Страстная неделя с Владимиром Сорокиным. Великопостная рассылка «Предания»

Вот оно, наконец-то! Наконец-то Он прямо заявил о Своём мессианстве! Дождались! Так или примерно так должны были думать многие их тех, кто встречал Спасителя на иерусалимских улицах, приветствуя Его как царя и расстилая одежды Ему под ноги — как принято было встречать царей.

Правда, царский въезд получался несколько странным — практически без свиты, и даже не на коне, как пристало царю, а на осле, как будто Он какой-нибудь простой ремесленник или мелкий торговец, но с этим как-нибудь всё объяснится. В конце концов, Он ведь ещё не завоевал Своего царства, всё только начинается. А может, Он таким образом хочет подчеркнуть Свою пророческую миссию? Он ведь великий пророк, это знают все.

Как бы там ни было, а своего Мессию народ Израиля, кажется, действительно дождался. Одно непонятно: отчего же Он так долго тянул, уходил от ответа на прямые вопросы, всё время как будто бы скрывая Своё мессианство, как бы желая оттянуть как можно дальше тот момент, когда надо будет выступить открыто?

Готовился, собирал силы для войны? Но нет: Его ведь всегда видели окружённым людьми, которые собирались к Нему явно не для войны. В чём же тут секрет?

Сам Иисус, разумеется, знал ответ, но такой ответ вряд ли обрадовал бы тех, кто бросал ему под ноги одежды.

Он знал, что войны не будет, и такого царства, какого ожидало большинство встречавших его людей, тоже. Даже ближайшие Его ученики, из круга двенадцати, не верили до конца. Он говорил им о Своём пути, говорил об ожидавшей Его смерти и о Воскресении, но они всё равно не понимали Его, не понимали по-настоящему.

Не понимали — и боялись переспрашивать, боялись приблизиться к чему-то чудовищному, не вмещавшемуся в сознание, каким была мысль о смерти Мессии. Так, не переспрашивая, они и шли за Ним, шли со страхом и надеждой — надеждой на то, что всё как-то образуется, сложится так, что не придётся Ему умирать. Он ведь как никто умеет выходить из, казалось бы, безвыходных ситуаций, даже стихии Ему подвластны. И если такими были настроения и ожидания ближайшего круга, что же говорить об остальных?

Всё это на первый взгляд может казаться странным и непонятным, ведь история иудаизма, да и еврейского народа вообще, неотделима от мессианизма, от мессианской традиции начиная, по крайней мере, с VIII века до Р.Х., когда один из великих пророков Израиля, Исайя Иерусалимский, впервые в полный голос заговорил о великом Царе из рода Давида, Который придёт и воцарится в Иерусалиме. Конечно, Исайя не видел в этом Царе Богочеловека, время таких откровений тогда ещё не пришло, но Его правление должно было быть явно необычным: Божье присутствие раскрывалось в полноте, немыслимой в прежние времена, а само правление было образцом праведности.

Из этого откровения и вырос в народном сознании образ Мессии как земного царя, праведного и сильного, не боящегося никаких врагов потому, что Бог с Ним и всегда Ему поможет. Конечно, уже и у Исайи Мессия не просто сильный земной царь, но народному сознанию свойственно упрощать картину.

А дальше откровение и народные представления стали расходиться всё больше. Когда после указа Кира в Иудею отправился первый караван репатриантов (караван Зерубабеля), в воздухе витала близость Мессии, великого Царя, который вот-вот придёт и воцарится в Иудее — надо лишь как можно быстрее восстановить разрушенный Храм и возобновить в нём регулярные богослужения.

Проповедовавший в эти времена другой великий пророк Израиля, Исайя Вавилонский, заговорил между тем о Мессии слабом, Мессии, Которому не нужно быть царём, чтобы оставаться Мессией; но всё это, конечно, не могло повлиять на мессианские ожидания народа, который ждал Мессию как именно земного царя. Земного — потому, что слишком много было проблем на земле, и потому, что так хотелось бы дождаться кого-то, кто решил бы их все, став царём.

Нужен был не просто земной царь, нужен был царь-волшебник, и, кстати, галилейский Чудотворец, судя по всему, что о Нём рассказывали, вполне на эту роль подходил. Кормление народа хлебом, исцеления — это всё здорово, с таким Царём не пропадём. Да Он даже и стихиями управляет — с таким Царём никакие враги не страшны, такой, если что, любую армию ураганом сметёт! Как бы вот только теперь заставить Его принять мессианство?

Нам такой вопрос мог бы показаться довольно странным и даже нелепым, мы ведь знаем, что Мессией стать нельзя, Им нужно родиться. Однако евреи смотрели и смотрят на это иначе: иудаизм не признаёт за Мессией никакого Богочеловечества, и Мессией, в принципе, может стать любой — примерно так, как любой может стать, к примеру, пророком, если Бог призовёт его на пророческое служение. Вот так же примерно Бог может призвать кого угодно на мессианское служение, и тогда такой человек станет Мессией. Впрочем, народный мессианизм предполагал, что Мессии, возможно, придётся до времени скрываться, ведь у Него неизбежно будет множество врагов, но в конце концов Он, конечно, выступит открыто. И вот теперь, наконец, Тот, Кого многие хотели видеть Мессией, кажется, выступил!

Неудивительно, что Иисус вынужден был скрывать Своё мессианство. Он и теперь понимал, что такая «народная поддержка» ничем Ему не поможет, ведь Он вовсе не собирается делать то, чего все эти люди от Него ждут. А откройся Он раньше, можно лишь догадываться, какое бы дополнительное давление пришлось Ему пережить, давление, которое Ему было совершенно не нужно, и без которого Ему и так хватало проблем.

