; уста твои, вещавшие глаголы жизни духовной, уста, которые изливали целительный бальзам в страждущие души, подкрепляли немощных, подымали падающих, замкнулись навсегда, и никто больше не услышит сладостных словес твоих. О, велия скорбь! Невыразима тяжесть внезапной потери. Но, сестры, не скорбите чрезмерно, яко не имущие упования.Блажени мертвии, умирающие о Господе.Воистину блаженна матерь наша, умершая о Господе, Которому всю жизнь верно служила. Посему Господу угодно было, чтобы она предала Ему свою праведную душу при великом молитвеннике преподобном Серафиме и с ним вместе предстала пред Господом. Не будет ошибочно и ничьему убеждению не противно, если мы вложим в уста почившей слова апостола:Подвигом добрым подвизахся, течение скончах, веру соблюдох, и прочее соблюдается мне венец правды, его же воздаст ми Господь, в день он — праведный Судия (2 Тим. 4, 7-8). Кто знал ее в монашестве, в начальстве над монашествующими, тот знает и подвиги ее, и течение, и веру ее, и не может не видеть уготованного ей праведным Господом венца правды. Помяните подвиги девства, чистоты, нестяжания, постничества, воздержания, уединения и молитвы, ревности о славе Божией, послушания и труды до последних сил, терпения и кротости, матерней о всех заботы и снисхождения, и возрадуйтесь упованием, что Господь вселит ее в небесный чертог славы и радости, где раздается глас празднования и празднующих непрестанный, где вкушает она неизреченную сладость от созерцания неизреченной доброты и красоты лица Самого Бога.

Утешьтесь, сестры! Почившая и по смерти так же близка к вам, как и при жизни, и прах ее здесь будет семенем святым, одною из духовных основ святой обители сей. Жизнь ее будет великим примером для подражания. Взирая на окончание жительства почившей, подражайте вере ее и примите, сестры, в наследие от нее образ непоколебимой веры, твердого упования и евангельской любви. Прими от нас, незабвенная наша мать игумения, как последнюю дань любви и благодарения, обильные слезы, горячиенадгробные молитвы и с высоты небесной благослови осиротевшее твое духовное делание на терпение, благодушие, на добрую жизнь. Вспомни пред Богом и нас, по долгу пастырства стоящих у гроба твоего, а нам да пошлет Господь Бог поминать тебя вечно!»

Гроб с телом матушки оставался в монастырском Казанском храме несколько дней, так как, кроме сестер обители, со всех сторон ехали и шли прощаться с матушкой и поклониться ее праху. Много пролито было тут искренних, горьких слез... Вспоминали благодеяния, которыми матушка при жизни осыпала всех, обращавшихся к ней... Храм не запирался: днем и ночью над гробом читали Псалтирь. Но вот, незаметно подошло и 2 августа, день, назначенный для погребения. К поздней обедне прибыли из станицы священнослужители. Служба прошла вся в слезах, при громадном стечении народа. Некоторыми из духовенства были сказаны трогательные поучительные слова, в которых проповедники высказывали сочувствие, сожаление о почившей, вспоминали ее жизнь, полную разнообразных подвигов, ее любовь к страждущим и скорбящим, которых всегда она утешала делом помощи, или добрым словом, всегда полным веры и упования на Промысл Божий, восхваляя ее постническое житье, ее труды по управлению обителию, ее высокое суждение и понимание христианских догматов, рассуждение о духовных предметах, о которых так любила она беседовать с лицами духовно развитыми. «Мне приходилось беседовать с усопшей, — говорил в своем слове законоучитель, священник Алексей Лазаревский, — о самых возвышенных предметах — о Господе Боге и его отношении к миру и человеку, об ангелах, добрых и злых духах, о воплощении Сына Божия, о страдании, смерти и воскресении Господа нашего, о Церкви Христовой, о святых угодниках Божиих, о последних судьбах мира и человека. С каким глубоким благоговением, с каким восторгом, с каким духовным услаждением она излагала свои мысли и суждения, речью ясною, плавною, изящною, и с каким глубоким вниманием слушала мое немощное, слабое слово о сих высочайших истинах! Какие глубокие суждения высказывала она по вопросу о свободе воли разумных существ, о грехе, о внутренних сердечных греховных движениях, о средствах борьбы с ними! Насколько тонки и основательны были суждения почившей о противохристианских направлениях мысли!» Удивляясь ее праведной кончине, он говорил: «Душа ее, отделившись от тела, на крыльях молитв Пресвятой Богородицы и преподобного Серафима понеслась к Престолу воскресшего Господа, созерцать в доступной ей степени безусловную истину, бесконечное добро и неизреченную красоту в лице Самого Господа нашего Иисуса Христа».

По окончании литургии, началось отпевание почившей в присутствии девяти иереев и трех диаконов. Стройно, молитвенно, тихо неслось пение сестер, а поразительно трогательные слова монашеского погребения так и проникали в душу, и слезы неудержимо текли у всех присутствующих. В конце погребения было прочитано отцом Феодором завещание матушки Арсении, написанное ею за несколько дней до отъезда в Саров. В нем она, между прочим, советовала избрать после себя в настоятельницы казначею Леониду, что сестры и исполнили со всегдашней безграничной преданностью и послушанием к словам почившей наставницы.

После отпевания погребальная процессия медленно двинулась из собора чрез западные двери. Гроб с телом матушки обнесли вокруг всех церквей, ее трудами и заботами построенных и обновленных, а затем внесли в Арсеньевскую церковь, где опустили в только что приготовленный склеп на месте, указанном самой матушкой Арсенией.

При опускании гроба в могилу, казалось, вся скорбь сестер вылилась в один захватывающий душу вопль, наполнивший церковь. Плакали и старицы, помнившие матушку молодой, только что поступившей в монастырь послушницей, готовой мужественно Бога ради нести все лишения. Свидетельницы ее высоких подвигов в зрелом возрасте, разделявшие ее труды, некоторые из них чрез силу пришли теперь отдать ей последний долг, сказать последнее «прости». Плакали и те, которые детьми были привезены в обитель, оставлены родителями на ее попечение, жизнь, которых протекла под ее надзором, окруженные ее заботами, согретые ее любовью и ласкою. Они любили ее, как родную мать, и потеря ее была незаменима для них. Лишенные ее привета, лишенные духовного живого слова, всегда в минуту душевной скорби и смущения поддерживавшего их, они, как дети, безутешно рыдали над могилой и, казалось, не могли оторваться от нее. И долго, долго после того как кончилось погребение и склеп был закрыт навеки, можно было видеть в полумраке нижней, почти опустевшей церкви, темные фигуры монахинь, припавших к земле и горько безутешно плакавших. Полные невыразимой тоски и скорби, разошлись они наконец по своим келлиям, чтобы и дома молиться и плакать, а вечером опять собраться к дорогой могиле на общую панихиду.

Заботами игумении Леониды (правившей обителью по кончине матушки шесть лет) над могилою матушки Арсении воздвигнут величественный памятник из белого мрамора с таким же мраморным аналоем, на котором лежит икона Смоленской Божией Матери, благословение ее отца при ее поступлении в монастырь, с вечно теплющейся теперь перед нею лампадой.

Но жизнь матушки игумении Арсении лучше всякого памятника, ярко горит светлым воспоминанием, отрадным лучом в сердцах не только преданных ей послушниц, но и далеко живущих мирян.

Прошло уже несколько лет со дня кончины матушки Арсении, но обитель полна памяти о ней. Эти чудные, полные неземной красоты храмы воздвигнуты ею; благоустроенные монастырские келлии, эти пещеры — место дивных подвигов и уединенных молитв, — все напоминает ее, ее труды, ее заботы об удобствах сестер, ее самоотверженную любовь к Богу. Имя матушки Арсении произносится с благоговением живущими в монастыре. Многие из сестер часто видят во сне свою усопшую игумению-подвижницу. Так, через год после ее смерти, одна послушница видела ее во сне, в чудном одеянии, окруженную необыкновенно приятным, дивным светом. Другой раз, утешая ее же во сне, матушка сказала: «Не бойся, ведь я всегда с вами».

Недавно избранная игумения Святослава, одна из близких духовных дочерей и верная последовательница учения матушки Арсении, особенно старается поддержать дух матушки во вверенной ей обители. Часто беседуя с сестрами, она напоминает им живое слово своей незабвенной наставницы, ее любовь к ним, ее великие подвиги и добродетели. Перед началом всякого дела по управлению обителию она имеет обыкновение посещать могилу матушки Арсении, служить по ней панихиду, как бы испрашивая ее благословения на начинающееся дело.

Но не одна игумения, и другие часто посещают могилу матушки и находят там утешение и духовное общение с почившей. В полумраке пещерного храма, освещенного лишь кротким сиянием лампады, в молитве за нее, в воспоминаниях о ней, о ее словах, полных духовного смысла, так много находит успокоения мятущаяся душа. Чудится, что матушка близко, около нас, что она видит нас, чувствует нашу скорбь, видит все наши немощи, уклонения от заповедей Божиих, от ее слова и, как и при жизни, покрывая все своею безмерною любовью, она вместе с нами возносит за нас свои молитвы к Богу, вечному Источнику Света и жизни, к Которому с младенчества стремилась она так неуклонно своею пламенной самоотверженной душою.

Смирение есть единственное состояние духа, чрез которое входят в человека все духовные дарования. Оно есть дверь, которая отворяет сердце и делает его способным к духовным ощущениям. Смирение доставляет сердцу невозмутимый покой, уму — мир, помыслам — немечтательность. Смирение есть сила, объемлющая сердце, отчуждающая его от всего земного, дающая ему понятие о том ощущении вечной жизни, которое не может взойти на сердце плотского человека. Смирение дает уму его первоначальную чистоту. Он ясно начинает видеть различие добра и зла во всем, а в себе всякому своему состоянию и движению душевному, знает имя, как первозданный Адам нарекал имена животным по тем свойствам, которые усматривал у них. Смирением полагается печать безмолвия на все, что есть в человеке человеческого, и дух человека, в этом безмолвии, предстоя Господу в молитве, внемлет Его вещаниям... До ощущения сердцем смирения, не может быть чистой, духовной молитвы.

***

Непрестанной памяти Божией препятствует рассеянность наших помыслов, увлекающих наш ум в суетные попечения. Только когда вся жизнь наша всецело направлена к Богу, человек делается способным и начинает верою во всем видеть Бога, как во всех важных случающихся обстоятельствах жизни, так и в самомалейших, и во всем покоряться Его воле, без чего не может быть памяти Божией, не может быть чистой молитвы и непрестанной. Еще более вредят памяти Божией, а потому и молитве, чувства и страсти. Поэтому надо строго и постоянно внимать сердцу и его увлечениям, твердо сопротивляясь им, ибо увлечения уводят душу в непроницаемую тьму. Всякая страсть есть страдание души, ее болезнь, и требует немедленного врачевания. Самое уныние и другого рода охлаждения сердца к деятельности духовной — суть болезни. Подобно, как человек, который был болен горячкой, по миновании болезни, еще долго остается слабым, вялым, неспособным к делу, так и душа, больная страстию, делается равнодушна, слаба, немощна, бесчувственна, неспособна к деятельности духовной. Это страсти душевные. На них вооружаться и бороться с ними, их побеждать — есть главный труд. Необходимо усердно трудиться в этой борьбе с душевными страстями. Молитва обнаруживает нам страсти, которые живут в нашем сердце. Какая страсть препятствует нашей молитве, с тою и должны мы бороться неотложно, и сама молитва поможет в этой борьбе, и молитвою же искореняется страсть.

Светильник, с которым девы могут встретить жениха, есть Дух Святой, который освещает душу, обитая в ней, очищает ее, уподобляет Христу, все свойства душевные образует по Великому Первообразу. Такую душу Христос признает своей невестой, узнает в ней Свое подобие. Если же она не освящена этим светильником, Духом Святым, то она вся во тьме, и в этой тьме вселяется враг Божий, который наполняет душу разными страстями и уподобляет ее себе. Такую душу Христос не признает Своею и отделяет ее от Своего общения. Чтобы не угас светильник, надо постоянно подливать елей, а елей есть — постоянная молитва, без которой не может светить светильник.

***

Есть в душе естественное стремление к добру. Это стремление я называю призванием Божиим, когда оно так сильно действует в некоторых душах, что удовлетворить его не может ничто земное. Этому стремлению я всегда давала большую цену, но сегодня душа моя познала, что страх охраняет ее больше и необходим он душе и при ее преуспеянии так же, как и при самом немощном состоянии ее. Приводит к страху Божию частая память смерти, частое напоминание себе, что, может быть, живешь последний день, последнюю минуту. А насаждает его в сердце благодать Божия.Страх Твой, Господи, всади в сердца раб Твоих, — молится Святая Церковь.

***

Невозможно стяжать чистой, непарительной молитвы, если ей не будет предшествовать самоотверженная деятельность. Но и ежедневно надо полагать в сердце, или утверждать в нем произволение, отвергать всякое дело, слово, чувство, мысль, неугодные Господу, направлять же всякое дело свое по заповедям Божиим, всякое чувство словом Его воспитывать, всякую мысль истиною Его наполнять. При такой деятельности, или хотя при цели такой деятельности, всякое входящее в душу чуждое чувство или мысль усматривается и молитвою отвергается от души. При таком произволении души имя Иисусово самовластно действует в ней и отсекает всякий помысл, противный Себе, поборает всякое чувство, неугодное Себе, просвещает душу к познанию воли Своей, водворяет в ней мир сердечный и тишину помыслов.

***

Ко всякому чувству враг примешивает свою отраву. Так, к сокрушению о греховности он примешивает отчаяние и безнадежие, и унывает душа и расслабляется; к отречению — жестокосердие, холодность, бесчувствие; к любви — сладострастие; к утешению милостями, даруемыми Господом, — тщеславие; и прочее. — Человек не может отделить этот яд от благого чувства, но при молитве именем Господа Иисуса Христа, произносимой с верою от сокрушенного сердца, этот яд отделяется; от света Христова разгоняется тьма из сердца, видна становится сопротивная сила; от силы Христовой исчезает действие вражие, и в душе остается естественное состояние, не всегда сильное, не всегда чистое от плотской скверны, но безмятежное и способное подклониться под действующую руку Божию.

Состояние души падшего грешника вполне соответствует словам Господа:Терния и волчцы возрастит тебе земля.И земля нашего сердца постоянно растит страсти и грехи. Деятельность души, не осененной благодатию Божиею, направленная к очищению сердца, — всегда трудна, тяжела и бессильна.В поте лица твоего хлеб твой снеси.С большим трудом, долговременным подвигом искореняются страсти, как терния из земли, и опять при малом нерадении, при увлекающих случаях они готовы возродиться, и родятся, и растут в сердце, заглушая семя слова Божия, не успевшего пустить в нем корни и окрепнуть, а не только принести плод и напитать душу. Едва очистится, со многим трудом, источник — ум наш, как опять потоки нечистых помыслов возмутят его, наполнят нечистотой и не дадут жаждущей душе напиться чистой воды Божественных откровений.В поте лица твоего хлеб твой снеси.

С кровавым потом трудится и должна трудиться душа, чтобы не умереть ей с голоду, чтоб этим постоянным и тяжелым трудом не дать возрастать в себе терниям страстей своих, чтоб не обратилась она в дебри, где звери витают, чтоб постоянным очищением, отсечением их, могла бы душа питаться тем насущным хлебом, который Великий Сеятель сеет на земле ее. Не оставляет Господь трудов человека без воздаяния. Пошлет дождь на землю, ранний и поздний, и родит земля о себе траву, та же — клас, так же исполнится пшеница во класе, как он и не весть (не знает. —Ред.) сам. Благодать Божия, осенившая душу, сожигает терние страстей и сама плодоносит плод.Ядый Мою плоть и пияй Мою кровь, имать живот вечный (Ин. 6, 54)иреки из чрева его истекут воды живы (Ин. 7, 38). —При таком только состоянии душа не возжаждет более и не придет и не захочет почерпать из земных источников. Наше же делание заключается еще в том, чтоб чистить постепенно эти земные источники, чтоб хоть по каплям пить из них чистой воды, а не черпать с мутной водой жаб и всякую нечистоту, с нею смешанную.В поте лица твоего хлеб твой снеси, —пока не напитает тебя хлеб, сшедший с небес.

***

Упразднитеся и разумейте, яко Аз есмь Бог.Чтоб принять хоть отчасти это разумение, необходимо, чтоб сердце упразднилось от всякого чувства, ум от всякого помысла.

Преступая заповеди Божии, мы грешим и пред Богом, и пред людьми, и пред своею совестию, и попадаем не только под суд Божий, но и под суд человеческий. Оскорбляя Господа, бесчестя в себе и собою славу Его, мы постоянно делаем вред ближним нашим, соблазняя их, увлекая во грех, подавая собою пример греховной жизни, не отдавая им должной дани общего вспомоществования на пути ко спасению, и по всей правде мы преданы суду людей. Этот суд, выражающийся осуждением, злословием, клеветой, ненавистию и всяким делом выходящим из этого воззрения на нас, как-то: гонением, мучением, смертию, — мы должны принять как достойное воздаяние и всегда чувствовать себя должниками пред ближним.

Пока мы ходим по плоти, мы видим ближнего тоже как должника нашего; мы требуем от него и правды законной, и святыни благодатной, как общего достояния человечества. Мы судим его и ненавидим, гоним и мучим, когда он не отдает нам долг наш. Но когда мы водимся Духом, когда Дух Божий изливает в наш дух все богатство своей благости, тогда от ближнего мы ничего не ищем, мы прощаем ему долг его пред нами, даже перестаем видеть в нем своего должника.

Немощь человеческая выражается главным образом в изменчивости, которой постоянно подвержено естество человеческое. После разумений духовных ум способен воспринимать помыслы нечистые и скотские. От ощущений святых чувство переходит к ощущениям плотским, низким. От мира, радости, ревности по добродетели переходит душа к смущению, печали, унынию. Это свойство изменчивости присуще естеству человеческому и особенно познается теми, которые все силы души своей устремляли к тому, чтоб работая в дому Божием, пред лицем Его, держать ум свой в непрестанном поучении имени Его, сердце свое на стезях заповедей Его, душу свою у подножия Креста Его. Опытно познавши изменчивость естества, они этим познанием пришли к глубокому смирению, которое не допускает их пасть ни гордостию во дни мира, ни унынием и отчаянием во дни смущения; пришли к страху, охраняющему делание и во время мира ожидающему брани.

Способность к изменчивости особенно сильно действует тогда, если в душе много естества-огня, то есть страстности. Святой Игнатий Богоносец говорил: «Нет во мне огня любви вещественного, но есть во мне вода текущая и вопиющая во мне: иди ко Отцу». — Эта текущая вода погашает огонь — она есть Дух Святой.

Никакая добродетель человеческая не может погасить этого огня, не может убавить его силы. Но добродетели, правильно совершаемые, приносят плод; вкушение духовного плода знакомит внутреннее чувство с ощущениями живыми, чистыми, сладостными, по вкушении которых ослабевает желание ко вкушению ощущений плотских, нечистых, страстных. Например, добродетель молчания, разумно проходимая, отсекающая всякое слово, всякий помысл и всякое дело ненужное, приносит плод: тишину помыслов, мир душевный. Когда душа вкусит этого плода, то она хранит молчание или, утративши его, возвращается к нему стремительно не потому, что молчание есть заповедь монашеского жительства, но за сладость плода, который она имела от молчания. И так самый тот плод, полученный от делания добродетелей, хранит жительство.