Нет, пусть уж лучше внешним, посторонним всё кажется неопределённым и непонятным — вопросов больше, зато проблем меньше. А теперь можно. Теперь вождём восстания не сделают, на престол не посадят. Да и престола не будет. Всё это теперь поздно. Можно играть в открытую. И Он въезжает в город.

Иерусалим готовился к Пасхе, до которой оставалось всего несколько дней. Праздничный подъем сочетался с несколько лихорадочным возбуждением, с мессианскими ожиданиями, которыми сопровождались в те времена все большие праздники, а праздник Пасхи — особенно. Мессия вскоре должен был объявиться открыто, и все ждали этого момента; а тут еще по городу поползли слухи, что Он уже здесь, что ждать осталось совсем недолго, что праведный Царь вскоре воцарится, и народ снова будет свободен от чужеземной власти.

Между тем Тот, с Кем связывались эти надежды, вовсе не готовился ни к какому восстанию. Он знал, что Его ждет, так же, как знал и то, что по-настоящему Его покамест не понимают даже Его ближайшие ученики, которые, как и все, ждут торжества великого Царя. Да, они готовы, если придется, умереть с Ним, но в бою, в той последней мессианской битве, в которой не страшно умирать потому, что почти сразу же после ее завершения все, кому придется в ней умереть, воскреснут вновь, обретя ту полноту жизни, которой теперь уже точно никто у них не отнимет.

И только Он один знает, что никакой великой битвы не будет. Воскресение будет, а великой битвы — нет. А народ между тем ожидал конца, конца истории, конца прежнего порядка вещей. Кто-то ждал с надеждой, кто-то со страхом, но ждали все — ожидание конца, завершения истории носилось в воздухе.

Впрочем, ожидали не все. Иерусалим — город ученый, город иудейских религиозных школ и академий, город множества учителей и еще большего числа учеников. А еще — это священный город, город, живущий Храмом и вокруг Храма. А в Храме конца времен и прихода Мессии не очень-то ждали. Это для Синагоги священная история завершается мессианским пророческим откровением, пророческой проповедью, венцом которой становятся слова о грядущем Мессии.

Не то для Храма: храмовая священная история, изложенная в Книгах Паралипоменон и дополненная писаниями Ездры и Неемии, завершается восстановлением Храма и установлением порядка храмового богослужения. Священническая верхушка к пророческим книгам относится сдержанно-скептически, равно как и ко всей в этих книгах содержащейся мессианской традиции; они не мешают ожидающим Мессию готовиться к встрече с Ним и даже не очень-то выступают против идеи мессианской войны, когда она им выгодна, но всерьез имеют в виду лишь свою собственную власть. В самом деле: это ведь на них лежит ответственность за народ и страну, что бы там ни говорили пророки или учителя Торы, это им, если что, придется договариваться с римской властью, чтобы римская армия не превратила город в руины, как она уже сделала это со многими другими городами.

Между тем у ученых раввинов и учителей Торы были свои задачи и свои проблемы. Учитель ведь в те времена в Израиле не просто наставник, обучающий учеников Торе и духовной жизни.

Настоящий учитель был, в сущности, тем посредником между своим учеником и Богом, без посредства которого ученик не мог рассчитывать на то, чтобы найти подлинный духовный путь. Учитель, не умеющий показать своим примером путь, о котором рассказывал, вообще не считался настоящим учителем, он мог быть, самое большее, знатоком текста, наставником-теоретиком, которого обычно никто не принимал всерьез. А между тем среди учителей Торы не было никого, кто мог бы сказать всерьез и с полной уверенностью, что он знает путь. В эти времена многие говорили о пути внутренней Торы, Торы, написанной в сердце, которая вела человека изнутри. Был уже даже идеал «живой Торы», совершенного праведника, чья жизнь определяется лишь внутренней Торой, и ничем иным.

Правда, однако, была в том, что никому из падших людей в падшем мире еще не удалось достичь идеала и стать «живой Торой». В самом деле: для этого надо было быть свободным от греха, а этой свободой не мог похвастаться никто из людей.

Впрочем, Один, кажется, был, Он творил такие чудеса, каких не творил никто и никогда. Но как раз Его-то и старались «задвинуть» известные учителя Торы: слишком Он опасный конкурент, ведь у Него, кажется, получается то, чего у других не получалось и не получается. Тогда надо бы отойти в сторону и дать место Ему, но ведь тогда окажется, что вся жизнь прошла впустую, в тщетных попытках сделать то, что у этого Человека получается как бы само собой…

Таким оказался настоящий Мессия — всем интересным и никому, по большому счету, не нужным, привлекающим умы чудесами и в то же время отталкивающим многих Своей непредсказуемостью.

У каждого в Иудее было свое место и своя роль, даже у тех, кто, казалось, вел, подобно экстремистам-зилотам, свою игру; однако по-настоящему, безнадежно внесистемным игроком оказался как раз Спаситель мира.

Он мешал почти всем и не был нужен практически никому — во всяком случае, таким, каким Он оказался на самом деле. И Он знал, что Его не примут, и знал, чем это кончится для Его страны.

Еще раньше, когда Его ученики с восторгом указывали Ему на великолепие построенного сравнительно незадолго до описываемых событий нового роскошного Храма, Он предсказал им конец этого города и этого Храма. Он видел: никому не нужен Мессия, не готовый воевать. А война, которой все так ждали, для Иудеи могла закончиться только катастрофой, а Он-то это знал слишком хорошо.

Он предлагал спасение, спасение Своему народу и всему миру, но Его собственный народ скорее готов был выбрать войну. Что же, пройдет совсем немного времени, и война начнется.

Тем, кому придется застать те времена, будет тяжело, им, если будет возможно, лучше бы вообще покинуть город, скрыться в окрестных горах. Впрочем, чему быть, того не миновать: выбор сделан, и за каждый сделанный выбор приходится платить. А пока Ему предстоял Его путь — путь подлинного Мессии.

Для евреев Пасха — праздник обновления, праздник, когда вспоминают Исход и освобождение из рабства, физическое и духовное. Однако в евангельские времена это был еще и праздник обновления эсхатологического, обновления мироздания и прихода Мессии, Которого ждали со дня на день. Конечно, ожидания эти были разными в разные времена, но в евангельскую эпоху они были особенно напряженными: близость Мессии и последней, мессианской войны витала в воздухе. Все было проникнуто ожиданием конца и вместе с тем обновления, конца прежнего порядка вещей и начала мессианского Царства. Конечно, и ученики Спасителя, Его ближайший круг были не чужды этих ожиданий: они тоже надеялись, что наступающая Пасха не станет еще одним обычным пасхальным праздником, что теперь-то что-нибудь непременно произойдет, что-то такое, что положит начало преображению мира.

А что же Сам Иисус? Он не раз говорил и ближайшим Своим ученикам, и многим другим о конце времен и о Царстве. Самым ярким Его свидетельством этого рода стал разговор с учениками о конце времен, когда они все вместе смотрели на великолепный Храм, сравнительно незадолго до того построенный Иродом Великим — тем самым, которого мы знаем по евангельскому рассказу об избиении вифлеемских младенцев.

Ученики показывают Учителю на великолепное, величественное здание, которое, казалось бы, символизирует собой мощь и силу Бога Израиля, а для кого-то, вероятно, и близость того Царства, наступления которого так ждали. Быть может, и ученики Иисуса не случайно обратили Его внимание на храмовые постройки: ведь если Он действительно Мессия, то Ему еще придется торжественно войти в Храм и быть принятым первосвященником, который укажет на Него как на Мессию, того великого праведного Царя, который восстановит и превзойдет былое величие прежнего Израиля.

И Он действительно войдет в Храм, правда, не так, как того ожидали Его ученики и другие, видевшие в Нем Мессию, как они себе Его представляли. Вместо торжественной встречи в Храме Его ждут обвинения и провокационные вопросы, на которые Он, конечно, ответит, но которые совсем не укладываются в картину торжественного провозглашения Мессии Мессией.

Между тем Сам Иисус прекрасно знает, что ждет Иерусалим и Храм в конце истории. Для Него разгром города и Храма, последовавший в 70 г. после очередного антиримского восстания, и есть конец истории. Во всяком случае, Он не говорит ничего о том, что будет потом, когда верным придется, если получится, бежать из города и скрываться в окрестных горах. Он ничего не говорит ни об их возвращении, ни о дальнейшей судьбе Иерусалима (вернее, того, что от него останется после разгрома 70 г.).

Он сразу же переходит к рассказу о Своем возвращении, о возвращении, которого невозможно будет не заметить. Вся история, отделяющая события 70 г. от возвращения Христа во славе, как будто исчезает, сворачивается, уходит куда-то на периферию исторического процесса.

Отчасти, впрочем, так оно и есть на самом деле. Прежней истории действительно больше не будет. Начнется новая история, история Царства, входящего в мир, Царства, которое, по слову Спасителя и Его учеников, приблизилось. Конечно, для того, чтобы Царство это раскрылось во всей полноте, нужно время, и движение этого особого, эсхатологического времени может создавать иллюзию продолжения прежней истории, прежнего порядка вещей.

В самом деле: на периферии этого эсхатологического процесса, этого вхождения Царства в мир, продолжается еще то течение событий, которое мы привыкли видеть, рассматривая картины прошедшей и уже завершившейся дохристианской истории. Все те же дворцовые интриги и заговоры, перевороты, войны, революции, великие открытия и великие злодеяния…

Может показаться, что в мире ничего не изменилось, все по-прежнему идет своим чередом, как шло и в предшествующие тысячелетия. На самом же деле подлинная история теперь вершится не там, она теперь связана с Царством и Его праведностью, с теми, кто живет этим Царством и являет Его миру.

Не случайно в Евангелии мы видим столько притч Спасителя о Царстве, притч, в которых Царство открывается как реальность скорее внутренняя, чем внешняя.

Конечно, оно никогда не остается лишь чем-то внутренним, так или иначе Царство всегда становится видимым и настолько, говоря простым языком, объективным, насколько вообще может быть объективной та реальность, которую мы так называем.

Однако начинается все обычно в глубине человеческого сердца, там, откуда, конечно, нередко исходят злые помыслы, но где, с другой стороны, скрыто то данное человеку Богом дыхание жизни, которое и делает его человеком.

Царство и начинается с этого дыхания, с того, сумеет ли человек его сохранить, захочет ли им жить и дышать. Если сумеет и захочет, то и Царство войдет в его сердце, и начнется то движение в новой реальности, в реальности Царства, которое и раскрывает в конце концов ищущему полноту жизни, принесенную в мир Христом.

Быть может, проблемой многих, ожидавших Царства в евангельские времена, было пренебрежение этим глубинным, внутренним духовным движением, без которого никакая внешняя активность не имела решающего значения. Оно, впрочем, и понятно: внешняя активность все же обычно дается человеку проще, чем та незаметная и кропотливая внутренняя работа, которая в конце концов делает его жителем Царства.