Когда же придет совершенное, тогда то,еже от части,упразднится. Орудия добродетелей становятся ненужными, когда нива приносит плод обильный. Но для тех, в ком еще живо вещество огня, очень важно и необходимо хранить себя на стезях заповедей Божиих, по слову Его проходить путь добродетелей и, получивши вкус духовного плода, не медлить в уклонениях, бывающих от изменчивости нашего естества, не разнеживать вкуса своего ощущениями чувственными.Пал ли ecu, восстани,благо, что есть место, куда может стать нога.Тецыте, дондеже постигнете путь Его пред нами.

Читала Лествичника «О гордости» и остановилась на словах: «Наказание гордому — падение его». Это наказание Господь премудро употребляет и как врачество гордости. Но все действия Промысла Божия и попущений Его наказательных служат только тогда в пользу человеку, когда он стремится к достижению неземных целей. Если он поставил целию своей жизни единое спасение — Единого Господа, то все случающееся с ним послужит к его преуспеянию. При лишении всех благ земных, при нанесении и принятии удара всем чувствам своим, при перенесении бесчестия и прочего, там, где сокрушилась бы душа самая сильная, но поставившая целию своих исканий какое-нибудь земное благо, там душа боголюбивая получает крепость, мудрость, свободу и, если чего лишается в этих прилучающихся скорбях, то лишается единственно той связи со страстями, в которых была заключена и с которыми не могла сама по себе разорвать связь одним своим произволением, а только разрушилась она действием Божиим по причине страстей. Великое благо не быть порабощенным ничему земному, хоть произволением души, тогда всякое действие Божие, направленное ко спасению, правильно действует, убивая только страсть, но не душу, а в противном случае вместе со страстию убивается и душа. Душа, отрекшаяся страстей, получает ощущение добродетелей. Отрекшись сластолюбия, она познает опытно смирение, и так далее. Отрекшись своих хотений, своей грехолюбивой воли, своих разумений, она вводится в познание воли Божией. В деятельном исполнении воли Божией, которая является ей в спасительной пользе ближнего, она просвещается Божественными откровениями и, просвещенная ими, входит не только в чистоту, но и в бесстрастие.

Молчание очищает ум от помыслов. Познание своей греховности, своего неразумия, своего бессилия, своей недостаточности во всем, приводит душу к вере разума. Отвержение своих хотений во всем приводит к деятельной вере, выражающейся в великой простоте и смирении. Первое приводит к чистоте ума, а второе к чистоте сердца.

О молитве[1]

1 апреля 1886 года

Правильно молиться не есть выпрашивать или домогаться чего-нибудь, что нам кажется полезно для нас, а нужно иметь самое глубокое смирение души, видеть одно свое ничтожество и верить в то, что своими силами или своими внешними подвигами мы ничего достигнуть не можем; и не должны как бы распоряжаться святой волей Отца нашего Небесного, а говорить нужно так: «Господи, Ты один свят и совершен, у меня одни свои страсти, и ничего доброго я не могу сделать сама собой без Твоей помощи. Я верую, что Ты мне дашь все, что нужно для моего спасения в свое время. Буди воля Твоя, Господи, на мне».

Не нужно молить Его даже о своем спасении, потому что человеку непостижимы судьбы Божии. Господь Сам знает, когда дать спасение душе. Епископ Игнатий (1-й том) говорит: «Законом духовным назначено для нас одно духовное место для принесения Богу молитв. Это место — смирение». Нам необходима молитва: она усвояет человека Богу. Без нее человек чужд Бога, а чем более он упражняется в молитве, тем более приближается к Богу. Когда восстанешь от сна — первая мысль твоя да будет о Боге. Когда отходишь ко сну, когда готовишься погрузиться в этот образ смерти — последние твои мысли да будут о вечности и царствующем в ней Боге.Вся емка аще молящеся просите, веруйте, яко приемлете, и будет вам (Мк. 11, 24), —сказал Господь. И потому, отвергнув всякое сомнение и двоедушие, неотступно пребывай молитвою при Господе, повелевшемвсегда молитися и не стужати си (Лк. 18, 1), то есть не приходить в уныние от тесноты молитвенной, которая, в особенности сначала, невыносима для ума, привыкшего блуждать повсюду.

Для правильности молитвы надобно, чтоб она приносилась из сердца, наполненного нищеты духа, из сердца сокрушенного и смиренного. Произноси слова молитвы неспешно; не позволяй уму скитаться повсюду, но затворяй его в словах молитвы. Тесен этот путь и прискорбен для ума, привыкшего странствовать по Вселенной; но путь этот приводит ко вниманию. Кто вкусит великого блага внимания, тот возлюбит утеснять ум на пути, ведущем ко блаженному вниманию.

Внимание есть первоначальный дар Божественной благодати, ниспосылаемый трудящемуся и терпеливо страждущему в подвиге молитвенном. Благодатному вниманию должно предшествовать собственное усилие ко вниманию: усилие должно быть деятельным свидетельством искреннего желания получить внимание.

Воспрещай себе рассеянность мыслей при молитве, возненавидь мечтательность, отвергни попечения силою веры, ударяй в сердце страхом Божиим, и удобно приучишься ко вниманию. Слова молитвы, одушевляемые вниманием, проникают глубоко в душу, убодают, пронзают, так сказать, сердце и производят в нем умиление. Слова молитвы, совершаемые с рассеянностию, касаются как бы только поверхности души, не производя на нее никакого впечатления. Не ищи в молитве наслаждений: они отнюдь не свойственны грешнику. Ищи, чтобы ожило твое мертвое, окаменев шее сердце, чтоб оно раскрылось для ощущения греховности своей, своего падения, своего ничтожества, чтоб оно увидело их, созналось в них с самоотвержением. Тогда явится в тебе истинный плод молитвы — истинное покаяние. Ты восстанешь пред Богом и будешь вопиять к Нему молитвою из бедственного состояния души, тебе внезапно открывшегося; будешь вопиять как из темницы, как из гроба, как из ада. Покаяние рождает молитву, и в сугубом количестве рождается от дщери своей (то есть от молитвы). Тягостным, скучным, сухим представляется молитвенный подвиг для ума, привыкшего заниматься одними тленными предметами. С трудом приобретается этот навык, тогда он делается источником непрестанного духовного утешения.

Многоглаголание в молитвах, осужденное Господом в Евангелии, заключается в многочисленных прошениях о временных благах. Осуждая это многословие, Господь отнюдь не осудил продолжительных молитв. Он Сам освятил продолжительную молитву, пребывая подолгу в молитве.

Спеши молитвою, жаждущая спасения душа, спеши вслед Спасителя, сопровождаемого Его бесчисленными учениками. Зови вслед Его молитвою подобно жене хананейской; не огорчайся продолжительным невниманием Его; претерпи великодушно и смиренно скорби и уничижения, которые попустит Он тебе на пути молитвенном. Для успеха в молитве непременно нужна помощь от искушений. Сознание своей греховности, сознание своей немощи, своего ничтожества — необходимое условие для того, чтобы молитва была милостиво принята и услышана Богом. Все святые полагали в основание молитвы сознание и исповедание своей греховности и греховности всего человечества. Святость человека зависит от сознания и исповедания этой греховности: потому что Тот, Кто дарует святость человекам за покаяние их, сказал:Не приидох призвати праведники, но грешники на покаяние (Мф. 9, 13).

По вере твоей, за смирение твое, за неотступность молитвы твоей, Он утешит тебя исцелением беснующейся от действия страстей дщери твоей — твоих помышлений и ощущений, претворив их из страстных в бесстрастные, из греховных во святые, из плотских в духовные.

«Иди, —наставляют нас святые отцы, заимствуя наставление из святого Евангелия, —продаждьвещественноеимение твое и даждь нищим (Мф. 19, 21), и взем крест (Мф. 16, 24),отвергнись себя противодействием твоим пристрастиям и твоей падшей воле, да возможешь помолиться невозмущенно и без рассеянности. Доколе живы в тебе пристрастия, дотоле наветуют молитву смущение и рассеянность».

Борьба с живущею в сердце смертию, совершаемая при посредстве молитвы, под водительством слова Божия, есть распятие, есть погубление души ради Христа и Евангелия для спасения души.

Мечом молитвы сокрушается огненный меч Херувима, стерегущего путь к древу жизни, и победитель соделывается причастником живота вечного. Когда во уединении нашем и при упражнении молитвою внезапно закипят в нас страстные ощущения и движения, нападут на нас страстные помыслы, предстанут нам во обольстительной живописи греховные мечтания: это знак пришествия к нам невидимых врагов. Тогда — не время уныния, не время расслабления — время подвига. Воспротивимся врагам усиленною молитвою к Богу, и Он рассеет, прогонит врагов наших.

В невидимой брани не всегда и не скоро соделываемся победителями: победа — дар Божий, даруемый подвижникам Богом в свое время, известное единому Богу и определяемое единым Богом. Самые побеждения, происходящие от немощи и греховности нашей, а не от изменившегося произволения, и они попускаются нам к нашему смирению, для того, чтоб мы усмотрели и изучили падение нашего естества, признали необходимость в Искупителе, уверовали в Него и исповедали Его. При таких побеждениях невидимые враги наши влагают нам стыд по причине побеждения, а по причине стыда — расслабление в молитвенном подвиге, недоверие к нему, мысль о оставлении его. Не вдадимся в обман! С самоотвержением и бесстыдством (без ложного стыда. —Ред.)откроем нашу язву перед всеблагим и всемогущим Врачом нашим, заповедавшим это спасительное нам бесстыдство и обетовавшим увенчать его отмщением соперникам нашим. Положим в душе своей завет: до конца жизни не оставлять молитвенного подвига и из среды его прейти в вечность. Наша стыдливость при побеждениях чужда смысла: она — злая насмешка над нами врагов наших. Способен ли этот лист смоковничный сокрыть согрешение человека от всевидящего Бога? Бог видит грех и без исповедания греха. Он ищет исповедания единственно для того, чтоб уврачевать. Если Он завещал апостолу Своему прощать согрешившего и кающегося брата седмижды на день: тем более Сам исполнит это над нами, непрестанно приносящими Ему молитву и покаяние.

Когда от души простишь всем ближним согрешения их, тогда откроются тебе твои собственные прегрешения. Ты увидишь, сколько нуждаешься в милосердии Божием, сколько нуждается в нем все человечество: ты восплачешь пред Богом о себе и о человечестве. Святые отцы совмещают все делания инока, всю жизнь его в плаче. Что значит плач инока? Это его молитва. Плач должен быть неотъемлемым качеством молитвы нашей, ее постоянным, неразлучным спутником и споспешником, ее душою. Иноки, живущие в монастыре и желающие стяжать молитвенный плач, должны обращать особенное внимание на умерщвление своей воли. Если они будут отсекать ее и не обращать внимания на грехи, вообще на поведение ближних, то приобретут молитву и плач. Помыслы, собираясь в сердце, возбуждают в нем молитву и печаль по Богу, а печаль эта производит слезы.

«Приидите ко мне, —приглашает нас священная матерь всех добродетелей — молитва, —ecu, труждающиесяпод игом страстей, в плену у падших духов,обремененнииразличными согрешениями,и аз упокою вы. Возьмите иго мое на себе, и обрящете покой душам вашим,исцеление вашим язвам.Иго бомое 6лаго (Ср.: Мф. 11, 28),способно исцелять от согрешений и самых великих».

«Приидите, чада, —приглашает нас священная матерь всех добродетелей — молитва, —послушайте мене: страху Господню научу вас (Пс. 33, 12).Оставьте бесплодную и напрасную привязанность ко всему преходящему, с которым вы и поневоле должны расстаться! Оставьте увеселения и наслаждения обольстительные! Оставьте празднословие, смехословие и многословие, опустошающие душу! Вспомните, рассмотрите, удостоверьтесь, что вы здесь, на земле, кратковременные странники, что Отечество ваше, вечная обитель — Небо. Вам нужен туда верный и сильный вождь: этот вождь — я, никто иной. Все святые, восшедшие от земли на Небо, совершили шествие не иначе, как мною. Я открываю вступившему в союз со мною падение и греховность человека, и извлекаю из них, как из глубокой пропасти. Я обнаруживаю пред ним князей воздушных, их сети и цепи, разрываю эти сети и цепи, поражаю и прогоняю этих князей. Я объясняю Творца — сотворенному и Искупителя — искупленному, примиряя человека с Богом. Я раскрываю пред учеником и любимцем моим необъятное величие Бога и ввожу в то состояние благоговения и покорности к Нему, в котором должны быть создания пред Создателем. Я насеваю смирение в сердце, я делаю его источником обильных слез; причастников моих соделываю причастниками Божественной благодати. Не оставляю руководимых мною, доколе не приведу их пред Бога, Который — неисполнимое исполнение всех желаний в здешнем и будущем веке».

Начало правила (из рукописной книжечки матушки игумении Арсении)[2]

Величие души моея, радование духа моего, сладосте сердца моего, сладчайший Иисусе, слава моя, возносящая главу мою, буди со мною и во мне неразлучно выну, и мене всесильною Твоею десницею удержи с Тобою и в Тебе, да в Тебе, и о Тебе, и Тобою будут вся помышления моя, словеса и деяния; без Тебе бо не могу творити ничесоже: да не ктому себе живу, но Тебе, Владыце моему и Благодетелю, да вся чувства моя душевная и телесная не мне, но Тебе, Создателю моему работают, о Нем же живут и движутся; и вся силы моя душевныя и телесныя Тебе, Искупителеви моему, да служат, Имже и в Немже держатся; и все житие мое, до последняго издыхания, во славу Пресвятаго Имени Твоего, Боже мой, буди.

Откуду начну оплакивать деяния моего страстнаго жития? Какое начало положу моему настоящему сетованию? Но как Милосердый, даруй мне, Господи, слезы умиления, да плачуся пред Тобою, Создателем нашим и Богом. Пред Тобою, Творцом всех и Создателем, открываю, елика согреших окаянною моею душою и скверною моею плотию, да Твоею помощию укрепляемый, отвергнусь прежняго безсловесия и принесу Тебе слезы покаяния.

Помилуй мя, Господи, не даждь мне погибнуть. Помилуй мя, Господи, яко немощен есмь, посрами, Господи, борющаго мя беса. Упование мое! осени над главою моею в день брани бесовския. Борющаго мя врага побори, Господи, и обуревающия мя помыслы укроти тишиною Твоею, Слове Божий. Господи, пощади мене, немощное Твое создание. Господи, виждь скорбь мою и помилуй мя. Не попусти на мене, Владыко, искушение, или скорбь, или болезнь выше силы моея; но избави от них или даруй мне крепость переносить их с благодарением. Господи, имиже веси судьбами спаси мя, недостойнаго раба Твоего. Не воздаждь мне по делом моим, благий Господи, но милостию Твоею покрый множество грехов моих. Я знаю, что их множество со делано мною от младенчества моего, но умом не познаю их, сердцем не каюсь в них, потому что ум мой от навыков к деланию грехов омрачен, сердце же завалено тяжелым камнем нечувствия. Сам, Милосердый Господи, Присносущный Свете, просвети темноту ума и души моея, даруй мне узреть мои согрешения, и научи мя творити волю Твою.

Слова к новопостриженной инокине[3]

6 сентября 1886 года

Когда художник хочет изобразить кистью лицо человека, тогда требуется, чтобы изображаемый человек смотрел прямо на живописца, чтобы тот мог уловить черты его лица. Так и ищущая спасения душа смотрит прямо на своего Небесного Живописца Господа, и Он написует в сердце человека Свой Божественный образ. А как видеть нужно Господа? Видеть Господа, значит направлять свою жизнь по заповедям Евангелия и, смотря на земную жизнь Господа, направлять и свою жизнь вслед Его. Господь был и смирен, и кроток, и человеколюбив, и милосерд к грешникам; так нужно и нам, по возможности, исправлять свои греховные навыки и быть готовыми для изображения и в наших сердцах Его Божественного образа.

Человек от природы, что неученый конь: неистовится и не слушается человека, когда же человек около него потрудится, то он бывает годен на все домашние дела. Нужно и нам потрудиться в деле спасения и укрощать свои страсти, и направлять себя на путь евангельских заповедей, и быть, по возможности, подобными Христу, делами кротости, милосердия и любовью к ближнему.

***

13 сентября 1886 годаКогда упадет на наше платье искра огня, тогда мы, увидя ее, мгновенно

стараемся стряхнуть ее с себя: так нужно делать и с помыслами. Как скоро они приразятся душе, так скоро их стараться отражать молитвою Иисусовою; а если монах примет их и начнет беседовать с ними, и ими усладится, то они могут попалить все душевное делание его, как искра огня может сделать пожар и попалить вещественное имение человека.

***

14 сентября 1886 года

Тогда человек научится видеть свои грехи и душевные страсти, когда затворит свои чувственные окна. Не станет смотреть на то, что ему не нужно, не слушать, что ему не следует слышать; а тем более нужно держать язык, если хочется что-нибудь передать другим слышанное или виденное — не говори и не суди ближнего. Когда будем следить за всеми своими поступками, делами, словами, и будем стараться обуздывать язык, только тогда возможно познать свое сердце и грехи. Как же возможно познать свои душевные страсти, когда мы даже чувственные страсти и грехи не умеем и не стараемся познавать? Не умеем снести от ближнего ни одного обидного слова, а стараемся ему воздать таким же. Все это от невоздержания языка и слуха: и осуждение, и ссоры, и насмешки.

***

21 сентября 1886 годаНужно приучать себя к подвигам. Пост противится чувству вкуса, потому что этим чувством повреждается сердечная чистота, восстают плотские страсти, отяжелевает ум от вкуса, и много других страстей от этого же чувства. Против чувства осязания нужно противопоставлять: грубую носить на себе одежду, твердую постель иметь для сна, поклоны совершать, все то отвергать, что нежит тело, — этим затворяется окно чувства осязания. Когда научимся держать глаза, тогда не будем впадать так часто в осуждение, сохранимся от соблазна на ближних, от зависти. Зрение — такое чувство, которое приносит в сердце много греха и дурных чувствований. Тогда душа сама поймет, какой ей нужен подвиг для обуздания своих страстей, когда будет беречь свои внешние чувства — эти окна души, которыми входит в сердце грех. Всякими телесными подвигами как-будто не удовлетворяется душа, хотя кто и много подвизается, часто нападает на него уныние и скорбь. Отчего? Оттого, что человек не видит плода от подвигов, хотя он и есть, этот плод. Какой же? Обуздание и покорение своих внешних чувств. Вот плод подвигов телесных.