Разбираться с врагами в известном смысле всегда легче, чем разбираться с собой: ведь себя и свои проблемы еще нужно увидеть, а внешний враг — вот он, тут, перед глазами, и что с таким врагом делать, понятно без вопросов. А уж если эти враги еще и враги Божьи, тогда и вовсе не о чем думать и не в чем сомневаться.

Большинство и не сомневалось. А Мессия между тем готовился к Своей пасхальной трапезе.

Как и почему люди становятся предателями? Как и почему стал предателем Иуда? В Евангелии нет четкого и однозначного ответа на этот вопрос. Ясно лишь одно: никакой предопределенности, никакой неизбежности или злой судьбы тут не было. Иуда не родился таким, каким стал, и едва ли Спаситель принял бы его и ввел бы в круг ближайших учеников, если бы предательство было ему суждено или предопределено.

Конечно, падший человек рождается со склонностью ко греху, потому и суждено греху, по слову Евангелия, войти в мир, но это не снимает ответственности с тех, через кого грех в мир проникает: ведь в каждом конкретном случае у того, через кого это происходит, есть выбор, и от этого выбора в конечном счете зависит, войдет ли грех в мир здесь и сейчас.

Входя в отравленный, испорченный грехом мир, Мессия был обречен на гибель, и Он прекрасно это знал, что, однако, не снимает ответственности с предателя, из-за которого Он погиб.

Иногда, впрочем, приходится слышать, что смерть Христа была необходима для нашего спасения, что, не будь ее, мы никогда не получили бы возможности освободиться от власти греха и войти в Царство, которое Он принес в мир. Между тем это все же не совсем так. Царство должно было войти в мир, так же, как должен был прийти в мир Мессия, через Которого оно входит. Падение человека тут ничего не изменило кардинально, оно лишь усложнило задачу: ведь теперь человека, прежде чем вести в Царство, приходится вытаскивать из той ямы, в которой он оказался после падения.

Убивает Христа в нашем падшем мире наш грех, а не Царство, которое Он нам принес. Не будь падения, Царство вошло бы в мир без борьбы, а Тому, Кто его принес, не пришлось бы умирать мучительной смертью.

Конечно, Он знал, на что идет, и пошел на это добровольно, но смерть в падшем мире оттого не была для Него менее мучительной.

Но что же Иуда? Почему именно он становится предателем? И много ли мы вообще о нем знаем?

Надо признать, не так уж много. Он казначей общины, он распоряжается общинной кассой. Вероятно, распоряжается не всегда и не вполне добросовестно — в одном случае, по крайней мере, в Евангелии он прямо назван вором. Сделав то, что сделал, он затем глубоко сожалеет о содеянном и, не в силах вынести этого сожаления, кончает с собой, завершив свой земной путь самоубийством. Что связывало его с Храмом, неизвестно; как бы то ни было, это не помешало ему предложить свои услуги предателя храмовой верхушке, желавшей избавиться от совершенно неподконтрольного ей Проповедника.

Что еще? Если перейти в область предположений и допущений, можно было бы предположить, как это делали многие, что Иуда был связан с самыми крайними представителями еврейской общины своего времени, с теми, кого прозвали «ревнителями», или, по-гречески, зилотами. Точно это, к сожалению, неизвестно, и судить можно лишь по косвенным признакам. Впрочем, среди двенадцати прозвище зилота носил еще один из учеников, Симон, а это заставляет задуматься о том, сколько же всего представителей этого движения могло быть в окружении (в том числе ближайшем) Иисуса.

Оно и понятно: зилоты были мессианистами, а в Иисусе Мессию видели довольно многие, хоть и не такого, каким Он был на самом деле. Учитывая, что зилотам было нечего терять и они действовали без оглядки на Храм или на синагогальные авторитеты, неудивительно, что они могли проявить интерес к необыкновенному Пророку и Его проповеди, ожидая, что Он вскоре раскроется и как Мессия, за Которым можно и нужно будет пойти.

Возможно, Иуда, если он действительно был зилотом, ждал именно этого, ждал с нетерпением и, как все зилоты, с готовностью ринуться в бой по первому приказу.

Ждал — и не дождался. Время шло, шансы появлялись и пропадали зря, не будучи использованными, возможности так и оставались возможностями. Никакого восстания, никакой мессианской войны.

И вот теперь, накануне Пасхи, Иуда понял, что и на сей раз никакого восстания не будет, что мессианская война в очередной раз не начнется. Так что же дальше? Мессия Он все-таки или нет? Если нет, то кто же Он тогда такой? А если Мессия, то что же Он делает, чего хочет, чего ждет? Для зилотов ожидание бывало обычно нестерпимым, потому они и были зилотами.

Мессию ждали и вполне законопослушные фарисеи тоже, но они готовы были ждать, чем и отличались от зилотов, которых считали (и не без основания) иудейскими экстремистами своей эпохи. Такие люди не могут ждать, им нужно действовать. Но что можно сделать с вождем восстания, который не хочет быть таким вождем и вообще не хочет никакого восстания?

Надо признать, что в таком положении среди учеников был не один Иуда. В сущности, никто из учеников Иисуса не понимал своего Учителя до конца и по-настоящему, не понимал до самого конца. Даже в день Вознесения ученики все еще ждали наступления того земного мессианского царства, которого так хотели: Господи, не сегодня ли Ты восстановишь Израильское царство?

Все ясно и понятно им стало лишь после Пятидесятницы, когда реальность подлинного Царства они пережили на собственном опыте. Но это непонимание не мешало им доверять Учителю и идти за Ним.

В их головы не вмещалось то, что Он им говорил, но сердце вело учеников за Учителем вернее головы. Они чувствовали всем существом: здесь, у этого Человека, слова вечной жизни, и больше идти не за кем и некуда.