Схимонахиня Ардалиона была дочь священника слободы Завязки, Хоперского округа, отца Андрея Игнатова, родилась в 1816 году 30 января и при крещении наречена была Анною. Семи лет она лишилась своего отца, который умер, оставив после себя двух сыновей и трех дочерей, из коих Анна была старшая, на попечение престарелого родителя своего Димитрия Игнатова, бывшего также священником в той слободе Завязке. Трудно было прокармливать, не только воспитывать осиротевшую семью: детей надо было обучать грамоте, и за неимением лишних средств мальчиков стал учить сам дедушка, а девочку Анну мать Матрена Семеновна отдала сперва учиться грамоте к одной черничке — старой девице, потом отправила к сестре своей, дворянке Краснушкиной, жившей в 20 верстах от Завязки. У тетки Аннушка прожила несколько лет, и когда выучилась читать, то так страстно полюбила чтение, что не могла равнодушно видеть ни одной книги. Когда бывала в доме у своего деда, то, невзирая на его строгость, часто уносила из его домашней библиотеки книги, уходила с ними на гумно и там, забравшись на скирду, погружалась в чтение на целый день, так что забывала и о пище. По смерти отца Димитрия, прожившего 105 лет, внучки стали делить между собою его имущество, состоявшее из всякой хозяйственной мелочи. Анна Андреевна ни на что другое не обратила внимания, а взяла хлебный мешок, наложила его доверху книгами и ушла к себе. Мать, увидя это, стала упрекать ее, что набрала ни к чему не годных старых книг, а годных вещей никаких не принесла из наследства дедовского; но дочь выше всяких сокровищ на свете ценила эти книги. Такая беспримерная в детском возрасте любовь к чтению расположила сердце девушки к духовной стороне жизни. Когда Анна Андреевна на 18-м году от роду прибыла случайно с богомолками в Усть-Медведицкий монастырь, то скромная обстановка монастырская и жизнь монашеская до того ей полюбились, что она решительно не могла оторваться от святой обители и захотела остаться в ней навсегда. Молодая душа, напитанная духовным чтением, ощутила, что тут кроется исполнение ее заветных мыслей и чувствований, какие наполняли ее тогда, когда она предавалась чтению любимых книг. Игуменствовавшая тогда мать Афанасия приняла Игнатову в число сестер. Это было в 1834 году. Воспоминая это время, Анна Андреевна говорила впоследствии, что чувствовала тогда такую радость в сердце, такую легость в душе, что «точно у нее были крылья». Избранница Божия в первые две недели обоняла всюду вокруг себя благоуханный воздух: и в церкви, и в келлии, и в огороде, куда была посылаема.

В первые годы жизни в монастыре Анна Андреевна проходила послушания по черным работам: то в огороде, то на покосе в летнюю пору, и всякую тяжелую работу исполняла с веселым расположением духа, радостно и льготно (легко. —Ред.).Бывало, в покосное время, в час отдыха возьмет книжку и читает; около нее соберется кружок слушательниц, и звонкий голос читательницы раздается далеко по лесу. Игумения Афанасия, узнав, что послушница Анна Игнатова хорошо читает и имеет сильный голос, поставила ее на клирос. Странно было видеть ее молодую среди сверстных по летам сестер-клирошанок, всегда чисто и изящно одетых, стоящую в мухояровой рясе из толстого сукна, неуклюже сшитой, в боках разноцветной, и с клобуком на голове, который никогда не переменялся. Но, занятая своим внутренним человеком, она не обращала внимания на внешность свою. Часто во время службы, стоя на клиросе, проливала тихие слезы, которые текли неудержимым потоком, так что иногда вся грудь делалась мокрою у плачущей. Слово Божие, читаемое в келлии и слышимое в церкви, было единственным источником утешения и наставления для Анны Андреевны, носившей тогда имя Алевтины, данное при пострижении в рясофор. Книги были ей везде неразлучными спутниками. Когда случалось ей приходить по зову в келлию какой-либо сестры, то она брала с собой книгу, там читала и толковала прочитанное; речь ее бывала тогда так обильна, что келлейницы оставляли свои дела, сходились к ней и заслушивались по нескольку часов. Иногда читая у себя дома, вдруг вставала и, неодетая, с читаемой книгой в руках, шла к какой-нибудь монахине, чтоб поделиться уяснившимся понятием прочитанного слова; но понятие это было слишком возвышенно для того, чтобы могли его воспринимать неприготовленные к такой беседе и развлекаемые келлейными занятиями слушательницы. Так ей приходилось не раз уходить от своей восприемной матери по пострижению, казначеи Мариамы с упреком: «Когда ты, Марфа, оставишь свои блинцы». Потом Алевтина прекратила такие свои посещения, убедившись из опыта, что-то сокровище духовных понятий, какое она носила в себе, непередаваемо, давалось только ей одной на обладание.

Но и для матери Алевтины приходили такие обстоятельства, где Мариина часть неминуемо сталкивалась с Марфиной; и, верная слову Божию, дознавши опытно всю тщету последней, она отдала первой решительный перевес. Такого рода обстоятельства встречаются нередко в жизни, и хотя по видимости являются простыми случайностями, но имеют важное значение, так как служат всегда пробным камнем для духовной деятельности, и часто бывают такими поучительными уроками, которые не забываются всю жизнь. Одновременно с клиросным послушанием Алевтина, называвшаяся тогда Анною, так как это было еще до пострижения ее в рясофор, определена была в золотошвейки к одной монахине, занимавшейся этою работой. В то время жили с нею старая тетка, дочь отца Димитрия, и младшая сестра Павла, которую она взяла к себе, чтоб облегчить для матери воспитание семьи; жили они все в одной келлии. В свободные от урочной работы часы она занималась своим шитьем, и от продажи своего рукоделья содержала себя, тетку и сестру. Трудно ей обходилось такое содержание: целые ночи, не разгибаясь, она проводила за шитьем, хотя скоро и много работала. Потом старуха тетка умерла, а сестра ее, молодая девушка, не пожелала продолжать более жизнь в монастыре и вышла замуж. Облеченная тогда в рясофор мать Алевтина совершенно оставила занятие рукодельем, дни и ночи стала посвящать чтению и молитве.

При таком беспопечительном образе жизни подвижница должна была терпеть скудость в материальных потребностях. Но кто не заботится о завтрашнем дне, ища Царствия Божия и правды его, тому, по слову евангельскому, прилагается все потребное. Бывшая просфорня мать Павлина, мать Митрофания, дочь полковника, и мать Рипсимия, впоследствии схимонахиня Пафнутия, были усердными слушательницами матери Алевтины, часто звали ее к себе, с верою и любовию внимали ее духовной беседе, и с своей стороны служили ей от своих избытков, чем могли, пополняя ее недостатки. Однажды игумении представилась надобность перевести ее из собственной ее келлии в обительскую, что в женских монастырях обыкновенно обходится не без скорби; она сделала этот переход без малейшего сожаления, и при этом из келлеиного имущества ничего с собою не взяла, даже любимых книг своих, кроме Евангелия и Псалтири. «В церкви много книг, — говорила она, — была бы охота слушать слово Божие». Отсекая в себе привязанность к вещам, она неоднократно повторяла: «Еще в ранней молодости я стала понимать не только умом, но и внутренним глубоким чувством, что душа в час смерти разрывает все связи с земным миром, и как тяжело и трудно душе это разлучение, если в ней много пристрастных привязанностей к земным предметам. Чтоб легко было умирать, нужно прежде смерти умереть для всего, нужно уничтожить все земные пристрастия». Мать Алевтина не только сама себе ничего не приобретала, но и глубоко огорчалась тем, когда в других видела противные нравы. Состоя в должности благочинной монастыря, по требованию этой должности она посещала келлию одной своей соседки и часто заставала ее за чтением Псалтири воздыхающею, как бы с отягощением исполняющею свое правило. Тогда она говорила ей: «Довольно тебе читать, отдохни». — «Нельзя, мать, — та всегда отвечала, — ведь я монах!» Случилось, что в общей трапезе недостало дров; благочинная приходит к этой самой монахине и говорит: «У нас в трапезе дров недостало, Дон еще не замерз, привезти из лесу нельзя; у тебя много дров, отдай одну свою поленницу в трапезу». Та с ужасом возразила: «Как ты могла это высказать, чтобы я свои дрова, над которыми столько трудилась, собирая их, перевозя из-за Дона, прибирая, — и чтоб я отдала их в трапезу! Ни за что не отдам». — «Ну, мать, — сказала благочинная, — не монахи же мы с тобой, если и с поленницей дров не можем расстаться». После таких случаев мать Алевтина (в полном пострижении она носила то же имя, какое и в рясофоре) затворялась в своей келлии и не выходила из нее по два и по три дня. Отречение свое от привязанностей всякого рода она простирала до того, что не дорожила никакими удобствами и собственным покоем. У нее была одна келлейница Агафья Прокопьева, весьма преданная ей и очень ловкая в услужении. Когда одна болящая монахиня попросила благочинную дать ей хорошую послушницу, то она привела к ней свою Агафью и убедила ту служить болящей с такою же преданностию, с какою она служила ей самой. Послушная Агафья выполнила это в точности, усердно служа больной до самой ее кончины.

Мать Алевтина вот что говорила о себе: «При работе над своим внутренним человеком такая иногда чувствовалась немощь, недостаточность всех внешних подвигов, всех своих душевных сил, что не раз приходила в уныние и некоторое безнадежие. В эти тяжелые часы приходилось в церкви слышать слово апостола Павла о бессилии закона и о вере, и хотя я их и прежде знала наизусть, но в эти минуты они были для меня новым откровением. Всею немощию души своей я сознавала, что ни на себя и ни на что свое я не могу надеяться, что ничто мне не поможет в моем спасении, ничто не спасет моей души от ее собственной нечистоты и несовершенства. Всем существом своим я верила, что Господь, один Господь и сила Его благодати может меня спасти, может просветить, очистить и у совершить мою душу; может дать силу ей внимать Его слову, разумевать Его и исполнять Его заповеди. И эта сила будет Его сила, во мне действующая, а не моя, я же и все мое навсегда остается немощным, безжизненным, беспомощным. И хорошо, что человек сам по себе так немощен; хорошо, что только Бог один силен, что Он один Живый, во всем действующий и царствующий!» При таком глубоком познании своей немощи и при такой живой вере и благодать Божия осеняла и усовершала ее подвиг. Она передавала одной своей духовной дочери: «Один раз — еще была я в рясофоре — читала я покаянный канон ночью в своей келлии и молитву покаянную, в которой были слова, коими молящийся сравнивал себя с червем, с прахом земным. Читая эти слова, я вдруг ощутила глубокое чувство смирения, своего ничтожества; и это ощущение было так полно, так сильно и так отрадно душе, что слезы обильно потекли из глаз; и всю ночь я провела в коленопреклоненной молитве, а продолжать чтение по книге в ту ночь я больше не могла».

Духовного подвига матери Алевтины никто не видел, ничего особенного за ней не примечали, и мало было таких, которые могли понимать ее тайную жизнь. По принятии монашества в 1855 году она редко стала выходить из келлии. Иногда спрашивали ее сестры, отчего она никуда не ходит, мать Алевтина отвечала так: «Прежде я ходила чай распивать, а теперь чай не пью и ходить по другим келлиям незачем». Тогда преданные ей сестры, желая выслушать от нее наставление или получить совет в своих духовных нуждах, стали сами приходить к ней. В числе таких была одна молодая девушка, очень образованная, кончившая курс в Тамбовском институте; она выказала большую веру к матери Алевтине и пожелала жить под ее руководством. Много скорбей она причиняла своей наставнице, так как, слушая ее наставления, никогда не отсекала перед ней своей воли. Постоянно видя ее противление, мать Алевтина хотела отстранить ее от себя; но та высказывала тогда такую скорбь, такие проливала слезы, что наставница не решалась на это удаление, располагалась еще терпеть, надеясь на исправление своей ученицы. Но этого исправления не последовало, а кончилось тем, что образованная самовольница вышла из монастыря. Выход ее принес скорбь матери Алевтине, но вместе с тем был для нее и облегчением. После наставница так отзывалась об этой непослушной ученице: «Живя с ней, я чувствовала себя так, как чувствовал бы себя живой человек, к которому был бы привязан труп. Но все же я благодарю Бога за то испытание: многому терпению я научилась, живя с нею. И действительно, она сделалась настолько терпеливою, что могла уживаться с самым строптивым характером. Если кто жаловался ей на келлейницу, когда она бывала в должности благочинной, и просил взять из келлии, а другой келлии для такой не находилось, и никто из монахинь не соглашался принять к себе своевольную сестру; то благочинная брала ее в свою келлию и держала у себя до тех пор, пока находилась келлия или какая монахиня нуждалась в келлейной.

Самою приверженною ученицею матери Алевтины была вышеупомянутая Рипсимия, в миру именовавшаяся Параскевою, дочь казака Усть-Хоперской станицы. Когда мать Алевтина обходила келлии сестер с книгою в руках и с словом назидания в устах, заходила она и к Параскеве. Робкая и скрытная ко всем, Параскева расположилась к ней всею душой, с великою любовию слушала ее слова, поверяла ей свои сердечные тайны, и, получая духовный разумный совет, держалась его. Скоро их взаимные отношения установились определенно: Параскева стала относиться к Алевтине, как к своей руководительнице и духовной матери. Когда в душе Параскевы возникали страстные помыслы и производили тревогу, от которой она никак не могла избавиться собственными силами; тогда она приходила к матери Алевтине в ее маленькую убогую келлию, молча садилась у ног ее и тяжело вздыхала. Мать Алевтина, видя ее душевную скорбь, брала книгу и начинала читать. Тогда слово ее, полное веры, укрепляло дух Параскевы, и она возвращалась к себе с новою силою на подвиг борьбы с своими помыслами. Иногда по своей робости она не могла высказывать откровенно состояния души своей, тогда мать Алевтина сама открывала тайны ее сердца и обнаруживала помыслы, борющие ее. «Мы оттого бываем так сильно боримы помыслами страстными, что мы любим грех, — говорила она,— если же нам кажется, что мы его ненавидим и что помыслы помимо нашей воли борют нас, то мы ошибаемся. Мы ненавидим и не желаем греха только по рассуждению, рассуждение же никогда не сильно победить в нас страсти и уничтожить естественное влечение ко греху: нужно, чтобы воля наша решительно отсекала всякое плотское пожелание и чтоб устремила все свое хотение к Богу и к исполнению Его слова, Его святых заповедей». И эту-то волю наставница старалась вызвать в своей ученице; указывая ей на начала страстей, она свидетельством слова Божия и слова отцов требовала решительного отсечения их. «Жив, умер — а надо исполнить», — говорила себе покорная ученица и производила над собою такое усилие, что заболевала. «Двадцать семь горячек я перенесла, — говорила она, — стараясь не отпасть от слова матушки». И Параскева до тех пор не смела показаться своей наставнице, пока не усваивала ее слова делом; без этого считала себя недостойною услышать другое слово; перестрадает душой, переболит телом, и опять идет, опять сядет у ног матушки.

В 1852 году мать Алевтина пожелала поклониться Киевской святыне и посетить некоторые пустыни, в коих сохраняется строгий устав монашеского общежития. Она взяла с собой послушницу Параскеву. Все путешествие они совершили пешком и проходили три или четыре месяца, посетив многие монастыри по пути в Киев. В этом путешествии в душу Параскевы запало смущение: ей не понравилось, что матушка иногда скоро оставляла некоторые монастыри, где ей хотелось бы погостить подольше. Так, из Коренной пустыни они ушли на рассвете дня престольного праздника, в который готовилось торжественное богослужение; а из Петропавловского монастыря вышли вечером, накануне того дня, в который им надлежало обедать у архимандрита Феофана (бывшего прежде настоятелем Кременского монастыря на Дону). Монахиня Алевтина пренебрегала общепринятыми приличиями там, где видела вред своей душе, и не дорожила ничем ради исполнения заповеди Божией как по отношению к себе, так и к ближнему. Напротив, они пробыли лишние сутки в одной душной крестьянской избе, полной тараканов, где требовала духовного утешения расстроенная семья; вследствие чего запоздали к празднику в монастырь, куда спешили, рассчитывая отдохнуть и утешиться праздничным богослужением. Иногда Параскеву возмущала дружеская беседа матушки с каким-нибудь невоздержным, беспутным, по ее выражению, монахом, в котором мать Алевтина усматривала душевную простоту, всегда ее пленявшую.

И вот однажды вышли они не вовремя из одной обители, в которой Параскеве хотелось отдохнуть; не стерпела она, зароптала и высказала все, что накопилось на душе. Мать Алевтина шла молча, слушая ее. Когда они взошли на высокую гору, с которой в обе стороны широко расстилался горизонт, и дорога развивалась на оба склона, мать Алевтина села, велела и ей сесть. «Вот что, — сказала она, — так как ты потеряла ко мне веру, делаешься судьею моих поступков, то нечего тебе делать около меня. Вот две дороги, выбирай себе любую: если ты пойдешь направо, я пойду налево; если ты пойдешь налево, то я направо, и с этой минуты наши дороги в жизни никогда больше не сойдутся». Как громом поразили слова эти Параскеву. Тут только вполне поняла она, насколько для нее дорого духовное общение с матерью Алевтиной и что вся жизнь ее души только ею и поддерживается. Сколько потом пролито было слез на этой горе, сколько дано обещаний исправления, ведает только Господь да душа Параскевы, которая с этого дня во всю жизнь более не допускала до своего сердца никакого сомнения. «Жив, умер — а наставника судить не мое дело, разбирать его дела не моему разуму», — говорила она. «Как будет Господу угодно и матушке; молитвами матушки сохрани меня Господи!» — были всегдашние ее слова. Таким образом, в этом путешествии была испытана вера ученицы. Это требовалось и для самой наставницы. Можно полагать, что без всяких других причин, а с этою целию мать Алевтина допускала себе некоторые по видимому несообразные поступки, где преданной ученице следовало только повиноваться беспрекословно. Но слезы раскаяния, истекавшие из глубины души, показали, что вера Параскевы утвердилась глубоко в ее сердце, а не была какая-нибудь поверхностная, при первом случае отпадающая. Здесь обе они увидели, что духовный союз их навсегда неразрывен. Последующие обстоятельства жизни доказывали это. Во время болезни матери Алевтины, постигшей ее в 1853 году, Параскева неотлучно проводила около больной бессонные ночи, не тяготясь никаким трудом, никакою жертвой.

При всей любви своей к келлейному одиночеству мать Алевтина была весьма общительна и умела всех расположить к себе. По обязанностям благочинной, где она ни появлялась, везде производила отрадное впечатление своим бодрым духом, веселым взглядом, ласковым обхождением; для каждой сестры находила приветливое слово, которое действовало всегда успокоительно, утешительно, а для трудящихся в общих послушаниях столько ободрительно, что как бы придавало сил. Но при всех этих качествах, облегчающих для нее прохождение начальственной должности, в ней зрела мысль о полном отречении от всего и совершенном безмолвии; а так как в монастыре это возможно только при пострижении в схиму, то мысль о схиме была давнишнею и неизменною ее мыслию. Только сама собой она не решалась сделать первый шаг, а, предавая себя воле Божией, ждала особенного случая или повода, который бы могла принять за указание Божие, как это обычно в подобных предприятиях. На что есть воля Божия, то все устраивается легко и просто, без всяких усилий со стороны человека, и вместе с тем устраивается премудро. Однажды, беседуя с казначеей Мариамою, мать Алевтина навела разговор на любимый свой предмет: стала предлагать своей восприемной матери принять схиму, обещаясь читать ей правило. «Какая мне схима! — сказала в ответ мать Мариама, — да у меня и охоты нет» и, не придавая особенного значения этому разговору, прибавила: «Вот ты сама постригись в схиму». — «Благословите!» — сказала благочинная, встав с своего места и кланяясь ей в ноги. Несколько оторопевшая от такого нечаянного движения и не успевши ничего сообразить, мать

Мариама проговорила: «Бог благословит». Получив, таким образом, благословение, мать Алевтина тотчас же поспешила к игумении. Игумении Вирсавии она высказала свое давнишнее желание посхимиться и что сейчас ее восприемная мать Мариама дала свое благословение. Игумении оставалось только согласиться. В тот же день было написано прошение о пострижении монахини Алевтины в великую схиму.

26 февраля 1859 года на 43 году жизни она была посхимлена с именем Ардалионы. Приняв сугубое монашество, схимонахиня Ардалиона усугубила и свой молитвенный подвиг. Неопустительно бывая за всеми церковными службами, в келлии своей она занималась непрестанною молитвою и чтением. Чтения же своего она не разнообразила: когда начинала читать Евангелие, то прочитывала его все до конца, по евангелисту в день; потом бралась за Псалтирь, которую также кончала всю; затем прочитывала акафистник подряд, не выбирая по отдельным канонам. Последний иногда читали ей келлейницы. При этом схимнице было все равно: внятное ли и правильное было чтение, или ошибочное, малограмотное; занятая умною молитвою, она одинаково спокойно выслушивала то и другое. Никогда не поправит иную, почти по складам разбирающую читательницу, как бы неверно она не произнесла слово, но всегда остановит, когда та захочет поспешить и опустить какой псалом или трисвятое. «Не ленись прочитать, — говорила схимница, — спешить некуда, а молиться все равно можно и при повторении одной и той же молитвы по нескольку раз в день». Когда, случалось, ей замечали другие, как она может выносить такое чтение, то она объясняла: «Я не заставляю их читать, сами охотятся, ведь и им хочется помолиться, а мне-то все равно, как бы ни читалось слово Божие, оно всегда свято и действенно; если и одно слово западет в душу, то может дать жизнь душе на всю вечность». Упражняясь в непрестанной молитве, схимница бодрствовала днем и ночью; чтобы не уснуть глубоким и продолжительным сном, она спала в кресле, держась рукою за полотенце, которое для этого было привязано к ширме. Двери ее келлии были затворены для всех приходящих; самая преданная ученица Рипсимия, когда чувствовала какую скорбь или искушение, приходила лишь к дверям келлии и, помолясь у порога, уходила обратно, облегченная верою, что за нее молится матушка. Таким образом, уединение схимницы Ардалионы в первое время по пострижении было полное и молчание совершенное, и она утешалась таким безмолвием и не хотела нарушать его никогда.

Но один случай изменил одинокую жизнь подвижницы и направил ее деятельность к пользе ближних: она вступила в духовное общение с одной молодой послушницей Анной Себряковой (потом игумения Арсения), за месяц до ее схимы постриженной в монашество с именем Арсении. Как новопостриженные, схимонахиня Ардалиона и монахиня Арсения оставались в церкви вдвоем между службами. Сидя рядом на скамеечке, последняя часто обращалась к первой с разными вопросами о своих помыслах, о молитвенном делании и о других духовных предметах. Схимница давала свои ответы монахине, но однажды она сказала ей: «Ты, Арсения, так много спрашиваешь и такие вопросы предлагаешь, что одним словом на них ответить нельзя, а в церкви беседовать неудобно: если игумения благословит, то лучше тебе приходить в мою келлию; хотя я никого не принимаю, но тебя приму, — не потому, что ты Арсения, а потому, что ты истинно желаешь спастись». С благословения игумении монахиня Арсения стала ходить в келлию к схимнице, и эти посещения, вследствие разных духовных потребностей, сделались ежедневными. Видя это, игумения Вирсавия сказала однажды Арсении: «Так как ты часто ходишь к схимнице, то возьми ее к себе в келлию». Это очень обрадовало Арсению. Она тотчас же объявила схимнице о благословении игумении жить им вместе и сказала, что свою келлию и все, что имеет, и себя вполне отдает в ее волю, а сама будет жить при ней, как послушница. «Если я буду дурной послушницей, — говорила Арсения, — вы можете выгнать меня из келлии». На другой день после обедни прямо из церкви, в схимническом одеянии, с палочкой в руке, старица Ардалиона пришла на жительство в келлию матери Арсении. Келлейницы перенесли кое-какие вещи, что сами считали нужным взять. Келлия была просторная и удобная; одну половину заняла схимница, в другой оставалась мать Арсения. Вскоре пришла к ним жить прежняя келлейница, Агафья Прокопьева, а через год и мать Рипсимия.

Жизнь схимонахини Ардалионы, вполне обеспеченная, среди послушниц, преданных ей душою и телом, потекла мирным порядком. «Наша келлия не только монашеская, но и схимническая, — говорила она, — и если монаху нужно иметь общение с другими только по крайней нужде духовной или житейской, то схимнику и говорить даже, кроме этой потребности, не следует». Так все они и жили в течение пяти лет. Придет кто-нибудь из сестер, приветствуют ее; спросит о деле, не распространяются, не угощают, не приглашают посидеть. Если встречалась надобность кому из келлейниц сходить по делу в другую келлию, то переговорит о деле и сейчас в свою келлию. Между собою никогда не вели речи о посторонних предметах, а переговаривались только касательно собственной жизни. Все жили безмолвною жизнию старицы.

Если какая-нибудь из сестер монастыря имела надобность объясниться со схимницей по своей духовной нужде, то схимница принимала ее и беседовала с нею; только таких мало находилось: все открывающие ей свое душевное состояние ученицы жили вместе с нею. Но и с теми схимница беседовала не часто, а больше всех с одной матерью Арсенией. Арсения читала ей Евангелие, каноны и почти каждый вечер отеческие книги. При чтении отеческих книг мать Ардалиона иногда распространялась в своей объяснительной беседе так, что слушавшая ее Арсения говаривала ей: «Мне совестно и прискорбно слушать одной такое дорогое слово; мне хотелось бы созвать весь мир, чтобы все слышали и чувствовали силу этого спасительного слова, чтоб все видели этот свет разумный». На это матушка отвечала: «Ну, что же будет? и слышали все мое слово, да не приняли его к сердцу; выслушают меня, как приятную музыку, а без исполнения не поймут. Только то слово усваивается и понимается, которое исполняется, иначе оно может быть поругано». Действительно, эти слова наставницы оправдывались на опыте. Когда она требовала что сделать по своему совету, отречься от какой-нибудь пристрастной привязанности или оставить какую неполезную привычку, то ей на это возражали другие: «Лучше бы ты заставила нас носить камни на гору, легче было бы исполнить». Матушка отвечала: «Если делом не хотите исполнять слово, то незачем его и слушать». Потому к таким беседам она никого других не допускала, разве только, по усиленной просьбе матери Арсении, одна лишь Рипсимия часто присутствовала.

Хотя схимонахиня Ардалиона на вид казалась мужественною и была даже довольно полна, но здоровье имела слабое. Бывало, из церкви, отстоявши утреню и обедню, едва дойдет до келлии; дрожа всем телом, бледная ляжет на койку и долго не может прийти в себя. Пищу, хотя она употребляла самую простую и постную, но постом себя не изнуряла много; прежде по средам и пятницам ела сухари с водою, когда же заметила, что такое пощение ей не по силам, то стала употреблять и рыбу; впрочем, посты соблюдала строго. При всем своем изнеможении молитвы и чтения она никогда не оставляла; если не могла ни стоять, ни сидеть, то лежа молилась и читала Псалтирь или Евангелие. Когда случалось матери Арсении заходить к ней в ночную пору, то всегда заставала ее или стоящею перед аналоем, или лежащею на койке с четками в руках и при этом глубоко вздыхающею. Молитва Иисусова была постоянным деланием ее ума и, так сказать, слилась с ее дыханием в последние годы жизни. Мать Арсения имела у себя будильник, который заводила на ночь, чтоб не проспать полунощницы. Матушка, смеясь над будильником, говорила: «Ты все упование полагаешь на будильник; усваивай любовь к молитве, она сама будет тебе будильником». Но эта неусыпная молитвенница была проникнута истинною любовию к ближнему, ради которой всегда оставляла свои обычные молитвенные занятия, когда встречалась нужда подать благой совет требующему или сказать слово утешения скорбящему; при этом она не щадила здоровья, не дорожила покоем. «Господь повелел любить ближнего как себя, — учила она, — значит, и себя-то надо учиться любить, как следует. Не надо тратить напрасно своего здоровья и сил, а тем более духовных сил своих, ни времени, данного на спасение, ни случая, данного для испытания нашей доброй воли, ни зародившегося доброго намерения. Все надо сберегать доброе в себе, все уничтожать злое. Вот как научишься себя любить, тогда сумеешь любить, как следует, и ближнего; а то себя любим с сластолюбием, так и ближнего любим только по страстям». Пример этой высокосовершенной любви наставница являла в себе самой. Многим из сестер обители не нравилось такое сближение схимонахини Ардалионы с монахиней Арсенией: они не понимали той безусловной преданности и безграничной веры, какую имели близкие ученицы к своей наставнице. Глядя на одну внешность, все осуждали схимницу за такую власть над Арсенией, которая до того времени была общительна со всеми; из чувства негодования приписывали ей самые низкие расчеты, сочиняли про нее возмутительные небылицы. Некоторых смущало то, что мать Арсения всю родную семью схимницы взяла на свое попечение, воспитывала ее родных сирот и помогала всем из своего имущества. Этот поступок, сделанный из благодарности преданною ученицей, был перетолкован пристрастием схимонахини к своей родне. Но старица Ардалиона, не изменяя ни к кому чувства духовной любви своей, так относилась к этой клевете и ненависти: «Всю жизнь я прожила в этом монастыре, вместе с сестрами несла труды послушания, делилась с ними той духовной пищей, которую Господь посылал мне в Своем слове. Если они меня не понимают, если они меня осуждают, то так Господь им попустил, так надо для моего смирения, и больше этого надо. Всю жизнь свою я имела одну цель: уничтожить свою самость, чтоб Господь один жил и царствовал для меня во всем мире и в душе моей, чтоб Его силу во всем познавать, Его воле подклоняться, Его заповеди творить. Ведь в Нем одном добро и свет, и жизнь души. Но самость моя, как змея какая, и убитая, а все поднимает свою голову.

Пусть же весь мир на нее вооружится и бьет ее, если еще мало ей моих собственных немощей, смиряющих ее ежеминутно».

В 1860 году здоровье схимонахини Ардалионы так ослабело, что она требовала серьезного лечения: она чувствовала постоянное сердцебиение и расслабление всех членов. Доктор, посетивший по просьбе матери Арсении их келлию, посоветовал больной быть побольше на воздухе и сделать какое-нибудь путешествие. М. В. Себряков предложил свой экипаж, пару лошадей и человека. По благословению игумении она отправилась по святым местам и, медленно переезжая с одного на другое, старалась больше пользоваться воздухом. В этом путешествии она посетила Святогорский и другие харьковские монастыри, Воронеж и Усмань. Везде, куда ни приезжала, ей оказывали самый радушный прием; в женских монастырях приезд ее производил как бы торжество какое. Игумения Емилия, строительница Николаевского монастыря Харьковской губернии, приняла ее с восторгом, как близкой родной дала помещение в своих келлиях и сказывала даже, что получила духовное извещение о прибытии ее. Она объявила всем сестрам своей обители, чтобы все почтили гостью-схимонахиню, как духовную старину. Пять дней провела мать Ардалиона у игумении Емилии, которая вела с ней задушевную беседу и разделяла свою трапезу. Многие из сестер приходили к схимонахине, открывали свое душевное состояние и с любовию выслушивали ее слово; других стесняло только то, что она остановилась у игумении. В Елецком женском монастыре она останавливалась в келлии монахини Варсонофии и прожила с неделю. Сестры этой обители, узнавая одна от другой о даре духовного слова схимницы, день и ночь сходились в келлию Варсонофии. Провожали ее всем монастырем со слезами. В Усманьском монастыре она утешала болящую и скорбящую монахиню Елисавету, бывшую казначею Хорошевского монастыря, сосланную в Усмань под начало. Возвратясь из этого путешествия схимница Ардалиона поправилась несколько здоровьем.

Но в своей обители встретили ее новые скорби. Евангельское слово:Никоторый пророк приятен есть во отечествии своем (Лк. 4, 24) —выразилось в поведении Усть-Медведицких сестер. Смутившая всю обитель была одна сестра, по простоте своей и младенческому разуму в духовных предметах не понявшая беседы схимонахини и перетолковавшая ее учением противным церковному. Вере близких учениц не находилось подражательниц, а смущение вероломной разом все переняли, поверив ложному толкованию слов подвижницы, которые могли быть уразумеваемы только жизненным опытом, а не поверхностным суждением. Игумения Вирсавия строго запретила сестрам обители всякое общение с келлией схимницы Ардалионы. Глубоко скорбела мать Арсения о таком отчуждении сестер.

Но матушка всегда говорила ей: «Ты скорбишь о том, что тебе одной все досталось, а может быть, для тебя-то и мне Господь послал благодать уразуметь Его слово; не знаю, к чему тебя Господь готовит, но вижу, что тебе Он много дает». Сама же она радовалась поношению, говоря, что «только им и может спастись».

Бдительно усовершая своего внутреннего человека, подвижница в последние и еще немногие годы жизни своей пришла в такую крайнюю простоту нрава, которая отличается младенческим неведением всякой злобы и составляет черту духовного совершенства. Она не только не опровергла возводимые на нее клеветы, но и нисколько не старалась оправдывать себя в глазах людей, напротив, поступками своими как будто подтверждала недоброе о себе мнение. Иногда келлейницы ее прибирают дрова около келлии. «Что-то наши девчата утомились, пойти их подбодрить», — скажет схимница и выйдет на крыльцо, по-домашнему одетая, в белом платке на голове, громко и весело разговаривает с своими девчатами, а те, увидев матушку веселою и ласковою, не чувствуют никакой усталости. Проходящие же мимо сестры, видя схимницу смеющеюся и неприлично одетою, отходят полные соблазна. В большие праздники, когда в тесной монастырской церкви собиралось много мирского народу, она не ходила в церковь, а скажет бывало: «Идите все, а я буду келлию караулить», или: «Вишню надо караулить, а то воробьи ее клюют», — и сядет на крыльце во время звона ко всенощной в виду всех идущих в церковь. Если при этом кто замечал ей, что сестры ею соблазняются, то она серьезно не понимала, чем они могли соблазниться. Родитель матери Арсении присылал дочери разные шерстяные материи, платки и прочее, чтобы она сама носила и делилась с другими сестрами. Вследствие этого на схимонахине Ардалионе вместо убогой многошвейной одежды стали появляться то приличная ряса, то хорошая шуба. Монахини, видя такую перемену, говорили, что схимница развратилась, потеряла подвиг нестяжания. А мать Ардалиона, слыша такие пересуды, говорила: «Вот, что значит полагать упование на внешний подвиг: переменил рясу — и человек в их глазах стал уже не тот. И может ли быть ценно то приобретение жизни, которое от перемены рясы может уничтожиться? И самое это рубище мы носим, чтоб приобресть беспристрастие к вещам; если же к рубищу привяжемся, то это будет тоже страсть, да еще страсть, питающая духовную гордость».

«Внешние подвиги, — учила она, — это только орудия добродетелей, и, хотя без орудия нельзя приобрести добродетели, но главною целию искания должны быть самые добродетели. А чтоб приобресть их, надо искоренить страсти и всю плотскую нечистоту. Нелегко это, надо трудиться до смерти, надо кровь пролить», — и при этом часто приводила известные из слова Божия глубокого смысла слова: даждь кровь и приими дух. «Тем труднее этот подвиг душе, что нечистота наша велика; она объяла всего человека: наши страсти, плотское кровяное чувство примешиваются даже к нашему человеческому добру, сквернят нашу молитву. Надо подвизаться добрым подвигом, даже до отречения своей души».

В 1862 году игумения Вирсавия подала прошение об увольнении ее от должности настоятельницы за старостою лет; но сестры монастыря стали просить управлявшего тогда Донскою епархиею преосвященного Иоанна, чтоб он не сменял ее. Владыка оставил Вирсавию на игуменстве и назначил ей помощницей мать Арсению, которую и определил на должность казначеи. Пред наступлением Великого поста 1863 года схимонахиня Ардалиона собрала к себе своих келлейниц и сказала им: «До сих пор вы жили моею жизнию, а я жила вашей; теперь мы будем жить отдельно: мать (так она всегда называла Арсению, когда говорила о ней с келлейными) теперь казначея, ей надо заниматься делами монастыря, к ней будут приходить сестры с разными вопросами, к ней и вы относитесь с делами келлейными; я хочу затвориться в своей келлии, сюда мне будете подавать пищу; а когда кому будет духовная нужда, постучите в мою дверь, я отворю». На Прощенный день все помолились в ее келлии и распростились. Много при этом было пролито слез: келлейным казалось, что для них затворяются двери рая. Никто не хотел нарушать глубокого безмолвия затворницы, но духовная нужда приближенных была так велика, что ей приходилось очень часто отворять двери своего затвора, вследствие чего келлейная жизнь ее мало изменилась против прежнего. Духовные же потребности, с какими являлись приходившие, затворница строго разбирала: она давала ответы только на такие вопросы, которые действительно касались жизни внутренней, самонаблюдательной. Иногда мать Павлина приходила со словами: «Благословите говеть», затворница отвечала: «Проси на это благословения у игумении». Раз эта Павлина спросила: «Матушка! что это читают в церкви, в антифонах:В дому Давидове страх велик»? —«Я не толкователь Писания, — был ответ, — на это есть богословы, их этому учат в семинариях и академиях». Часто случалось, что кто-нибудь придет и сидит молча, ожидая слова от затворницы; а она сидит с четками, опустив голову; просидит так довольно долго и скажет наконец: «Если нет у вас дела, идите». Так и отпустит, не сказав ничего. «Если б Господу было угодно, — объясняла она, — Он дал бы ход моему слову. Теперь оно в поношении и даже в запрещении, гонят и наказывают тех, кто его слушает. Нет мне благословения сообщать его другим; а тем, кто его сам вызывает, кто действительно в нем нуждается, я не имею права не передавать его». Одна сестра, готовясь к исповеди, высказала сокрушение о грехах. На это матушка-схимница сказала ей: «А ты только теперь, идя к исповеди, вспомнила о своем греховном состоянии? Монах должен постоянно в сердце носить чувство покаяния. Ежеминутно согрешаем умом и сердцем и постоянно должны в сердце носить сокрушение о своей греховности. Как же мы почувствуем потребность врача, если не будем сознавать своей болезни, как будем искать Спасителя, когда не будем чувствовать своей погибели? Как возможно будет постоянное пребывание в молитве, если нет в душе состояния, из которого бы она постоянно взывала к Господу, к силе Его благодати всеисцеляющей?» Кто с искренностию открывался этой наставнице в своих немощах или страстях, тот всегда чувствовал благотворную силу ее слова. Оно, выражались дознавшие на себе эту силу, как войдет в душу и мрачную, и расстроенную, и изнемогшую, то все в ней осветит, приберет, укрепит, и с новыми силами пойдешь по своему пути. Другие отзывались так: «Матушкино слово, как сильный дождь, смывает с сердца всю нечистоту». Иногда это слово было строго обличительное, но тем сильнее врачевало, когда принималось с верою.