Доверие вообще вопрос больше сердца, чем головы, больше отношений, чем идей и концепций. Но для Иуды, похоже, это было не так.

Впрочем, для людей крайних воззрений идеи часто оказываются важнее отношений, а голос сухого рассудка сильнее голоса сердца. Оттого и вернуться Иуда не мог: ведь покаяние всегда начинается в сердце и лишь после охватывает всего человека, со всеми его идеями и концепциями. Иуда этого пути пройти не смог, ему оставалось лишь уйти. И он уходит.

Празднование Пасхи у евреев в евангельские времена состояло из двух частей: храмовой и домашней. В Храме совершалось пасхальное жертвоприношение, там же (для избранных) совершалась и жертвенная трапеза.

Для избранных потому, что народу в Храме на Пасху было великое множество, приходили не только местные — в Иерусалим приезжало по большим праздникам множество паломников из диаспоры, которая к этому времени распространилась уже от Италии на западе до Индии на востоке; неудивительно, что большинство уносило жертвенное мясо с собой (Тора это разрешает) и трапезу организовывало дома, в кругу родных и друзей.

Такие домашние трапезы (по-еврейски они называются седер) были, по сути, ритуальными: их порядок был не слишком жестко, но все же регламентирован, а центром их было хлебопреломление, которое вообще было у евреев центром всякой домашней ритуальной трапезы.

Во время хлебопреломления хозяин дома (или кто-то, кто его заменял) читал особую молитву благословения, точнее две молитвы: одну на благословение чаши с вином (она читалась первой), вторую — на благословение хлеба. После этого чашу пускали по кругу, а хлеб разламывали (преломляли) и так же по кругу раздавали всем сотрапезникам. При этом, конечно, трапеза не сводилась только к хлебопреломлению, она продолжалась обычно несколько часов, и традиционные вопросы с традиционными же ответами чередовались тут со свободными беседами на темы, близкие празднику.

Такой седер устраивает и Спаситель со Своими учениками.

Он хотел отпраздновать Пасху с ними в преддверии того, что Ему предстояло вскоре, с тем, чтобы не только провести вместе с ними Свои последние дни в этом мире, но и сказать им нечто важное, основополагающее, то, что сделает их Его учениками в полноте. Конечно, в центре, как и всегда, было хлебопреломление, но теперь Иисус наполняет его новым смыслом, связывая с Собой, Своей личностью и Своей жизнью.

Он говорит о вине как о Своей крови и о хлебе как о Своем теле. В библейском словоупотреблении тело и кровь означали жизнь во всей ее полноте, жизнь, как она была дана человеку Богом.

Тело и кровь Христовы — это Христова жизнь в той полноте, в какой человек может ее вместить.

Прежде, приобщаясь освященного хлеба и освященного вина во время пасхального или любого другого седера, приобщающиеся соединялись с Богом, Чье присутствие осеняло собравшихся; теперь происходит нечто большее: собравшиеся на Тайную вечерю (так впоследствии стали называть последний пасхальный седер Иисуса с учениками) приобщаются Его жизни, а вместе с ней и Божьей полноты, которую Он несет в Себе.

Отныне хлебопреломление во имя Иисуса и с Его порой невидимым, но совершенно реальным участием станет духовной основой христианской жизни и фундаментом Церкви.

Об этом Спаситель много говорит ученикам во время Тайной вечери. Главный смысл их беседы сводится к отношениям между Ним и Его учениками и последователями, которые Сам Он сравнивает с ветвями виноградной лозы. Связь тут не умозрительная, не идейная, не религиозная, она тут органическая, речь идет о единой жизни, которой живут ученики Иисуса, жизни, единой с жизнью Учителя. Духовная жизнь ведь не сводится ни к чтению соответствующей литературы, ни к какой бы то ни было религиозной активности, ни даже к молитве — она лишь средство, но не самоцель.

Духовная жизнь начинается тогда, когда в человека входит Божье дыхание, то дыхание Царства, без которого нет духовной жизни, да и жизни вообще.

Это дыхание, как дыхание жизни, Бог дал человеку при сотворении, Он и сейчас дает его каждому, входящему в мир; но лишь от человека зависит, что он сделает с этим даром, станет ли для него это дыхание центром всей жизни или останется чем-то периферийным, чем-то таким, о чем можно иногда вспомнить, но можно и забыть надолго.

Если для человека дыхание жизни становится главным, если он открывается навстречу Тому, Кто это дыхание ему дал, его жизнь меняется: за дыханием жизни ему открывается тогда Божье дыхание и Божья воля, и такую жизнь можно уже назвать духовной в настоящем смысле слова: ведь она вся оказывается пронизана и охвачена Духом, тем Божьим дыханием, которым дышит Царство. Иисус всегда жил и теперь живет такой жизнью, и эту-то жизнь Он хочет разделить со Своими учениками и последователями, включая тех, кому еще только предстоит таковыми стать — по молитве ли учеников или при личной встрече с Ним, как произошло это с Павлом на Дамасской дороге.

И Он всячески, прибегая к ярким и понятным образам и примерам, старается донести эту простую, но с таким трудом вмещающуюся в сознание истину до Своих учеников. Это и есть Церковь, которую Он оставляет в мире: не философскую школу, не религиозную общину, а сообщество людей, которые будут жить одной с Ним жизнью Его Царства, которое Он несет в мир.

Конечно, такая жизнь возможна лишь при личных с Ним отношениях. Духовная жизнь ведь — это вообще отношения в первую очередь, отношения с Богом, со Христом, с другими людьми. От того, как выстраиваются эти отношения, зависит и возможность (или невозможность) для человека быть жителем Царства. Оно и понятно: пространство отношений ведь едино, оно не делится на Божье и человеческое.