«Вера, — говорила схимница, — дает возможность поработать над душою ближнего». Иногда оно бывало и глубоко проницательное, обнаруживало тайны душевные. Однажды мать Павлина зашла из церкви и сказала: «Матушка! Вы, что-то сегодня не были в церкви». — «А ты была? — сказала схимница. — Небось все около своих кухонных горшков ходила умом да чужие грехи разбирала». Та смутилась, так как действительно ум ее во время церковной службы был занят не молитвою. Посмеясь ее смущению, старица сказала, что «может держать ум нерассеянным в молитве сокрушенное сердце».

Во время затвора болезненное состояние схимницы настолько усилилось, что она не могла ежедневно бывать в церкви и часто большую часть дня лежала на одре. Но и при затворничестве, и при таком болезненном состоянии она не отменяла всегдашнего своего правила служить ближним до крайней возможности. Одна монахиня, вовсе не близкая по духу схимнице, была очень огорчена игуменией и впала в такое малодушие, что заболела и ничем не могла утешиться. Тогда келлейницы ее вспомнили, что слова затворницы, в бытность ее благочинной монастыря, всегда на нее хорошо действовали: поздно вечером они пришли просить матушку посетить болящую и укрепить ее душу. Схимница, хотя согласилась навестить монахиню, но сама не могла идти по собственной слабости; тогда келлейницы привезли салазки, на которых возят дрова, посадили старицу и повезли через весь монастырь. Там она пробыла долго, утешила скорбящую, и так же на салазках ночью обратно ее привезли в келлию.

22 ноября 1863 года умерла игумения Вирсавия. После первой панихиды все сестры монастыря единодушно обратились к казначее матери Арсении с просьбою принять на себя начальство монастыря и быть им матерью и игуменией. Мать Арсения, очень огорченная смертию игумении Вирсавии, которую она с молодых лет привыкла уважать, и не желавшая никакой перемены в своей монашеской жизни, просила сестер отложить избрание настоятельницы до погребения умершей игумении и до приезда благочинного монастыря архимандрита Маркеллина. Между тем старицы-монахини одна за другой стали приходить к матери Ардалионе и просили ее убедить мать Арсению принять должность игумении. Схимница не только по просьбе сестер, но и по своему собственному желанию стала уговаривать свою ученицу принять предлагаемое игуменство. Ученица, беспрекословно послушная воле своей наставницы, только слезами изъявляла перед ней свою скорбь, что ей тяжело расстаться с той безмолвной жизнию, в которой она провела столько лет, и войти в такую деятельность, к какой не лежала ее душа. Схимница Ардалиона говорила ей: «Хотя я желаю, чтоб ты исполнила в этом мою волю, но желаю, чтобы ты сама убедилась в необходимости ее исполнить, чтоб ты с охотой приняла на себя должность, которую предлагают тебе сестры, и к которой призывает тебя Господь; чтоб ты с усердием пожелала послужить обители, воспитавшей тебя в монашеской жизни». И еще так продолжала убеждать наставница: «Ты всегда дорожила моим словом, жалела, что его никто не слушает, не принимает, передай же его всей обители, как я его передала тебе. И для тебя самой, для твоего спасения такая деятельность необходима. С самого поступления в монастырь ты жила уединенною жизнию, работала только над своим внутренним человеком; если и проходила ты послушания, то в них ты не вкладывала сердца своего, тебя там не было, до тебя, значит, ничего не касалось. А тебе нужна такая деятельность, в которой бы приняли участие все чувства твоего сердца, все способности твоей души. Тогда-то откроется тебе воочию состояние твоей души, ты увидишь, что в сердце твоем живут страсти, тебе самой неведомые: и самолюбие, и гордость, и тщеславие, и гнев, и самомнение — все обнаружится. А для человека, стремящегося выйти из страстей, важно именно то, чтоб их познать в себе, чтоб они обнаружились, иначе он и бороться с ними не может. Настоящее твое бесстрастие есть только равнодушие ко всему, оттого оно не дает тебе теплоты и полноты внутренней жизни, тогда как истинное бесстрастие есть выход из страстей, дающий свободу духу. Чистота сердца не есть его нечувствие, но обилие приобретенного добра, уничтожающее в нем сочувствие к страстям. Твои отношения к ближним холодны оттого, что они не растворены ни любовию, ни смирением. Ты готова помочь их нужде, отдать все, что имеешь, но в этой помощи нет тебя самой. Когда настоятельская должность введет тебя в тесное общение с другими жизнями, с другими душами и раскроются пред тобою все скорби, все немощи, все страдания человека, боримого страстями, находящегося в слепоте неведения, и ты не только внешнею помощию, но внутренним чувством войдешь в сочувствие к ближнему, удовлетворяя его настоятельные нужды, понеся его немощи, а иногда отстаивая чистоту души его, как собственную, ты будешь вызвана не только научить, но обличить, огорчить, наказать. И когда скорби ближнего тебе будут больны, как свои, когда сердце твое будет полно жалости и любви, тогда ты можешь опять уединиться, можешь уйти хоть в затвор, — ты понесешь туда с собою любовь к ближнему, и эта любовь будет наполнять собственную твою жизнь, а молитва твоя будет молитвою за весь страждущий род человеческий. Убеждая тебя принять игуменство, не на честь я призываю тебя, а на великий подвиг борьбы и труда над собственною душою и над душами сестер. Для тех, кто трудится для приобретения насущного куска хлеба, весь путь этой борьбы над собою может совершиться около какого-нибудь станка рабочего, но для тебя нужна более обширная деятельность, и вот Господь тебя призывает к ней. Если ты откажешься вступить на этот путь, то ты откажешься от данного тебе Господом средства к собственному очищению и от пути, ведущего тебя к совершенству. Эти годы уединенного безмолвия, эта жизнь со мною, эти постоянные беседы духовные не были ли посланы тебе как приготовления к готовившемуся тебе подвигу. И можешь ли ты теперь, имеешь ли право отказываться вступить на новый подвиг труда и борьбы?»

Убежденная такими доводами старицы, мать Арсения с душою, полною готовности к новому подвигу, приняла предложенную ей должность. 4 января 1864 года она была поставлена на игуменство архиепископом Иоанном в городе Новочеркасске, куда была вызвана для этого. Схимонахиня Ардалиона, чтобы облегчить для своей почти единственной ближайшей ученицы первые шаги на новом поприще, на время оставила свое безмолвие и вошла в дела монастыря, особенно по внутреннему строю его жизни. Часто она призывала к себе новую казначею мать Валерию, благочинную и других сестер, поставленных над разными послушаниями, беседовала с ними, указывая им на правильное отношение к порученным им делам и знакомя с характером новой игумении; даже иногда приглашала к себе священников и диакона монастырских для таких бесед, относительно чего говорила, что теперь надо всех приобретать, чтоб все жили и действовали в одном духе. Келлейниц своих, к которым присоединились мать Павлина и мать Митрофания, оставившие свои собственные келлии, чтоб жить около схимницы и новой игумении, старица Ардалиона учила общительности, которой они были чужды. «Вы были келлейницы схимницы, теперь вы келлейницы игумении, — говорила она им, — вам надо всех привлекать своей лаской, всех приходящих к матери ободрять своим веселым видом, чтоб все шли к ней с доверием и любовию». И сама подавала пример такой общительности: заставляла поить чаем приходящих сестер, ободряла их несмелость. Настоятельницу же никогда не руководила в ее действиях, предоставляя ей полную свободу и личное усмотрение; даже уклонялась от советов, говоря ей: «Не бойся ошибок, они больше всего вразумляют».

Когда жизнь монастыря под управлением новой игумении потекла обычным порядком и матушка Арсения применилась несколько к своему положению, схимонахиня Ардалиона опять пожелала уединиться. К Великому посту 1864 года для нее убрали маленькую келлейку, всю стену этой келлейки уставили иконами, увесили лампадами, и в этом уединенном уголке затворница почувствовала вожделенный покои, опять вся сосредоточилась в самой себе. Пища и все необходимое доставляемо было из игуменских келлий. В качестве келлейницы в эту келлейку к затворнице перешла мать Рипсимия. Эта послушница с таким почтительным страхом относилась к своей старице, что без зова ее никогда не осмеливалась входить к ней. Потому случалось, когда игумения зайдет вечером и узнает, что матушке не был подан обед, начнет упрекать Рипсимию, почему не спросила; матушка же говорила на это: «Я и забыла, что не обедала, так рада, что про меня хоть день один забыли, дали мне покой». Иногда затворница целый день не отворит оконных ставней, сидит или по нездоровью лежит в полумраке, занятая умной молитвою.

Но строгий и долговременный затвор не был уделом матери Ардалионы; вскоре она должна была опять расстаться с ним. Ее духовная дочь не могла скоро привыкнуть к самостоятельной общественной деятельности. Часто какой-нибудь выговор виновной сестре или высказанное замечание повергали игуменью Арсению в тяжкий недуг: с нею делались жар с бредом и мучительная бессоница. Видя такое страдательное состояние, одна из ее келлейниц, мать Митрофания, пошла к схимонахине Ардалионе и все ей передала подробно, со слезами. Затворница, выслушав такую печальную повесть, ничего не отвечая, встала, помолилась на свои иконы и сказала: «Ну, веди меня к матери, пойду к ней жить». Со слезами радости встретила игумения Арсения свою духовную мать; она отдала ей свою спальню с смежными комнатами, а сама поместилась в своем кабинете. Это было в мае 1864 года.

Поселясь в соседстве с игуменией для ее нравственной поддержки, схимонахиня Ардалиона считала такую жизнь временным переходом и постоянно стремилась к уединению. Часто задумавшись, она повторяла антифон:Пустынным непрестанное божественное желание бывает, мира сущих суетного кроме.Прошло несколько дней, она стала говорить игумении: «Отпусти меня в затвор». В объяснение ее и своего положения высказывалась следующим образом: «Ты привыкла жить под началом, тебе страшно жить самостоятельною жизнию, но это для тебя необходимо. Жизнь земная — это путь к вечности, зачем же делать остановки на пути. Нужна была для тебя подначальная жизнь, уединение, и оно было в свое время; теперь у тебя другая деятельность, и тебе надо идти дальше. Все хорошо в свое время и на своем месте, а не вовремя и самое хорошее вредно. Такое-то оно, человеческое добро: то, что вчера нас спасало, сегодня губит. Одно добро Божие вечно, неизменно, всегда истинно и неложно; оно-то одно и спасет нас. Не дорожи же своим добром (то есть привязанностию к уединению и к подначальной жизни), отрекайся от него, когда предстоит исполнить заповедь Божию о любви к ближнему, когда ты призвана ему послужить, поработать для спасения. Ты не можешь свободно действовать в том мире, где ты видишь, что меня уже нет, потому что боишься отклониться от меня и моей жизни; а я вижу, что, хотя поддерживаю твой дух, но жить тебе мешаю. А что мешает нам на пути, от того надо отрекаться, хотя это будет единодушный друг или даже наставник. Не знаю, к чему Господь меня призывает: к затвору или к исходу из земной жизни, но только я чувствую непреодолимое влечение к жизни, вполне отрешенной от вещественного».

Последние слова духовная мать неоднократно повторяла своей дочери. Наконец она определенно высказала желание уединиться. «Мне пришло желание жить в монастырском большом саду, — сказала она, — если ты меня отпустишь и благословишь, то я попрошу сестру твою А. М., чтоб она выстроила мне там келлию. Тебя одну я буду принимать, когда встретится тебе духовная нужда, и ты поймешь, как будет для тебя полезен и дорог отдых в моей безмолвной келлии». Находя, что жительство в саду будет полезно для расстроенного здоровья матери Ардалионы, игумения Арсения склонилась на ее непременное желание и тотчас же написала письмо своей сестре о постройке келлии для схимницы, так как не хотела употреблять на этот предмет монастырских средств, всегда недостаточных для самых существенных нужд монастыря. А. М. с радостию прислала денег на келлию. Началась заготовка материалов, и скоро приступлено было к самой постройке. Между тем здоровье схимницы с каждым днем ослабевало; с трудом она могла перейти чрез комнату, а, если пройдет две-три, то почувствует изнеможение до обморока. Такая болезненность была предвестницею другого перехода, для которого душа подвижницы уготовилась, и, как горлица, утратившая свое пристанище, не находила более себе приюта в земной юдоли. Самая речь ее изливалась, как песнь на этом исходе.

Вот как старица беседовала к ученице игумении, когда та в последних числах июля вошла к ней и застала ее, читавшею акафист Страстям Христовым и проливавшею обильные слезы. По окончании молитвенного чтения лицо ее было светло, весь стан выражал глубокое спокойствие, и она стала с одушевлением говорить о великих благодеяниях Божиих, явленных всему миру и каждой душе: «Душа, умершая для всего земного и живущая в едином Боге, бывает в таком состоянии, как преданный и верный раб, живя в богатом имении своего господина, хотя не участник его доходов, но на все смотрит, как на собственное, и радуется богатству и славе своего господина, как собственным, радуется им и хвалится его достоянием. Так и душа видит весь мир, как Божий дом, видит премудрые пути Божии, Его силу, действующую в мире, Его любовь, постоянно являемую твари; видит самую тварь как Божие достояние, и в этом богатом имении своего Господа она, как верная раба, ничего не имеющая, радуется за все, как за свое собственное, как будто она всем обладает, и постоянно говорит: как велик мой Господь, как Он славен! И блаженство ее так велико, что она не видит непостоянства времени, — оно для нее пребывает неподвижно, у нее нет ни прошедшего, ни будущего, одна настоящая минута, как бы она тяжела ни была по обстоятельствам внешней жизни, или по естественной немощи души или тела, но эта настоящая минута для нее составляет все блаженство, потому что она живет в доме Божием. Она не чувствует времени, потому что уже вышла из временного, жизнь ее не заключается в преходящем, но в вечном. Это состояние настолько удовлетворительно для души, настолько блаженно, что, если бы Господу угодно было навсегда ее оставить на земле в трудах жизни, оставить именно в том состоянии, в какое она пришла, то она была бы на это согласна. Но по соображению мне кажется, что такая душа уже не долго останется на земле; земной подвиг ее уже окончен, и она с апостолом Павлом должна сказать:Время моего отшествия наста» (2 Тим. 4, 6).

1 августа схимонахиня Ардалиона была в церкви. Придя от вечерни, она сказала игумении, что чувствует себя нехорошо и желала бы посидеть на воздухе. Обе вышли в садик, находящийся подле игуменского дома и прилегающий к бывшей келлии монахини Арсении; около этой келлии в тени дерев сели и много беседовали, воспоминая прошедшую жизнь. Когда разговор коснулся стремления к единой цели — общению со Христом, — стремления, проходящего чрез все пропасти страстей своих, чрез всю внешность житейских обстоятельств, матушка сказала: «Соединиться с Ним не подражанием (не подобием), как равный с равным, но причастием, как тьма со светом, как болезнь с врачевством, как нищий с богатым... для того нужна смерть собственной самости, чтоб жить со Христом в Боге.Не к тому,говорит апостол,живу аз, но живет во мне Христос (Гал. 2, 20).Не уничтожается наша личность, но, умирая телом, воскресает духовно во Христе. И как прежде она жила для себя и себя делала целью жизни, к себе все направляла, собою все освещала, так теперь Христос стал жизнию ее души, душою ее жизни. Единственным делом такой души становится молитва, ею она живет и дышит. Какие чудеса угодно Господу являть такой душе и через нее же миру, это Ему одному известно. Сама же душа ничего больше не желает, это предел ее исканий — отселе ждет смерти, чтоб разрешиться и со Христом быть. В будущей жизни совершенство, а в этом несовершенном мире и самое совершенство несовершенно. Здесь Христос, как врачевание немощи, там Христос, как венец совершенства».

В этой беседе они не заметили, как село солнце; наступившая прохлада ночи заставила их вернуться в келлию. В течение десяти последующих дней схимница страдала серьезною болезнию: лихорадочный озноб сменялся сильным жаром, и чувствовалась сильная головная боль. Но врача она не пожелала пригласить, говоря, что доктора ей никогда не помогали в ее болезнях, а теперь тем более, когда в теле не осталось больше сил для жизни. Постоянно стала говорить о смерти, но окружающие не принимали этого во внимание, видя больную всегда бодрою духом. Хотя она лежала в жару, но не прерывала умной молитвы; иногда заставляла прочитать повечерие или какой акафист и выслушивала со вниманием. 10-го числа игумения Арсения, беседуя с болящей старицей, старалась навести разговор опять на тот же предмет, о котором они говорили в саду. Схимонахиня так продолжала его: «Господь сказал:Аще зерно пшеничное, пад на зелию, не умрет, то едино пребывает, егда же умрет, мног плод сотворит(Ин. 12, 24).Эти слова Господь сказал о Себе Самом, и на Нем они совершились. Господь принял на Себя человечество, и когда Он по человечеству пострадал, умер и воскрес, то прославился, седяй одесную Бога Отца, и с тех пор страдания Его стали приносить обильные плоды духовные. Так же исполняется это слово в духовной жизни человека. Пока живет он самостию, в своих человеческих страстях, то не приносит он плода добродетели; когда же самость его распнется на кресте самоотвержения и умирает совершенным самоотречением, и когда воскреснет душа во Христе и сбывается на ней слово:Аз и Отец приидем и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23), тогда душа не живет уже своею жизнию, но Господь живет и действует в ней и чрез нее, как чрез какое орудие Своей благодати, действует на мир. Ум, умерший своему мудрованию, становится проводником тайн Божиих, ему открывается видение судов Божиих и Его всесвятой воли. Сердце, умертвившее в себе свою самость, делается жилищем Божественного добра; усвоением Его всесвятых заповедей, дух человека приобщается Духу Христову. И когда Христос живет в душе, то какого добра не в силах Он плодотворить, и какие чудеса не явит Он душе? А душа свидетельница этих чудес, этой силы, действующей в ней, в благоговейном трепете будет благодарить Его за то, что Он в великом и премудром совете Своем так определил, что она получает свое совершенство в Нем, а не в себе самой. И радоваться будет душа своей немощи! И захочет ли такая душа показать себя чем-то великим пред людьми? Напротив, она хочет, чтобы все видели ее немощь, ее низость, ее убожество и ничтожество. Она на деле, в себе самой проповедует эту недостаточность человека. Она даже не может взять на себя никакого личного человеческого добра, потому что жизнь ее в истинном Добре, перед Которым уничтожается ее самость. Смирение — это та земля, на которую зерно должно упасть, чтобы умереть, — умереть, чтобы ожить во Христе и оплодотвориться Духом. Если же оно и не умрет, то едино пребывает, едино в своем несовершенстве человеческом, неприобщенное Христу».