Не случайно Евангелие связывает воедино любовь к Богу и к ближнему: любая ненависть разрушает это единое пространство отношений. И тогда можно забыть о любви, а значит, и о Царстве.

Что последовало после Тайной вечери, известно из Евангелия: арест Спасителя, «суд», быстрое утверждение приговора представителем римской власти и скорая казнь. «Суд» именно так, в кавычках: во время этого так называемого суда были нарушены все процессуальные нормы, и сегодня это признают практически все, кто изучил это дело с точки зрения истории права.

Иисуса, как видно из евангельского текста, хотели обвинить в преступлении против Храма, что автоматически влекло за собой смертную казнь. Смертную казнь влекло за собой любое преступление против «народа, Храма и Торы», как формулировало такие обвинения законодательство евангельской эпохи. Таким, например, могло быть обвинение в попытках разрушить или нанести любой ущерб Храму или его имуществу, и некоторые пытались выдать пророчество Иисуса о разрушении Храма за призыв к такому разрушению. Но это обвинение было слишком откровенно натянутым: никогда еще не бывало, чтобы кого-нибудь из пророков обвиняли в том, что они призывают к тому, о чем пророчествуют.

Видя, что провести правильный процесс не получится из-за отсутствия и формального обвинения, и добросовестных свидетелей (а их по обвинениям, предполагавшим возможность смертного приговора, требовалось как минимум двое), первосвященник пробует поймать Иисуса на слове и обвинить в богохульстве.

При этом и слова обвиняемого, и само обвинение должно было прозвучать публично, иначе обвинение в богохульстве выдвинуть по закону было нельзя.

Впрочем, даже и в этом случае для правильного процесса необходимо было формальное обвинение, выдвинутое формальным обвинителем и рассмотренное в рамках правильной судебной процедуры, «все слышали, Он богохульствует» тут не проходило. Однако, как видно, желание избавиться от этого Человека было настолько велико, что на правильные процессуальные процедуры просто закрыли глаза, посчитав обвинение достаточным, принимая, что Своими словами Иисус приравнял Себя к Богу, тем самым нарушив закон о запрете богохульства.

Смертный приговор, вынесенный местной властью, следовало утвердить, это должен был сделать представитель центральной власти, которым в это время в Иудее был прокуратор. В евангельские времена таковым был известный из Евангелия Понтий Пилат. О нем известно совсем немного, и в основном мы узнаем о нем именно из евангельского рассказа. Трудно сказать, насколько этот человек был суров или справедлив, но о своей карьере он, несомненно, думал и заботился. Понимая, что дело, ему предложенное, является, мягко говоря, неоднозначным и не находя в действиях обвиняемого ничего такого, что заслуживало бы смертной казни, Пилат колеблется. Он даже пробует спихнуть это дело Ироду, правившему тогда в Галилее: ведь этот Человек, Которого ему прислали на суд, из Галилеи, вот пусть там, в Галилее, с ним и разбирается местная власть.

Впрочем, Ирод тоже не собирался брать на себя ответственность за дело, которое, в сущности, совершенно его не касалось: все, что произошло, произошло в Иудее, и касалось именно ее. Ирод возвращает узника Пилату, который уже готов был, кажется, Его освободить.

Но тут в дело вмешивается храмовая верхушка, хорошо умевшая играть на эмоциях толпы. Первосвященнику нужен был смертный приговор: ведь Иисус был, наверное, единственным Человеком в Иудее, на Которого у него не было никакого влияния. Такие, говоря современным языком, несистемные игроки храмовой верхушке были совершенно не нужны.

И голосом толпы Пилату достаточно откровенно намекают на то, что до Рима может дойти информация о поддержке им местных бунтовщиков, выступающих против власти Рима и претендующих на статус царя Иудеи. И тогда Пилат соглашается на все, чего от него требуют: своя карьера оказалась для него важнее, чем судьба какого-то неизвестного проповедника.

Так, до ужаса обыденно, отправляется на смерть Спаситель мира. Кто и за что Его ненавидел? Нам, наверное, проще было бы думать, что в Его смерти виновны какие-то инфернальные злодеи, чудовища, вышедшие прямиком из адских глубин, чтобы совершить свое ужасное дело.

Ужас, однако, состоит как раз в том, что Его обрекли на смерть самые обычные, пусть и высокопоставленные, люди, с самыми обычными человеческими интересами, и поступили эти люди с Ним так же, как поступили бы они с любым другим, окажись он на Его месте.

В сущности, мы даже не можем быть уверенными, что те, кто приговорили Его к смерти и утвердили приговор, ненавидели Его лично. Он просто мешал всем, и от Него избавились.

Впрочем, были в Иудее и те, кто действительно мог Его ненавидеть, но таких людей надо искать не в Храме и уж точно не в римской претории. Действительно ненавидели Его многие из фарисеев, и ненависть эта была мотивирована религиозно: ведь само Его существование, не говоря о Его делах, нередко фактически обесценивало ту религиозность, которая для ненавидевших была сутью и смыслом их жизни.

Учителей в Иудее в те времена было много, и многие начинали чувствовать, что Учитель-то на самом деле один, а все остальные лишь пытаются с большим или меньшим успехом играть роль учителей. Вот эти люди действительно могли, имели причину ненавидеть Иисуса лично: Он ведь Своей жизнью и делами угрожал разрушить не только их дело или их карьеру, но и саму их жизнь. Религиозность всегда поглощает человека целиком, без остатка, и обесценить ее означает в таком случае уничтожить самого человека.