Окончив беседу, схимница опять, лежа на койке, безмолвствовала, погруженная в умную молитву. Пищи почти не употребляла, довольствовалась одним питьем. Беседуя на другой день, матушка говорила: «Страсти не потому только дурны, что они мучат душу, но больше потому, что не дают душе приобщиться блаженства — единения со Христом. Если бы ты вполне могла понять блаженство духовной свободы, ты не заключала бы себя никогда. Ты не считаешь пленом чувство, в котором не подозреваешь страсть; и я тоже не подозреваю ее, но знаю, что не на этом чувстве должна успокоиться и остановиться душа: ее покой — один Бог. И, если так, то самое добро не предел ее стремлений. И чем благовиднее остановка, тем она опаснее. Одно должна знать душа, что только в Боге ее покой и предел исканий. Поэтому она должна выйти в совершенную свободу не только от страстей, но и от своих чувств — в свободу от всего временного, из всего, что дано только для науки, для приобретения, и войти в Бога. Такая свобода есть младенчество души, неведение зла. В такой свободе душа присуща всему человеческому, но ничему не подчинена, живет жизнию всего мира, ничем не гнушается, ничего не уничтожает, ничего не исключает из общей жизни как зло, как дурное, но сама ничем не связана, ни в чем не заключена, но всему прикасается, все объемлет, все носит, все вмещает, но никогда не останавливается, ничем не объемлется. Этого мало, что она беспристрастна, — в беспристрастии есть тоже своего рода односторонность, — она умерла для своей души, она вышла в свободу из себя самой, она заключила Бога в себе, остановившись на каком-нибудь конечном совершенстве, но сама заключилась в Боге вечном. И то, что в ней живет, и то, что везде действует, и то, что все объемлет, — это Христос, Который стал полнотою ее сердца, жизнию ее души, руководителем ее ума; мало этого: Он стал сердцем сердца, душою души, умом ума.

К такому состоянию приводит свобода от всего человеческого. Вот для чего даны все заповеди, дано все руководство закона и самая земная жизнь». Это была последняя беседа схимонахини Ардалионы с игуменией Арсенией.

12 августа родитель игумении Арсении прислал экипаж и лошадей, прося дочь приехать в деревню (за 80 верст от монастыря) погостить вместе с другими детьми его, которые все собрались к нему; недоставало только ее одной. Арсения не хотела ехать по случаю болезни матушки-схимницы и думала отослать экипаж назад; но матушка уговорила ее не отсылать экипаж, а условилась дождаться утра: если наутро больной будет хуже, то игумения не поедет. На другой день утром игумения Арсения входит к схимонахине Ардалионе и застает ее одетою и сидящею в кресле. «Сегодня мое здоровье несравненно лучше, — говорит матушка, — я буду уже выздоравливать, и тебе нет никакой причины огорчать своего отца отказом приехать на его зов». Напомнила ей про любовь ее отца, отдавшего всю жизнь свою детям и воспитавшего их в благочестии, — что такого отца следует не только любить и почитать, но и утешать, и привела в пример, какую Господь Иисус Христос показал заботливость о Своей Пречистой Матери, когда, страдая на кресте, вручил Ее Своему любимому ученику. «А, если б мне и случилось умереть без тебя, то какая же беда? Если Богу будет угодно, увидимся на том свете; а здесь мое дело около тебя все сделано. Все, что открыл мне Господь, не скрыла и я от тебя; все свои духовные понятия я передала тебе от альфы до омеги, и с собою ничего не унесу в могилу».

Проводить игумению больная старица вышла в другую комнату и, совсем прощаясь, сказала: «Бог да благословит тебя, а мы с тобой больше не увидимся». Но эти слова ни на игумению, ни на кого из окружающих не произвели должного впечатления, так как все были далеки от мысли о смерти любимой и обожаемой матери, и тем более что матушка-схимница в последние месяцы всем твердила о своей смерти; еще с кончины игумении Вирсавии сказала она: «Теперь пора и мне умирать, теперь все мои скорби окончились, и на земле нечего мне больше делать». В эти дни игумения и все сестры монастыря говели и готовились приобщаться Святых Таин в день Успения Божией Матери. Игумения, уезжая, сказала, чтобы сестры причащались без нее, а матушку — схимницу просила подождать и говорила: «Когда приеду, тогда мы вместе приобщимся Святых Таин». Матушка, чтоб успокоить ее, обещала дождаться. Проводивши игумению, она легла на койку, и в тот день к вечеру с ней сделался сильный жар, не прекращавшийся до самой кончины. В последние дни свои больная ни с кем не говорила, односложно отвечала на вопросы келлейницы; пищи совсем не употребляла. Келлейницам благословила причащаться. «А я, — сказала, — дождусь матери, когда приедет, то она всем распорядится». 16-го числа мать Рипсимия и мать Викторина, бывшие при ней неотлучно, видя, что она слабеет, предложили ей приобщиться Святых Таин. «Да, я готовлюсь», — сказала она. Ночью мать Рипсимия, сидя около умирающей, плача говорила: «Как мы будем жить, когда тебя с нами не будет?» — «У вас останется мать, — ответила, — она вас может поддержать и руководить; вот у нее без меня во всем мире не будет человека, которому бы она могла открыть свою душу, кто укрепил бы ее дух, направил бы ее дальнейшие шаги».

17-го числа больная ждала весь день приезда игумении и часто спрашивала:

«Не приехала ли Арсения?» Когда к вечеру поспешно вошла в ее комнату послушница Агафья, то больная порывисто спросила: «Что там, Арсения приехала?» Но, когда узнала, что ее нет и ожидать уже нельзя было по времени (был восьмой час вечера), то велела позвать к себе священника. Отец Григорий Прозоровский исповедал умирающую; потом свидетельствовал, что после этой исповеди почувствовал такую свободу и легкость на душе, какую редко чувствовал при собственной исповеди. Когда духовник пошел в церковь за Святыми Дарами, Викторина спросила: «Матушка! Вы желаете приобщиться»? — «Да, — был ответ, — надо все кончить». Приобщившись Святых Таин, она легла на изголовье одра... Священник стал читать молитву на исход души и кончил возглашением вечной памяти усопшей рабе Божией, новопреставленной схимонахине Ардалионе. Лицо почившей сделалось светлое, в чертах его отпечатлелся мир душевный. Кончина совершилась 1864 года, 17 августа в 10 часов вечера. На другой день тело почившей было предано земле; так распорядилась казначея мать Флавиана в той мысли, что для игумении будет легче не присутствовать при погребении. 19-го числа приехала в обитель игумения. Погоревала она с прочими близкими сестрами, что погребение совершилось в ее отсутствие, и самое место могилы ей весьма не нравилось, так что, если бы она сама погребла, то никак не выбрала бы это место. Но это-то последнее обстоятельство, быть может, и было действием особого Промысла Божия, для чего состоялось оно в отсутствие игумении, как это она увидела впоследствии.

В 1874 году была снята маленькая церковь апостолов Петра и Павла, около которой была погребена схимница, и на месте ее заложен был большой храм во имя Казанской Божией Матери с приделом апостолов. Размечая с архитектором место для нового храма, игумения Арсения была приятно изумлена и обрадована, что могила схимонахини Ардалионы пришлась под церковию в подвальном этаже, на одном из самых лучших мест. Вместе с мраморными колоннами, которые выписывались для нового храма из Петербурга, был привезен на могилу памятник-плита серого мрамора с надписью, обозначающею время кончины схимонахини Ардалионы. Памятник этот сооружен усердием учениц великой старицы, именно: игуменией Арсенией, схимонахиней Пафнутией (бывшей Рипсимией) матерью Митрофанией, матерью Викториной, матерью Агнией и матерью Флавианой, которые все вложили в него свои лепты.

Блаженной памяти схимонахиня Ардалиона при жизни принимала к себе многих из простого народа, которые с верою в ее молитвы приходили издалека, чтобы попросить у нее совета или получить облегчение в своих недугах. Таких приходящих она всегда с любовию назидала, недужным указывала на молитвы Церкви, заставляла часто отслужить молебен Божией Матери, а иногда сама читала над ними святое Евангелие. По кончине ее вера простых людей была такова, что многие болящие, приходя в обитель, искали ее загробной помощи и просили возлагать на них ее схиму. Некоторые из родных игумении Арсении, принадлежащие к лучшим фамилиям войска Донского, сохранили о ней воспоминания, исполненные истинного уважения; а родная сестра игумении, А. М. Маржанова, более 20 лет, бывая в монастыре, всегда служила на ее могиле панихиды. Сама игумения Арсения в тяжелые минуты жизни приходила поверять этой безмолвной могиле свои недоумения и печали: тогда, говорила она, из глубины ее собственного сердца возникала мысль, отвечающая на ее душевные вопросы, и она верила, что то влагала в сердце ее загробная молитвенница...

Часто упоминаемая в сем жизнеописании послушница Рипсимия, в миру Параскева Багрова, вскоре по кончине своей старицы была пострижена в монашество, и потом в великую схиму, в которой наречена Пафнутией. Для усовершения себя в духовной жизни схимница Пафнутия пожелала поселиться на безмолвие в той келлии, которая была устроена в монастырском саду и предназначалась для старицы Ардалионы; с благословения игумении Арсении она вошла в эту уединенную келлию. Шесть лет провела она в подвиге поста и молитвы в этом затворе, подвергаясь непрестанно искушениям от демонов, которые явно нападали на подвижницу и заставляли испытывать все ужасы отшельнического единоборства с духами злобы. Наконец, ослабленная телесными силами от постоянного и усиленного подвига, затворница Пафнутия была переведена из этой келлии в другую, устроенную внутри монастыря, где и скончалась мирно в 1878 году, марта 30 дня, на 67-м году жизни, окруженная единомысленными сестрами, с которыми вместе провела годы послушничества своего при старице Ардалионе[4].

Сесть к востоку, как некогда Адам, и размышлять так; руками бить лицо и говорить: «Милостиве, помилуй мя, падшаго».

Начинать плач сице: воздыхая от всея души и с болезнию сердца говорить: «Увы мне, грешной, что бех и что содеяхся, увы, что погубих. Вместо рая возлюбила тленный мир, вместо Бога и пребывания со святыми Ангелами — диавола, вместо покоя — труд и приболезненные слезы, вместо правды — неправду, грехи, лукавство и страсти, неразумие, вместо безпопечительности и свободы — многопопечительную жизнь и горчайшее рабство. Увы мне! раб страстям соделахся. Увы мне, что сотворю? отвсюду рати смущения, болезни, искушения, беды, страсти, грехи, горести, теснота. Увы мне, окаянной, куда бегу, чего искать, — не вем? И кто есмь аз, хуждший ничтожества, нечувственный и немощнейший. Авраам нарицает себя землею и пеплом, а Давид умершим псом, Апостол нарицает себя грешником. Чем я назову себя? И что сотворю, окаянная? Где сокроюсь я, как могу избежать сетей диавольских, смерть близ есть. Господи, помоги мне, не остави созданию Твоему погибнуть. Ты всегда печешься о мне, окаянной. Скажи мне, Господи, путь, в оньже пойду, яко к Тебе взях душу мою (Пс. 142, 8). Не остави мене, Господи, Боже мой, не отступи от мене, вонми в помощь мою, Господи спасения моего (Пс. 37, 23). Увы, мне, нерадивой, много немощствую, много уныния обдержит мене, забвение не попускает зреть множество зол моих, злопреступление горшее в разуме, демоны лукавы, грех удобен, словоиспытание горько. Камо бегу от себя? Я сама вина погибели моея, никто не может меня нудить; аз согреших и согрешаю, кого могу обвинять?

Господь благ и Человеколюбец, желает всегда моего обращения и покаяния; Ангелы любят меня и хранят; человецы хотят моего преуспеяния в добродетели; демоны не могут нудить не хотяща погибнуть нерадением или отчаянием. Сама я, окаянная, виновата, не хочу положить начало благочестия. Чесо ради нерадиши, душе моя, о себе? Увы мне, увы, всегда много согрешаю, стоя пред Богом, лукавая помышляю. О, безумия моего, всегда злое творя, Бога всевидца не боюся; муку вем — каятися не хощу; Царствие люблю, а добраго не стяжах; в Бога верую, а заповеди Его преступаю; диавола ненавижу, а ему угодная творю. Аще молюсь — нерадею; аще пощусь — возношуся и более осуждаюсь; аще бдение совершаю — мнюся нечто творити и ради тщеславия сие творю. Увы, что буду и что сотворю, камо ни гряду — все грехи обретаю. Бога прогневах, также Ангелов опечалих, человеки многажды оскорбих и соблазних; хотех покаянием благоугодити Тебе, но враг искушает и борет душу мою. Господи, прежде даже до конца не погибну, спаси мя. Согреших, яко блудный сын, приими мя кающагося и помилуй мя.

Увы мне, кто достойно оплакать меня может, а понеже аз сего не творю, падите горы и покрыйте мене окаянную. Что реку? Сколько благ сотворил мне Бог, колико зла неразумие мое показа, и колико Он долготерпит, толико я о себе нерадею, горший бездушных камней, не познаю человеколюбия Твоего; покаяния не стяжах, капли слез не имею; само сие, еже творю, велие ми есть осуждение. Ангельский ум сподобихся имети, но нрав окаянный не переменяю и пасти имам в погибель.

Увы мне! каков подвиг имать душа, тела разлучающися, тогда колико слезит, но никто же милуяй ю, ко Ангелом очи возводящи, к человеком руце простирающи, не имать помогающаго; окружают демони, держащи мною содеянная многая злая, кроме грехов осуждена буду, яко не сохраныная достойно заповеди. Рцы мне, душа, где обеты крещения, сочетание со Христом, где подражание Христу добродетелями, кротостию и смирением, где обещания иноческого образа и подвиги? Аще немощию оправдаешися, где вера и упование на Бога? Где покаяние, удаляющее от всякого слова лукаваго? Где сокрушение души, плач, чистота сердца от помыслов? Где терпение, сносящее различные скорби Царствия ради Небеснаго? — Молитва, попечение о смерти, сетование, целомудрие, мужество, упование, правда, где беспристрастие и совершенная нелицемерная любовь, мир и любовь ко врагам — что имаши отвещати?

Во аде имаши быти, что сама себе приготовила, но не потому, что согрешила, а потому, что не каешься, как блудный сын: как и его, принял бы тебя чадолюбивый Отец. Ныне же себя я горше его зрю; сего ради страшуся с демонами пребывания и будущаго Суда; там река огненная, книги совести раскрыты; Ангелы предшествуют, человецы предстоят, вся нага и явна пред Судиею. Как имам терпеть обличение и негодование страшного Судии, истязание с страшным прещением, изречение не имущее перемены, непрестанный плач, бесполезные слезы, не освещаемая тьма, неугасимый огонь, отпадение Царствия, разлучение со святыми, отчуждение Бога, малодушие, вечная смерть и мучение совести.

Увы мне, грешной, что имам пострадати; чесо ради зле погибаю: имам еще время покаяния, Владыка призывает мя и аз отметаюся! Доколе, душе моя, согрешавши, доколе отложение покаяния приемлеши, приими во уме Суд, возопий Христу Богу: прежде даже не осудиши мя, помилуй мя. Да не услышим:Не вем вас.Заповеди нерадением не сохраних, но молюсь: помилуй мя.

Увы мне, Господи, яко опечалих Тя, и не восчувствовах, но благодать Твоя сотвори ощутити мало; темже недоумеваю, окаянная, вострепета душа моя грешная; имам ли пожити мало, чтобы плакать горько и омыть душу и плоть слезами, или един час поплакав перестану, присно не чувствуя. Что сотворю, да обрящу болезнь души? Поститися ли имам и бдети, но без смирения ничтоже пользует пост. Пою или читаю, страсти помрачают ум мой, и потому не могу понимать силы глаголемых словес; припадаю ли — не имею дерзновения. Погубих душу мою, Господи, помози ми, помози, яко мытаря приими мя и яко блудницу. Не отвержи мене, рождейся от Девы; не презри слез моих, Радосте Ангелов: но приими кающуюся ряди человеколюбия Твоего и пучины щедрот Твоих, в нюже повергни отчаяние души моея.

Дерзаю собирать ум мой во святую память Твою; поне едино моление со страхом и трепетом многим сотворю Тебе, единому Богу. Припадаю на колена, приношу первее благодарение, потом исповедание пред Тобою, просити начинаю окаянный аз (благ), ихже сподоби мене (сущую) прах, персть и пепел. Единым умом сподобихся предстати тебе, земный весь; от всея души вопию и глаголю: Владыко многомилостиве, благодарю Тя, славлю Тя, пою Тя и покланяюся, яко сподобил мя в час сей благодарити Тя. Исповедаю благодать, не скрываю благодеяний, проповедаю милости Твоя, прославляю имя Твое во веки, яко милость Твоя велия на мне. Неизреченное снисхождение и долготерпение о множестве согрешений моих, нечестии и лукавстве, яже сотворих и творю всегда, и имех сотворити, от них же избавляет мя благодать Твоя, о сущих в ведении и не в ведении, словом, делом и помышлением, яже веси, Господи, от рождения моего до конца жизни моея, о нихже дерзаю, окаянный, исповедание сотворити пред Тобою: беззаконновах, нечествовах, несмь достоин воззрети на высоту небесную, но дерзая на человеколюбие и милосердие Твое, молюся Ти: помилуй мя, Господи, яко немощен есмь, прости множество зол моих, и не попусти ктому согрешати или заблудити от праваго пути Твоего, ниже оскорбите или опечалите кого, но обуздай всякую злобу мою и лукавые обычаи, безсловесное стремление души и тела яростное и похотное, и научи мя творити волю Твою. Помилуй сестры о Христе, и сродники, други, служащие и служившие мне, окаянной, и заповедавшие молитися о них, ненавидящие и любящие мене, и ихже оскорбих и уничижих, сия же и мне некогда сотворившия, или имущия сотворити, и всех верующих. Прости нам всякое согрешение вольное и невольное, соблюди нашу жизнь и исход из мира сего от нечистых духов, и от всякого искушения и всякого греха, лукавства, мнения, отчаяния, безумия, возношения, прелести, мучительства и сетей диавольских. Даруй полезная в нынешней и будущей жизни, яко благоволит человеколюбие Твое. Упокой прежде отшедшие отцы и матерь мою М. Пар. (так в рукописи. —Ред.) в небесных селениях. И молитвами всех святых ущедри и мое окаянство, умилосердись о моей погибели, исправи жизнь мою и конец в мире пошли мне. Сотвори меня, якова хощеши Ты, да не отлучен буду стояние одесную Тебе в День судный. Господи Иисусе Христе, Боже мой, аще аз и последний из спасающихся, раба Твоя, но умири мир Твой и помилуй всех нас, якоже веси. И сподоби мя причащения Пречистого Тела Твоего и Честныя Крови Твоея во оставление грехов и приобщение Святаго Духа, во обручение вечныя жизни, яже в Тебе, со избранными Твоими. Молитвами Всепречистыя Твоея Матере и Небесных Сил и всех святых, яко благословен еси во веки веков.

Пресвятая Владычице Богородице, вся Небесныя Силы, святые Ангелы и Архангелы и вси святии, молите о мне грешной».

Ради того подобает пребывати в таких размышлениях (разумениях) да множае умилится сердце и даст плод — по Бозе слезы. Говорит Лествичник: во едином глаголе пребывай, ум же кроме плача очиститися не может.