Так ненависть одних и желание других избавиться от досадной помехи привели на крест Спасителя мира.

Наступила тишина, тишина шаббата, время субботнего покоя. Позади были неправедный суд, жестокий приговор, мучительная казнь на кресте. Позади были и печальные заботы, связанные с погребением: сделано было лишь самое основное, наскоро, насколько позволяло время: впереди был шаббат, когда заниматься погребальными обрядами было запрещено. Решили: сейчас по минимуму, самое необходимое, остальное доделаем потом, когда шаббат пройдет. А когда все закончилось, для учеников наступило время тишины, той смертной тишины, которая, конечно, казалась им непереносимой.

Это было тем более так, что для них все казалось кончено: не будет никакой мессианской войны, никакого Царства. Их Учитель почему-то отказывается от борьбы, которая, по их представлениям, еще даже не началась. Петр — самый решительный из всех — попробовал начать, но Он Сам его остановил.

Если так, то, конечно, ничего уже не сделаешь: это Его решение, Его выбор. Но какой смысл в таком выборе? Зачем, ради чего отдавать себя в руки врагов, которые наверняка тебя убьют под любым благовидным предлогом и даже без такового? Теперь ученики были уверены, что впереди только пустота и бессмысленность: они ведь потеряли не только надежду на будущее Царство, они потеряли Учителя, за которым шли. Так, во всяком случае, им казалось, и эта кажущаяся реальность была единственной, доступной ученикам в тот момент.

Между тем на самом деле война с главным врагом Царства, со смертью, как раз и началась в момент Его собственной смерти, на которую Он пошел добровольно, прекрасно зная, что делает и что Его ждет. Не случайно, по свидетельству Матфея, первые воскресшие вышли из гробниц как раз в момент, когда Он умирает на кресте: это были первые победы в той войне, которой так ждали ученики. В самый момент Его смерти в мире начинается процесс победы над смертью, начинается воскресение, которое охватит в конце концов весь мир и все человечество, всех, ныне живущих и когда-либо живших на земле. Эта истина была осмыслена христианами не сразу, Церкви она раскрывалась постепенно, пока не пришло понимание, что с Его воскресением «ад упразднился».

Тут, впрочем, важно определиться с понятиями. Мы сегодня адом называем обычно царство дьявола, тот бесовский мир, который как реальность с самого начала был создан бесами для себя и куда человек может попасть лишь в качестве пищи для его обитателей.

Между тем в русских переводах библейских книг (включая Синодальный) адом нередко называют также и нечто иное. Речь идет о том царстве мертвых, том мире теней, куда, по опыту древних, попадал каждый после своей смерти, независимо от того, какую жизнь вел он в мире живых.

В еврейских книгах Библии этот мир теней называется шеол, а в греческих — аид (возможно, отсюда и происходит русское «ад»). Вот это царство теней, этот мир мертвых и перестает существовать после воскресения Спасителя.

Бесовский мир, к сожалению, существует и поныне, исчезнет он лишь после возвращения Христа во славе, которое мы называем обычно вторым пришествием.

Это исчезновение мира теней и стало началом победы над смертью. В самом деле: само его существование было свидетельством торжества смерти над жизнью. Живя в падшем мире и будучи падшим, человек в процессе жизни теряет свою жизненную силу, ту энергию жизни, которую в библейских книгах называют обычно душой, и в конце концов она уходит почти полностью, так, что человек превращается в тень, где жизни уже почти нет, где она едва теплится, и где не остается уже ни сил, ни памяти, ни желаний.

В такую тень и превращался человек в шеоле-аиде, куда попадал неизбежно потому, что падшая природа и ослабевшая после падения воля не позволяли ему удержать жизнь, данную Богом при рождении.

И вот теперь этот мир теней исчезает, уступая место Царству, которое входит в мир со Христом. Смерть больше не торжествует, она теряет свою власть над миром.

Правда, до возвращения Мессии, до второго пришествия в мире остается еще упоминаемая в Евангелии «внешняя тьма» (внешняя, очевидно, по отношению к Царству), но это уже не прежний мир теней, где жизни не было потому, что в падшем мире все вообще оканчивалось смертью, распадом, деградацией, завершением которой было полное небытие.

Царство — торжество жизни, которая теперь не отделена от мира тем разрывом, который образовался после нашего падения, и, хотя окончательная победа Царства требует времени, даже теперь его воздействие распространяется на всю нашу вселенную, до прихода Христа от Царства отрезанную.

Внешняя тьма — не царство теней, а всего лишь пространство, куда свет Царства еще не дотянулся, как порой не дотягиваются до глубоких горных лощин лучи солнца иногда до самого полудня.

И здесь как раз многое зависит от людей. Мы ведь сегодня, в христианскую эпоху, как раз и живем на границе Царства и внешней тьмы, и от нашего выбора зависит, по какую сторону границы мы окажемся.

Люди, конечно, смертны и сегодня, но сегодня смерть уже не означает уход в мир теней, как это было до Христа, сегодня она может стать лишь переходом на следующий этап духовного и жизненного пути, если, конечно, такой путь у человека был и если он по нему шел. В таком случае смерть физического тела станет лишь переходным моментом, после которого настанет новый этап этого пути, в новом духовном состоянии и в новой полноте.

Если же нет, человек может остаться до второго пришествия во «внешней тьме», которая станет для него фактически тем же царством теней.

Со своей смертью встречается каждый: физическое тело ведь действительно умирает, и его не возьмешь с собой в дальнейший путь. А вот умереть ли вместе с ним или двинуться дальше, зависит целиком от нашего выбора.