Верую, Господи, помоги моему неверию, верую всему тому, что Ты открыл в Слове Твоем, верую всему тому, чему учит (поучает) Святая Твоя Вселенская и Апостольская Церковь. Мир передает мне свои мудрования, дух злобы свои искушения и сомнения, похоть плоти суетныя свои помышления; не верю им, отвергаю их, гнушаюсь ими. Слово Твое, Боже, пребывает во веки. Небо и земля прейдут, а Слово Твое никогда же. Церковь Твою и врата адова не одолеют. Объемлю всем сердцем истины, открытые Тобою. Ты Сам изрек их, довольно сего для меня, оне выше всех человеческих умствований. Утверждаюсь на учении Церкви Твоей; беззаконники сплетают глумления вопреки Слову Твоему, но слова их в сравнении с изречениями Твоими — безумие; слышу хитросплетения врагов Церкви Твоей, они — мрак пред светом ея учения, о, не дай мне, Боже, колебаться, подобно младенцу, в вере Твоей! Да не увлекает меня всякий ветр учения хитрым искусством обольщения. Требуй от мене, Господи, за Слово Твое, крови моей и жизни моей. Готово сердце, мое, Боже, не боюсь убивающих тело и не могущих убить души; ничто не разлучит мене от Церкви Твоей: ни скорбь, ни теснота, ни посмеяние, ни гонение, ни голод, ни нагота, ни опасность, ни огнь, ни меч: потому что Ты, Спаситель, по своему обещанию пребывать в Церкви Твоей, а находясь в Церкви, я пребываю с Тобою. Слово Твое не может обмануть мене, как не может подвергнуться заблуждению Премудрость Твоя.

Нет у меня дел, которые могли бы оправдать мене на суде Твоем, Господи; но Ты Сам изрек, что верующие в Тебя жить будут во веки. Я верую, Господи, да вменится вместо дел вера моя, да оправдит и спасет меня, да соединит с Тобою и соделает мене наследником вечного Царствия, да открыто лицем к лицу увижу славу Твою.

Почто унываеши, душа моя, почто смущаешься? Уповай на Бога, Коего всеведущая Премудрость знает, беспредельное всемогущество может, неистощимая благость желает все устроить ко благу моему, на пользу вечного спасения моего. Уповай, душа моя, на Господа, уповай на Его вечную благость, на безпредельное Его милосердие, на страдания и Кровь Иисуса Христа, удовлетворившего за тебя Божественному Правосудию. На Тебя, Господи, возлагаю упование мое, хотя и сознаю в себе бесчисленное множество грехов моих, но во уповании на вечную любовь, на крестные страдания и смерть Спасителя моего притекаю в полной надежде, что вечное Правосудие и за мои грехи приемлет принесенную на Голгофе жертву Спасителя моего, что Кровь Его ходатайствует прощение и моих прегрешений; что Промысл святой не перестает посылать мне все необходимое к вечному спасению моему, эта благость Божия всегда будет руководствовать меня благодатию Святаго Духа, а ради заслуг Иисуса Христа соделает и меня наследником Царствия Небеснаго.

Во всех обстоятельствах моея жизни не стану надеяться на богатство и помощь человеческую и на свою силу и разум мой: но буду уповать на неистощимую благость и Отеческое Твое промышление о мне, Создателю мой. В этом уповании хотя бы все, окружающее мене возстало против меня, не убоится сердце мое; хотя бы весь мир сокрушился, хотя бы все бедствия мира сего постигли меня; хотя бы казалось даже, что благость Твоя, Боже, оставила меня, я не перестану уповать на Тебя, Избавитель мой, Твердыня моя, на которой я безопасен. Убежище мое, Защита моя; на Тебя, Господи, уповаю, не прельстят меня соблазны мира сего, не увлечет меня на путь порока похоть плоти, не обольстит мене коварство темных духов. Во уповании на всесильную благодать Твою, Душе Святый, какой не совершу добродетели? Отныне при содействии благодати Твоей, Господи, буду подвизаться хотя бы до крови противу греха и всецело исполнять святую волю Твою. Не постыди мене, Всеблагий, в надежде моей, осуществи упование души моея, введи мене в то Царствие Твое, в котором и вера прекратится, и надежда престанет. Господи, что мне без Тебя на Небе, и что без Тебя на земле?

Возлюблю Тя, Боже сердца моего и часть моя во веки, возлюблю Тя, вечная любовь, сладость неизреченная, святость совершеннейшая, красота безначальная неописанная; возлюблю Тебя не только за благодеяния и щедрыя дары Твоя, которыя Ты безпрестанно изливаешь на меня: но и потому, что ты — высочайшее, одно достойное любви моей, Благо, Один достоин любви всех тварей. Не хочу ничего любить, кроме Тебе, не хочу жить, как только в Тебе, не хочу ничего желать кроме Тебя. Предпочитаю Тебя всему. Люблю, люблю Тебя выше всего, порывается к Тебе сердце мое, желаю разрешиться от земли и быть с Тобою, о, кто избавит меня от смертного тела сего? Когда прииду и явлюся лицу Твоему, Боже? Возлюблю Тебе, Боже мой, возлюблю Тебе всем сердцем моим, всею душею моею и всем помышлением моим. Поздно ощутила я неизреченную сладость любви Твоей, Боже, поздно я возлюбила Тебя, но и теперь еще не люблю Тебя, как должно и как желаю любить, невыразимо, безконечно, пламенно. Желала бы любить Тебя тою любовию, какою любили Тебя все святыя, какою возлюбила Тебя Преблагословенная Матерь Твоя, Матерь чело веческого спасения, любить тою любовию, которая одушевляет святых Ангелов Твоих, какою пылают к Тебе Херувимы и Серафимы; которою, если бы то возможно было, Ты Сам любишь Себя.

Господи, отринь мене, попери мене, уничижи мене, предай на мучение, низринь во ад, только дай мне благодать всецело вечно любить Тебя. Ничего не желаю, кроме любви Твоей. Если же предвидишь, что некогда, что через несколько лет, дней и часов оскорблю Тебя, лучше в сие самое мгновение исхити мене из среды живущих, только не дай мне дожить до того несчастного времени. Возлюблю Тебя, Боже мой и Спасителю, в ближнем моем, даруй мне, Господи, из любви к Тебе любить ближнего моего, любить весь род человеческий как самаго себя, любить любовию пророка Моисея и Павла Апостола, любить любовию, которою Ты Сам возлюбил людей, несмотря (на то), что они грешники, взыскал погибших, привлек их к Себе милосердием Своим, искупил их от сатанинского порабощения страданьми и Кровию Своею. Даруй мне любить грешников для обращения их на путь добродетели, возбуждай во мне по примеру Твоему всем благодетельствовать, ниспосли мне усилие стараться всех привлечь к любви Твоей, научи меня снисходительно обращаться с заблуждающими, оказывать помощь и услуги недужным, быть назидательным в словах и действиях, кротким в обращении. Даруй мне благодать сострадать всякому в злоключениях, всем желать добра, благословлять клянущих меня, молиться за обижающих, благотворить врагам моим. Утверди мене, Боже, в истинной вере Твоей, укрепи мою надежду на Тебя, разжигай душу и сердце мое любовию Твоею; удостой мене в Царстве славы славословить безпредельную благость Отца и Сына и Святаго Духа во веки веков. Аминь.

Утреннее возношение ко Господу

Боже, сотворивший видимый свет и поставивый солнце для управления дня ми, неистощимое милосердие Твое снова обновило мене сонным упокоением, восставило от сна и озарило дневным светом. Я могла умереть — Ты снова даруешь мне возможность жить; могла обратиться в прах — Ты дал мне силы к продолжению бытия, хотя я в необъятной совокупности безчисленных тварей, составляющих мир, я едва приметное существо, хотя дни мои сравнительно с вечностию менее, чем тень преходящая, и вся жизнь моя как минутный отдых странника, но безпредельная благость Твоя в протекшую ночь простерла на мене попечение Свое. Провидение Твое поддерживало во время сна дыхание мое, оградило меня безопасностию, заступало от всяких наветов, берегло мене, когда я не могла помышлять о себе. Под Твоим охранением кровь без моего сознания совершила в теле моем свое течение, неисчетные кровеносные сосуды, мозги тела моего совершили свое назначение, и вся дивная ткань состава моего освежилась, укрепилась сонным упокоением: так сопровождает меня милость Твоя, Господи, во все дни жизни моея. Что же я воздам Отеческой Твоей благости за толикие благодеяния Твои? Что принесу Тебе за Отеческое промышление о мне? Ты не требуешь благ моих, ибо кто Тебе дал что-либо? или обязал платить ему? Все от Тебя, Боже, все Твоею силою сотворено и существует Твоим милосердием. Я возстала теперь от сна и снова сознаю бытие мое, возвожу к Тебе очи мои возношу душу мою, повергаюсь в прах пред Тобою, славлю Тебе от всего сердца моего. Приими от мене, Всеблагий, жертву славословия, не возгнушайся моим благодарением. Да будет Имя Твое хвалою и песнею души моей, даруй благодать неосужденно призывать Тебя, славить Тебе в правоте сердца, хвалить Тебя во всю жизнь мою, прославлять Тебя до конца дней моих, благословлять Имя Твое, превозносить благость Твою, Христе мой. Ты присносущный свет, необъемлемый никакою тьмою; сей видимый, созданный Тобою свет — тьма и мрак пред светом Твоим. Ты обитаешь во свете неприступном, облекаешься светом как ризою и просвещаешь всякаго человека, приходящаго в мир сей. Как созданное Тобою солнце есть источник света, теплоты и жизни для видимых тварей, так Премудрость и Слово Отца Небеснаго — источник света и вечной жизни для существ, одаренных разумом и свободою. Озари взор души моея светом Твоего Боговидения. Просвети мрак ума и помышлений моих познанием оправданий Твоих; даруй мне благодать углубляться во откровения Твои; научи меня их смыслу и ведению; наставь на истину Твою, вразуми мене в Твоих наставлениях; даруй мне прилепляться к заповедям Твоим, хранить уставы Твои, соблюдать повеления Твоя. Да будет светильником ногам моим Евангелие Твое, и светом стезям моим Закон Твой; да хранит их сердце мое, да не забывает мысль моя, не допускай мене ходить во тьме греховной: но дай мне жить и действовать во свете Твоем.

Благость Твоя, Боже, возставила мене от сна затем, чтоб я исполнял дела, возложенныя на меня званием, в котором Промысл Твой поставил меня. Это путь, которым суждено мне Тобою стремиться к вечному моему назначению. Укажи мне на нем верный путь, по которому мне идти; да руководствует меня Дух Твой по стези прямой; не оставляй меня на произвол лукавого сердца моего; не допусти пристраститься к образу мыслей моих, полагаться на разум мой, ходить кривыми путями беззаконных; удержи ноги мои от всякаго злаго пути, утверди стопы моя на стезях Твоих; даруй мне искать Тебя во всех делах моих, быть орудием воли Твоей и сообщником одних боящихся Тебе; да истаевает душа моя желанием истины и правды Твоея; содействуй мне Твоею благодатию во исполнение обязанностей звания моего; научи мене творить их охотою, совершать с верою и со всею ревностию; укрепи мои силы, поддержи мене в моих немощах, да познается в них сила Твоя, неизреченно великий в творении Твоем, Боже.

Как радостно появление зари утренней! Каким веселием дневный разсвет оживляет все твари! Как торжественно восхождение дневнаго светила! Сколько же радостен будет для праведных разсветвеннаго дня?! Сколь восхитительно будет утро всеобщаго воскресения для благоугодивших Тебе, Боже, своею жизнию?! Сколь вожделенно призывающим Тебя, Спасителю, пришествие Твое для совершения судеб мира сего, когда Ты явишься во всем величии Твоем, со всеми святыми ангелами сядешь на Престоле Славы Твоея, возвестишь награду и воздаяние свое праведникам; тогда они в очах всего мира явятся омытыми Кровию Твоею, облеченные одеждою оправданий и ризою спасения Твоего, так что не найдется в них ни малейшаго греха, не будет на них никакого порока. Ты воззришь на них тогда оком благоволения, и радуяся ими, соделаешь их наследниками Царствия Твоего, водворишь их в селениях Твоих. И они возсияют как светлость тверди Небесныя, просветятся подобно солнцу навеки, забудут скорби земныя, ни одна слеза горести не оросит лица их, ни один вздох не исторгнется из груди их: вечно будут они радоваться и ликовать в славе Твоей, наслаждаться неизреченным веселием и блаженством, воспевать и славить Твои совершенства, потому что Ты будешь вечно Богом их, светом, славою и святилищем их. Тогда помяни мя, Господи, во Царствии Твоем и причисли к оправданным Тобою.

Но каким бы страхом поражены были твари, пришли бы в смятение, превратились стихии, каким бы трепетом потрясся весь мир, если бы видимое солнце, сие дивное светило, оставило свое место, двинулось с него, устремилось на землю, излило на нее море пламени своего? Кто же из грешников стерпит день пришествия Твоего, Солнце Правды? Кто стерпит лютую ярость и пламенный гнев Твой, Господи? Когда Ты, расторгнув Небеса, снидешь судить преступный мир, каким трепетом поколеблются тогда Небеса, потрясется земля, застонет Вселенная, когда падут с мест своих небесные светила, возшумят бездны, разстают раскалившиеся стихии, потоки обратятся в смолу горящую, прах станет пылающею серою, все зальется огненной рекой, все пожрет огнь, все величие мира понесется и исчезнет в дыму. Кто устоит пред жаром гнева Твоего, Боже? Пред пожирающим огнем правосудия Твоего? Когда Ты, поставив Божественную Правду Твою весами Суда Твоего, грозно воззришь на нераскаянныя грешники, не покорившийся Евангелию Твоему, презревших уставы Твои, не ходивших по предписаниям Твоим. Тогда познают они, что трудились для огня, собирали гнев Твой; отвеюду нападет на них ужас, подымут плач и стенание, скажут холмам: покройте нас, горам: падите на нас, предпочтут смерть своему беземертию. Но Ты не помилуеши их, не пощадит их уже око Твое; боль и мука обнимут их, точащий червь водворится в костях их, не будет конца горю их: потому что Правда Твоя, Боже, низринет их в озеро огненное, поднимется на них его пламенная пучина, будет пылать и не потухнет во веки веков. Так совершая, Господи, Суд Свой, покажешь святость Свою, явишь величие Свое. Помилуй мене тогда, Господи, пощади Твоим милосердием ради милости Твоея, покрой оправданием Твоим и прости грехи и беззакония мои, удостой Царствия Твоего, поставь в нем хоть на последней его черте, да славлю благость и милосердие Твое, Отче, Сыне и Душе Святый во веки веков. Аминь.

1886-го года 30-го Апреля.

Конец собственноручного писания матушки схимонахини Ардалионы

1. Во-первых, приветствую тебя в страхе Божием, и умоляю: будь совершен, как благоугодно сие Богу, чтоб не был бесплоден труд твой и чтобы целым принял его Бог в радости от тебя. Торгующий, если получит прибыль, радуется, ни во что ставя подъятые труды, потому что узнал (как они полезными оказались); взявший жену, если она покоит его и блюдет добре, радуется о ней сердцем своим, во всем полагаясь на нее; вступивший в военную службу, если, с презрением смерти своей повоевав за царя, получит венец (радуется), что такой имеет успех. Се таковы дела мира сего погибающего, и творящие их радуются, когда получают в них успех. Какая же, думаешь, радость будет душе того, кто, начав работать Богу, успешно окончит это дело свое? При исходе его из мира сего, такое дело его сделает ему то, что с ним будут радоваться Ангелы, увидев, что он освободился от властей тьмы. Ибо когда изыдет душа из тела, ей сшествуют Ангелы; навстречу же ей выходят все силы тьмы, желая схватить ее, и изыскивая, нет ли в ней чего ихнего. Тогда не Ангелы борются с ними, а дела, содеянные душою, ограждают ее, как стеною, и охраняют ее от них, чтоб не касались ее. Когда дела ее одержат победу, тогда Ангелы (идя) впереди ее поют, пока не предстанет она Богу в радовании. В час тот забывает она о всяком деле мира сего и о сем труде своем.

2. Употребим же силу свою, чтоб добре поработать в краткое время сие, (сохраняя) дело свое чистым от всякого зла, да возможем спастися от рук князей (тьмы), имеющих сретить нас; ибо они злы и немилостивы. Блажен, в ком не найдется ничего ихнего: радости того и веселию, упокоению и венцу — меры нет.

Мирское же все превратно, торговлею ли кто занимается, или брачным делом, или другим чем, о чем сказал я впереди. Брате возлюбленне! Сотворим силу нашу в слезах пред Богом; может быть, смилуется над нами благостыня Его и пошлет нам мощь на препобеждение тем, что сделаем (доброго), начальников злобы, имеющих сретить нас (по исходе из тела).

3. Попечемся о себе с крепким сердцем (без саможаления) и стяжем себе вожделение к Богу, которое спасет нас от рук злобы, когда она там изыдет в сретение нам. Возлюбим любить бедных, чтоб это спасло нас от (духа) сребролюбия, когда оно изыдет в сретение нам. Возлюбим мир со всеми, малыми и великими, потому что он сохранит нас от (духа) ненависти, когда изыдет она в сретение нам. Возлюбим всех, как братьев наших, ни малой неприязни не держа в сердце своем ни против кого и никому не воздавая злом за зло; это избавит нас от завистования, когда оно изыдет в сретение нам. Возлюбим смиренномудрие во всем, перенося слово ближнего, если он побранит нас или обнесет: это сохранит нас от гордости, когда изыдет она в сретение нам. Взыщем чести ближнего, не допуская умалиться ему во мнении нашем, когда его поносят, кто бы он ни был: это сохранит нас от оклеветания, когда оно изыдет в сретение нам. Презрим выгоды мира и честь его, чтоб избавиться от зависти, когда изыдет она в сретение нам. Приучим язык свой к Божию поучению, правде и молитве, чтоб это сохранило нас от лжи, когда изыдет она в сретение нам. Очистим сердце свое и тело от похоти, да избавимся от нечистоты, когда изыдет она в сретение нам. Все сие покушается схватить душу, когда изыдет она из тела; а добродетели вспомоществуют ей, если она стяжала их.

4. Кто же из мудрых не восхощет предать душу свою на смерть, чтоб избавиться от всего сего? Итак, сотворим по силе нашей; и сила Господа нашего Иисуса Христа велика, чтоб помочь смирению нашему. Знает Он, что человек бедная есть тварь, и дал ему покаяние, пока он в теле, до последнего издыхания. Да будет же один у тебя помысл — к Богу, чтоб Он сохранил тебя. Не внимай благам мира, как бы можно было на них понадеяться, дабы возмог ты спастися. Все, что есть от мира сего, оставишь и отойдешь; что же сделаешь для Бога, в том обретешь благую надежду в час нужды.

5. Возненавидь словеса мира, да узрит Бога сердце твое. Люби часто молиться, да просветится сердце твое. Не люби лености, чтоб не пожалеть, когда достигнешь в воскресение праведных. Храни язык свой, да просветится сердце твое. Не люби лености, и страх Божий вселится в тебя. Дай ныне нуждающемуся богатым оком (будь милостив к нуждающимся. —Ред.),да не посрамишься пред святыми и благими делами их. Возненавидь похотение яств, чтоб Амалик не преградил тебе пути. Не спеши в отправлении служб своих (молитвенных правил), чтоб не пожрали тебя звери. Не люби вина до опьянения, чтоб не быть лишену обрадования Божия. Возлюби верных, чтоб чрез них получить милость. Возлюби святых, да ревность их снест тебя.

6. Помни о Царствии Небесном, чтоб вожделение его мало-помалу увлекло тебя.

Помышляй о геенне, чтоб возненавидеть дела ее. Просыпаясь утром каждый день, вспоминай, что дашь отчет Богу о всяком деле, и не согрешишь пред Ним, и страх Его вселится в тебя. Приготовляй себя к сретению Его и совершишь волю Его. Обсуждай себя здесь каждый день, в чем недостаточествуешь, и не будешь в затруднении в час нужды смертной. Да видят братия твои дела твои, и ревность твоя снест их. Испытывай каждый день самого себя, какую страсть победил, и однако ж не думай много о себе, потому что то милость и сила Божия есть. Не почитай себя верным до последнего издыхания. Не высокомудрствуй, будто ты добр; ибо не можешь вверить себя врагам своим. Не полагайся на себя, пока ты в жизни сей и пока не минуешь всех властей тьмы.

7. Бодрствуй, брате, против духа, приносящего человеку печаль; ибо много у него ловлений, пока не сделает тебя обессиленным. Печаль по Богу радостотворна, когда видишь себя стоящим в воле Божией. Кто же говорит тебе: куда тебе бежать? нет тебе покаяния, — тот от вражьей стороны, (и говорит так), чтоб склонить человека оставить намерение вести прочее воздержную жизнь. А печаль по Богу не налегает на человека (подавляющею тяготою), но говорит ему: не бойся, приди опять (к Богу); ибо знает Он, что человек немощен, и подает ему силу.

8. Рассудительное имей сердце при помыслах (находящих) — и они пооблегчатся у тебя. Кто боится их, того расслабляют они тяжестию своею. Боящийся воздействий (вражеских) обнаруживает, что не имеет веры в Бога.

9. Немерение себя и почитание себя невеждою показывают человека, который не поблажает страстям, чтоб творить волю их, а творит волю Божию. А желающий сказать слово свое при многих обнаруживает, что страха Божия нет в нем. Страх Божий есть страж и помощник для души, охранитель внутреннего владычественного (ума) в деле истребления всех врагов его.

10. Ищущий чести Божией старается отогнать от себя нечистоту. Разумное о себе попечение отсекает страсти; ибо написано: попечение найдет на мужа мудрого.Впадет попечение мужу смысленну: 6езумнии же размышляют злая (Притч. 17, 12).Заболевший познает цену здравия. Венчаемый венчается за то, что победил врагов царя. Есть страсти, есть и добродетели. Но если мы унывливы (ленивы), то явно, что мы, как предатели. Мужество сердца есть помощь для души, после Бога; как уныние (разленение) есть помощь злу. Сила желающих стяжать добродетели вот в чем: чтоб, если падут, не малодушествовать, но опять воспринимать попечение (о спасении). Орудия добродетелей суть телесные труды с разумом. Порождения страстей бывают от нерадения. Неосуждение ближнего есть стена (ограждения) для разумно ведущих брань; осуждение же его разоряет сию стену в неразумии. Попечение о языке явным делает, что человек такой из деятельных; а необуздание языка означает, что он не имеет внутри себя добродетели. Милостыня, с разумом творимая, рождает презрение (имущества) и руководит к любви; а немилостивость означает, что нет в человеке добродетели. Благостность рождает чистоту; а развлечение (трата на развлечения и удовольствия) рождает страсти, и

жестокосердие рождает гнев. Ненавидеть развлечение есть подвиг душевный, а скудость есть (подвиг) телесный. Любовь к развлечению есть падение души, а безмолвие с разумом есть исправление ее. Насыщение сном есть растревожение страстей в теле, а бдение в меру есть спасение сердца. Многоспание утучняет сердце, бдение же в меру утончает его. Лучше спать в молчании с разумом, чем бодрствовать в суесловиях. Плач изгоняет все худости (κακΐ3ας) без тревог. Щадение (небиение, неуязвление) совести ближнего рождает смиренномудрие. Слава человеческая мало-помалу рождает гордость. Любовь к простору (нестеснению себя лишениями) изгоняет ведение; а воздержание чрева смиряет страсти. Похотение яств возбуждает их без труда. Украшение тела есть разорение души; попечение же о нем в страхе Божием хорошо.

11. Внимание к суду Божию рождает страх в душе; а попрание совести исторгает добродетели из сердца. Любовь к Богу прогоняет нерадение; а бесстрашие возбуждает его. Хранение уст восторгает ум к Богу, если молчать с разумом; а многословие рождает уныние (разленение) и умоисступление (μανοαν). Уступление своей воли ближнему означает, что ум имеет в виду добродетели; а удерживание своей воли (в сношении) с ближним показывает невежество. Поучение в страхе (Божием) сохраняет душу от страстей; а говорение словес мирских омрачает душу, (удаляя ее) от добродетелей. Вещелюбие возмущает ум и душу; а отречение от всего обновляет их. Молчание, если молчишь, чтоб не высказать помыслов, показывает, что ты ищешь чести мира и славы его срамной; а кто с дерзновением (не жалея себя) высказывает свои помыслы пред отцами своими, тот отгоняет их от себя.

12. Что дом, не имеющий дверей и окон, в который какое ни захочет пресмыкающееся входит свободно: то человек трудящийся и не хранящий труда своего. Как ржа снедает железо, так честь человеческая — сердце, если оно сочувствует ей. Как плющ, сплетшись с виноградом, уничтожает плод его, так тщеславие уничтожает труд монаха, если он увлекается им. Впереди всех добродетелей (стоит) смиренномудрие; а впереди всех страстей — чревоугодие. Конец добродетелей — любовь; а конец страстей — самооправдание. Как червь, истачивая дерево, уничтожает его, так злоба в сердце омрачает душу.

13. Повержение души пред Богом (предание себя в волю Божию) рождает несмущенное перенесение поношений, и слезы ее бывают (тогда) сохранены от всего человеческого. Неукорение себя причиняет и то, что не претерпевают (не укрощают) гнева. Смешивание слова своего с мирянами (беседа с мирянами по-мирски) встревоживает сердце и постыждает его на молитве; потому что оно после того не имеет дерзновения. Любовь к выгодам мирским делает душу омраченною; а презрение к ним во всем приносит ведение. Любовь к труду есть ненависть к страстям, а леность порождает их без труда.

14. Не связывайся с жителями города, и помысл твой безмолвствовать будет в тебе. Не надейся на силу свою — и помощь Божия будет сшествовать тебе. Не имей вражды к человеку; иначе не будет принята молитва твоя. Будь мирен со всеми, чтоб иметь дерзновение в молитве. Храни очи свои — и сердце твое не узрит зла. Смотрящий на кого-либо сластолюбиво совершает любодеяние. Не желай слышать о вреде, понесенном оскорбившим тебя, чтоб не воздать ему в сердце (злом за зло). Храни слух твой, чтоб не набрать им себе браней. Трудись в рукоделии своем, чтоб бедный нашел (у тебя) хлеб; ибо бездействие есть смерть и падение души.

15. Прилежная молитва разрешает пленение (пристрастие к чему-либо); а нерадение о ней, хотя малое, есть матерь забвения. Ожидающий близкой смерти не грешит много; а ожидающий ее чрез много лет во многие вплетется грехи. Кто готовится дать отчет Богу во всех делах своих, того весь путь печется Бог очистить от всякого греха; а кто нерадит о том, говоря: когда-то еще я достигну туда, тот сосед лукавым. Прежде чем сделать какое-либо дело, каждый день поминай, где ты и куда имеешь пойти, исшедши из тела, — и ни одного дня не понеради о душе своей. Помышляй о чести, какую прияли святые, и соревнование им мало-помалу повлечет тебя (вслед их); помышляй опять и о посрамлениях, какие испытали грешники, и это всегда будет охранять тебя от зла.

16. Всегда следуй совету отцов своих, и все время жизни своей проведешь в спокойствии. Внимай себе; и если помысл твой крушит тебя из-за того, что брат твой скорбит на тебя, не презирай его (помысла), но (поди) поклонись брату с умоляющим гласом (и не отступай), пока не убедишь его (примириться). Смотри не будь жестокосерд к брату, (помня, что) мы бываем насилуемы от врага. Когда жить будешь с братиями, не приказывай им одним что-либо делать; но трудись вместе с ними, чтоб не погубить мзды своей. Когда станут смущать тебя демоны относительно пищи, одежды или большой бедноты (всем), подлагая тебе, как за это поносят тебя; не отвечай им против этого ничего, но предай себя Богу от всего сердца своего — и Он успокоит тебя. Смотри не небреги об исправлении служб (молитвословий) своих; ибо они приносят просвещение душе.

17. Если сделал ты что доброе, не хвались тем; (но и с другой стороны, если наделал много зла, да не опечаливается тем чрез меру сердце твое, но стань над сердцем, чтоб не попускать ему более сослагаться с тем) — и соблюдешься от гордыни, если ты мудр. Если терпишь нападки от блуда, держи тело свое непрестанно под прискорбностию в смирении пред Богом, не давая сердцу своему увериться, что прощены тебе грехи твои, — и успокоишься. Если станет крушить тебя завиствование, вспомни, что мы все члены есмы Христовы и что честь и поношение ближнего есть (честь и поношение) всех нас — и успокоишься. Если войну против тебя подняло чревоугодие похотением яств, то вспомни о зловонии их — и успокоишься. Если беспокоит тебя позыв осудить брата своего, то вспомни, что он имеет опечалиться, если услышит, и тебе стыдно будет повстречаться с ним после того, — и успокоишься. Если станет одолевать тебя гордыня, то вспомни, что она губит весь твой труд и что нет покаяния сосложившимся с нею, — и успокоишься. Если борет сердце твое желание уничижить ближнего, то вспомни, что за это Бог предаст тебя в руки врагов твоих, — и успокоишься. Если красота телесная влечет сердце твое, вспомни о зловонии ее — и успокоишься. Если сласть жен сластнейша есть для тебя, вспомни о (женах) умерших уже, куда они отошли, — и успокоишься.

18. Все такое собирая и обсуждая, рассуждение уничтожает (брани). Но рассуждения достигнуть невозможно тебе, если в возделание его не употребишь сначала безмолвия (удаления от шума мирского). Безмолвие рождает подвижничество; подвижничество рождает плач; плач рождает страх Божий; страх (Божий) рождает смирение; смирение рождает прозрение; прозрение рождает любовь; любовь делает душу безболезненною и бесстрастною. Тогда познает человек, как далек он от Бога.

19. После всего сего желающий достигнуть всех сих всехвальных добродетелей да будет в беспопечении о всяком человеке — и пусть готовит себя к смерти. И будет, что на всякой молитве своей начнет он уразумевать, что такое отделяет его от Бога, и станет уничтожать то, возненавидев всякое житие такое (то есть отделяющее от Бога); и благость Божия вскоре дарует ему их (означенные добродетели).

20. Сие же ведай, что всякий человек, ядущий и пиющий безразлично и любящий что-либо от мира сего, не дойдет до них (добродетелей) и не достигнет их, но обольщает себя. Молю убо всякого человека, желающего принести покаяние Богу, блюсти себя от многовиния; ибо оно поновляет все страсти и изгоняет страх Божий из души. Напротив, всеми силами постарайся умолить Бога послать тебе страх Свой, чтоб он с помощию твоего сильного желания Бога (богообщения) истребил в тебе все страсти, противоборствующие бедной душе и хотящие отлучить ее от Бога, чтоб сделать наследием своим. На это и враги употребляют всякое усилие, противоборствуя человеку.

21. Итак, не обращай внимания, брате, на покой (от брани), пока ты в теле сем, и не верь себе, если увидишь себя на время покойным от страстей; потому что они иногда приутихают на время в лукавом чаянии, что, может быть, человек распустит сердце свое, полагая, что совсем избавился от них; и потом внезапно наскакивают на бедную душу и похищают ее, как малую птицу какую; и если окажутся мощнее ее во всяком грехе, то смиряют ее без милосердия, ввергая в грехи, пагубнейшие прежних, о прощении которых она молилась уже.

22. Будем же стоять в страхе Божием и хранить его, совершая дела свои и соблюдая все добродетели, которые возбраняют злобе врагов. Труды и поты краткого времени сего не только сохраняют нас от всякого зла, но (они же опять) приготовляют венцы душе прежде исхода ее из тела.

23. Учитель наш Святый, Господь Иисус, зная великую немилостивость врагов наших и жалея род человеческий, заповедал в крепости сердца, говоря: будьте готовы на всякий час; потому что не знаете, в какой час тать приидет, чтобы он, внезапно пришедши, не застал вас спящими (Мф. 24, 43-44). И в другой раз уча Своих, заповедал Он, говоря:Внемлите себе, да не когда отягчают сердца ваша обьядением и пиянством и печальми житейскими, и найдет на вы внезапу день той (Лк. 21, 34).Зная же, что лукавые (духи) много превосходят нас, и показывая Своим, что мочь (противостоять им) есть Его дело и что потому им нечего бояться, сказал им:Се посылаю вас яко овцы посреде волков (Мф. 10, 16); но притом заповедал им ничего не брать в путь (Лк. 9, 3), ибо поколику они ничего не имели из принадлежащего тем волкам, то они (волки) не могли их поглотить. Когда же возвратились они здравыми и соблюдшими заповедь, то Он возрадовался с ними, благодаря Бога и Отца за них, и, укрепляя сердце их, сказал им:Видех сатану яко молнию с небесе спадша. Се даю вам власть наступати на змию и на скорпию, и на всю силу вражию: и ничесоже вас вредит (Лк. 10, 18—19). Итак, послание Его (было) со страхом и опасливостию: но когда они исполнили Его заповедь, Он дал им власть с силою.

24. Эти слова не к ним только относятся, но и ко всем исполняющим заповеди. Возлюбив их совершенною любовию, Он сказал им:Не бойся, малое стадо: яко благоизволи Отец ваш дати вам Царство. Продадите имения ваша, и дадите милостыню; сотворите себе влагалища неветшающа, сокровище нескудеемо на небесех (Лк. 12, 32-33).Когда же они исполнили и это слово, сказал им:Мир оставляю вам, мир Мой даю вам (Ин. 14, 27).Удостоверяя их в сем, Он говорил:Аще кто любит Мя, слово Мое соблюдет: и Отец Мой возлюбит его, и к нему приидем, и обитель у него сотворим (Ин. 14, 23). Воодушевляя их не страшиться мира, Он сказал им:В мире скорбни будете: но дерзайте, яко Аз победих мир (Ин. 16, 33).Укрепляя их не падать духом в скорбях, сказал им, вливая радость в сердца их:Вы есте пребывше со Мною в напастех Моих: и Аз завещаваю вам, якоже завеща Мне Отец Мой, Царство, да ясте и пиете на трапезе Моей во Царствии Моем (Лк. 22, 28-30).

25. Это же сказал Он — не всем, а потерпевшим Его в искушениях. Но кто такие, потерпевшие Иисуса в искушениях, если не стоящие против неестественностей (страстей), пока не отсекут их? Сказал это Он им, идя на крест. Почему желающий есть и пить на трапезе Его да сшествует Ему на сей крест: ибо крест Иисуса есть обуздание всякой страсти, пока не отсекут их все. Се и возлюбленный апостол, отсекший их, дерзнул сказать:Христови сораспяхся. Живу же не ктому аз, но живет во мне Христос (Гал. 2.19-20). Итак, в тех, кои истребили страсти, живет Христос. Почему, уча чад своих, сей же апостол сказал:Иже Христовы суть, плоть распята со страстями и похотями (Гал. 5, 24).И Тимофею, чаду своему, пиша, говорил он:Аще с Ним умрохом, то с Ним и оживем: аще терпим, с Ним и воцаримся: аще отвержемся, и Той отвержется нас (2 Тим. 2, 11-12).

26. Кто же такие эти, отвергающие Его, если не те, кои творят воли свои плотские и посрамляют тем святое Крещение? О имени Его дается нам оставление грехов; но враг по зависти опять порабощает нас чрез грех. Почему Господь наш Иисус Христос, зная изначала злобу его, что она велика, приложил нам покаяние, до последнего издыхания. Если б не было покаяния, едва ли бы кто спасся. И апостол, зная, что есть грешащие и после Крещения, сказал:Крадый ктому да не крадет (Еф. 4, 28).

27. Итак, имея на себе печать святого Крещения, постараемся оставить грехи свои, да обрящем милость в день он. Ибо приблизился и грядет Господь, седя на престоле славы Своей. И соберутся пред Ним все племена. Тогда каждый явей будет (что он такое) по собственному светильнику, держимому в руке своей. У кого не будет елея, у того светильник погаснет, — и он будет ввержен во тьму; а у кого светильник будет светел, тот внидет вместе с Господом в Царствие.

28. Постараемся же, возлюбленные, наполнить сосуды наши елеем, пока еще мы в теле, чтоб сиял светильник наш и мы вошли в Царствие Господа. Сосуд есть покаяние; находящийся в нем елей суть дела (πρακτικόν — практика) всех добродетелей; светлый же светильник есть святая душа. Итак, какая душа сделается светоносною посредством дел своих, та войдет в Царствие вместе с Господом; а какая душа омрачена собственною своею злобою, та пойдет во тьму.

29. Подвизайтеся же, братия; ибо время наше близ есть. Блажен, кто имеет заботу о сем. Плод созрел, и время жатвы настало. Блажен, кто сохранил плод свой, потому что Ангелы соберут его в вечную житницу. Горе же тем, кои суть плевелы, потому что их наследует огнь.

30. Наследие мира сего — золото и серебро, домы и одеяния. Они только в грехи нас вводят; отходя же отсюда, мы оставляем их. А Божие наследие безмерно, какового ни глаз не видал, ни ухо не слыхало, ни на сердце человеку не восходило. И его-то даровал Господь слушающимся Его в краткое время сие и получающим его за хлеб, воду и одежду, какие доставляли они нуждающимся, — за человеколюбие и чистоту тела, за неделание зла ближнему, за незлобивое сердце и за исполнение прочих заповедей.

31. Соблюдающие сие — ив сем веке имеют покой и пользуются почетом от людей, и, когда изыдут из тела, радость вечную получат. А которые творят хотения свои в грехе и не каются, но в сластолюбных развлечениях и самопрельщении удовлетворяют худым влечениям своим, словоохотству и болтливости, бранчивости и спорливости, немилостивости к бедным при безбоязненности суда Божия и прочим грехам, таковых лица будут исполнены посрамления в сем веке и люди будут презирать их, и, когда изыдут из тела, срам и стыд будет сопровождать их в геенну.

32. Силен же есть Бог сподобить нас преуспеть в делах Его с соблюдением себя от всякого дела лукавого, да возможем спастися в годину искушения, имеющую прийти на весь мир. Ибо не коснит (не медлит. —Ред.)Господь наш Иисус, но приидет, имея с Собою воздаяние, и нечестивых пошлет в огнь вечный, и Своим даст награду. И внидут они вместе с Ним в Царство Его, и упокоятся в Нем, во веки веков. Аминь.