Прошёл шаббат, время субботнего покоя закончилось, и женщины пошли к гробнице, чтобы завершить погребальные обряды: до шаббата было сделано лишь самое необходимое, и теперь, когда время не поджимало, можно было спокойно доделать всё, что не было сделано в спешке наступающего субботнего дня.

Им в каком-то смысле было легче: в ситуации, в которой оказались ученики Спасителя после Его смерти, любая внешняя активность отвлекала от мыслей о случившемся. К тому же женщинам, шедшим к гробнице, предоставлялась возможность сделать ещё что-то для любимого Учителя, пусть это что-то и было, как они думали, последней услугой, какую они могли Ему оказать.

Никто, разумеется, не ждал никаких сюрпризов или неожиданностей: беседы Учителя о воскресении, казалось, были забыты.

Это могло бы показаться странным, если бы не контекст упомянутых бесед. Они ложились на привычные мессианские представления евангельской эпохи. Конечно, воскресение должно было произойти, воскреснуть должны были все в последний день; однако день этот, как считали, должен был наступить лишь после победы Мессии в последней великой войне с силами тьмы и последующего Его воцарения.

Вот тогда-то и должны были воскреснуть все: прежде всего павшие в великой войне, а затем и все остальные, вначале из народа Божия, а затем и из других народов земли. Воскреснуть должен был каждый: ведь каждому предстояло встретиться с Мессией лицом к лицу, после чего Он должен был определить судьбу воскресших.

Одним Он позволит войти в своё Царство, где они разделят с Ним полноту жизни, Его царству свойственную, другие же останутся вовне и будут обречены на умирание во «внешней тьме», как называется эта реальность в евангельских текстах.

Между тем, Мессия умер Сам, и теперь, конечно, ничего подобного ожидать не приходилось: какое же может быть воскресение, если мёртв Тот, Кто должен был встречать воскресших у входа в Своё царство?

Между тем всеобщее воскресение уже началось, началось тогда, когда, по свидетельству Матфея, раскрылись гробницы в Иерусалиме, и из них вышли первые воскресшие. Вначале, на протяжении субботнего дня, процесс этот оставался невидимым для мира живых, он начинается с мира теней, с царства мёртвых, с того, как называли это царство евреи, шеола, где пребывали до Христова прихода все ушедшие поколения.

В мире живых в это время царил покой, тот субботний покой, который должен быть, по Божьему замыслу, временем пребывания в Его присутствии, хотя для учеников он стал временем страха и безысходности.

Между тем покой этот на сей раз был предвестником великого события: он предварял собой вхождение Царства в мир живых, распространение его на всю вселенную, которую оно должно было охватить целиком и в конце концов преобразить, придав ей новое качество.

Это было действительно великое событие. Когда-то, в первый день творения, всё мироздание было пронизано светом Божьего присутствия, а тьме в нём не было места: Бог разделил свет и тьму так, что свет оказался реальным, а тьма была лишь возможностью, не существуя в действительности.

Но уже на второй день в мире произошла некая катастрофа: он оказался залит водой, которая на символическом языке ближневосточной культурной традиции обозначала хаос. Для противостояния ему Бог и творит наш мир, нашу вселенную, создав для неё особое пространство «внутри воды», как говорит об этом библейская Поэма творения. Пространство это в русских переводах называют нередко «твердью», имея в виду нечто плоское, но, судя по тому, что «твердь» эта названа небесами (в оригинале двойственное число, «два неба»), можно думать, что речь идёт именно о пространстве внутри воды, ограниченном этими двумя «небесами», как изображали иногда мироздание вавилоняне.

Вначале наш мир был неподвластен хаосу, но падение человека открыло ему доступ в нашу вселенную, изначально от влияния хаоса свободную. С тех пор смерть стала в нашем мире всевластной, а царство мёртвых всеобщим уделом, независимо от того, какую жизнь вёл человек на земле.

И вот теперь всё менялось. Принеся в мир Своё царство, Спаситель восстанавливает целостность мироздания.

Прежде наш мир был отрезан от полноты Божьего творения, отрезан пропастью, образовавшейся вследствие грехопадения; теперь пропасть эта исчезла, и вселенная наша снова стала частью большого Божьего мира. Конечно, она не могла бы стать таковой в наличном своём состоянии: ведь после падения она подчинилась иному ритму существования, став частью процесса распада, умирания, всеобщей деградации, свойственных хаосу. В самом деле: хаос ведь в пределе предполагает полное исчезновение вселенной, торжество небытия, исчезновение всех форм и превращение их в бесформенное и неопределённое нечто, чему невозможно даже дать название потому, что нечего называть.

Входя в мир, Царство меняет характер протекающих в нём духовных и природных процессов. Нисходящая динамика сменяется восходящей, на смену деградации приходит обновление.

Конечно, Бог никогда не оставлял наш мир, даже в худшие его времена он всё же его поддерживал, обновляя Своим дыханием, тем Святым Духом, который в полноте раскроется в день Пятидесятницы. Но прежде, пока Царство было отделено от нашего мира, этого обновления едва хватало, чтобы предотвратить окончательный распад; теперь Бог запустил процесс обновления и преображения этого мира с тем, чтобы он вновь мог стать органичной частью Царства.

Разумеется, этот процесс не может совершиться мгновенно, тут требуется время и усилия. Мы живём в эпоху наступающего, но ещё не раскрывшегося во всей полноте, Царства. В полноте оно раскроется тогда, когда Иисус вернётся.

А когда это произойдёт, зависит в том числе и от нас: ведь и мы тоже часть этого процесса, если, конечно, мы христиане не только по имени.